Book: Леди, которая любила лошадей



Леди, которая любила лошадей

Карина Демина

Леди, которая любила лошадей

Глава 1

Некромант оказался молодым.

И симпатичным.

И если первое обстоятельство Демьян еще мог бы ему простить, то второе вызывало в душе немалое раздражение. Как и то, что этот треклятый некромант, казалось, вовсе не испытывал ни малейшего стеснения, находясь в окружении людей, стоявших несравненно выше его по положению. Он спокойно водрузил на стол локти, и мятые рукава пиджака съехали, обнажив и чересчур широкие манжеты, и торчавшие из этих манжет узкие запястья.

Некромант тянулся через стол.

И дотянувшись, брал с блюда пирожное. И отправлял его в рот. Жмурился. Щурился. Едва ли не урчал довольно, заставляя Марью Александровну, к позднему обеду вышедшую при полном параде, хмуриться. Впрочем, недовольство ее скорее ощущалось, чем виделось.

Василиса вот была задумчива.

Она смотрела на тарелку. И в тарелку. И вздыхала порой. И хотелось спросить, что именно заставляет ее грустить, а заодно уверить, что какова бы ни была причина, но грусть пройдет.

Демьян телефонировал племяннику.

И тот обещался быть. Сперва один, а потом, глядишь, и с невестою. И кажется, с предложением своим Демьян поспел как раз вовремя, ибо сестрица, которой он тоже телефонировал, раз уж выпало добраться до аппарата, долго и возмущенно рассказывала, как неправильно себя эта невеста ведет.

А ведь еще не жена.

Точно не уживутся.

А в Гезлёве, глядишь, найдется работа толковому ветеринару.

Конюшни… не так сильно они и пострадали. Защита сработала отменно, а будь она в полной силе, поджог вовсе не удался бы. Обман? С ним разберутся, если Демьян что-то понимал в людях, то Вещерский этакого оскорбления не попустит, не говоря уже о ледяной княжне, чье внимание отнюдь не было лестным.

То и дело взгляд ее весьма задумчивый останавливался на Демьяне.

И с каждым разом — все дольше.

И хотелось не то, чтобы спрятаться, скорее уж откланяться, пока Демьян не совершил какой-то серьезной ошибки. Все ж с манерами у него было худовато.

Да и вообще…

— Стало быть, вы служите? — спросила княжна столь ласково, что мысль о побеге почти оформилась.

— Да.

— Кем?

— Жандармом.

Она легонько кивнула, будто соглашаясь, что и жандармы нужны. А ведь в высшем свете их, мягко говоря, недолюбливают.

— И ранены были?

— Да.

— Как?

Демьян поглядел на Вещерского, а тот кивнул, надо полагать, позволяя говорить.

— Под взрыв попал.

Светлая бровь приподнялась. А вот Василиса посмотрела едва ли не с ужасом.

— По собственному, следует признать, ротозейству…

— Скорее уж по неудачному стечению обстоятельств, — поправил Вещерский. — Я читал отчеты. И на месте побывал. Если бы не самоотверженность Демьяна Еремеевича и его людей, пострадали бы мирные люди… много мирных людей.

— Что ж, — ледяной взгляд потеплел. — В таком случае рада, что вы успели вовремя.

Демьян кивнул.

И вновь ожила, оскалилась совесть, напоминая, чего стоило его геройство другим, нашептывая, что, прояви Демьян больше благоразумия, ничего не произошло бы.

Сразу следовало задержать всех.

И пусть бы досталось ему за самоуправство, пусть бы даже пришлось подать в отставку, может, и с позором уйти, но люди остались бы живы.

Его, Демьяна, люди, которые ему верили.

— А вас тоже не мешало бы почистить, — некромант облизал пальцы и зажмурился. — Обожаю эклеры…

— И не только их, как вижу, — не удержалась княжна Вещерская.

— И не только их. Я вообще поесть люблю… особенность… вы берете силу извне, мне приходится тратить свою, а она требует восполнения, — Ладислав тряхнул светлою гривой и взгляд его обратился к Демьяну. — И хорошо почистить… весь серым облеплен. Как твои-то проглядели?

— Так… целители не видят, а таких, как ты, мало. Да и сам знаешь, ваши не больно-то хотят с нами работать.

— Потому что требуете невозможного. И края не знаете.

Это был чужой разговор, отголосок давнего спора, понятного лишь этим двоим. И Демьян посмотрел на единственного человека за столом, пожалуй, общество которого было приятно. И не заставляло ощущать себя случайным гостем в чужом доме.

Василиса смотрела на него.

И взгляды пересеклись, зацепились. Она неловко пожала плечами, будто извиняясь, что все вышло так. А Демьян улыбнулся.

И улыбкой же ему ответили.

— …и я ему говорил, что невозможно это. А он мне, мол, плохо стараешься, что если бы старался хорошо, было бы возможно… и что с ним, спрашивается, делать?

— Так сделал же.

Некромант пожал плечами.

— Сам напросился. Я просто врата открыл…

— А у человека мало, что сердце не остановилась.

Чужой разговор шел лениво, спокойно даже, и в этой лености чудилось признание за Демьяном права слушать, будто стал он вдруг своим, что княжичу, что некроманту, что самому дому, который постепенно оживал.

— Я ж не виноват, что он к целителям не заглядывал.

— Возможно, — спокойный голос княжны заставил Горецкого отдернуть руку от блюда с пирожными, которое, к слову, наполовину опустело. — Вам стоит поговорить о чем-то ином?

— О чем, дорогая?

— О музыке, — это прозвучало так, что стало очевидно, что говорить и вправду будут исключительно о музыке.

— Я куплю тебе рояль, — пообещал Вещерский. — Два.

— Зачем мне два?

— Один тебя успокаивает. С двумя ты будешь вдвое более спокойна. И пианино. То, на которое ты смотрела… беленькое. За дурные деньги.

— Они не дурные. Это вполне нормальная цена для сложного артефакта, — Марья отложила вилку с ножом. — Однако, мне кажется, вам и вправду стоит поговорить о делах, но… не здесь. Нам тоже есть что обсудить.

Улыбка Василисы поблекла, хотя и ненадолго. Она кивнула и тоже поднялась.

— Прошу прощения…

— Я распоряжусь, чтобы чай подали в кабинет.

Некромант все-таки стащил очередное пирожное.


В кабинете пахло морем и старым деревом, воском, пивом, которым натирали кожу огромных кресел, отчего та все еще блестела, пусть и покрылась сетью мелких трещин.

— Прошу, — Вещерский подошел к огромному столу, на котором Демьян к своему удивлению обнаружил уже знакомую шкатулку. — Что скажешь?

Некромант облизал измазанные кремом пальцы и сыто икнул. После чего сощурился и снова икнул. Покачнулся. Подошел ближе. Ноздри тонкого его носа раздулись, а нижняя губа оттопырилась. И вид у некроманта сделался на редкость глупым. Правда, этой кажущейся глупостью Демьян не обманулся.

— Интересно… если бы ты сразу сказал, что будет так интересно, я бы ехал быстрее.

— Я и сам не знал.

Бледные руки потянулись к шкатулке.

Закрылись глаза.

И в кабинете стало до того тихо, что слышно было, как глухо настойчиво бьется о стекло жирная зеленая муха.

— Что это — можешь сказать?

— Дрянь.

— Я и без тебя вижу, что дрянь редкостная, — отозвался Вещерский. — А если конкретней.

— Конкретней… — некромант осторожно коснулся крышки.

— Так, открывать не стоит.

— Оно мертво!

— Все равно не стоит.

И Демьян согласился, что определенно не стоит, нынешний кабинет для изучения бомб совершенно не подходит. Он вообще не стал бы приносить ее, пусть напрочь лишенную жизни, сюда.

— Ладно, — руки некромант не убрал, правда теперь он оглаживал крышку с какой-то непонятной нежностью. — Не буду… только мертво оно давно… слышал про Шаверский курган?

— Это где археологов засыпало?

— Не засыпало. Точнее засыпало, но уже потом… — Ладислав склонил голову и опустился перед шкатулкой на колени. — Ты ведь знаешь, что энергетическое поле не везде однородно, что, скажем, в пустыне энергетический фон почти равен нулю, как и во льдах севера. Или вот в степях. Источники там встречаются столь редко, что само их существование может являться своего рода исключением, подтверждающим правило.

Смуглые пальцы сошлись на крышке. Ладони обняли бока. И показалось, что шкатулку того и гляди раздавят.

— Поэтому они и пошли другим путем. Сила духов. Голоса предков. Возможность заглянуть в мертвомир, который там подходит вплотную к миру живых.

Его голос звучал низко и заунывно.

Хотелось спать.

И Демьян ущипнул себя, пытаясь стряхнуть эти мягкие липкие объятья наведенного — а иначе с чего бы ему засыпать — сна.

— У нас некромантия считается проклятым даром. А там людей, которые были способны слышать голоса предков, и не только слышать, которые умели заглядывать на ту сторону, которые пользовались ее силой, полагали благословленными.

Он убрал пальцы и отступил.

— Мы слишком долго считали их дикарями. Слишком сильно пытались подмять под себя, приучить к тому, что сами именуем цивилизацией, чтобы теперь просто взять и признать, что были не правы.

— Ближе к делу.

— Ближе… я провел в степи пару лет, ты же знаешь, — Ладислав потер шею. — Там… совсем все по-другому. Степь полна духов. Степь жива прошлым. И сила там есть. Вот только тех, кто умеет ею пользоваться, почти не осталось. На Шаверских пустошах жили племена… разные… теперь не поймешь, какие именно, слишком уж разрозненная информация. А искать правду там только безумец рискнет… рискнул. Однажды. Это была экспедиция Берядинского. Знаешь такого?

— По нашему ведомству не проходил, — проворчал Вещерский, откидываясь в кресле. — Что? Я не могу знать каждого человека! В Империи их миллионы, а голова у меня одна.

— И та, чтобы уши носить. Извини. Наши Берядинского уважают. Он был магом. Обычным. Огневик, вроде тебя. Обученный. И силы немалой. Ему прочили карьеру, сперва военного, потом, после выхода пары статей, и ученого. Его даже в императорскую академию зазывали, но передумали после того, как он выпустил еще одну статью, в которой утверждал, что у обеих магий один источник. И что их соединение даст невероятные возможности. Как понимаешь, большинство сочло, что Берядинский, мягко говоря, не прав. Он пытался дискутировать, но… научное сообщество еще менее склонно к переменам, чем обыкновенные люди. Его лишили членства в Географическом обществе, были попытки инициировать процедуру отторжения магистерского титула, но тут уж то ли скандала испугались, то ли поняли, что при всех своих идеях Берядинский никуда умений не утратил, а боевую магию он применял не только на полигоне. Тогда ж как раз Крымские конфликты случались. Да и с турками никогда-то граница спокойной не была. Вот… пустили слух, что странные его идеи — не более чем результат контузии. А что он собирал некромантов и чего-то там от них изыскать пытался, так чем бы старик не тешился.

— Что-то такое я слышал, но это давно было…

— Лет тридцать тому, — согласился некромант. А Демьян вновь встряхнулся, спать еще хотелось, но теперь это было скорее обыкновенная усталость.

— Давно.

— Для тебя. Мой наставник его помнил. И очень сожалел, что Берядинский погиб, а его теория оказалась похоронена. Сейчас он добивается разрешения на то, чтобы изыскания были продолжены и подозреваю, что, когда ты напишешь доклад об этой штучке, — некромант ткнул пальцем в бомбу, — то разрешение это получит.

Демьян опустился в кресло, которое оказалось на диво мягким и удобным. Осмотрелся, хотя смотреть в кабинете особо было не на что. Старинные шкафы, исполненные, как и прочая мебель, из дуба, были пусты. Потускнели серебряные накладки, помутнело стекло, будто скрывая пустоту за собой. Более темные пятна на светлых обоях свидетельствовали, что некогда кабинет украшали картины, но теперь из пяти осталась лишь одна, изображавшая лошадь удивительного темно-золотого окраса.

Красивую.

Шея лебединого постава. Маленькая сухая голова и в то же время крупное костистое тело, которое, однако, не гляделось несуразным.

— Берядинский, поняв, что общество не готово к новым теориям, решил добыть доказательства, причем такие, которые никто не смог бы опровергнуть. И собрал экспедицию. Сам. Двадцать пять единомышленников, среди которых — дюжина магов и дюжина некромантов. До Шаверских пустошей добирались по железной дороге, потом уже верхами. Последнее, что известно, Берядинский договорился о встрече с Джунгарскими жузами. Правда, никто так толком и не выяснил, о чем они говорили. После этой встречи экспедиция повернула к пустошам.

— Погоди, — Вещерский снял шкатулку и без всякого почтения поставил ту на пол. Туда же отправились папки. А он провел ладонью над столешницей, которая пусть и обрела некоторую пегость окраса — лак все же старился — но сохранила гладкость. — Покажешь?

Темный лак посветлел, а потом на нем пролегли тончайшие нити рек. Берега их оделись зеленью лесов, а меж ними лоскутным одеялом высветились поля.

Демьян только слышал о таком.

А Вещерский, снявши запонки, словно оправдываясь, сказал:

— Жена сделала. Очень ее бумажные карты раздражали.

Демьян привстал, чтобы разглядеть получше, и Вещерский посторонился.

— Правда, тут Европа лишь краем, надо другой камень ставить, но он у меня дома остался… как-то вот не думал я, что оно так завертится…

Прозвучало так, будто княжич оправдывался. Впрочем, Горецкому было не до того. Сцепивши руки за спиной, он разглядывал карту с таким непередаваемым восторгом, что Демьян устыдился. Чудо ведь, а он его не разделяет.

— Тут, — палец некроманта ткнулся куда-то к востоку от железной дороги. — Вот, они здесь высадились. Наняли проводников и носильщиков, еще лошадей. Купили арбы и палатки…

Палец заскользил по рисованной степи.

— Тут встречались с жузами. А вот здесь пустоши.

И вправду получилось, что экспедиция пошла не дальше к китайской границе, но повернула по собственным следам. И почти добралась до городка, обозначенного на карте скромным кругляшиком. Но, не дойдя, резко свернула на юг.

— Пустоши, — некромант обвел пальцем участок карты, который от прочих ничем-то не отличался. Не было тут ни значков, ни рек, ни поселений. — У местных считаются проклятыми. Говорят, некогда там сильный шаман принес большую жертву и открыл дверь в Мертвый мир, но не сумел справиться с собственной силой. В общем, не знаю, про жертву, однако в своем последнем письме Берядинский утверждает, что стоит на пороге действительно великого открытия, которое изменит весь мир.

Некромант вздохнул.

А Демьян подумал, что иных открывателей следовало бы закрывать от греха подальше.

— Он собирался вскрыть главный курган, один из семи запретных.

— И закончилось все плохо?

— Их не сразу хватились. Все же степь, связи нет, но… к городку Заполье выбрался безумец. Не сказать, чтобы происшествие такое уж из ряда вон выходящее. В степи кого только нет. Однако при нем имелись документы, и значился безумец не просто так, а графом Тихоновым, что провинцию несколько взбудоражило. Отбили телеграмму, получили ответ… тогда-то и приехала комиссия. Высокая, да.

Вещерский слегка повернул карту и границы раздвинул, увеличив указанный район. Речушка. И серые шрамы каналов, которые прорывали в каменистой земле, силясь оживить ее. Городок. Куски то ли полей, то ли лесов.

— Они и установили, что во время раскопок произошло обрушение холма. И все погибли.

— От обрушения? — Вещерский обошел вокруг стола, будто пытаясь разглядеть в карте что-то этакое, ему одному видимое.

— По официальной версии, — некромант поскреб щеку. — Но сам понимаешь… ладно мы. Некроманты, если подумать, совершенно беспомощны в обычном плане. Но там была дюжина нормальных магов и силы немалой.

Демьян подумал и согласился, что больно неправдоподобно звучит. И дело даже не в магах, но в самом факте, что в раскоп полезли сразу и все.

Был же лагерь.

Обязан был быть лагерь. И кому-то пришлось бы при нем остаться, приглядывать, что за имуществом, что за лошадьми, что просто за границею, ведь степь — место беспокойное. И не мог человек, побывавший не на одной войне, оставить лагерь без охраны.

Как не мог позволить спуститься всем.

Потому как древние курганы, они, чуялось, не те места, где можно позволить себе беспечность.

— Отчет… закрыли. Надолго. Имелись желающие продолжить работу, но… им не просто было отказано. Возник прямой запрет от Его императорского Величества…

— Даже так?

Вещерский выглядел удивленным.

— Во избежание… новых жертв. Наставнику удалось добиться позволения ознакомиться с настоящим отчетом, — Ладислав потер переносицу. — Во-первых, обрушение и вправду имело место. Во-вторых, ни у кого во рту или же в легких не обнаружено следов земли. Следовательно…

…к моменту обрушения люди уже не дышали.

— В-третьих, смерть наступила в результате острого энергетического истощения. И не просто истощения. Далеко не все тела удалось поднять. Вернее… рабочие разбежались, утверждая, что экспедиция разбудила Великого Духа, и тот не уснет, пока не напьется досыта. А пьет он исключительно человеческие души.

Черная шкатулка на вместилище Великого духа совершенно не тянула.

— Пришлось нанимать крестьян. Рублем зазывать. И вот что интересно, весьма скоро многие из них стали жаловаться на здоровье, на слабость, которая появлялась и не уходила, на головные боли, хотя крестьянство к мигреням вовсе не расположено. На третий день уснули и не проснулись трое рабочих, на следующий — еще несколько. Сперва решили, что речь идет о неизвестной болезни, однако целители ничего-то опасного не обнаружили. Напротив, вызванные в срочном порядке, они уверяли, что покойные, как бы ни странно это звучало, с физической точки зрения всецело здоровы. Но количество мертвецов множилось. Рабочие пытались бежать…



— Пытались?

— Вокруг лагеря поставили военные заслоны. Вызвали казачьи части.

Экие, однако, страсти кипели в прошлом. Хотя Демьян был вынужден признать, что принятые меры, пусть и строги, но иначе никак нельзя. А если б и вправду какую заразу откопали? И после разнесли бы ее по стране? Нет, заслон был жизненно необходим.

Но и людей он понимал.

И… не завидовал тому, кому пришлось принимать непростое это решение.

— Когда за ночь ушла дюжина человек, случился бунт. Люди требовали уйти с места, которое почитали проклятым. Они клялись, что к ним приходят мертвецы и зовут за собой, что вовсе не те, кто погиб с Берядинским, но собственные предки их, отцы, деды и прадеды. И говорят вещи, о которых никто-то чужой знать не мог, да они и сами не знали. Именно тогда догадались пригласить некроманта.

Ладислав расстегнул полы пиджака и, сняв его, небрежно кинул на спинку кресла, оставшись лишь в коротком лазоревом жилете и рубашке. Рукава ее были измяты, а жилет, помимо крохотных золоченых звездочек, украшали крохотные же подпалины.

— К счастью, они все же согласились перенести лагерь. И смерти не то, чтобы прекратились… некоторые слишком уж близко подошли к мертвому миру, чтобы остаться среди живых, но прочие почувствовали немалое облегчение. Правда, отойти пришлось на полсотни верст. Казаки помогали. После уже, когда решили и их порасспрашивать, узнали и про сбежавших собак, которые прежде-то и волков не боялись, и про боевых коней, что разом забыли про науку, и про кошмары, людей мучавшие…

— Некромант?

— Через него наши и узнали. Клятву, конечно, он приносил, но… нам с клятвами ладить проще, чем другим людям.

Вещерский приподнял бровь, показывая удивление. А некромант лишь плечами пожал.

— Мертвый мир что-то да дает… у нас другая энергетика, а стало быть, обычные клятвы не годятся. Это как… не знаю, на рыбу конские путы накладывать. И поверь, те, кому надобно, об этом знают. Просто… не принято вслух говорить. Тот мастер так и не понял, что сделал Берядинский, однако он не просто открыл дверь в Мертвый мир, он распахнул ее настежь. И оставил открытой.

Вещерский свернул карту.

— Мертвый мир имеет другую энергетику… или направленность силы? Он и тянул силу. Это как… воронка, в которую уходило то, что являлось живым. Оттого и трава была сухой. Оттого и уходили люди. Их кровь воззвала к крови, и мертвомир откликнулся на зов.

— И чем все…

— Разрыв зарастал, пусть и медленно. Оцепление там стояло несколько лет. Запрет на работы до сих пор существует. Все участники экспедиции признаны мертвыми, хотя далеко не всех откопать удалось. Рабочим была выплачена компенсация. Казакам тоже. Интересно, что никто-то из тех, кто побывал там, не дожил до сегодняшних дней.

Дракон зачесался, намекая, что, может, Демьяну и не случилось побывать в казахских степях, или где там эти проклятые пустоши, но и он недолго проживет.

Скорее всего.

Ведь неспроста же некромант рассказывает, не из желания попугать страшною байкой.

— И дело отнюдь не в том, что люди болели. Скорее уж правильнее было бы сказать, что они утрачивали само желание жить. А без этого желания, как понимаешь, любая малость приводит к смерти.

Вещерский кивнул на шкатулку.

— И это…

— Эхо знакомое. С того кургана были… взяты пробы. Потом. Позже… лет пару тому. Мой наставник… весьма интересовался пропавшей экспедицией. Все же нельзя просто отгородиться от такого, лишь надеясь, что несчастье не повторится. Так вот, в сами пустоши никто не лез, просто собрали образцы травы, камней. И от камней несло вот этим вот… один в один.

Демьян поскреб шею, ибо чудилось, что змей, оживший от любопытства, не иначе, пополз выше. Когти его рисованные впивались в хребет, а морда ползла, норовя выглянуть из-под рубашки. Змей точно знал, что ни о каком совпадении речи не идет, и что не ошибся молодой и наглый некромант, и что все… куда поганей, чем казалось.

— Ясно, — сказал Вещерский и по крышке похлопал.

Хотя как раз ничего-то ясно и не было.

Глава 2

Марья присела за рояль, провела пальцами по клавишам, извлекая нервные дребезжащие звуки, и поморщилась.

— Он мне не нравится.

— Рояль? — уточнила Василиса, надеясь, что речь пойдет именно о несчастном инструменте, который просто подустал от одиночества и от него же позабыл, как надлежит звучать приличному роялю.

— Этот твой… Демьян.

— Он не мой.

— Но смотрит на тебя. И конфеты принес. Если мужчине не интересна женщина, он ее не станет кормить.

— Делаю вывод, что Вещерскому ты очень даже интересна, — Василиса подошла к пустому шкафу, пытаясь разглядеть в потемневшем стекле себя. Получалось не слишком хорошо.

— Ему положено. Он муж. И вообще… не надо говорить, что я много ем!

— Я и не говорю.

— Это от нервов, — Марья закрыла крышку.

— Исключительно.

— И… и у всех свои слабости имеются.

— У тебя тоже?

— Сладкое успокаивает, а я… я, наверное, опять слишком много на себя беру. Прости… и это действительно не мое дело, но… на нем маска.

— Знаю.

— Давно?

— С самого начала, — Василиса ладонью смахнула пыль, но отражение не стало более четким. — Еще на вокзале… почуяла.

— Даже так? Маска очень хорошая. Я и то не сразу заметила. И не заметила бы, если бы не стала приглядываться. Ладно, вечером у Вещерского спрошу… но… он может оказаться уродом.

— А я проклята.

Марья фыркнула, показывая, что не особо-то она верит словам этого бестолкового некроманта, случайно к дому прибившегося. Вот ведь… а еще недавно особняк стоял пустым, и казалось, что ничем-то эту пустоту не изжить, что обречен он доживать свой век с Василисой вместе. Теперь же поневоле возникали опасения, что и места-то для всех не хватит.

Гостевые комнаты, конечно, имеются, и убирались в них, однако… белье старое и, возможно, пылью пахнет. Перины не перетрясали и не сушили, подушки пуховые вряд ли чистили, а уж про одеяла и речи нет.

Обои выцвели.

Ковры состарились.

— Я и вправду проклята, — сказала Василиса, отступив от шкафа. Завтра она поднимется на чердак, найдет сундуки с куклами и вернет их на место.

— Это еще проверить надо.

— Не надо. Я… видела, — она прикусила губу. — Ты… знаешь, как ее звали?

— Кого?

— Ту женщину, которую привез наш прапрадед? Нашу… прабабушку. Я слышала легенду…

— Это не легенда, — Марья подошла к шкафу и встала за спиной. — Это одновременно и чушь собачья, которую придумали… не знаю, кто, полагаю, просто кто-то вспомнил прошлое, кто-то добавил фантазий и вышло… как вышло. Но кое-что в той истории правда. Он уехал в поход и вернулся… с добычей.

Она наморщила носик.

— Не добыча. Приданое. Две сотни золотых лошадей.

— А вот это уже легенда.

— Нет. Я их видела.

Тонкая Марьина рука коснулась шкафа бережно, будто опасаясь, что от легчайшего этого прикосновения рассохшееся дерево окончательно рассыплется.

— Что именно ты видела?

— Обряд… несколько обрядов. Его никто не заставлял. Он сам смешал свою кровь с ее кровью. И сам повторил за шаманом слова клятвы. Он сделал это, чтобы получить лошадей. Я так думаю, — на всякий случай добавила Василиса. — Но… почему тогда про нее мы знаем, а про лошадей нет?

Они ведь не могли просто взять и исчезнуть, те самые, золотые, будто из солнечного света сотворенные? Жеребцы и кобылицы? И еще знание, которое было куда ценнее табуна.

Знание, как теперь Василиса понимала, утраченное.

Но… почему?

— И портрета ее не сохранилось…

— А ведь и вправду, — теперь Марья выглядела задумчивой. — Не сохранилось. Я помню… ее крестили как Анну… Анну Николаевну. Отчество взяли от крестного отца. Крестили в какой-то церквушке, не в соборе. Наверное, он опасался, что родня не позволит, если до собора добраться, вот в первой попавшейся и крестил жену. Венчание состоялось там же. Я все думала, зачем? Только… знаешь, есть несоответствие.

— Какое?

Марья мотнула головой и сказала:

— Пойдем на чердак?

— Зачем?

— Кукол посмотрим. Я их боялась. Я говорила?

— Да.

— Я проверю… сперва сама проверю, нужно в кое-какие документы заглянуть. А никогда не задумывалась… она закончила жизнь в старом поместье, еще в том, которое досталось от прапрабабки. Там дом — почти изба. Вокруг деревня… во время войны французы сожгли и деревню, и поместье… и все-то почти.

— Он ее спрятал?

— Или она сама захотела спрятаться? Идем?

— Идем.

Лестница на чердак была узка. И вспомнилось вдруг, как Василиса поднималась туда, давно, лет двадцать тому. Поднималась не одна, но с Настасьей. Марья… где была Марья? Осталась ли дома, ибо была уже достаточно большой и самостоятельной, чтобы ей позволили подобную вольность? Или же просто отказалась от приключения?

Скрип ступеней.

Особый запах, не сказать, чтобы неприятный. Скорее уж так пахнет место, где хранят забытые вещи. Фонарь в руке. Настасья останавливается, прислушиваясь к чему-то. И Василиса тоже слушает. И слышит, что шорох мышей, копошащихся где-то рядом.

Мышей она не боится.

— Как здесь… неуютно, — Марья ежится и зажигает огонек. Ее сила послушна, и огонек сжимается до точки, но он яркий и света дает довольно.

— Как прежде… мы как-то с Настасьей забрались.

— Зачем?

— Решили сокровище найти. Древнее.

— Откуда здесь древнее сокровище? — удивилась Марья.

— Понятия не имею. Но тогда мысль показалась здравой.

Дверь не заперта, и Василиса толкает ее. А та отворяется с протяжным скрипом, как и положено старой двери. Запах становится резче, неприятней. И что-то все-таки гниет, а что-то зарастает пылью.

— Погоди…

Сразу за дверью прячется столик, низкий, похожий на огромного паука. И на нем стоят канделябры, а в канделябрах — остатки свечей. И кажется, что оставили их именно потому, что тетя знала…

…знала ли она то, что знает теперь Василиса?

И не потому ли решила заниматься лошадьми? И не потому ли столь придирчиво выбирала, что кобыл, что жеребцов, искала по всей Империи, выписывала, порой переплачивая, и далеко не всегда лошади были хороши.

Может, ей не порода нужна была?

А… что тогда?

Утраченный дар степей? Кровь солнца, которая скрылась, почти исчезла, но тетушка надеялась, что однажды у нее получится… вернуть?

Нет, то, что видела Василиса, не требовало стольких усилий. Скорее… или тетушка не знала всего?

Огонек растекся по свечам, приник на мгновенье и поднялся, преображаясь.

— Это тетушкино… — Марья тронула тяжелое кресло на полозьях, слегка прикрытое старой белой простыней. Простыня сползла, и стало видно, что мышам кресло тоже по нраву пришлось. Особенно гобеленовая его обивка. — Надо будет нанять кого, чтобы починили. Помнишь, она его вплотную к камину подвигала, а на колени альбом свой, с лошадьми, клала.

— Куда он подевался?

— Не знаю, — с некоторой растерянностью произнесла Марья. И нахмурилась. — Мне передали бумаги… много бумаг… документы на землю. На завод. На лошадей. Купчие. Векселя. И расписки… кому-то была должна тетушка, кто-то — ей. Следовало рассчитаться за овес и сено, с людьми, что на конюшне работали. Закупить опилки, солому. А меня мутило все время. Господи, я ему сказала, что нам и одного ребенка достаточно, а он же… змей несчастный.

Она прижала руку ко рту.

— Не обращай внимания, это я так…

Конечно.

Она ведь родила дочь спустя пару месяцев после тетушкиной смерти. И Василиса везла в подарок племяннице муслиновые пеленки и погремушку, украшенную драгоценными камнями. Ей и в голову-то не пришло, что и Марье пришлось нелегко.

Что…

Марья же, добравшись до первого сундука, откинула крышку. И пусть гляделась та тяжелой, но поддалась легко.

— Иди сюда, — позвала она, заглядывая в черные, пахнущие лавандой глубины. Пучки истлевшей травы закрепили по краю. — Держи…

Марья потянула что-то полупрозрачное, кружевное… фату?

Свадебный наряд, сшитый по моде прошлого века, с тяжелыми нижними юбками, щедро украшенный кружевом, которое осталось, как и серебряное шитье. А вот жемчуг спороли.

Марья приложила платье к себе и хмыкнула.

— Красивое, — сказала Василиса. — И тебе идет.

Ей все-то шло, но в полупрозрачном, пыльном этом наряде, Марья донельзя походила на… призрака?

— Знаешь… — задумчиво произнесла она, — А ведь их портрета тоже нет. Ни дагерротипа, ни обыкновенного.

— Ты о ком?

— О тете. И ее супруге. Ты его помнишь?

Василиса кивнула, правда, сочла нужным уточнить:

— Не сказать, чтобы хорошо… но помню. Он много курил.

— Вот и я помню, что он много курил, а больше ничего. Они ведь мирно жили. Не знаю, про любовь, была она или нет. Тогда мне казалось, что они слишком старые для любви… какая глупость.

Платье было шершавым и пыльным, и пахло тоже пылью, а еще самую малость лавандой. Василиса попыталась представить тетушку в этаком наряде и не смогла.

А ведь…

И вправду портретов не сохранилось. Ни свадебного, ни семейного, ни любого иного… почему? И вновь мерещился в этакой малости скрытый смысл.

— Я не помню, был ли он высоким или низким.

— Высоким. Выше тети.

— Толстым? Худым?

— Обыкновенным.

— А цвет волос? Глаз? Черты лица? Хоть что-то! Будто память взяли и… не знаю… — Марья поморщилась, будто от головной боли, а потом попросила: — Расскажи мне еще раз, что ты видела. Только подробно. Пожалуйста.

Василиса убрала платье в сундук, сложила бережно. Ткань и без того стала хрупкой донельзя. А Марья с подсвечником двинулась дальше. Она задержалась ненадолго у старинного зеркала с треснувшею рамой. Трещина рассекла лозы деревянного винограда и пару птичек, в этом винограде укрывавшихся. Она нырнула куда-то под стекло, но стекло было целым.

Глубоким.

Со звездочками.

— Если бы я сама знала, но… — рассказывать во второй раз было куда проще, чем первый. И главное, что Василису слушали.

Снова.

А она говорила. Теперь уже неспешно, вспоминая каждую деталь, и вместе с тем наново переживая все. Она рассказывала про шамана и про руки его, и про коней, равных которым не было, и про того, который был предком Василисы, но все одно ощущался чужаком. И сейчас рассказ был полный. Он заставлял Марью хмуриться и поджимать губы.

Сейчас она скажет, что не верит.

Или что верит, но это все — не более чем мираж. Случается с людьми видеть картины придуманные, которые во многом похожи на настоящие.

— Вот значит как… — сказала Марья, когда рассказывать стало нечего. И потерла кончик носа. — Все это странно… очень странно.

Она опустилась на очередной сундук, в котором тоже лежали платья, пусть и не свадебные, но нарядные, из тяжелого бархата или муара, щедро украшенные кружевом или вот шитьем.

— А ведь я когда-то спрашивала бабушку… когда она еще жива была. О той истории… о том, почему она тебя не любит.

— Надо же, а я убеждала себя, что мне кажется. Хотя…

— Она разозлилась. Очень сильно разозлилась. Так, как никогда прежде. И велела мне не болтать глупостей, а делами заняться. И вдруг оказалось, что дел этих — великое множество… ты же знаешь.

Василиса кивнула.

Бабушка… с бабушкой отношения не сложились. Та, истинная Радковская-Кевич, синеглазая, светловолосая, великолепная, несмотря на возраст, а лет ей было немало, отчего-то всегда глядела на Василису так, что хотелось спрятаться.

— И тете она никогда не писала. А та не писала ей. Я бы знала.

Марья поставила подсвечник на пол и погладила огоньки, а те потянулись к бледной ладони.

— Она будто вообще не хотела знать, что у нее есть дочь. И в завещании… помнишь?

— Смутно.

— Она одарила всех. И ладно прислугу, это, в конце концов, вопрос приличий, но… меня и Настасью. Александра. Отца. Мать. Родню своего покойного супруга. Даже такую, о которой я прежде и не слышала-то. Но не тебя. И не тетушку. Будто вы… чужие?

Это слово Марья произнесла с удивлением. А Василиса поняла, что они и вправду чужие. Отчасти.

— Знаешь… она часто заговаривала о моем долге. О том, что я обязана правильно выйти замуж, за человека достойного, с титулом и состоянием, но не только… за того, кто будет способствовать возвеличиванию рода. И Настасье найти такого мужа, ибо сама она не способна. И Александру. А когда я спросила про тебя… она не услышала. Вот так.

Василиса пожала плечами.

Когда-то давно она, пожалуй, и вправду огорчалась, порой до слез, особенно, когда посыльный приходил с подарками, скажем, к Рождеству. И подарки были для всех, верно Марья сказала, даже конюшим мальчишкам бабушка присылала лакричные леденцы. А вот Василисе…

Марья делилась.

И Настасья. И даже Сашка, который мало что понимал, все одно спешил сунуть в руку конфету, утешая. Но обиду конфетой не изживешь.

А потом все прошло.

— Мне следовало быть настойчивее, — Марья подняла руку от огня. — Может, тогда я бы что-то да узнала…

— Сомневаюсь.

— Я ее боялась, бабушку.

— И я.

— И Настасья… и, наверное, все, кто ее помнит… она ведь умерла не такой и старой. Всего шестьдесят три ей было. А еще… — Марья прикусила губу и нахмурилась. — А ведь… есть родовая книга и… редко кто из Радковских переступал семидесятилетний рубеж.



Василиса поднялась.

И пошла по пустому коридору, образованному старой мебелью. Колыхались пыльные простыни, грозили упасть под ноги, а может, на ноги. И не только простыни. Тихий вздох где-то рядом заставил вздрогнуть.

— И ведь все мы — сильные одаренные, а для одаренных…

Голос Марьи доносился откуда-то издалека. Василиса даже подумала, что в этаком месте потеряться недолго. Но тотчас укорила себя за глупость. А еще подумала, что Марья права.

Люди с даром живут дольше тех, к кому Господь был не столь милостив.

И шестьдесят лет… а княгиня Радковская-Кевич казалась древней, красивой, конечно, ибо и стареть можно по-разному, но… древней. В ее доме всегда было тихо и пусто.

Жутко.

И редкие обязательные визиты становились едва ли не пыткой. И кажется, не только для Василисы.

— Почему никто не обратил внимания… или… конечно… она ведь умерла своей смертью. Прадеда забрала война… и ее братьев тоже. А она просто уснула и не проснулась. И тетушка… Вася, ты где?

— Здесь, — она все-таки нашла их, тетушкины альбомы, сложенные в старом шкафу, убранные за стекло и, как Василиса надеялась, стеклом же защищенные от мышей. Альбомов набралась приличная стопка. И открыв дверь, Василиса взяла верхний.

А ведь она помнит, что тетушка рисовала, но что…

Жесткая обложка. И тонкие папиросные листы, которыми перекладывали акварели, чтобы те, если вдруг отсыреть случится, не слиплись.

И лошади.

Разные.

Вот огромный фриз с лохматыми ногами, с гривою, едва ли не до копыт. А вот, словно в противоположность ему, сухой, изящный ахалтекинец изабелловой масти и с глазами зелеными, что уж точно встречается почти до невозможности редко.

Костистый дончак.

И угловатый некрасивый с виду англичанин, изображенный резко, будто раздраженно.

Василиса отложила альбом и взяла другой. Снова лошади. Разные. Всякие. Большие и малые, порой едва ли не дикие, вроде якутских большеголовых, покрытых толстою шерстью, а с виду больше на медведей похожих, чем на лошадок.

Аргамаки.

И тяжеловозы.

Упряжные. Верховые. Смески, подписанные тетушкиной рукой, чтоб, верно, не запутаться, в ком какая кровь. И записи эти ценны, но не только они. Должен быть дневник, журнал, что-то, в чем бы тетушка оставляла настоящие заметки.

— Что тут? — Марья принесла еще свечей, и стало светлее. — Нашла?

— Нашла. Видишь? — Василиса развернула еще один альбом. — Она тоже про них знала.

Эти лошади, в отличие от прочих, на первый взгляд казались одинаковыми, даже Василиса сперва решила, что видит перед собой одну и ту же… но нет. Вот у этой кобылы грудь чуть узковата и зад обвислый. А жеребец имеет белые пежины на бабках. У третьего грива острижена коротко, что подчеркивает мускулистую шею…

— Она их придумала.

— Нет, — Василиса покачала головой, коснувшись последнего рисунка, где подле обыкновенной с виду кобылы на тонких ногах стоял золотой жеребенок. — Она их увидела… только не знаю, как.

И почему лишь лошадей.

И…

И вопросов было слишком много, а ответы, признаться, пугали. Василиса закрыла альбом и прижала его к груди. Она рассмотрит его позже и не только его.

Главное, теперь она совершенно точно знала, что ей делать.

Глава 3

Возвращаться на виллу не хотелось, ибо остаток дня прошел, как ни странно, в этаком благословенном умиротворении, нарушить которого оказались неспособны ни холодные взгляды княжны, ни присутствие некроманта. Последний явно не намеревался покидать дом, впрочем, и хозяйку его игнорировал самым невозможным способом, отдавая предпочтение еде. Жевал он постоянно, что, однако, не мешало ему говорить.

А говорили обо всем.

О погоде, которая в Крыму всегда-то была чудесной, но нынешним годом особенно.

О политике, пусть сия тема сперва показалась Демьяну не представляющею интереса для дам, но выяснилось, что он очень даже ошибается, ибо рассуждала княжна Вещерская весьма здраво, а местами едко и даже зло, хотя и до боли точно. И он сам-то неожиданно для себя заговорил.

Не о политике.

В политике Демьян к стыду своему разбирался мало, то ли дело лошади. Лошади… когда и кто первым заговорил о них, но…

…он и вправду любил лошадей, хотя прежде и стеснялся этой своей во многом сугубо теоретической любви, ибо не назовешь же практикой прогулки по лошадиному базару и те малые выезды, которые, если и случались в свободное от работы время, то исключительно на конях прокатных.

Но вот…

…тонконогие аргамаки или все-таки степные кони, которых ныне, слышали, в целых три породы выделили. И говорят, что есть еще четвертая, которую никто-то из людей белых, даже из тех, что допущены были ко дворцу султана, а иные и жили-то в нем, немало обласканные, не видывал. Ибо кони эти давно уж признаны сокровищем куда большим, нежели золото или камни драгоценные. Демьян сам слышал о них от отца, а тот от приятеля, с которым служил, утверждая, что приятель оный, пусть и известен был языком длинным, но все же в иных вещах не обманывал.

…о лошадях диких.

И полудиких.

Тех, что гуляют на просторах, пусть и вида невзрачного, но весьма умны и выносливы. О фризах и аппалузах, о невозмутимых ольденбургах[1] или до крайности редких марвари[2], о достоинствах и недостатках которых ходит немало слухов, и как знать, которые из них верны, если англичане запрещают этими лошадьми торговать. И не понять, из природной ли вредности или нежелания делиться редкостным сокровищем. О клайдесдалях[3] и першеронах[4], равных которым в Империи нет, хотя давно следовало бы заняться выведением своих тяжеловозов, таких, чтоб и сильны, и неприхотливы.

О липицианской породе[5], славной, что мастью своей, что воистину редким умом.

И об отходящих в прошлое вместе с рыцарями жемайтах[6].

Говорить было до странности легко, впервые, пожалуй, Демьян вовсе разговаривал с кем-то не о работе и не о делах домашних, но о чем-то ином. И не только говорил, но… его слушали.

Даже княжна.

Пусть и смотрела все одно слегка свысока и, как почудилось, с насмешкою, но обидно не было. Просто стало вдруг ясно, что вся она, Марья Вещерская, такая и есть, какою кажется, холодная, надменная и чрезмерно строгая, что к себе, что к людям. Такой угодить непросто.

И не нужно.

Вот Василиса спорила иначе. Она злилась.

И хмурилась.

Кусала губы и сжимала кулачки, когда с чем-то категорически была не согласна. Встряхивала головой, и темные ее пряди, выбившиеся из косы, подпрыгивали этакими забавными пружинками. И хотелось смотреть, и злить ее нарочно, или все же уступить, хотя нутром Демьян чуял, что это-то и будет неверным. Да и спор… от пород и лошадей он сам собою перешел на автомобили. И уже Марья, слегка взбудораженная, утверждала, что будущее аккурат за ними. А Василиса не соглашалась. И говорила, что, конечно, автомобиль преудивительное изобретение, однако лошадей он не заменит. Уж больно много понадобится автомобилей.

А лошадь и надежней, и обходится дешевле, и главное, что хватит с нее травы и овса, нет никакой надобности скупать керосин по аптечным лавкам.

Вечер упал на долину, принеся влажноватый дух моря, в который примешались запахи иные, густые и сочные, и было их так много, что закружилась голова. И верно, не у одного Демьяна, если он вдруг понял, что утомился говорить, да и вовсе.

Пили чай на веранде.

Скрипели доски и полозья старого кресла, в котором устроилась княжна, и на плечи ее сама собою опустилась снежная легчайшая шаль, пусть было вовсе даже не холодно.

Устроился на ступеньках некромант.

И это вновь же не показалось неправильным, скорее неправильным было бы не подчиниться местной завораживающей тишине.

Был старый самовар, который растапливали сосновыми шишками, и княжна ворчала, что этой древности самое место на кухне, а никак не за столом, но ворчала не зло, и после, устав ждать, когда займутся-таки шишки, сама кинула искру.

Были пряники.

И плюшки.

Чай с дымком. Смородиновое варенье и варенье малиновое, с мятою, пусть и прошлого года, но все одно темно-пурпурное и тягучее.

Первый весенний мед. И мед прошлогодний, потерявший текучесть и даже мягкость. Княжна его ела и жмурилась. И Василиса тоже жмурилась. И в этот момент становились они с сестрой похожи до невозможности.

Почему-то там, на веранде, все-то представлялось Демьяну простым и понятным.

Ночь.

Ветерок с моря. Темнота да звезды. Дичающий сад и новый, неуместный этой своей современностью, автомобиль. Собственный голос… игра в фанты, которая началась с пустяка.

Песня… он никогда-то не умел петь красиво, и голос его отличала неприятная хрипотца, но ныне и она не помешала. А что до песни, то сама собою в голову пришла. Демьян и не знал, откуда взялись-то слова. Взялись. И нервно перебирал струны гитары Вещерский, и… и все закончилось, когда выползла-таки тяжелая, кривобокая луна.

— Я вас довезу, — сказал Вещерский, отдавши гитару супруге.

— Может…

— Больше пока просить некого, разве что Лялю.

— Не надо Лялю, — Демьян вдруг понял, что просидел здесь, в чужом доме, не один час и, возможно, присутствие его и вправду было неуместно.

Возможно даже, что присутствие это до крайности тяготило хозяев.

Или…

Вещерский указал взглядом на Василису, которая спала.

В кресле.

Укрытая той самой белоснежной шалью, что еще мгновенье тому лежала на плечах княжны. А та, вернувшись в кресло, грызла бублик и на Демьяна вовсе не глядела. И…

— Прошу прощения, — стало стыдно.

Хорош.

Мог бы понять, что девушка всю ночь на ногах провела, да и день-то приключился хлопотным, а он, вместо того, чтобы откланяться, когда это было прилично, мучил ее.

— Не берите в голову, — сказал Вещерский, когда автомобиль выбрался на дорогу. — Это хорошо, что уснула. Значит, спокойно ей. И Марье вы глянулись.

— Сватаете?

— Пользуюсь случаем.

Вещерский вел автомобиль куда более решительно, чем сам Демьян.

— Что? Сами посудите. Марья, пока всех сестер замуж не выдаст, не успокоится. Настасья, к счастью, сама справилась, а вот с Василисой… не так уж много у меня знакомых, в порядочности которых я уверен.

— В моей, стало быть, уверены?

— Пока нет. Но досье доставят.

Что ж, доля шутки в этих словах тоже имелась.

А на вилле его ждали.


Ефимия Гавриловна изволила прогуливаться по дорожке с видом столь нервозным, что становилось очевидно: гуляла она доволи давно и отнюдь не с тем результатом, на который рассчитывала.

— Вы поздно, — сказала она вместо приветствия. И губы поджала, сделавшись донельзя похожею на сестру, когда той случалось выказывать свое Демьяном недовольство.

— Прошу прощения?

Все ж таки в отличие от сестры с этою женщиной Демьяна связывало исключительно случайное соседство и только-то. Ее даже приятельницею не назовешь.

— Это вы меня извините, — Ефимия Гавриловна разом растеряла свое раздражение и рукой махнула. — Совсем с этою девчонкой… из сил выбилась. На людей кидаюсь.

— Устали?

— Устала… когда я ее упустила? У вас нет детей?

— Нет.

— И это хорошо. Мне нужно с вами поговорить.

Облаченная в темную длинную юбку и белую блузу того строгого фасона, который более подошел бы какой-нибудь гувернантке или компаньонке, нежели даме состоятельной и свободной, она гляделась старше своих лет. Лицо ее показалось одутловатым, а в свете редких фонарей кожа обрела характерную желтизну. Тени подчеркивали запавшие глаза и бледные губы.

— В таком случае… — приглашать кого-либо в комнаты Демьяну не хотелось. И Ефимия Гавриловна поняла. Кивнула и сказала:

— Тут недалеко беседка имеется. Я не займу ваше время.

Времени ныне у Демьяна было с избытком.

И он согласился.

К тому же… с чего он взял, что приглядываться надобно исключительно к особам молодым? Оно, конечно, в большинстве своем именно они и становятся жертвами красивых идей, но встречаются средь сочувствующих народовольцам-освободителям и совсем иного склада люди.

Так почему не она?

Одинокая. Оставшаяся некогда без поддержки мужа и денег, сумевшая возродить, что дело, что состояние… могла ли?

Сложно сказать вот так, сразу.

А беседка и вправду оказалась хороша, поставленная чуть в стороне от дорожек, укрытая темным тяжелым виноградом, она будто специально была создана для разговоров приватных.

Внутри было влажно.

Слегка прохладно.

И пахло землею, деревом и резкими тяжелыми духами Ефимии Гавриловны. Подумалось, что в этаком укромном месте многое сотворить можно.

— Вы должны мне помочь, — сказала Ефимия Гавриловна, прежде чем Демьянова фантазия вовсе вышла из берегов.

— Чем?

Она присела на краешек лавки, осторожно, будто опасаясь, что эта лавка не выдержит ее веса. Вздохнула. Прижала к груди платочек и уставилась перед собой невидящим взглядом. Сумрак беседки скрывал ее лицо, и волосы, и лишь белая блузка выделялась этаким неуместно ярким пятном.

— Аннушка хорошая девочка, но… она запуталась. Совершенно запуталась. Ей кажется, что вся-то жизнь и будет проходить в одном лишь веселье, что иначе и невозможно-то… и не желает, никак не желает понять, что веселье скоротечно, как и молодость.

Ефимия Гавриловна всхлипнула неожиданно тонко, как-то совсем уж по-девичьи.

— Меня она слушать не хочет. Связалась с этим проходимцем.

— Сочувствую.

Демьяну кивнули, и ручка с белым платком коснулась лица.

— Я… скоро меня не станет. И кто позаботится о ней?

Стало как-то слегка… не по себе. Заботиться о посторонней девице весьма свободных нравов у Демьяна никакого желания не была.

— Женитесь на ней. Пожалуйста.

— Простите?

Демьяну показалось, что он ослышался, но Ефимия Гавриловна повторила:

— Женитесь.

— Я пока не готов жениться.

Тем паче на подобной особе, полагающей, что мир весь и целиком создан исключительно для ее личного пользования. С этакою не жизнь будет, а сплошное мучение.

Да и в лошадях она понимает мало.

— Отчего же? — Ефимия Гавриловна убрала платочек и тон ее изменился, появились в нем этакие властные нотки, которые Демьяна пугали. — Она молода. Здорова. Миловидна. Что еще надо?

Ума бы хотелось.

И воспитания какого-никакого. Близости душевной, руку на сердце положа, ибо без нее, как теперь Демьян понимал, смыслу в браке нет.

Любовь…

Про любовь он точно сказать ничего не мог, ибо, несмотря на годы и жизнь довольно-таки бурную, влюбляться ему, так, чтобы до потери разума и способности дышать, не случалось. Бывали, положа руку на сердце, разные симпатии, но и те проходили быстро.

— Послушайте, по вам видно, что мужчина вы серьезный. Офицер или так… не важно, главное, что сумеете с норовом ее совладать. Хотя бы по первости. А там детки пойдут, и ей не до того станет.

В темноте огромные глаза Ефимии Гавриловны влажно поблескивали.

— Простите, но пока не имею подобных жизненных планов. И не могу связывать себя обязательствами…

— Она пустоголовая, конечно, но не злая… совсем не злая… и наследница… у меня не один миллион рублей… подумайте. Все-то станет вашим и только вашим.

Вот еще миллионов ему за руку с сердцем не предлагали.

Демьян покачал головой.

— Видите, — печально усмехнулась Ефимия Гавриловна. — Порядочный вы человек… жаль…

— Что порядочный?

— С другой стороны, — продолжила она, будто не услышав, — не будь вы столь порядочный, я бы и не просила. И что мне делать?

— Отошлите ее куда-нибудь.

— Куда?

— Не знаю… в Англию вот. Есть там пансионаты для девиц. Или просто мир посмотреть…

— Посмотреть… мир… — Ефимия Гавриловна ненадолго задумалась и вздохнула. — Я когда-то мечтала, что поеду по Европам… Франция вот, и Австрия… и еще непременно Египет.

— И что вам мешает?

— Не знаю, — она совершенно успокоилась и, показалось даже, что отказ Демьяна ее нисколько не расстроил, что на самом-то деле если и собиралась она говорить, то уж точно не о Нюсином замужестве. Тогда для чего все это?

Ожидание.

Беседка.

— Прежде вот дела мешали. Никому нельзя верить, за всем смотреть надобно… и еще страх… понимаете, нам случалось жить бедно, до того бедно, что я сама и готовила, и убиралась, и вещи штопала. Пять лет считала копеечку к копеечке и привыкла вот. Теперь копеечек набралось множество, а мне по-прежнему тратить страшно. И оттого за Нюсеньку боюсь, что она-то как раз деньгам счета не знает. Обвиняет меня в скупости, не понимая, что потратить все просто. А заработать… поди-ка попробуй.

Демьян кивнул, соглашаясь, что оно и вправду потратить легко.

Интересно, те конфеты хотя бы понравились? Нет, денег ему жаль не было, в конце-то концов, он привык жить скромно, а потому никогда-то особой нужды не испытывал.

Но хорошо бы, если бы понравились.

— Но вы правы… да… надо уезжать… она тоже в Париж хотела, возомнила, что ее там сразу заметят и позовут моделью. И слушать не желает, что девице порядочной в модели идти никак невозможно. Кто ее потом замуж-то возьмет?

Демьян мог бы сказать, что как раз замуж Нюся и не стремилась, но промолчал.

А Ефимию Гавриловну, кажется, всецело захватила новая идея. И она, эта идея, заставила ее вскочить.

— Простите… и спасибо… и еще раз простите… но если вдруг передумаете, если решите, что жениться вам все же стоит, то я буду рада.

— А Нюся?

— Что? А… нет, не думаю, но поверьте, я найду способ с нею сладить. Я, в конце концов, мать и лучше знаю, что ей нужно для счастья.

После нее в беседке остался тяжелый запах духов и ощущение, что он, Демьян, все же совершенно не понимает женщин.

Глава 4

Василиса лежала в кровати и ела конфеты.

Вот так просто лежала, бездумно глядела в окно, за которым солнце медленно выплывала из-за гор, и ела конфеты. Поставила деревянную коробочку, такую всю темную и гладкую, что просто прелесть, откинула крышку и пересчитала.

Четыре рядочка по шесть шоколадных трюфельных шариков в каждом.

Первый Василиса раскусила, наслаждаясь, что терпкой горечью посыпки, что мягкостью начинки. Зажмурилась, наслаждаясь ощущением того, как медленно тает шоколад на языке.

И показалось, что сегодняшний день определенно будет чудесен.

Просто не может не быть чудесным день, который начинается с шоколада.

— Я так и знала, — Марья зевнула во весь рот, не озаботившись прикрыть оный ладонью. — Утро несусветное, а она уже не спит. И шоколад жует.

Марья куталась в старый Василисин халат. И простоволосая, босая, выглядела до того домашнею, что Василиса удивилась и подумала, что никогда-то прежде сестру такой не видела.

— Делись, — велела та. — И двигайся.

— А ты чего встала?

Делиться шоколадными трюфелями было жаль. Немного. Нет, можно будет, конечно, отправить Лялю в лавку или самой съездить, наверняка, там сыщется еще, но… это ведь не то.

— Вещерский, зараза этакая, — сказала Марья, будто это что-то да объясняло. — Я его просила меня не будить.

— А он?

— А он и не будил. Но я же все равно проснулась.

— Но он же не будил.

Марья вытянулась на кровати, и светлые волосы ее рассыпались по плечам золотым полотнищем. Конфету она выбирала тщательно, будто от выбора этого зависела по меньшей мере вся ее жизнь.

— Все равно зараза. И авто забрал… поедет бомбистов ловить. Там скажи своей… Ляле, чтоб шкатулку черную в кабинете не трогала.

— Скажу.

— Бомба там.

— Бомба? — следующий трюфель оказался с ореховой начинкой, а в ганаш добавили капли соленой карамели, отчего вкус получился немного странный, но приятный.

— Ага… вот я ж не раз говорила этому паразиту, чтоб не смел таскать домой всякую гадость. Так нет же… как ребенок, право слово. У Никитки вечно полные карманы каких-то камушков, ракушек и лягушек, но это ладно, Никитке всего десять… а у этого бомбы… и думаешь, в первый раз?

— Сочувствую.

Марья махнула рукой и вытащила круглый золотой шарик.

— Это вообще съедобно? — светлые брови сошлись над переносицей.

— Съедобно. Это сусальное золото. Пищевое.

— Золото я как-то больше носить привыкла…

— Значит, в моем доме бомба? — на всякий случай уточнила Василиса. А то вдруг она что-то не так поняла.

— Ага… в кабинете. Лучше пусть вообще в кабинет не лезут без особой нужды. Вещерский сказал, что защиту ставить не рискнет, вдруг да конфликт энергий.

Бомба.

Нет, пожалуй, все-таки все, произошедшее с Василисой за последние дни, было странным, но бомба… и главное, что думалось о ней без страха, с некоторым лишь удивлением, словно о чем-то, возможно, не совсем и правильным, но не стоящим особого беспокойства.

Подумаешь, бомба.

— Привыкнешь, — сказала Марья, все-таки решившись попробовать трюфеля. Под золотом обнаружился слой белого шоколада и розоватая начинка. Малина? Или клубника?

Василиса вытащила второй золотой шарик. Все-таки малина. И верно, она дает легкую кислинку, которая лишь оттеняет чудесную сладость сдобренного ванилью шоколада.

— К бомбам?

— И к бомбам тоже. И к бомбистам… и к тому, что однажды, проснувшись среди ночи, поймешь, что муж твой куда-то да подевался. А он только и записку оставит, мол, не волнуйся, скоро буду… а как скоро? И ты ждешь остаток ночи. И утро тоже. И день… а его все нет и нет. Потом, конечно, появляется и еще спрашивает, гад этакий, с чего это ты, дорогая, так разволновалась? Я, мол, записку же оставил.

Марья зажмурилась и тряхнула головой.

— И к тому, что планы строить никак… собираешься в театр, а он в последнюю минуту говорит, что у него дела и в театр он не может. И на вечер. И никуда-то не может… что порой исчезает на день или два… один раз на неделю даже… что приходит и пахнет гарью, смертью… сколько раз его корежило? В том году шрапнелью весь бок посекло. И выжил-то чудом… а покушения?

— И… — почему-то сестрина семейная жизнь до этой самой минуты представлялась Василисе куда более спокойной. А тут бомбы и покушения.

Кому надобно на Марью покушаться?

— К покушениям я так и не привыкла… особенно, — она села в постели и собрала волосы в хвост, закрутила, забросила за плечи. — Ты… уехала тогда… перед тетушкиной смертью как раз… вот… и решили, что если до меня добраться, то и Вещерского получится согнуть… не знаю уж, чего они от меня хотели.

Лицо Марьи сделалось жестким.

— Взяли… с Никиткой…

— Он же…

Марья кивнула.

— Только-только четыре годика исполнилось… я в поместье как раз… неважно чувствовала… конфликт энергий, приходилось магию глушить, но все одно помогало слабо. Вот они в поместье и явились. Перебили охрану. Слуг… не пожалели… те за оружие, защитить думали… я-то дура… испугалась. И со страху будто… не знаю, оцепенела… а они Олеську, которая за Никиткой ходила, на моих глазах… ей только-только шестнадцать исполнилось…

Василиса осторожно коснулась Марьиного плеча.

— И тогда я поняла, что нам с Никиткой тоже не жить. Что… даже если Вещерский сделает, что ему скажут, все одно не жить.

Марья судорожно вздохнула.

— Я их убила. Всех.

— Как?

— Выпустила силу. И сожгла… пепла и того не осталось… и не скажу, что со страха. Страха не было. Я все-таки княжна… Радковская-Кевич… но ярость была. Такая… оглушающая. Я себя помню будто со стороны, будто и не я это все делала… помню, как они кричали. И мага, который пытался меня задавить.

…только где ему против урожденной княжны, которую с малых лет обучали с силою ладить. А Марья ведь — это не Василиса, которой жалкие крохи достались, ей сполна родового дара перепало.

— Бедная.

— Я не бедная, — Марья посмотрела с возмущением. — Я сильная. И вообще…

— Но все равно бедная… как ты тогда…

— Сама не знаю. Потом… кошмары снились… и теперь вот Любавушка… дар все не открывается.

— Еще ведь рано…

Слабое утешение, потому как дар после трех лет открывается, если сильный, а слабый… со слабым тяжко жить, Василисе ли не знать.

— И Вещерский так говорит, — Марья облизала пальцы. — И… и мне все равно, какой у нее дар. Я ее люблю… только…

— Все будет хорошо, — сказала Василиса и, сама не понимая, почему, обняла сестру. А та, всегда-то холодная, отстраненная, обняла Василису, ответив:

— Конечно. Только бомбу ты все равно не трогай.

— Не буду.

В город выехали на коляске, правда, ныне на облучке сидел смурной господин того профессионально-неприметного вида, который навевал нехорошие мысли.

О бомбах.

На бомбу Василиса посмотрела. Издалека. То есть, сперва, конечно, издалека, но оттуда видно было плохо, и Василиса подошла поближе, здраво рассудив, что, раз уж бомба все равно каким-то чудом оказалась в ее доме, то, стало быть, опасности она не представляет.

Впечатления, к слову, оная бомба не произвела совершенно. Василиса ожидала увидеть нечто опасное, зловещее до крайности, а ей вместо этого подсунули самую обыкновенную музыкальную шкатулку. Правда… тянуло от этой шкатулки чем-то недобрым.

Если прислушаться.

Или не тянуло, но просто нервы с ожиданиями сказались? Василиса так и не поняла, но вот, взглянув на нового кучера, который появился при доме сам собой, снова подумала о той бомбе.

И…

О снах.

О невозможно ярких живых снах, в которых текла река лошадиных спин, переливалось на солнце, сияло золото грив. Сухая трава. Пыль под ногами.

Повозки, что катятся слишком медленно, и это злит человека в форме. Он то и дело привстает на стременах и оглядывается. И беспокойство его зримо. Оно связано с лошадьми, повозками и степью, что простирается бескрайним морем белого ковыля. Ветер шевелит это море…

…видела ли эти сны тетушка?

Если и видела, то обрывками, иначе поняла бы, что золотую кровь по капле не соберешь.

…но куда подевался табун?

Большой ведь.

Тех же арабских лошадей привозили по одной и, если поискать, о каждой найдется запись. А тут целый табун исчез, будто вовсе его и не было.

…а жена осталась.

Нелюбимая, как теперь Василиса понимала, ибо видела эту нелюбовь во взгляде человека, с которым ее… нет, не ее, но ту, другую, связали боги. И не понимала.

— Так, — голос Марьи вывел из задумчивости. — Я побеседую с Сергеем Владимировичем, нужно, чтоб привезли кое-какие документы по… нашему интересу.

Она бросила взгляд на кучера, который казался совершенно безразличным, но отчего-то Василиса этому безразличию не поверила.

— А ты загляни к ветеринару. Потом по лавкам, право слово, я не могу и дальше носить твой халат. И ты тоже.

— Почему?

— Потому что он страшный, — Марья хлопнула в ладоши. — И там уже… может, в гости?

— К кому?

— А тебе не к кому?

— Как-то… неудобно.

…тем паче, что вчера Василиса, оказывается, уснула. Никогда-то прежде с ней не приключалось подобного конфуза, даже на поэтическом вечере, который, мало, что оказался на диво зануден, так еще и затянулся безмерно. Там тоже спать хотелось, но Василиса нашла в себе силы высидеть.

И хлопала даже.

А тут… уснула.

— Глупости, — Марья привстала и велела. — Неудобно будет, если вдруг найдется какая-нибудь ушлая девица, которая решит, что ей удобно увести чужого жениха.

— Какого жениха?

— Твоего.

— У меня нет жениха!

— Это пока. Думаешь, я не заметила, как он на тебя смотрит? Между прочим, так смотреть прилично исключительно на свою невесту.

— Я проклята!

— Пройдет.

— Это же не простуда, — Василисе вдруг стало весело.

— У нас некромант под рукой. Приехал? Вот пусть и разбирается.

— А если… не разберется?

Он ведь ничего-то толком не сказал по проклятью, стало быть, вполне возможно, что и не разберется. И тогда как Василисе быть?

Накатило вдруг.

До слез.

До сбившегося дыхания.

Почему? Именно она, Василиса? Чем она заслужила такое? Почему ей было отказано в том простом женском счастье, которое доступно любой другой женщине? А она, выходит…

— Если не разберется этот, найдем другого некроманта… — спокойно сказала Марья. И Василиса поверила, что найдет. И другого, и третьего, и на край мира отправится, коль в том возникнет надобность. — Но заглянуть в гости следует. Поверь моему опыту, мужчина, оставленный без присмотра, он хуже ребенка, так и норовит в какую-нибудь авантюру героическую ввязаться.

— А… вот так просто… без приглашения?

— Почему? Нас вчера приглашали.

— Я не помню.

Марья отмахнулась, мол, стоит ли заострять внимание на подобных пустяках.

— И вообще, — добавила она. — Нечего нам одним разъезжать. Тут бомбисты, а мы без охраны…

Кучер отчего-то хмыкнул.

Глава 5

Утро Демьян встретил в гимнастическом зале, который имелся при вилле и был оборудован по самому последнему слову техники. Тут даже обнаружилось целых пять агрегатов Зандера[7] и механический велосипед Лоуденса[8], который Демьян, пусть и несколько смущаясь, но все же опробовал.

И обнаружил, что крутить педали не так-то и просто.

Мышцы тотчас заныли, а следом и тело.

Застучало сердце.

Бросило в пот…

— Вы слишком спешите, — произнес знакомый голос, заставив обернуться. — Надеюсь, вы не скажете, что я не в свое дело лезу?

Пахотина Белла Игнатьевна глядела с вызовом, готовая ответить, если вдруг окажется, что Демьян как раз-то и полагает, что она лезет не в свое дело. Но Демьян кивнул.

Сердце стучало так, что и дышать-то было тяжело, не то, что говорить.

— Сперва надо размяться, — Белла Игнатьевна присела, оттопырив зад. И поморщилась. — Заниматься в юбках совершенно неудобно. И кто придумал, что женщинам нельзя носить брюки?

— Не знаю.

Одну женщину в брюках Демьян точно видел, и со всею определенностью мог сказать, что впечатление подобный наряд производит… неизгладимое.

Белла Игнатьевна снова присела, встала и помахала руками над головой, будто мух отгоняя. Потом наклонилась в одну сторону, в другую…

— Повторяйте, — велела она строгим учительским тоном. — Мышцы необходимо подготовить к нагрузкам. Странно, что вы этого не знаете.

— Как-то вот… не доводилось бывать в залах.

Демьян слез с механического велосипеда, в простоте конструкции которого теперь ему мерещился подвох. А то ведь не понятно, с чего это вдруг ему плохо стало.

Может, магия какая?

Хотя… нет, не магия.

Просто возраст. И удар… и досталось ведь не только тонкому телу, то, которое живое, пострадало не меньше. А что Демьян не чувствует слабости, так это потому как к слабости он не привычен.

— Да, к сожалению, в этом плане мы значительно отстали от Европы, — Белла Игнатьевна оседлала тренажер, и на лице ее появилось выражение высочайшей сосредоточенности. — И не только… в этом… а вы идите погребите.

— Куда?

— Да вон же, — она указала на некую конструкцию, в которой угадывались очертания лодки. Разве что весла были непривычно коротки. — Мужчинам это нравится. Но тоже, особо не усердствуйте.

Стоило взяться за весла, как приспокоившееся было сердце вновь заухало, заторопилось. Стало жарко. И появилось желание немедля снять пиджак, и будь Демьян один, он бы так и сделал. Однако неподалеку с мрачною решимостью крутила педали Белла Игнатьевна.

— Смелее. И сильнее, — велела она. — Больше замах.

И тут же улыбнулась, спохватившись.

— Мой муж говорит, что работа учительницы слишком уж сильно меня изменила. И порой я становлюсь невыносима.

— Ничего, — просипел Демьян. Сердце успокаивалось, то ли весла ему были больше по вкусу, то ли вправду вспоминало тело, что привычно ко всяким нагрузкам.

На настоящей лодке грести сложнее.

И вообще…

— Я пытаюсь себя сдерживать, — Белла Игнатьевна остановила велосипед. Она раскраснелась, и этот румянец неожиданно преобразил бледное ее лицо, будто красок плеснули. И стало видно, что в былые времена она, Белла Игнатьевна, была весьма даже хороша собой.

Что черты у нее правильные.

Аккуратные.

Глаза огромные.

Губы пухлые. И вся-то она прелестна. Была… и возможно, что будет, если и вправду чахотку вылечила.

— Я… пока тоже долго не могу… — она встала у сложного механизма и перекинула через шею петлю. — Но стараюсь. Доктора сказали, что полезно, что способствует восстановлению…

Белла замолчала.

Она сосредоточенно крутила ручки, и широкая кожаная лента поворачивалась то вправо, то влево. Со стороны сие действо выглядело чудовищно, но не похоже, чтобы оно причиняло женщине боль.

Демьян остановился и аккуратно положил весла.

— Правда, сомневаюсь, что я восстановлюсь настолько, чтобы… — она замолчала. — Но я хотя бы попробую… и никто не посмеет сказать, что я не пробовала!

— Вы опять поссорились?

В обстоятельствах иных Демьян точно не стал был задавать подобного вопроса, до крайности неуместного от человека по сути постороннего, но…

— Нет. Не с ним…

— С кем?

— С его матушкой. И сестрами.

Она вздернула тонкую шейку повыше, и бледная кожа натянулась, обрисовывая синие узоры сосудов, каких-то чересчур уж выпуклых.

Демьян взял в руки литую гирю.

С гирями он знаком был в отличие от прочих конструкций, наполнивших пустой зал. И теперь-то казались они уже не привлекательными, но пугающими сложностью своей. Вот запутается он в ремнях, то-то веселья будет.

Или не веселья.

— Не приняли?

— Ваша правда, — она скинула петлю с шеи и снова помахала руками. — Не приняли… и не примут, наверное, никогда. Я ведь его предупреждала… а он… знаете, он все еще верит, что мы сумеем найти общий язык. Только любезная Софья Евстахиевна спит и видит, как бы от меня избавиться.

Худенькие кулачки сжались.

— Она мне так прямо и заявила, что, мол, с такою, как я, и церковь разведет быстро, главное, попросить правильно. И что, если у меня есть хоть капля совести, то противиться не стану. И что мне бы сейчас самой в церковь пойти, попроситься в монастырь какой, благо, полно их…

На щеках Беллы Игнатьевны проступили алые пятна.

— Простите, не понимаю, почему я вам все это говорю, — она дернула плечом и поникла. — Наверное… больше некому.

Она часто заморгала.

А Демьян отвернулся, ибо женские слезы действовали на него самым угнетающим образом. Да и не из тех дам была Белла Игнатьевна, которые потерпели бы случайного свидетеля собственной слабости.

— Вы мужу расскажите, — посоветовал он.

— А… если он не поверит?

— Тогда и будете думать, что дальше.

— И вправду… как просто… кому поверит? А если и поверит, то… что он сделает? Или что сделать мне? Нет, спасибо… — она опустилась на низкую лавку и вытянула ноги. Положила пальцы на бледное запястье. — Это все… лекарства… от них меня то в сон клонит, то злость вдруг накатывает такая… до сих пор стыдно.

— За что?

— За лошадь. Или правильнее будет, что перед лошадью? Говорю себе, что я тоже живая, а живые люди часто злятся, но прежде со мной такого не было.

— Какого?

Демьян тоже опустился на скамейку, и отодвигаться Белла Игнатьевна не стала. И позволила взять свою тонкую, что ветка, руку, которая в собственной руке Демьяна казалась прозрачною, будто из стекла сделанною.

— Сердце просто… невозможно, — сказала она, облизав посиневшие губы. И тени под глазами стали глубже. — Раньше… слабость была. Просто слабость. И сон постоянный. А теперь… я понимаю, что это из-за лекарств и терпеть надо, но…

Ее сердце и вправду колотилось, что безумное.

— А откуда у вас лекарства? — осторожно осведомился Демьян.

Он отметил испарину на высоком лбу Беллы Игнатьевны, и шею ее, покрытую мелким бисером пота, запавшие глаза, круги под которыми в одночасье стали глубже.

Дрожь в пальцах ее.

Расширившиеся зрачки, из-за которых глаза ее казались черными, глубокими.

— От… целителя… Глебушка привел… семейный их… чахотку еще в госпитале залечили… в Петербурге… но я плохо помню, что там было. Сказал, я дура, коль так себя запустила. Я не дура… сестрам деньги нужны были. Приданое. И из дому уехать… вы не представляете, какое это счастье, уехать из дому.

Она выдохнула и часто-часто заморгала, но уже отнюдь не от слез.

— А потом… вернулись из Петербурга… у него дела, а я… мне тамошний климат вреден. Прописали… настойки… укрепляющие и закрепляющие. С рецептом… сказали, что любой изготовить способен.

Ей приходилось делать вдох перед каждою парой произнесенных слов, отчего речь Беллы Игнатьевны казалось разорванною, неправильной.

— …изготовил… семейный… сперва ничего… я пила… вставать начала. Силы вернулись. Но, наверное, их нельзя долго, если вдруг… я не хотела на него кричать, на Глебушку, а все одно накричала. И перед лошадью неудобно… я никогда-то лошадей не обижала. И людей тоже не обижала. Даже не знаю, что со мной приключилось…

— Настойку свою вы из дома привезли?

— Из дома, — она уставилась на Демьяна, ожидая продолжения. Но что ему было сказать.

— Не пейте ее больше…

— Но…

— У вас еще осталось?

— Осталось.

— Много?

— Пять… флаконов… сделали с запасом. Сказали, что в составе травы редкие…

— Вы мне дадите один?

— Зачем?

— Другу своему покажу. Большому специалисту в медицине.

Белла Игнатьевна выпрямилась.

— Полагаете, решили меня отравить? Но зачем ему? Он ведь сам… это он настоял на женитьбе. Я готова была и без женитьбы… поэтому и спорили… пять лет вместе и все пять спорили за эту вот женитьбу.

Стало быть, роман с Пахотиным начался задолго до свадьбы и, в отличие от многих иных незаконных связей, все же закончился в храме, венчанием. Только… если Демьян что-то да усвоил, так это, что мысли человеческие темны.

— Незачем ему… совсем незачем… мог бы просто сказать, что… надоела, что устал от меня, такой неправильной, такой… дуры кромешной, — она все-таки расплакалась и от стыда, от смущения, закрыла лицо ладонями. Плечи ее мелко подрагивали. — Это все… нервы… только нервы.

— Идемте, — Демьян подал платок. — Посмотрим, отчего у вас там нервы приключаются. Может… не знаю, какой травы мало влили. Или много. И вообще… мой друг, тот, который большой специалист, говорил, что и самая обыкновенная ромашка навредить способна.

— Вы… и вправду в это верите?

На него глядели с такой надеждой, что Демьян не нашел в себе сил ответить правду:

— Да.

Василису разглядывали.

Как-то вот не привыкла она, чтобы ее разглядывали. И этак прямо, не скрывая интереса, который, однако, был неприятен.

— Весьма рад знакомству, — произнес, растягивая гласные, светловолосый господин в английском костюме, который, пусть и сидел превосходно, но все же был жарковат для нынешней погоды. Господин же, припавши к ручке, поглядел на Василису со значением.

И ручку обмусолил.

Да так, что перчатка не спасла.

Ручку Василиса забрала, за спину спрятала и на всякий случай к двери отступила, если вдруг господину Одзиерскому в голову взбредет странное.

— Я по поводу лошадей, — робко произнесла она и подумала, что уж Марья точно не стала бы теряться перед этаким неприятным типом. Хотя, конечно, собою Теодор Велиславович Одзиерский был весьма даже хорош. Высокий, статный, широкоплечий, он больше походил на военного, нежели на ветеринара.

Однако же…

— Да, да, я знаю… печально, весьма печально…

Он был светловолос и голубоглаз.

И, пожалуй, издали его вполне можно было бы спутать с Александром. Или… нет? Нет, конечно, сходство это было столь мимолетным, что уже через минуту Василиса сама удивилась, как вообще подобная нелепая мысль пришла ей в голову.

— Я очень сочувствую вам, Василиса Александровна, — к счастью Одзиерский все же отступил и вернулся за свой стол. — Ужасающий, просто-таки невозможный случай! Я буду свидетельствовать в вашу пользу.

— О чем? — осторожно уточнила Василиса, которой от этого господина требовались вовсе не свидетельства.

— О поразительном обмане! Воспользоваться слабостью, женским незнанием… — он укоризненно покачал головой. — Простите за прямоту, но те лошади, что у вас, годятся исключительно на мясо. И то…

— Мясо?

— Я знаю пару барышников, которые могут заняться, но… особых денег вы не получите, хорошо если в итоге пару рублей наберется.

— Спасибо, но нет.

Александр иначе держался. И двигался тоже. И не было в нем этакой странной готовности угодить.

Хотя… быть может, просто Василису неправильно поняли? С нею такое частенько приключается.

— Их можно вылечить?

— Зачем? — вполне искренне удивился Одзиерский. — Василиса Александровна, то, что я видел… это просто крестьянские клячи. И лечение станет вам дороже, чем стоимость здоровой лошади. Если еще получится сделать ее здоровой.

Возможно, что и так.

И, наверное, другой человек, куда более рационально мыслящий, согласился бы с господином Одзиерским, признавши правоту его и доводы. Но здравомыслия Василисе никогда не хватало.

— Их можно вылечить? — повторила она вопрос, глядя в яркие голубые глаза. Отстраненно подумалось, что господин Одзиерский, наверное, имеет немалый успех у местных дам, а потому и привык держаться, пожалуй, чересчур уж вольно.

Вот и опять стол обошел.

К Василисе приблизился, протянул было руку, но она свои убрала за спину, и подумала, что не стоило идти сюда одной, что…

— Ах, вы так прелестно жалостливы! — воскликнул Одзиерский, склоняясь над Василисой. Пахло от него дорогою туалетной водой, бриллиантином и мятным полосканием для рта. Последним — особенно сильно. — И это чудесное, просто-таки чудесное свойство для женщины… женское мягкосердечие воистину готово спасти мир…

Голос его сделался низким, мурлычущим.

И сам он склонился еще ниже.

И показалось, что вот-вот он, ободренный бездействием Василисы, которое вполне можно было бы интерпретировать, как молчаливое согласие, сделает что-то воистину недопустимое.

— А знаете, я проклята, — сказала Василиса, глядя прямо в глаза.

— Простите?

— Проклята. Не слышали? Четыре моих жениха умерли. В муках, — на всякий случай добавила она, потому как просто известие о смерти на Одзиерского, похоже, не произвело впечатление. — Родовое проклятье… семейное… мужчины, которые… мне не нравятся…

Она выразительно посмотрела на Одзиерского, но, похоже, мысль, что он мог кому-то не понравиться, просто не приходила ему в голову.

— …умирают.

— Все? — выдохнул он.

— Избранные, — Василиса осторожно попятилась. Она не сводила с Одзиерского взгляда, уже жалея, что пришла сюда. — Так вы возьметесь?

— Простите?

Он моргнул, верно, приняв какое-то решение и, определенно, не в пользу Василисы. Взгляд его изменился, да и не только взгляд.

— За лошадей, — терпеливо повторила Василиса. — Возьметесь их лечить? Я заплачу…

— Простите, Василиса Александровна, — и голос его звучал иначе, исчезла бархатистая хрипотца, сменившись тоном равнодушным. — Однако к превеликому моему сожалению я не вижу смысла тратить силы на животных, которые в любом случае… бесполезны.

— Что ж, — Василиса подавила в себе желание сказать, что зачастую куда более бесполезны бывают люди, но… не поймет же.

И деньги не возьмет.

И… и, наверное, стоило бы молчать про проклятие, хотя бы пока… у него ведь явно интерес имелся, который можно было бы обратить к собственной выгоде. Вот только Василиса не умела так.

Глупая.

Глава 6

— Стало быть, зелье… интересно, — Никанор Бальтазарович осторожно, с немалою трепетностью принял темную склянку, которую Демьян прихватил в нумере Беллы Игнатьевны. Та, правда, опомнившись, попыталась было отговориться душевной слабостью и склянку не отдать, но Демьян проявил твердость.

И Белла отступила.

И велела убираться. Обозвала нехорошим словом, однако как-то будто… не всерьёз? И чудились за этой несерьезностью сомнения.

— И перепады настроения. Вспышки ярости… а знаете, дорогой мой, — склянку Никанор Бальтазарович поднес к хрящеватому носу и принюхался. — Вы правы… ни одно укрепляющее зелье, если, конечно, оно вышло из рук настоящего аптекаря, а не какого-нибудь самозванца, который только и умеет, что приличным людям головы дурить, не вызовет такого… да…

— Стало быть, глянете?

— Уже… — он, взявшись за горлышко, легонько помотал склянку, и прищурился, вгляделся в темное стекло. — Но это дело небыстрое… и к дамочке загляну… она ж болезная, стало быть, пригляд за нею нужен. Всенепременно… а вы пока тоже пиджачок снимите, будьте так любезны. И вовсе…

На сей раз осмотр был быстрым и неприятным. Холодом не покалывало, холодом пробивало едва ли не насквозь, будто кто-то взялся загонять в хребет замороженные гвозди.

— Экий вы… — Никанор Бальтазарович укоризненно покачал головой. — Только из-под пригляду выпусти, мигом в куда-то вляпаетесь… говорите, откуда мертвечины понахватались.

— От некроманта, — признался Демьян, пытаясь совладать с желанием спину поскрести. Гвозди чужой силы так и сидели в позвоночнике, хотелось дотянуться и выдернуть их, хотя Демьян и крепко подозревал, что делать того не стоит. — Или еще… от бомбы… и на конюшнях тоже след похожий был. Я, правда, не знал, что это мертвечина, просто думал энергия незнакомая.

— А ведь логично… — Никанор Бальтазарович уставился на Демьяна с этаким профессиональным прищуром, свидетельствовавшим, что в голове целительской рождается некая идея. И эта идея наверняка Демьяну придется не по нраву. — Настолько, что не понятно даже, почему никто не увидел прежде… ложитесь.

Он указал на кушетку.

— На спину. Глаза закройте и расслабьтесь.

Демьян честно попытался, в конце концов, он маг и жандарм, и даже не просто жандарм, а с немалою выслугой лет, и потому негоже вести себя, словно капризной институтке. Но… если в спину входили гвозди, то сердце пробил кол.

Может, не осиновый, но от того было не легче.

Острая боль скрутила. Парализовала.

Лишила возможности дышать.

Демьян только и сумел, что рот открыть… и кол выдернули.

— Дышите, — велели ему строго.

Подняли. Встряхнули так, словно весу в нем вовсе не было. И сунули под нос мензурку с жидкостью, от которой остро пахло канифолью.

И вкус был… препоганый.

Канифоли, конечно, пробовать не доводилось, но появились подозрения, что это она и была.

— И еще…

Содержимое следующей мензурки заморозила рот и горло, Демьян только и сумел, что просипеть:

— Что вы…

— Исправляю собственные ошибки. И надеюсь, вы с пониманием к тому отнесетесь.

Мир поплыл перед глазами, и Демьян как-то отстраненно подумал, что не зря он всегда опасался целителей. Страшные люди.

И что хуже всего, с фантазией.

Он не знал, сколь долго находился без сознания, но когда пришел, то первым, кого он увидел, был некромант. Он сидел на корточках, как-то сгорбившись, упираясь длиннющими нескладными руками в пол. Спина его выгнулась горбом, а в выгоревших до белизны волосах виднелись искорки.

Темные.

— Что… — горло еще было замороженным.

— Интересно, — сказал Ладислав, ткнув в лоб Демьяна пальцем. — Очень интересно.

Он склонил голову на бок и спросил:

— Что видишь?

— Тебя, — Демьян прислушался к себе. Он снова лежал и на животе, а вот спина горела, знакомо так горело, и жар этот захватывал бока, шею… кажется, щеку тоже. Демьян поднял руку, чтобы потрогать, но некромант ее перехватил.

— Лежи, — сказал он. — Узорам нужно стабилизироваться.

Демьян только закрыл глаза.

Интересно, когда это дело закончится, на Демьяне останется хотя бы один клочок чистой кожи? Разве что на пятках. И то не факт.

— Видишь что? — повторил Ладислав.

— Тебя, — раздражение было неуместным, ибо некромант совершенно точно не был виноват в Демьяновых бедах, как и никто, кроме самого Демьяна, но справиться с ним оказалось куда как непросто.

— А еще?

— А что я должен увидеть?

— Не знаю. То, что необычно. Непривычно. Неприятно порой… просто приглядись.

И уставился на Демьяна.

— Глаза, — понял тот вдруг. — У тебя не черные… и не синие, будто… дымом затянуты. И в волосах…

Искры больше не походили на искры, скорее уж на ошметки того самого дыма. Или скорее даже тумана, который окутывал всю фигуру Ладислава. Он колыхался, изредка выпускал щупальца, которые тотчас втягивал. И сам вид этого тумана вызывал отвращение.

Замутило.

— Закрой глаза и попытайся расслабиться, — Ладислав уселся на пол и скрестил ноги. — То, что ты видишь, это не совсем явь. Просто разум твой преобразует увиденное в привычные тебе образы. Это до крайности неприятный процесс. Потребуется время.

— Сколько?

— Минута. Час. День. Месяцы… кому-то и года мало, чтобы привыкнуть, но такие обычно сходят с ума.

— Спасибо, — сходить с ума Демьян не собирался. И глаза закрыл. Приоткрыл. Снова замутило. Теперь туман окружал не только Ладислава. Ошметки его лежали на столе, виднелись на полу, покрывали стопку книг на полках, и эта стопка одновременно манила и отвращала. Хотелось взять ее в руки.

И страшно становилось от мысли, что взять придется.

Демьян вновь закрыл глаза.

— Интересный эффект… тот единственный уцелевший из экспедиции Берядинского, он ведь не был в полной мере безумцем. В первые годы да, он только прятался и трясся, не способный говорить. Но потом, после, ему частично удалось совладать с нечаянным даром.

— Даром?

Этакий дар, коль будет позволено сказать, Демьяну и даром не надобен был. Его и собственный устраивал в полной-то мере.

— Изначально Эдуард Львович Тихонов был стихийником со сродством к огню. Дар яркий, выраженный, что и весьма способствовало карьере. Третий сын обедневшего аристократа только и мог рассчитывать, что на этот свой дар. И до определенного времени ему везло. Он неплохо показал себя, что в турецкой компании, что в Маньчжурских степях, а вот со столицей не сладил. Имел неосторожность ввязаться в дуэль с человеком, который имел много самомнения и знатной родни. От смерти его не спасло, а вот Тихонову пришлось оставить службу. Это его весьма… огорчило. От огорчения, не иначе, он и примкнул к экспедиции.

— Интересно.

Жжение медленно переходило в зуд.

— А Никанор Бальтазарович где?

— С Вещерским общаются. Ему пока лучше к тебе не лезть. Едва не угробил… Тихонова тоже целители лечили. Как умели. А умели они в то время большей частью силой делиться. И сперва помогало. Да… а потом что-то произошло, и эта самая сырая сила едва не спровадила бедолагу на тот свет. И когда это поняли, от Тихонова отстали. А он неожиданно пошел на поправку.

Зуд усиливался. И чтобы не почесаться, пришлось вцепиться обеими руками в кушетку. А заодно глаза открыть. Туман не исчез, скорее уж побледнел, правда, если не вглядываться. Но вот стоило вглядеться…

С тошнотой Демьян сладил.

— Тогда и выяснилось, что прямое воздействие не всегда полезно… а вот сила очищенная, преобразованная накопителем, принимается куда как легче.

Перед Демьяном лег мутноватый камень, больше похожий на кусок оплавленного стекла.

— Что это?

— Накопитель. Более того, оказалось, что разницы-то особой нет, стихийная сила или вот наша. Но это тоже… официальной наукой не признано.

Демьян накрыл камень ладонью.

Теплый.

И тепло-то такое ласковое, знакомое до боли, хотя Демьян, сколь ни силился, не способен был вспомнить, откуда возникло это ощущение.

— Возможно, если бы рядом нашелся кто-то, способный объяснить Тихонову, что он перед собой видит, он сумел бы привыкнуть…

— К чему?

— К тому, что собственный дар его претерпел изменения.

Тепло уходило в ладонь, ласково покалывая пальцы, растекаясь по крови, принося невероятнейшее облегчение.

— Он утратил сродство со стихией, и обрел способности оперировать энергией мертвого мира. Правда, так до конца жизни и не смирился с этим. Он видел… многое видел.

— Туман?

— Не совсем. Как я понимаю, скорее саму суть людей. И потому ему казалось, что его окружают чудовища. Или ангелы. Или существа, о которых он говорил, что они столь прекрасны, что у него нет слов, чтобы описать.

Но ведь описал же.

Зуд стих.

А тошнота… не то, чтобы отступила.

— То есть, я тоже… больше не маг?

Пустоты не было.

Напротив, под сердцем дрожала искра дара, слабая, хрупкая, что весенний лед, но была же. Или… Демьян потянулся было к ней.

Теплая.

А туман перед глазами уплотнился, и в нем появились тончайшие нити, что уходили куда-то… в стены? В вещи?

— Не знаю, — Ладислава туман окутывал полностью, собираясь за плечами в некое подобие крыльев. — Мертвомир… он иной по своей сути. И его только-только начинают изучать. Как и дары, которыми он наделяет людей, способных его коснуться.

— И я…

— Теперь способен.

Демьян сел. И вытянув руку, позвал свою искру, которая распустилась на ладони сгустком тумана.

— Значит, я теперь некромант?

— Возможно.

Не было печали.

Некромантов не любят. И нельзя сказать, что для нелюбви этой вовсе нет причин. Есть… и туман свернулся клубком на ладони.

— Это… невозможно.

— Но боюсь, что ты не совсем некромант, — Ладислав наблюдал за клубком с немалым интересом. — Они опять напортачили…

— Кто?

— Целитель этот. Не люблю целителей. У них руки холодные.

И Демьян кивнул, соглашаясь.

— И главное, лезут исцелять без разбору… печать вот поставил. Стабилизирующую. А что там стабилизировать, если структура только формируется? Тебе бы еще пару месяцев походить…

— Он не протянул бы этой пары месяцев, — громкий голос Никанора Бальтазаровича спугнул туман, заставил его втянуться в ладонь. — Да в него сила уходила, что в бездонную бочку…

— Мертвый мир всегда голоден, — сказал Ладислав, будто это что-то да объясняло. — Он должен был справиться сам.

— Не справлялся.

Демьян почувствовал себя неловко.

А уж когда Вещерский вошел, неловкость стала просто-таки всеобъемлющей. Наверное, не только для него, если воцарилось молчание.

— А… ничего так вышло, — сказал княжич, почесав щеку. — С фантазией.

— Что вышло? — мрачно поинтересовался Демьян. Чужие фантазии на собственном теле его совсем не радовали. Однако что-то подсказывало, что избавиться от них не выйдет.

— То, что ты, дорогой мой товарищ и почти родственник, теперь уникальный по сути своей маг…

Спина опять зачесалась, верно, от избытка уникальности. А Вещерский руки потер, и вид у него сделался предовольнейший.

— Я тебя к себе заберу.

— Если выживет, — счел нужным добавить Никанор Бальтазарович, сложивши руки на выдающемся своем животе.

— Выживет, — пообещал Ладислав и носом шмыгнул. — Если до сих пор живой, то и выживет.

— Зеркало дайте, — Демьян попробовал было сползти с кушетки и покачнулся.

Во взгляде целителя появился некоторый скепсис, пробудивший в душе Демьяна самые нехорошие предчувствия.

— Можно и без зеркала, — Вещерский взмахнул рукой, сотворяя иллюзию. Подробную. И судя по одобрительному кивку Никанора Бальтазаровича, весьма себе точную.

Дракон…

Дракон остался. Правда, теперь он обвивал дерево с красными ветвями и белыми хрупкими с виду цветами. Хвост змея упирался в волны, выписанные весьма тщательно, а из волн выглядывала огромная рыбина. В ветвях же дерева скрывались существа вида самого удивительного.

Птицы?

Кошки?

Твари мертвого мира?

— Знаете, — сказал Демьян, коснувшись красной ветви, которая переходила через плечо на грудь. — Я к вам больше не приду.

— Почему? — Никанор Бальтазарович поджал губы, изображая обиду.

— Воображение у вас чересчур уж живое.

Глава 7

Марья примеряла шляпки.

Одну за другой.

И вокруг нее стайками вились продавщицы, равно охая и ахая, восхищаясь не то Марьей, не то шляпками, не то тем, до чего оные шляпки Марье идут. Она же, поворачиваясь перед зеркалом то одним боком, то другим, вздыхала.

Морщила носик.

И снимала очередное творение провинциального мастера, давая шанс другому.

— Вам просто чудо до чего хорошо, — вздыхали продавщицы, совершенно, кажется, не раздражаясь тому беспорядку, который Марья принесла с собой.

Шляпки, прежде чинно возлежавшие на деревянных болванах либо же на полках, ныне были везде. Они возвышались горами белой и золотой соломки, тончайших тканей, растопыривали перьевые веера, переплетались узорчатыми ленточками и спускали нити бус.

Но Марью это не волновало.

Кажется.

— Вот, — сняв премиленькую шляпку из узорчатой соломки, украшенную голубыми и желтыми лентами, она протянула ее Василисе. — Попробуй. Тебе пойдет.

Шляпка и вправду была прелестной, вот только смотрелась на Василисе… как и предыдущие семь. И Марья сморщила нос.

— Не понимаю, — сказала она, взяв несчастную шляпку, которая на ней словно ожила. — Почему так?

— Простите, но… ей просто фасон не подходит, — очень-очень тихо произнесла молоденькая девушка и, словно испугавшись своих слов, спряталась за старшими продавщицами. А те нахмурились.

— Возможно, — согласилась Марья и, зацепившись за девушку взглядом, велела: — Тогда принеси то, что ей пойдет.

Девушка густо покраснела.

И отступила, чтобы исчезнуть за неприметной дверью. Марья же задумчиво взяла в руки соломенную шляпку с огромными полями. На полях раскинулся настоящий цветочный луг, пусть цветы были выполнены из лент, но довольно искусно. Как и чучело белой птицы, которая будто ненадолго присела меж цветов. Птица и вовсе казалась живой, отчего становилось несколько жутко.

— Ужас, — сказала Марья в никуда. — Хуже только та муфта из крыльев чайки, которую Хованская на каток взяла…

Василиса подавила зевок.

Не то, чтобы шляпки ее вовсе не интересовали, скорее уж она догадывалась, что и здесь не найдет ничего подходящего.

— Вот, — девушка вернулась. В руках она держала несколько коробок. — Попробуйте… это шотландский беретик…

Шляпка была крохотною и забавной. Исполненная из атласа горчичного цвета, она была украшена лишь брошью с темными камнями.

— Интересно… — Марья взяла и повертела ее в руках.

— В Париже весьма модны, — девушка вновь покраснела. — У меня… сестра работает в модном доме… и говорит, что скоро широкие поля выйдут из моды.

— Не здесь, — отмахнулась Марья. — В Париже возможно, а у нас солнце…

— И бледность тоже…

— Глупости, загар…

Шляпка сидела… пожалуй, сидела. Шляпка. Василиса повернулась одним боком к зеркалу. И другим. Поправила…

— Это носят вот так, — девушка сдвинула шляпку, чуть в сторону и расправила тончайшую вуаль, которая доходила лишь до середины лба. — А еще вот настоятельно рекомендую…

— Покажите, — потребовала Марья.

— Вам тоже пойдет… удивительный фасон. Мне прислали эскизы…

— …теперь ее точно за дверь выставят, — проворчал кто-то. — Сказано было, чтобы не лезла к людям…

— …и я подумала…

Марья с удовольствием мерила шляпку столь махонькую, что ее и ладонью-то накрыть можно было. Один бархатный край загибался вверх, другой, напротив, вниз, и с него спускалась все та же сетка, правда, на сей раз светлая и куда длинней, нежели у Василисы.

— А еще…

Василиса отступила к окну.

И присела на пуфик, понимая, что ждать придется долго, что Марья никогда-то в жизни не упустит случая приобрести нечто, чего еще нет у других, а уж если речь идет о шляпке…

Василисе же на конюшни надобно.

И в гости ведь заглянуть собирались, хотя, конечно, хорошо, что теперь-то вряд ли получится, ибо подобный визит выглядел довольно-таки наглым, но… или нехорошо? Она бы не отказалась продолжить вчерашнюю беседу.

Или новую начать.

Или…

Ее взгляд остановился на человеке, что неспеша следовал по улице. Был этот человек в общем-то обыкновенен, что обликом своим, что неспешною повадкой, словно показывающей, что он изволит отдыхать и никуда-то не спешит. И Василиса сама не поняла, чем же он так заинтересовал.

Просто…

Зацепилась. Иначе и не скажешь.

Она разглядывала его так, будто… сама понять не могла, что же не нравится ей в нем. Светлый ли льняной костюм, слегка измятый, как того требует мода. Штиблеты ли, тоже белые, но с непременным черным каблуком. Шляпа…

Тросточка.

Перчатки. И печатка… и все вместе. Василиса нахмурилась. А человек аккурат остановился перед витриною. Повернулся спиной, которая оказалась довольно-таки широка, после боком… и узкое лицо его было незнакомо.

Определенно.

Или…

Василиса прищурилась, вглядываясь в резковатый мужской профиль. Длинный нос. Капризная линия губ. Лоб высокий… и все неправильное, не такое.

Она поерзала и, оглянувшись, убедившись, что Марья все также занята беседой и шляпками, которых прибавилось, тихонько встала. Василиса ведь ничего дурного не сделает, ей лишь надобно ближе подойти, понять, что не так.

Она тронула дверь, и зазвенели колокольчики.

Но никто не услышал их звона.

На улице жарило. Полуденное солнце спешило одарить теплом и море, и город на его берегу, и людей. И господину тоже было жарко. Вот он стоит на углу, обмахивается газеткой и головой по сторонам крутит, явно кого-то высматривая. Вот только… кого?

И почему он так бледен?

И… он — это вовсе не он. Василиса кивнула себе, разом успокоившись. Просто человек взял и примерил обличье. Может, анонимности желал или по какой иной причине. Не запрещено ведь. Василиса уже почти решила вернуться в магазин, когда мужчина, повернувшись, встретился с ней взглядом.

И она вдруг ясно поняла, кого перед собой видит.

— Это вы? — тихо спросила она и уже потом поняла, до чего глупо звучит этот вопрос.

А мужчина вдруг смутился, попятился и выкинул руки вперед. С трости его сорвался клубок огня, устремившись к Василисе. Она же совершенно растерялась.

И сразу забыла, что надобно делать.

Она…

Стояла и смотрела.

Завороженная.

Очарованная красотой огненного шара. Не способная отвести взгляд от раскаленных лент, которые медленно разворачивались, готовые выплеснуть всю силу, спрятанную в сердце заклятья. Кто-то закричал, пронзительно так… а человек в белом костюме бросился прочь.

Он бежал быстро, смешно подпрыгивая, и не видел, как огненный клубок достиг-таки цели. И Василиса зажмурилась. Пусть она проклята, но… это же не повод ее убивать.

Ее убивать вовсе причин нет.

В лицо пыхнуло жаром.

Задрожал щит, и тонкий браслет на руке раскалился, приводя в сознание. Господи… какая же она дура!

— Вася! — Марьин голос донесся будто издалека. — Вася…

Под ногами прошла волна силы, расцветая защитным куполом, в котором ныне нужды уже не было, но купол все одно поднялся, плотный, живой.

— Вася, ты…

— Все хорошо, — Василиса потерла запястье. — Только обожглась немного…

— Покажи, — Марья дернула руку. — Вот бестолочь…

— Бестолочь.

— Я не про тебя, я про Сашку. Кто ж так щиты ставит? Без изоляции? Вот вернусь, я покажу этому студиозусу, что такое настоящая артефакторика. Он же тебе руку едва не спалил.

Едва…

Не спалил.

И… и Василиса вдруг явственно осознала, что все еще жива. И, наверное, кому-то там, на небесах, о которых она думала редко и исключительно по большим праздникам, она нужна, если все вышло… как вышло.

— Госпожа? — стенка щита исказило лицо кучера, лишив его неприметности. — Вы целы?

— Не вашими заслугами, — зло отозвалась Марья и щит все-таки убрала. — Что здесь вообще произошло?

На светлых ее волосах держалась шляпка из тонкой сетки, украшенной круглыми жемчужинами и атласными лентами. Сооружение это, на ком другом показавшееся бы чересчур роскошным, на Марье гляделось вполне себе естественно и мило.

— Не знаю. Госпожа вышла. Я решил, что ей стало дурно в магазине.

Василиса фыркнула. Она, конечно, модные лавки не слишком жалует, но не настолько же. И Марья тоже фыркнула. Она вовсе не представляла, что кому-то могло стать дурно в столь чудесном месте, как шляпная мастерская.

— …и она просто посмотрела, а он вдруг заклятье кинул. Я слишком далеко стоял и…

— Вещерскому доложитесь, — бросила Марья.

И кучер посмурнел. Кажется, перспектива его не вдохновляла.

— А ты что скажешь?

Под строгим взглядом Василиса поежилась.

— Мне… не знаю, я просто… он был неправильным, тот человек. И я захотела посмотреть, что с ним не так, — прозвучало на редкость жалко. — Я вышла. И…

— Посмотрела?

— Да.

— И?

— Это был он.

— Кто?

— Ижгин, — сказала Василиса. — Василий Павлович. Он просто личину нацепил. Только что-то все равно не легло, если я заметила.

— Легло, — очень мрачно произнес кучер. — Хорошо легло. Я не заметил, а у меня…

Он поднял руку, демонстрируя широкий кожаный браслет, украшенный серебряным узором.

— Вот как, значит… — Марья посмотрела на след. Огонь, пролетев по улице, опалил пару деревьев, обратил в пепел петунии, не тронув каменную цветочницу, и исчез. — Что ж… ты найди Вещерского. Пусть разберется, почему всякие беглые приказчики огненными заклятьями первого уровня швыряются.

— А…

— А мы еще не все шляпки посмотрели, — Марья взяла Василису под руку. — Знаешь, мне нравится эта девочка. Как думаешь, она не согласится переехать? Конечно, Гезлёв город симпатичный, но народец здесь какой-то чересчур уж консервативный… и вот так везде! Если где и появится какая прелесть…

Колени дрожали.

И руки тоже дрожали. И, наверное, Василиса бы расплакалась самым позорным образом, если бы не спокойный голос Марьи…


Туман расползался.

И собирался.

Он словно чувствовал настроение Демьяна и его желание добраться до того подлеца, который едва не убил девушку. Василиса была бледна. И шляпка из темного шелка подчеркивала эту ее нехарактерную бледность.

Растерянный взгляд.

Пальцы, которые то касаются друг друга, то собираются в кулачки, и тогда узкий подбородок поднимается, будто она, Василиса, готовится дать отпор.

Вещерский мрачен.

Он дважды прошелся по улице, но след потерял, и это его злит. Его злость густая с богатым лиловым оттенком, один в один варенье, что матушка варила в августе-месяце из соседских слив. А вот некромант спокоен. И спокойствие это отнюдь не только внешнее.

Выходит, он, Демьян, привыкает?

К дару этому? Или правильнее было бы его проклятьем назвать?

— И это, прошу заметить, совершенно возмутительно, — над княжной Марьей туман клубился, и Демьян не мог отделаться от ощущения, что тот того и гляди полыхнет. — Средь бела дня в приличном месте…

— Извини, дорогая.

— А если бы не защита? Если бы… — бледные руки взметнулись, и воздух вокруг ощутимо нагрелся.

— Как вы себя чувствуете? — тихо спросил Демьян, пока Вещерский утешал супругу, а некромант разглядывал шляпку, представлявшую собою поле искусственных роз, среди которого потерялась мертвая белая птица.

— Хорошо, — солгала Василиса.

— Неправда, — зачем-то сказал Демьян, хотя вежливо было бы со словами согласиться.

— Неправда, — она вздохнула. — Странно. И… страшно. Меня еще никогда убить не пытались.

Она потерла запястье, на котором отпечатался алый след.

— И, наверное, убили бы, если бы не Сашка… у меня вообще-то есть родовая защита, только…

— Вы ее не носите.

— Не ношу. И Марья пока этого не поняла, — Василиса покосилась на сестру, что-то увлеченно выговаривавшую супругу. Выглядел Вещерский до крайности виноватым, но отчего-то Демьяну казалось, что и гнев княжны, и нынешняя виноватость княжича — часть чужой игры, свидетелем которой ему было позволено стать. — А как поймет…

— Заругается?

— Еще как.

— А почему не носите?

Не о том надо спрашивать, и не спрашивать вовсе, но сказать что-либо утешающее, вроде того, что преступник понесет заслуженную кару. Вот только ложью это было.

Не так-то просто найти человека, а уж такого, который прячется…

— Так… вы бы видели этот перстень. Он тяжеленный… и неудобный до жути. Вот и…

— Я тебе удобный сделаю, — пообещала Марья, которая, оказывается, все-то слышала. — Или лучше браслетом?

— Браслетом.

— Вот и отлично… а пока… дорогой, вы не хотите что-либо предпринять?

— Что?

— Не знаю, — Марья покрутила шляпку, правда, не с птицею, а с парой проволочных ветвей, что переплелись над макушкой этаким подобием дивных рогов. На ветвях виднелись каменные вишенки, а с боков торчали тряпичные листики. — След поискать…

— Стерся давно…

— Это в нынешнем мире, — некромант отвлекся от изучения птицы и посмотрел на Демьяна. И Вещерский тоже посмотрел на Демьяна.

И кажется все-то в крохотной этой лавке, чересчур тесной для такого количества людей, посмотрели на Демьяна. В том числе Василиса, и была в ее глазах такая надежда, что стало просто-таки неудобно.

— И что надо делать? — спросил он, уже предчувствуя, что ему не понравится.

Иначе отчего спина зазудела, и показалось, что ожили нарисованные чудовища, заволновались.

Глава 8

На улице было… обыкновенно.

Так обыкновенно, словно ничего-то и не произошло, разве что опаленные огнем деревья еще возвышались этаким напоминанием о магическом огне. Но к утру и они исчезнут.

Как исчез, развеялся след.

Вот Вещерский встал, и редкие прохожие, которым не сиделось в этот полуденный жаркий час, сами собой отступили, будто почуяли скрытую в сутуловатой фигуре княжича силу. И сила эта пролетела волной, пронеслась да и развеялась, так ни за что и не зацепившись.

Княжич хмыкнул.

Недовольно нахмурилась княжна, поправивши новую шляпку, или как оно называется. А Демьян поглядел на некроманта, который лишь плечами пожал.

— У каждого по-своему, — сказал он. — Я вот… запахи обычно. Или еще образы могу поднять. Передать тоже. Но образы тяжело, тем более в таком месте. Много людей, много следов. И времени, чтобы найти нужный, понадобится изрядно.

А Демьяну как быть?

Он, между прочим, некромантии не обучен, он вообще только туман и видит, разве что тот теперь сделался неодинаков.

Над Марьею будто золотой или огненный, прячущий в себе немалые силы.

Над княжичем тоже золотой, но темнее, гуще, злее будто бы… а вот вокруг Василисы туман перламутром переливает, аккурат как пуговицы на свадебном платье сестры. Помнится, они ей нравились едва ли не больше чем само платье.

И этот туман расползается.

Прокладывает тоненькую тропку… вот он след. Демьян почувствовал его, но… слабый, размытый. А если…

— Позволите вашу руку?

Она протянула ее молча, тонкую теплую, горячую даже. Нервно бился пульс, и Демьян слышал его, как слышал стук ее сердца, ее страх и смешанную с ним надежду. А еще… опасения? Она боялась не его, но за него, и этот было, пожалуй, необычно.

Никто-то и никогда, кроме, пожалуй, Павлуши, не беспокоился за Демьяна.

Однако стоило прикоснуться, и туман потек к Демьяну, принося с собой смесь запахов, терпкую, словно старое вино. И пьянила она не хуже. Ветром степным, лошадьми, железом и камнем, разогретым сосновым бором, старою смолой, которую в детстве Демьян со товарищами сковыривал с деревьев и жевал.

Нет, ему не запахи нужны.

След.

Он окреп.

И теперь виднелся яркою перламутровой нитью. Одна шла с улицы и гляделась более тусклой, а вот другая протянулась от двери лавки… на три шага. И все три Демьян сделал, не выпуская Василисину руку. Не то, чтобы боялся потерять след, нет, теперь он бы отыскал его и с закрытыми глазами. Но вот… просто… не отпускал.

— Да, я здесь стояла, — сказала Василиса.

И след горел, переливался. Он сохранил остатки удивления, узнавания… и снова удивления. Каплю страха, но какого-то запоздалого.

Она не поняла.

И вправду не поняла, что происходит, и от этого собственная сила Демьяна вдруг ожила, рванула, желая свободы и мести. Спину обожгло резкой болью, и Демьян стиснул зубы.

Не хватало еще…

Надо дальше смотреть.

Вот полыхает белым светом след огня, будто рубец на ткани мира.

Демьян не без сожаления, но выпустил руку. И шагнул дальше. Лицо опалило несуществующим пламенем, но то ли мир подвинулся, то ли он сам изменился, однако огонь этот едва не заставил отступить.

Дальше.

Пламя разрывало мир.

И оставалось лишь пройти по этому разрыву до места, где огонь родился.

— Да… там… — послышалось за спиной. Голоса доносились издалека и, признаться, казались чужими, искаженными.

Смотреть.

Вот след огня. А рядом, куда менее четкий — человека. И его не похож на след других людей. Он будто размытый, полустертый, словно и сам этот человек не является в полной мере частью мира яви. Демьян моргнул.

Присел.

Осторожно коснулся пятна. Закрыл глаза, прислушиваясь к тому, что происходит, в том числе и в его собственном теле. Теперь он ощущал рисунок полностью, в каждой черте его, в каждой чешуйке дракона, в перьях чудовищных то ли птиц, то ли зверей, в змеиных извивах ветвей и цветах, что теперь раскрывались, причиняя немалую боль.

Но зато Демьян услышал и человека.

Его нервозность, беспокойство.

Желание бежать.

И волю, что управилась с этим желанием. Ожидание… он пришел сюда не случайно. Ему было велено… кем? Не понятно, главное, что человек боялся того, кто приказал прийти. И боялся куда сильнее, нежели жандармов, хотя и их тоже.

Именно страх его и подтолкнул.

Именно страх…

…погнал вперед.

След продолжился и ныне виднелся, пусть не так ярко, как Василисин, но все же достаточно, чтобы не потерять его. Он протянулся нитью. Человек бежал. Он уже не просто был напуган, он пребывал в уверенности, что жизни его грозит смертельная опасность, что, если остановится, он погибнет. И потому продолжал бег даже когда закололо сердце.

И под сердцем.

И…

Демьян остановился там, где на мостовой растекалось темное пятно, будто крови плеснули. Или не крови? Он решился коснуться пятна пальцами и поморщился.

У смерти неприятный запах.

Демьян закрыл глаза и попытался вернуться. А когда открыл, то увидел перед собой женщину, от которой все одно пахло степью, пусть, кажется, запах этот слышал лишь он.

— У вас кровь идет, — сказала Василиса и протянула кружевной платок. — На шее. И на щеке… и наверное, вам нужно к целителю.

— Нет, — Демьян платок взял. — К целителю мне никак нельзя.

— Почему?

— Страшные это люди… — он осторожно приложил платок к шее, там, где продолжился рисунок. И еще подумал, что она, верно, заметила.

Не могла не заметить.

Особенно тот, который с цветами… и за ухом… помилуйте, какой солидный человек позволит изрисовать себя цветами? Право слово, хоть ты возвращайся и проси, чтобы к этим цветочкам чудищ добавили. С чудищами оно как-то посолидней.

А Василиса улыбнулась.

И сказала:

— Знаете… а вам идет.

И Демьян отчего-то смутился.


…тело нашлось в мертвецкой.

— Так… ваше благородие… того… несчастный случай, — жандарм, вызванный Вещерским, в присутствии начальства столь высокого, чувствовал себя до крайности неловко. Он то оглаживал мундир, то поправлял перевязь, то дергал себя за соломенные усы, то вдруг вовсе замирал, словно надеясь, что этакая неподвижность избавит его от внимания. — Сообщили-с… бежал, упал-с… вызвали-с доктора, а он сказал, что, мол, сердце не выдержало.

Мертвец был бледен и нехорош.

То есть, конечно, случалось Демьяну встречать мертвецов и куда более отвратительных, взять тех же утопленников. Нет, внешне нынешний выглядел вполне себе благостно и даже солидно, казалось, человек просто уснул, но… стоило приглядеться…

— Не трогайте его, — сказал Демьян, когда Вещерский потянулся было к телу.

И тот, что характерно, руки убрал.

— Вот-вот, — некромант обошел мертвеца по дуге. Вытянув шею, прислушался к чему-то, кивнул и вперился в жандарма. — Одежда где?

— Не имею чести знать! — рявкнул тот, вперившись в Ладислава совершенно честным взглядом.

— Так выясни.

— Выясни, — подтвердил Вещерский. — И не приведи вас Господь, чтоб даже пуговица пропала…

Он посмотрел превыразительно, и жандарм слегка побледнел.

— Проклятый он, — добавил Ладислав, присаживаясь на корточки. Теперь голова его находилась вровень со столом. — И не просто проклятый… ты что видишь?

— Туман, — Демьян потрогал шею. Рисунок кровить перестал, но не исчез, напротив, казалось, что он лишь крепче въелся в кожу. — Вокруг тела. Неправильный. Не такой, как у… вас.

— А какой?

Вот как ему описать? Туман он… он, конечно, разный, но, похоже, Демьян слов-то подходящих не знает.

— У вас он плотный такой. Живой. А этот… еще там, когда он жив был, будто растекался. Размывался. А тут…

— Тонкое тело разрушается в течение часа после смерти. Иногда, в ряде случаев, оно сохраняется до двух-трех часов… если провести специальный обряд, можно остановить распад на несколько дней или, как я слышал, даже недель…

— Нет здесь тонкого тела, — сказал Вещерский, все же подходя к телу. Туман вяло качнулся.

— Нет. И не было… как мне кажется, — Ладислав ткнул в тело пальцем. — Надо Никанора позвать, пусть этого голубчика распотрошит. Думаю, много интересного найдется. Кстати, помоги перевернуть.

И Демьян, не без труда преодолев брезгливость, — прикасаться к туману не хотелось, исполнил просьбу. И почему-то не удивился, увидев на спине покойного странный рисунок, похожий на кривоватую, словно ребенком намалеванную, паутину.

— И что это? — Вещерский поскреб кончик носа.

— Это? Это свидетельство или преступного замысла, или необъятной человеческой глупости, — Ладислав паутину потер, и туман вокруг тела всколыхнулся. — А скорее всего, и того, и другого… отпускай. Сердце, стало быть?

— Сердце, — подтвердил Демьян.

Он и теперь видел туман, в это сердце проросший, подернувший его, словно плесенью. И не только его. Эта плесень и кожу мертвеца покрывала, и пробиралась внутрь. И… если не сегодня, то завтра человек бы умер. Знал ли он?

Сомнительно.

— Вот, что бывает, когда люди обыкновенные пытаются использовать чуждую им силу… — Ладислав провел над телом ладонью. И отступил. — Мне другое интересно. Откуда это вообще взялось?

— Мне тоже интересно. Что вообще это значит, — Вещерский указал то ли на мертвеца, то ли на печать. — И я был бы несказанно благодарен, если бы ты, дорогой мой друг, снизошел до объяснений.

— Снизойду, — согласился Ладислав. — Только сперва поем. И… прикажи его сжечь. А лучше сам. И одежду тоже.

— А вещественные?

— Пусть составят опись, и снимки сделают. Хватит. Главное, чтобы руками не прикасались.

— Проклятье?

— Мертвомир. Здорового человека вряд ли убьет, но ночные кошмары никого еще счастливым не делали…

— А… — Вещерский кивнул на Демьяна.

— А ему все едино, он уже одной ногою там.

Но руки Демьян все же помыл, хотя… след от чужого тумана остался и после мыла, правда, ненадолго. Стоило отпустить собственную силу, и на ладонях вспыхнуло темное пламя. И туман исчез. А по крови будто тепло прокатилось, хотя и слабое.

Беседу продолжили в ресторации, в которой, собственно, и оставили княжну с Василисой. Ресторация была из числа тех, которые Демьян в прошлой-то жизни обходил стороной, ибо казались они ему чересчур уж пафосными и дорогими. И тут позолота сперва смутила, как и невозмутимость швейцара, распахнувшего дверь.

Алая дорожка.

Белый мрамор стен. Картины огромные в тяжелых рамах. Кадки с пальмами.

Музыка.

Запахи закружили, окутали, и в животе заурчало, причем как-то так громко, что урчание это услыхали, кажется, и музыканты.

— Привыкай, — сказал Ладислав. — Они в родстве с живой стихией состоят, которая вполне способна стать источником физического насыщения, коль нужда выпадет. А мертвомир во многом силы тянет. Вот и приходится пополнять наиболее простым и доступным способом.

Рот наполнился слюной, и Демьян только и смог, что кивнуть.

И что получается? Он ныне обречен быть вечно голодным? И чувство это нарастало, грозя вовсе лишить рассудка. Никогда-то в жизни он не был настолько голодным.

Княжна выбрала стол у окна, меж двух пальм, которые, склонившись друг к другу, сцепились огромными зелеными листьями. Устроившись с удобством, она глядела на улицу и казалась отрешенною, супругу лишь кивнула. На коленях ее лежала папка с бумагами, которые княжна, кажется, просматривала. И Демьян подозревал, что прочла она вовсе не то, чего желала.

Супруга она приветствовала кивком.

А Демьяна с некромантом, кажется, и вовсе не заметила. В отличие от Василисы. Та… сидела с крохотною чашкой кофе, которую держала аккуратно, и молчала. Но вот во взгляде ее виделся вопрос.

— Он умер, — сказал Демьян, надеясь, что информация эта не является тайною. — Сердце отказало.

— Сердце?

— Он испугался. Побежал. И то, и другое — достаточная причина, чтобы слабое сердце подвело, — ответил за Демьяна Ладислав. И стул отодвинул, плюхнулся, вытянул ноги и меню принял от полового. Покрутил в руках и велел: — Несите.

— Что?

— Все. И много…

— Уха стерляжья? Консоме из дичи? С волованами или буше? — половой согнулся и говорил тихо, но четко. — Стерляди паровые? Жареные рябчики? Лосось с соусом тартар?

— Вот-вот… все и неси… — Ладислав определенно пребывал в настроении. — И побыстрее…

Он похлопал себя по впалому животу.

— Значит… — спросила Василиса. — Это… не я его?

— Определенно, нет. Это он сам себя, — Вещерский опустился на диванчик подле супруги. — Я могу помочь?

Марья склонила голову, вздохнула и ответила:

— Можешь… можешь кое-что узнать? Только… не уверена, что это… будет приятное знание.

Вещерский молча поцеловал ей руку.

Глава 9

Василиса никогда-то не любила семейные обеды, еще с тех самых пор, пока жива была бабушка. И не просто жива, но когда она, еще не утомившись светом, обреталась в городском их дома. В ее присутствии обеды эти проходили в тяжелом молчании. Василису тяготило и пространство столовой, казавшейся вовсе уж необъятною, и огромный стол, способный вместить сотню гостей, но чересчур большой для семьи Радковских-Кевич.

Белый снег скатертей.

Хрупкость костяного фарфора, для которого она была чересчур неуклюжа. Столовое серебро. Лакеи, словно призраки. И правила, бесконечные правила… и, наверное, не она одна мучилась этою повинностью, если, стоило бабушке удалиться в поместье, как все переменилось.

Не сразу, нет.

Батюшка с матушкой сбежали в Египет, а Марья, если и пыталась повторить сложное действо, больше походившее на церемонию, нежели обед, то у нее не выходило. А потом и Марья замуж вышла, и Настасья уехала, а бабушки вовсе не стало.

Как и семьи?

Пожалуй что. Александр пафоса столовой не жаловал, да и вовсе зачастую столовался вне дома. Одной же Василисе в огроменной обеденной зале было еще более неуютно, нежели прежде.

И все-таки семьей не принято было обедать в ресторации.

Даже в хорошей ресторации.

И чтобы под музыку, которая звучала откуда-то издалека, этаким неназойливым фоном. И разговаривать о пустяках, обо всех и сразу.

Смеяться.

Спрашивать. Тянуться через стол за солонкой или еще за каким пустяком. Шутить… это не было семейным обедом в полной мере. И все же было. Именно таким, который не в тягость.

И он длился.

И Василиса не имела ничего-то против, в конце концов, куда ей спешить-то? Но…

— Доброго дня, — сказал человек, которого она вовсе не рада была видеть и даже надеялась, что больше не увидит вовсе. А он вдруг появился в ресторации под ручку с Нюсей, и вместо того, чтобы занять столик, благо, свободные имелись во множестве, не нашел ничего лучше, чем к Василисе направиться.

Взглядом обжег.

И от этого его взгляда стало до крайности неудобно, будто это она, Василиса, виновата, что на нее этак смотрят, с выражением, с обещанием чего-то запретного.

Непристойного.

И Нюся нахмурилась.

— Доброго, — сказала она совсем уж недобро и нахмурилась пуще прежнего. Впрочем, сразу же заулыбалась, засверкала под взглядами Вещерского и некроманта.

А вот Демьян Еремеевич, пусть тоже смотрел на Нюсю, но иначе.

Неодобрительно.

— А вы тут? А мы вот шли и подумали, что стоит заглянуть. Конечно, местечковые ресторации вовсе не чета тем, которые в Петербурге, — Нюся взмахнула изящною ручкой, а Вещерский сказал этак, с намеком:

— Простите, мы не представлены.

— Ах да… это Аполлон, для друзей можно просто Полечка… а я Нюся. Мы в поезде ехали. С ними вот… и теперь еще встречаемся постоянно. Правда, удивительное совпадение?!

Аполлон поклонился, этак, с изяществом. И Василиса вынуждена была признать себе, что выглядит он вполне достойно, что костюм его сидит именно так, как должен сидеть отлично скроенный костюм. Что выбран он с большим вкусом и подчеркивает стройность Аполлона Иннокентьевича, а еще состояние его, словно бы и немалое.

Василиса тотчас одернула себя: какое дело ей, собственно говоря, до чужого состояния?

— А вы отдыхаете, да? — Нюся же была одета, пожалуй, слишком уж свободно, на грани пристойности. Платье ее едва-едва прикрывало колени, легкий полупрозрачный платок не скрывал наготы плеч, а на тонких запястьях собрались дюжины браслетов.

— Отдыхаем, — сказала Марья, разглядывая Нюсю с немалым любопытством. Впрочем, ту взгляд нисколько не смутил.

— И мы будем. А что тут подают? Я слышала, прелестнейшее бланманже подают…

— Вас маменька искать не станет? — довольно мрачно поинтересовался Демьян Еремеевич. А Василисе вдруг пришла в голову престранная мысль. И она, повинуясь порыву, сказала:

— Присоединяйтесь.

Удивленно приподняла бровь Марья. Хмыкнул Вещерский и взгляд его сделался ледяным, а вот Ладислав, до того почти молчавший — слишком занят он был, поглощая снедь — с неожиданным дружелюбием поддержал:

— Конечно, присоединяйтесь… — и почесал мизинцем переносицу. — А вы вообще кто такой?

— Промышленник он, — ответила Нюся, плюхнувшись на стул, благо, половые в ресторации были столь же неприметны, сколь и услужливы.

И стол вдруг увеличился.

И посуда грязная исчезла, сменившись сияющей белизны фарфором, может, не столь хорошим, какой дома имелся, но всяко достойным.

Накрахмаленные до хруста салфетки в серебряных кольцах.

Свежий букет.

И меню.

— У него папенька купцом был, а Полечка вот в промышленники подался, — Нюся тыкнула в меню пальчиком. — А это чего такое?

— Простите, ваша светлость, Нюсенька весьма непосредственна… и ей прежде не случалось бывать в обществе столь высоком, — Аполлон изобразил еще один поклон и присел рядом со спутницей, которая с немалой увлеченностью перелистывала страницы меню.

То было не сказать, чтобы разнообразно.

Да и стерлядь стоило бы поменьше на пару держать, а вот приправить посильней, однако все это мелочи.

— А вам, стало быть, случалось? — Демьян Еремеевич вновь сделался мрачен, и сгорбился, нахмурился, отчего Василисе отчаянно захотелось сделать что-то… она сама не знала, что именно, но такое, что заставило бы его успокоиться.

Неужто он вправду думает, что человек, подобный Аполлону, может быть интересен?

Возможно, Нюсе он и интересен.

А вот Василисе… Василиса вообще-то проклята. Стоило вспомнить об этом обстоятельстве, и настроение окончательно испортилось. Василиса тихонечко вздохнула.

— Не люблю хвастать, но я представлен князю Тащевскому, — Аполлон чуть склонил голову. — Мы с ним затеваем один до крайности любопытный прожект.

— Любопытный — это хорошо, — сказал невпопад Ладислав, разделяя кусок стерляди на тоненькие полосочки. — А скажите, Петр Веденеевич все еще увлекается археологией?

— А вы знакомы? — Аполлон… нет, не нахмурился, лицо-то его и вовсе не изменилось, однако Василиса ощутила, что он… испугался?

Насторожился?

— Случалось… переписываться.

Настороженность исчезла.

— Он со многими переписывается.

— И то верно, — с легкостью согласился Ладислав. — А что за прожект, если позволено будет узнать?

— Простите, — Аполлон развел руками. — Но пока говорить не о чем, да и сами понимаете… а вы, Василиса Александровна, не надумали конюшни продать?

— Нет.

— Право слово, — он откинулся на стуле, позволив себе позу чересчур уж вольную, будто разом вдруг уверившись, что собрались за столом его приятели. — Не понимаю вашего упрямства! Женщине столь прелестной следует заниматься вовсе не лошадьми… тем более лошадей-то не осталось.

— И я ей о том же говорю! — неприятным голоском произнесла Марья. Василиса даже вздрогнула от неожиданности.

И не она одна.

Некромант вот про стерлядь свою забыл, уставился на Марью. А та взбила кудряшки и губки выпятила, толкнула Вещерского в бок.

— Я всегда говорила, что истинное счастье женщины — в браке!

У Вещерского дернулся глаз. Левый.

— Мы созданы, чтобы хранить очаг… — голос был столь сладок, что зубы свело от этой сладости. Но Аполлон, кажется, ничего-то и не понял. Впрочем, вряд ли он был знаком с Марьей. Определенно не был, а потому и не знал, сколь несвойственен ей этот медовый тон. — Создавать уют, поддерживать супруга во всех начинаниях…

Она с таким пылом уставилась на Вещерского, что у того снова глаз дернулся. На сей раз правый.

— А Василиса упрямится. И замуж идти не хочет.

— И правильно делает, — неожиданно поддержала Василису Нюся. И на Марью поглядела так, со снисходительным сочувствием. — Женщина имеет полное право не выходить замуж, если ей не хочется.

— А если хочется? — Марья надула губки.

— Тогда выходить.

— За кого? — уточнил Ладислав, кажется, из всего разговора выхвативший лишь ту часть, что интересовала именно его.

— За кого надо…

— За кого хочется…

Марья и Нюся произнесли это одновременно.

— Дамы прелестны… — Аполлон поднял бокал. — Половой, всем шампанского! И смотри, чтобы наилучшего!

Шампанского не хотелось.

Вина тоже.

И обед вдруг разом утратил все свое очарование. Теперь стол больше не казался нарядным, пальмы в кадках раздражали неуместностью, музыка звучала чересчур уж громко и хотелось просто уйти.

— Так значит, вы конюшни хотели купить?

— И все еще хочу. Правда, слышал, что приключилось несчастье…

— Пожар, — сухо сказала Василиса.

— Это, конечно, скажется на цене…

— Никто не пострадал, — заметила она зачем-то, хотя очевидно, что до других людей ли, лошадей ли, Аполлону нет дела. И вряд ли можно его за то винить.

— Но восстанавливать придется, — Вещерский пить шампанское не стал, да и Марья лишь пригубила. Ладислав и вовсе бокал отодвинул, причем не только свой. И от Демьяна Еремеевича тоже, хотя тот к шампанскому притрагиваться явно не собирался.

— Ему нельзя, — сказал он Нюсе. — Он у нас болеет.

— Чем? — огромные очи ее стали еще больше.

— Вот и я о том, к чему вам возиться с восстановлением конюшен, которые по сути-то и не нужны?

— Нужны, — порой на Василису находило, и делалась она упряма до крайности. И теперь вот пришлось заставить себя говорить спокойно.

— Помилуйте, здания с большего уцелели…

— Я слышал иное, — а вот Аполлон выпил шампанское и протянул руку, чтобы бокал вновь наполнили. — Что там ничего-то целого не осталось, что пламя было такое, что даже камни плавились.

— Местами, — согласился Вещерский и пальцы сцепил.

— Ужас какой! — воскликнула Нюся чересчур уж радостно. — И что у вас там загорелось?

— Наверняка, сено. Я видел, в каком состоянии были эти конюшни. Поверьте, подобное происшествие — вопрос времени. Рано или поздно, несчастье случилось бы… — Аполлон осушил бокал одним глотком. — Безалаберность, полнейшая безалаберность…

— Поджог, — Вещерский чуть склонил голову.

— Быть того не может!

— Жуть! — Нюся сложила ручки. А ведь и она не стала пить, как и Марья едва-едва пригубила бокал, и отставила в сторону, отдав предпочтение клюквенному морсу, на меду вареному.

Морс и вправду был хорош.

Но… почему этакая нелюбовь к шампанскому показалась вдруг подозрительной.

— И вы знаете, кто это сделал? — с придыханием спросила она у Вещерского.

Едва заметно нахмурилась Марья.

— Выясняем.

— Да что тут выяснять, — голос Марьи теперь звучал еще более сладко. — Это все тот мошенник… правда, Васенька? Представляете, выяснилось, что он мою несчастную сестру обманывал! И меня тоже обманывал!

На длиннющих ресницах задрожала слеза.

— Это просто кошмар какой-то! А как все выяснилось, то решил спалить конюшни, чтобы под суд не идти.

— Вы это о ком? — Аполлон теперь смотрел на Марью.

И не только он.

Вещерский вот, как показалось, ревниво. И такая же ревность привиделась Василисе во взгляде Нюси. Ладислав — восхищенно. Аполлон — зачарованно.

А вот Демьян Еремеевич с немалою задумчивостью. Впрочем, он скоро взгляд отвел и подмигнул Василисе, так, будто знал что-то тайное, известное лишь им двоим.

— О Василии Павловиче, конечно, — теперь в голосе Марьи проскользнули раздраженные нотки. — Знатный мошенник. Такому самое место на каторге, а не среди приличных людей.

— Помилуйте, я давно знаком с Ижгиным, — Аполлон нашел в себе силы возразить. — Милейший человек. И рекомендовали мне его, как весьма сведущего во всем, что лошадей касается. Я ему даже доверенность выписал…

— На что? — Вещерский спросил это тихо.

— На лошадок, — ответила Нюся, крутя бокал в пальчиках, будто любуясь тем, как сверкают искорки в гранях его. — Полечка будет лошадок разводить, но их сперва купить надо. Правда? Я ведь правильно поняла?

Аполлон кивнул.

И как-то совсем уж не радостно.

— А он сам не может. У него дел много. Вот и написал доверенность…

— И вы говорите… простите, но не могу поверить.

— Придется, — меланхолично заметил Ладислав.

— Может, вы ошибаетесь…

— Следствие покажет.

Ненадолго за столом воцарилась напряженная тишина.

— И все-таки… — Аполлон отставил полный бокал, причем с явным сожалением. — Вам стоит встретиться, побеседовать с этим человеком…

— Не получится, — Ладислав подвинул к себе блюдце с тем самым бланманже, щедро украшенным ягодами малины.

— Отчего же?

— Мертвые никогда-то разговорчивостью не отличались. А уж такие и подавно…

Глава 10

Аполлон побледнел.

И бледность эта не осталась незамеченной. Нюся, прихлебнув морса, похлопала сопровождающего по спине и сказала:

— Не переживай так, найдешь другого поверенного. Да и вообще… может, правы они, и тебе вовсе свезло. Вот маменька говорит, что этот народец страсть до чего вороватый. Если за ними не приглядывать…

— Извините, — Аполлон поднялся и, пожалуй, чересчур уж резко. — Мне… срочно необходимо встретиться с… с управляющим. И…

Он дернул узкую полоску галстука.

— А я? — Нюся выпятила губки. — Ты меня бросаешь?

— Идем.

— Я не хочу!

— Тогда оставайся.

— Не волнуйтесь, — губы Вещерского растянулись в некоем подобии улыбки, которую при изрядной доле воображения можно было бы счесть дружелюбной. — Мы проводим вашу даму.

— Да… простите… дела… если все так, как вы говорите, то…

Аполлон спешно откланялся, унося с собой рваный сизый туман, окутывавший всю его фигуру плотным облаком, будто шалью пуховой. И дышать разом стало легче.

Интересно.

И, пожалуй, этот интерес возник не только у Демьяна, коли бывшего купца и будущего промышленника взглядами провожали все. Кроме, пожалуй, Нюси, выглядевшей, в отличие от прочих, донельзя обиженною и даже оскорбленной.

Впрочем, обида не помешала ей оценить бланманже.

И крохотные эклеры.

Тарталетки с вишневым кули и взбитыми сливками. Свежие ягоды, политые медово-винным сиропом. Томленые груши под мягким сливочным сыром с шоколадною посыпкой.

Нюся, вдруг словно позабыв обо всем, ела.

И ела.

И снова ела, не замечая никого-то и ничего вокруг. А прочие наблюдали за нею так, будто не за человеком, но за преудивительным животным из царского зверинца. И Демьяну было неудобно за их любопытство. И за свое собственное, заставлявшее вглядываться в хрупкую фигурку.

Но…

Ни тумана, ни чего-либо, на туман похожего, Демьян не заметил.

— Извините, — Нюся отодвинула очередную опустевшую тарелочку. — Я, когда волнуюсь, всегда ем без меры.

— А вы волнуетесь? — ласково осведомился Вещерский, за что и получил локтем в бок от супруги, явно не одобрявшей этаких вот волнений по-за посторонних девиц.

— Волнуюсь.

— По какой причине?

— Обыкновенной, — с некоторым раздражением произнесла Нюся. — Меня, если вы не заметили, бросили только что. А ведь это он настаивал на встрече. Я сегодня вовсе никуда не хотела идти. У меня сегодня грязевые обертывания и еще минеральные ванны. Вы принимали когда-нибудь минеральные ванны?

— Не доводилось.

— Я принимала, — Марья все же соизволила снизойти до Нюси. — И вправду крайне непорядочно. Вы отказались ради него от процедуры, а он…

— Скотина.

Марья усмехнулась.

— Нет, вы не подумайте. Меня учили всякого рода политесам, — Нюся откинулась на спинку стула и погладила плоский живот. — Только одного понять не могу, почему быть скотиной — это нормально, а сказать о том неприлично.

— Сама в догадках теряюсь, — Марья слабо улыбнулась.

А Демьян посмотрел на Василису, которая в свою очередь смотрела в окно. За окном этим была улица, светлая, какая-то белая, будто песком припорошенная.

Люди гуляли.

И…

Наверное, наглостью будет предложить подобное, но…

— Не хотите ли прогуляться к набережной? — спросил Демьян.

— Хочу, — тихо ответила Василиса.

— А я? — Нюсино возмущение было настолько искренним, что Демьян и сам едва не поверил, что что-то да обещался ей. — И вы меня бросаете?! Это просто невозможно.

— Я вас не бросаю, — сказал Ладислав.

— Вам как раз можно, — Нюся махнула рукой. — Я вас в первый раз вижу.

— И как?

— Никак. Маменька запретила мне гулять с незнакомыми людьми.

— Когда-то вы маменьку стали слушать? — не удержался Демьян.

— А вот аккурат сейчас и стала. Ладно, я и сама доберусь, — Нюся встала и сыто икнула, взгляд ее блуждающий остановился на Демьяне. — Или все-таки поможете? Тут недалеко…

— Мы вас на автомобиле отвезем, — Вещерский подал руку княжне. — Будем счастливы пообщаться поближе…

— Да, да, — как-то совсем уж неискренне отозвалась Марья. — Здесь совершенно не с кем побеседовать… на всякие полезные темы.

Взгляд, которым она одарила Вещерского, говорил, что княжна знает, какие именно темы будут затронуты в вечерней беседе.

— …буду рад, если вы позволите представить меня вашей матушке…

Демьян подал руку, и узкая ладонь Василисы осторожно коснулась ее. Колыхнулся туман и отступил, скрылся внутри Демьяна.

На набережной воздух был влажный, тяжелый. Назойливо и как-то чересчур уж резко пахло морем, и йодистый запах этот пронизывал все вокруг: белоснежный камень лестницы, что спускалась к самой воде, и парапеты, и дерева, и хрупкие ландыши, которыми торговала благообразного вида старушка.

Демьян не удержался.

— Спасибо, — Василиса приняла скромный букет с улыбкой. — Раньше здесь было иначе…

— Лучше?

— Нет, что вы. Пожалуй, что просто иначе… ни этого вот… — она провела ладонью по теплым перилам. — И домов куда как меньше. Вообще тетушка говорила, что места здесь на редкость беспокойные, а потому никто-то особо не спешил селиться.

Налетевший ветер потянул за подол Василисиного платья, словно желая закрутить ее в вихре солоноватых брызг. Где-то далеко кричали чайки, то ли плакали, то ли наоборот, смеялись.

— И земля потому здесь была дешева. Батюшке ее супруга землю пожаловали, но после и тетушкин муж еще купил, под конюшни…

— Под те, что стоят?

— Да, — она тронула фарфоровые колокольчики. — Он их и начал-то строить, а уже потом, после смерти, его и тетушка взялась. Ей тоже, я думаю, часто говорили, что неженское это занятие, что можно дело или продать, или отдать управляющему. Она вот не отдала. А я…

— А вы восстановите, как было.

— Если получится, — она легко вздохнула и спросила. — А вам, случайно, не доводилось слышать о золотых лошадях? Вы упоминали ведь про тех, которые на востоке, которых никто не видел, но про них знают. Хотя, конечно, тоже странно. Если никто не видел, то откуда знают?

Вдоль моря неспешно прогуливались отдыхающие. Девицы в пестрых платьях на морской манер, молодые люди, одетые по последней столичной моде, которая, как по Демьяну, была весьма странна, если не сказать, смешна.

Дамы постарше.

Няньки с детьми и гувернантки, чьи подопечные изо всех сил старались вести себя подобающе, однако сил не хватало, и то и дело раздавались восторженные девичьи визги.

— Отец… рассказывал. Ему случалось служить в степях. Он говорил, что я там на свет появился, но увы, сам я того за малолетством не упомню.

Ветер играл с бантами.

И воздушным змеем, которого запускал мальчишка лет этак десяти-одиннадцати. Сопровождаемый хмурым воспитателем, по виду военным, он был не по возрасту серьезен, и на змея, норовившего провалиться в воздушную яму, глядел с раздражением.

— Когда-то давно, когда степи были необъятны, когда море травяное занимало мир от края до края, жили в степях самые разные народы.

Вспомнился вдруг хриплый отцовский голос, и запах табака. Отец имел обыкновение набивать трубку туго, и табак использовал самый черный, крепкий. Оттого и дым выходил терпким, кусачим.

Странно, а давно уж казалось, что Демьян не помнит отцовского лица.

Лица он и не помнил.

А вот запах и руки — распрекрасно, и то кожаное седло, изрядно потертое, облупившееся с краю, но все одно любимое. И то, как разрешали ему чистить это седло, натирать пивом для сохранности.

Демьян мотнул головой, отгоняя непрошенные воспоминания.

— Жили они по-разному, кто разбойничал и в набеги ходил, возвращаясь с золотом и невольниками, а кто скот выращивал… не только лошадей.

— Но мы про них?

— Про них, — согласился Демьян, и отступил в сторону, давая дорогу юной барышне в пышном голубом платьице. За барышнею следовала степенная компаньонка в наряде скучном, сером, однако, если отрешиться от него, становилось очевидно, что та лишь немногим старше своей подопечной. — Средь множества племен было одно, которое поклонялось Матери Степей и хранило огонь, ею разожженный…

И почудилось, что в темно-вишневых очах Василисы вспыхнуло то самое забытое ныне пламя. Вспыхнуло и погасло.

— А главное, что боги в кои-то веки снизошли до людей, наделив каждого особым даром. Говорят, любой из того племени мог преобразить лошадь, наделить ее частицей духа, в котором равно сплелись солнечный пламень и ветер…

— Не любой, — едва слышно сказала Василиса.

А Демьян развел руками: он-то в подобные истории не верил. Наверное. Только вот вспомнилось вдруг, как туманился взгляд отца, когда тот заговаривал про степи.

И на губах появлялась усмешка.

И… будто не всерьез все.

— Становились такие кони быстрее ветра.

Море, еще недавно синее, яркое, вдруг перекинулось, переоделось в серо-свинцовые одежды. И ветер сделался сильнее, злее. Теперь он летел на берег, гнал перед собой табун злых волн и те, добравшись до гальки, разлетались белоснежными брызгами.

Василиса придержала шляпку.

— …легкие на ногу, они не знали усталости, и способны были лететь по-над степью и днем, и ночью…

Надо было бы возвращаться.

Погода портилась и стремительно, как бывает это лишь на побережье. Небо все еще отливало васильковой наивною синевой, но Демьян шкурой чувствовал, что спокойствие это продлится недолго.

— …еще говорили, что разумом они были равны людям, и уж если выбирали хозяина, то оставались верны ему до последнего вздоха.

— Печально.

— Печально, — согласился Демьян. — Стоит вернуться. Буря грядет.

— Еще нет, — Василиса прислушалась то ли к морю, то ли к ветру, но покачала головой. — Дождь будет, но не буря. Не та, от которой стоит скрываться.

Она встала на самом краю мощеной дорожки и раскинула руки, будто желая обнять море. И ветер, принимая вызов, что было силы толкнул ее. Но не опрокинул.

— Рассказывайте, — то ли попросила, то ли потребовала женщина, опалив Демьяна взглядом темных глаз. И теперь не оставалось сомнений, что в глазах этих пылало пламя.

А набережная опустела столь стремительно, что оставалось лишь удивляться, куда вдруг подевались все люди, которых еще мгновенье назад было много.

— Велика была милость богов, но и зависть человеческая тоже, — слова подбирать не приходилось, они сами, одно за другим, всплывали в памяти Демьяна. — Богател род, но чем больше богатства, тем больше становилось тех, кто желал бы забрать себе, что серебро, что чудесных лошадей…

Море темнело.

И небо.

Всполошенно голосили чайки, а волны подбирались ближе и ближе, того и гляди пролетят по галечной косе, перемахнут через каменную преграду парапета, которая и не преграда вовсе, и понесутся по узким улочкам города, напоминая людям, что есть истинная ярость стихии.

— Славны были воины рода, но на любую силу иная сила найдется. А если не сила, то обман и предательство.

Василиса так и стояла, то ли слушала, то ли на море глазела, и хотелось забрать ее, увести прочь, спрятать и от ветра, и от моря, и от всего мира. Только… Демьян отчетливо понимал: не позволит.

Ей нужно.

И море это, и ветер соленый, оставляющий на губах крохотные капли воды, будто слезы водяных коней. Или не водяных, но тех, что помнили истинную силу степи.

— И однажды пришли к старейшине забытого рода гости, и сказали, что славный воин желает взять седьмую дочь, ту самую, которая способна была слышать голоса духов и умела прясть пряжу из лунного света. Богатые дары предложили. И союз против врагов, коих было немало. Долго думал старейшина. И не потому, что не желал отпускать дочь, но потому как сомнения точили его сердце, словно червь яблоко.

— А вы умеете рассказывать, — Василиса обернулась. — Красиво, правда?

Небо почти легло на воду, и лишь узкая лента света отделяла одно от другого.

— Красиво, — согласился Демьян. — Но… возможно стоит уйти? Вы промокнете.

— Промокну.

— Заболеете.

— Нет… вряд ли… в детстве я часто болела, но не так, чтобы серьезно. А теперь вот и вовсе… иногда даже хочется. Но не выходит.

— И не надо.

Первая тяжелая капля разбилась о камень, оставив влажный след на нем.

— Он согласился?

— Кто?

— Тот старейшина. Он ведь согласился, верно? И сыграли свадьбу. И… на ней собрался весь род, правильно?

— Правильно, — Демьян подал руку, и Василиса ее приняла. Пусть она и не спешила уходить, но само то, что эта женщина находилась рядом, радовало. — Молодые принесли клятвы и обменялись кровью, их скрепляя. А после было веселье, и длилось оно день и еще ночь. На рассвете же случилось так, что гости взяли оружие и убили хозяев. Они вырезали всех, и молодых мужчин, и глубоких стариков, и детей.

За первой каплей упала вторая.

И третья.

А ветер вдруг стих, и море улеглось, растянулось темным одеялом.

— Победителям достались золотые табуны. И думалось им, что достаточно этого будет…

— Но нет?

— Нет, — пальцы переплелись.

Глупость какая.

Сентиментальщина, которая больше подошла бы какой-нибудь курсистке, нежели человеку взрослому, серьезному. Однако впервые за всю свою жизнь Демьяну решительно не хотелось быть ни взрослым, ни серьезным.

А хотелось вот так стоять под дождем.

И говорить.

Ибо, пока идет разговор, то существует и нить, связавшая его с Василисой. Стоит же замолчать, и все изменится.

— Слово было сказано. И скреплено кровью… табуны пали. В одну ночь не стало ни златогривых жеребцов, ни кобыл. Они просто легли на траву и больше не встали. Мой отец говорил, что, если верить легенде, то лошади плакали кровавыми слезами, как плакала и прекрасная дева, которой выпало хоронить и отца своего, и братьев, и всех, кого она любила…

— Она не умерла?

— Не знаю. Про деву отец ничего больше не сказал. Но, думаю, она бы хотела… вот только… просто предположительно… если тот, кто взял ее в жены, надеялся, что с нею получит и тайну золотых лошадей, он ошибся.

Василиса кивнула.

И потянула за руку.

— Идемте, — сказала она. — Скорее, а то сейчас хлынет…

И пошла сперва быстрым шагом, а потом и вовсе побежала, спеша найти укрытие до того, как небеса разродятся ливнем. И Демьян побежал следом, совсем, как когда-то в детстве, когда не приходилось думать ни о степенности, ни о том, как этот безумный бег будет выглядеть в глазах других людей.

Не было этих людей.

Набережная опустела. И звон Василисиных каблуков наполнял ее, и, отзываясь на него, звенели капли. Одна за другой. И чаще, громче, торопясь рассказать о своем, о важном.

А Василиса вдруг остановилась.

Обернулась.

— Вымокнем, — сказала она весело. — Или… если позволите…

Она потянула под крышу, козырек которой был слишком мал, чтобы хватило места двоим. И с козырька этого уже летели первые ручейки, собираясь на земле одним полотном.

— Да станьте вы ближе, — Василиса дернула за руку. — Я не слишком-то умелый маг. Да и сил немного.

Раскрывшийся над их головами купол защитил от дождя. Потоки воды лились, стекали по мерцающей стене. И Василиса смотрела на них, будто на чудо. И чудом это было.

Вода.

Влажный камень, к которому она прислонилась спиной. Смуглая шея с прилипшей к ней прядкой. Розовая раковина уха, и жемчужина на мочке ее.

— Я в детстве любила дождь, — сказала она, обернувшись. И оказалась вдруг так близко, что удержаться стало совершенно невозможно.

Да и что плохого в том, чтобы обнять женщину?

Одну-единственную, которую, пожалуй, хотелось обнимать. И она не стала противиться, но прильнула так, будто только и ждала, что этих объятий.

— У вас платье промокло, — сказать следовало не это, но ничего другого в голову просто не пришло.

— Самую малость.

— И малость может быть опасна, — Демьян снял пиджак и накинул на узкие теплые плечи. — Так-то лучше.

— А вы?

— А я не замерзну. Я не слишком холода боюсь. А вот жару выношу плохо. Здесь-то еще ладно, как-то иначе, а в городе… первый год, как отправили, маялся. Даже артефакты не помогали.

Наверное, стоило бы сказать о любви.

Только Демьян не умел. А еще он не был уверен, что это и в самом деле любовь, потому как совершенно ничего-то не понимал в высоких чувствах.

Просто улица.

И дождь.

И купол, что звенит под каплями дождя. Просто запах камня и женских духов. Просто темные волосы, которые слегка завивались, и темные же узкие глаза. В них хотелось смотреться, выискивать нечто такое, что дало бы надежду на…

— Он еще долго будет идти, — сказала Василиса.

— Тогда, может, стоит…

— Я не умею держать купол в движении, — повинилась она.

— Я умел, но… теперь, кажется, от меня никакой пользы.

Чистая правда.

И со службы его попросят, возможно, выпроводят в почетную отставку и даже наградят именною саблей за проявленный героизм. Правда же состоит в том, что не нужны на службе люди обыкновенные, то есть нужны, но простыми жандармами, в кои его не разжалуют, ибо неудобно.

Вздох удалось подавить.

— Быть может, еще наладится?

— Быть может, — согласился он легко, не желая огорчать Василису. А та поняла, но промолчала, и губу закусила. И…

— Моя прабабка… та, которая вызвала проклятье… она была родом из степи. И принесла в подарок мужу табун золотых лошадей. Я их видела. Они и вправду будто из золота сделаны… — взгляд ее затуманился. — Но потом что-то случилось… нехорошее. И лошадей не стало, а она была. И жила долго. И дети ее наследовали отцу, стало быть, брак признали законным. И мне хочется верить, что уж мой-то дед не стал бы нарушать клятву. Правда, тогда не понятно, куда подевались лошади.

Капля воды, запутавшаяся когда-то в прядях, ползла по щеке, и Демьян ее смахнул.

— А тетушка… она их тоже видела, получается. И хотела восстановить. Как породу… она выискивала те, в которых могла течь утерянная кровь. И может, у нее получилось бы, но она умерла. А конюшен не стало. И я тоже отчасти виновата. Она ведь меня учила, надеялась. А я…

Василиса вздохнула.

И сама потянулась навстречу.

Глава 11

В пятнадцать Василиса тайно, стыдно, мечтала о первом поцелуе, живо представляя себе, как это будет. В семнадцать поняла, что мечты весьма далеки от реальности, а реальность скучна и порой даже неприятна, хотя признаваться в том не след. В восемнадцать она совершенно в ней разочаровалась и даже радовалась, что правила приличия не позволяют долго находиться наедине с мужчиной, полагая, что именно это и избавляет женщин от такой докуки, как поцелуи.

В тридцать два она вдруг осознала, что ничего-то в поцелуях не понимает.

И в мужчинах.

И… вообще иной раз реальность ничуть не хуже, а порой и лучше тех розовых наивных мечтаний. Что в этой реальности все… реально, как бы ни смешно это звучало.

Легкое касание губ.

Чужое тепло.

И нежность. Осторожность, будто она, Василиса, столь хрупка, что и прикоснуться к ней страшно. Стук крови в висках. Сердце, что ухнула куда-то в пятки, а потом вернулось, заплясало в груди. И желание смеяться и плакать.

И танцевать.

Можно прямо под дождем. И тогда люди, если увидят, сочтут, что Василиса безумна. Наверняка, так оно и есть. Разумные девушки не поступают так… так… неправильно.

Или все-таки правильно? Если нет, то откуда в Василисе это ощущение счастья, такого близкого, что лишь руку протяни.

Или даже тянуть не надо.

— Вы теперь будете плохо обо мне думать, — сказала она первое, что в голову пришло. — Но даже если так, мне все равно.

— Не буду. О вас нельзя думать плохо.

Ее обняли.

И укутали. И прижали к себе. И просто… просто дождь длился и длился, и Василсие совершенно не хотелось, чтобы он когда-нибудь да закончился. Она стояла, совершенно невозможным образом прижимаясь к мужчине, опираясь на него, и не испытывала ни сомнений, ни угрызений совести.

Если бы Марья видела…

Как хорошо, что она не видела… но спрашивать станет, а Василиса совершенно вот не умеет врать. А если сказать правду…

Она покачала головой.

И посмотрела на небо, которое начало светлеть, словно издеваясь. Еще несколько минут, и дождь вовсе прекратится, а без него все станет прежним. И… и, наверное, Василиса поступила плохо и неправильно, даже не потому, что невозможно женщинам поступать столь… вольно, но она ведь проклята.

И как знать, не пробудит ли ее неосмотрительность это проклятье к жизни.

Руки похолодели от одной мысли о подобном.

— Что не так? — Демьян Еремеевич нахмурился.

И осмотрелся, силясь найти источник ее волнения.

— Проклятье, — призналась Василиса. — Я… не понимаю, как оно работает, но сказали, что оно есть, и если так, то… может… мне не стоило…

— Есть, — приложив палец к ее губам, Демьян заставил Василису замолчать. — Определенно есть. Я его даже вижу, но оно не страшное.

— А какое?

Смертельное.

Опасное.

И как он может говорить, что не страшное? Это даже обидно. Немного.

— Похожее на тучу. Тучку, — поправился Демьян. — Маленькую.

Он пальцами показал, до чего крохотна эта тучка.

— И пушистую. И я не чувствую от него опасности. А, как выяснилось, единственное, на что я годен, это чувствовать опасность.

Может, когда почувствует, уже будет поздно?

Небо же окончательно очистилось, быстро, как бывает это лишь на взморье, и выглянувшее солнце полыхнуло жаром. И холод, было пришедший с дождем, отступил. Пройдет четверть часа и о непогоде вовсе напоминать будут лишь редкие лужицы. А к вечеру и их не станет.

Василиса убрала щит.

И огляделась.

Улица была еще пуста, но…

— Скажите, — она прикусила губу, не зная, прилично ли говорить о делах сразу после поцелуев. Не покажет ли это ее бессердечною. Но все же… — А ваш… племянник… когда прибудет?

— Думаю, что на днях. Ему собраться надобно. И дела передать, нельзя же их просто взять и бросить.

Василиса кивнула.

Пару дней лошади еще подождут.

И недель.

И вовсе подождут, ибо иного варианта нет.

— Хотите заглянуть на конюшни? — он вновь понял то беспокойство, которое мучило Василису.

— Да, но… Марья уехала, наверное. А если и нет, то где ее искать?

В ридикюле есть рубли, но как-то вот… она никогда еще не ездила с извозчиком, и в голове разом всплыли все ужасные истории, слышанные от Ляли, о молодых доверчивых девицах, которые сели вот и сгинули, и так, что ни родичи, ни маги, ни полиция следа отыскать не сумели.

Василиса понимала, что истории эти, верно, преувеличение, но все же…

— Думаю, что мы и без княжны Вещерской справимся, — сказал Демьян, и от этого его «мы» на сердце разом потеплело. — Только… вы не замерзнете?

— Нет, — Василиса покачала головой и окружила себя облаком теплого воздуха. Заклинание это простенькое, освоенное ею еще в далекие полудетские годы, было из числа тех малых, которые давались легко.

А пиджак она вернула.


Извозчик, которого остановил Демьян, оказался мужиком с виду страшным, сама Василиса в жизни не решилась бы к нему подойти. Однако же коляска его сияла лаком, соловая лошадка радовала взгляд круглыми боками и лоснящеюся шкурой.

И пошла она споро, быстро.

Только копыта зацокали по мостовой. Город проплывал мимо, умытый, ясный, и в очах витрин Василиса видела свое отражение. Видела и не узнавала.

Она ли это?

Похожа… и не похожа. Она не стала краше, вот ни на капелюшечку, однако отчего-то собственное отражение притягивало взгляд и… и смешно, и неудобно, и тянет смотреть еще и еще.

— Но все же вашей сестре я весточку пошлю, — сказал Демьян, нарушив молчание. — Думается, они на вилле задержатся. Просто, чтоб не ждали.

— Спасибо.

Стало совестно, что сама-то Василиса о том не подумала. И что, наверное, Марья права, когда называет ее безголовою и безответственной.

Так и есть.

Безголовая.

И безответственная тоже. Но… воздух еще хранил аромат весеннего дождя, и голову кружил куда сильнее того ресторанного шампанского, которое так и осталось не выпитым. А еще хотелось говорить. Сразу и обо всем.

— Вы не думайте, Марья… она хорошая, просто… такая, какая есть. Так уж получилось, — витрины закончились, и дорога стала шире и ровнее. Вместо горбатых камней появился грязноватый после дождя, но крепкий еще тракт, и теперь копыта лошаденки месили грязь. — Моя бабушка очень беспокоилась, что род прервется. И теперь, сколь понимаю, не зря. Наверное, это тоже связано с проклятьем.

А Демьян — называть его по отчеству вот совершенно не хотелось — глядел на Василису внимательно, ожидая продолжения рассказа.

— Правда, странно, что она ни к кому не обратилась. Мне бы, конечно, не сказала, но от Марьи не стала бы скрывать. Наверное. Я уже ни в чем не уверена. Мою матушку сосватали, когда ей исполнилось пятнадцать, а повенчали вовсе в шестнадцать. Отец был двумя годами старше. Все решала бабушка. Всегда и все решала лишь она.

Сухое жесткое лицо, которое даже теперь казалось Василисе злым. Равнодушный взгляд. И сами глаза, запавшие, будто потерявшиеся в резьбе морщин.

Права Марья, бабушка не должна была быть столь старой.

И не потому ли пряталась от света, что боялась? Что света, что своей этой ранней старости? Мысль была столь удивительна, что Василиса как-то быстро и охотно согласилась с нею.

— Она желала наследника, а появилась Марья. Случается. Но главное, что семейный венец вспыхнул всеми камнями… так матушка мне сказала. А значит, что силу родовую Марья получила в полной мере.

— Огонь?

— Он самый. Такое… редко бывает, я теперь знаю. Считается ведь, что женское тело чересчур слабо, чтобы удержать пламя. Но Марья справилась.

Правда, о цене, которую она заплатила, лучше не спрашивать. Да и спроси — не расскажет. Кое-что Василиса и сама понимала, теперь, уже ставши взрослой, а тогда ее пугала Марьина холодность, равно как и ее совершенство.

— Потом, годом позже, хотя целители уговаривали матушку погодить, однако то ли она и вправду отца так любила, то ли желала исполнить свой долг, но она родила Настасью. И роды дались тяжело. Матушка несколько дней провела между жизнью и смертью.

И, пожалуй, бабушка не отказалась бы, если бы судьба сделала иной выбор. Ведь целители строго-настрого запретили княжне Радковской-Кевич беременеть в ближайшие несколько лет. И запрет был столь категоричен, что даже бабушка отступилась.

— Настасья… она тоже особенная, только иначе. И дар семейный получила, хотя не такой, как у Марьи, но все же… а еще она очень умная. Учили их вдвоем, но Марья всегда-то за практику радела, а вот Настасья… когда стало понятно, что она превзошла своего наставника, и тот попросту признал, что не способен более дать ничего-то нового, разразился скандал.

— Отчего?

— Не знаю. Это все… как будто не со мной, что ли? Я что-то помню, но больше слышала. Я ведь совсем маленькая была… и детскую покидала редко. Потом и вовсе сюда отослали здоровье поправлять. Но и к лучшему, здесь мне нравилось куда больше, — Василиса улыбнулась. — Так вот, бабушка была старых порядков и она полагала, что излишне ученую девицу сложно будет выдать замуж. Она запретила Настасье поступать в университет. Но та нашла способ. Сперва списалась с кем-то… и не без Марьиной помощи. Марья вроде бы как отправляла письма подругам в Петербург, а там уж передавали тому человеку, который учил Настасью. А как бабушки не стало…

Василиса обняла себя.

Нет, она не ощутила горя, которое должна была бы ощутить, ведь все-таки родная кровь. И за собственное безразличие стало самую малость стыдно. Но стыд давно уж отгорел.

— Дело не в том… просто Настасья была чудесным ребенком. Ее все любили. Яркая и ласковая. Светлая. Настоящее солнце… а потом появилась я.

— Снова не наследник? — Демьян посмотрел так, будто показывая, что все-то понимает.

И разочарование отца, который надеялся-таки исполнить долг.

И страх матушки, ибо третьи роды окончательно подорвали ее здоровье. И гнев старой княгини, о котором Василиса лишь догадывается, но, зная бабушку, можно быть уверенным: она сочла подобный казус личным оскорблением.

…существуй возможность развода, она бы его добилась, невзирая на скандал.

— Не наследник, — сказала она, и когда Демьян коснулся руки, благодарно сжала его пальцы. — Более того… я была не похожа на остальных. Вы же видите.

Видит.

И все-то видели.

И даже потом, позже, когда Василиса стала старше, она слышала, как шепчется прислуга, особенно если новая. И удивляется этакой странности, и за удивлением этим самой-то Василисе слышится эхо сомнений в ее, Василисы, законности появления на свет.

— Я была темной и некрасивой. И часто болела. То есть, не сказать, чтобы серьезно. Пожалуй, если бы я болела серьезно, то, возможно, все было бы иначе…

…и тогда рядом с Василисой была бы матушка или отец, а не бесконечная череда нянек, лиц которых память не сохранила.

— Но бесконечные простуды и сопли… сколько себя помню, я мучилась этими вот соплями, с которыми ни один целитель не способен был сладить. Думаю, из-за них мне и позволили уехать в Крым. А главное, кому может нравиться сопливый ребенок? Я поздно заговорила. И долго не могла научиться читать. И все-то учителя сравнивали меня с сестрами…

…и приходили к выводу, что Василиса, конечно, хорошая и добрая девочка, вот только на редкость неудачненькая.

Случается.

— Мне было двенадцать, когда появился Александр. Все говорили, что это чудо господне, не иначе, что матушка вымолила его, а если бы нет… помню, тогда мы жили отдельно. Отец вовремя понял, что матушка не сможет поладить с княгиней… вообще с нею только Марья и могла хоть как-то. Не знаю, о чем он говорил, но… бабушка уехала в Петербург. В Ахтиаре у нее тоже имелся особняк, и когда появлялась, к счастью редко, мы обязаны были нанести визит. Хотя не понимаю, зачем? Матушка ненавидела эти дни. И я тоже. Я… ее боялась. А она меня не замечала. Совершенно.

— Родня отца отказалась от него, когда он женился на моей матери, — сказал Демьян. — И не только на словах. Его лишили родового имени и права наследования. Матушка была из простых, мещанка, дочь провинциального батюшки.

— А отец?

— Даже и не знаю. Он… не любил вспоминать, говорил, что однажды уже сделал выбор и ничуть о нем не сожалеет.

— А вы… не пытались узнать?

— Нет. Одно время была мысль, но потом я подумал, а что изменится, если я узнаю? Те, другие люди, определенно не желали иметь ничего общего с нами. А стало быть, имею ли я право тревожить их покой? Скорее всего, они бы решили, что мне что-то нужно и отнюдь не просто знакомство, да и… отец был гордым человеком.

И не только он.

Но этого Василиса не сказала.

— Мой брат оказался именно таким наследником, которого бабушка ждала. И… она его забрала. Покинула Петербург. Поселилась в Ахтиаре.

— Как?

— Обыкновенно. Матушка после родов была слаба. Она очень долго и тяжело болела. Помню, она-то и нас принимала, лежа в постели. И редко. Ее нельзя было утомлять. И огорчать. И нас тогда вновь сослали к тетушке. Я была счастлива. Я бы вовсе отсюда не уезжала. Настасье было все одно, она училась и переписывалась. А Марья… она-то всю жизнь прожила с пониманием, что станет наследницей, что ей-то выпадет честь продолжить род, позаботиться о нем. Ее учили… многому. А потом появился Александр, и стало понятно, что все это больше не имеет значения.

Об этом сложно рассказывать, да и, верно, нужды-то нет, разве могут быть интересны постороннему человеку беды чужой семьи.

Да и как беды?

Семья все еще здравствовала…

— Нас и прежде отправляли на лето сюда. Меня не только на лето, с ранней весны, пожалуй, и до осени. А осенью вдруг словно спохватывались, вспоминали, и папенька отправлял за мной лакея. А теперь вдруг выяснилось, что я вовсе останусь тут жить. Морской воздух полезен, а болела я все так же часто. Признаюсь, я лишь порадовалась.

Здесь, на побережье, Василиса оживала. Многое становилось неважным.

Ни внешность ее.

Ни манеры, которые были далеки от идеальных.

Ни ее неспособность к магии, ни нежелание учиться… ничего.

— Марья пробыла здесь все лето, а после вернулась в Петербург. И Настасья с нею. Они жили у бабушки, а родители отбыли в Египет. Об этом Марья написала.

Вяло шелохнулась в душе застарелая обида, потому как получилось, что сами-то родители не снизошли до того, чтобы поставить Василису в известность о своем отъезде. Потом, уже из Каира, матушка отписалась тетке, и та читала вслух письмо, какое-то неловкое, извиняющееся. И Василисе казалось, что она чего-то все-таки в этом письме не понимает.

Письма приходили и ей.

К именинам и еще на Рождество, с непременными поздравлениями и открытками, которые Василиса складывала в девичий свой альбом. И открытки те ей безумно нравились, было в них что-то такое, маняще-иное, отличное от обыкновенного ей мира.

— Тогда как раз и дяди не стало. И, наверное, тетушке было одиноко…

Коляска остановилась.

И Демьян подал руку, помогая выбраться из экипажа.

— Время от времени приезжала Марья. Потом опять уезжала, здесь ей не нравилось. Да и возраст… бабушка успела ее вывести в свет, прежде чем… ее не стало.

Василиса огляделась.

И тут, и там виднелись следы недавнего дождя. Огромная лужа отвратительного черного цвета растянулась перед воротами. И казалась она бездонною. Ручейки воды выбрались на дорогу, размыли ее, смешали землю с грязным пеплом.

А камень вот заблестел.

И подпалины, оставленные огнем, будто посветлели. Трава же была зелена и усыпана каплями. И лошади, весьма оживившиеся за последние дни, спешили собрать их. Они по-прежнему бродили по леваде, которая поправилась и обзавелась парой свежих перекладин, весьма отличавшихся цветом.

Пахло сосной.

И лугом.

И землею.

— Родители… к известию отнеслись равнодушно. Как мне кажется. Во всяком случае, не изъявили ни малейшего желания вернуться. Тетушка была занята конюшнями и отказалась уезжать. Вот Марье и пришлось стать старшей. Хотя… наверное, она ею стала задолго до того. Она взяла на себя заботу об Александре и о Настасье, которая заявила, что желает уехать за границу, что ее ждут в Сорбонне. И обо мне тоже, хотя, надеюсь, что не доставляла особых хлопот.

Василиса переступила через лужицу и, подойдя к леваде, оперлась на нее. Определенно, лошади не выздоровели, но выглядели не в пример лучше, чем прежде. Вычищенные, избавленные от клочьев старой шерсти, с постриженными гривами, они больше не производили того удручающего впечатления, которое заставляло думать, что ничем-то им и не поможешь.

— Пока… не случилось проклятье, — Василиса протянула руку, и в нее осторожно робко даже ткнулась лошадиная морда.

Следовало бы угощения прихватить какого.

Или…

Она погладила теплую переносицу, и старый жеребец прикрыл глаза, замер, прислушиваясь к человеку, только уши слегка подрагивали.

— Я была сегодня у ветеринара, — зачем-то призналась Василиса. — А он сказал, что не станет тратить время, и вообще… иногда я думаю, что вдруг да он прав? Точнее не он, но прочие люди, которые знают, как правильно.

— Что именно правильно? — Демьян перелез через ограду и, подойдя к хмурой косматой лошаденке, взиравшей на людей с преогромным подозрением, присел рядом.

— Не знаю. Все. Вдруг они правы, и мне не стоит заниматься лошадьми? Конюшней этой… и вообще…

— Может, и правы. Может, и нет. Но вы никогда не узнаете, если не попробуете. Погодите-ка… тихо, — это было сказано уже кобыле, которая явно не испытывала к людям ни доверия, ни симпатии. Демьян перехватил переднюю ногу и попытался поднять, но кобыла шарахнулась. — Вот же… да погоди ж ты…

Кобыла, оттопырив хвост, попятилась. Грозно клацнули желтые зубы. А уши прижались к голове. И всем видом она показывала, что не намерена терпеть этаких невозможных вольностей от человека постороннего.

— Я тебе… — Демьян погрозил кобыле пальцем.

А та лишь заржала, словно насмехаясь.

— Что-то не так?

— Не знаю, — он потер глаза. — Мне бы поближе глянуть…

Василиса наклонилась, поднырнув под тонкую жердину. На леваде земля была мокрой и скользкой. Обскубанная лошадьми трава не держала воду, и та пробиралась к корням.

— Осторожней! — Демьян кинулся было навстречу и успел перехватить руку, удержать от падения. — Здесь скользко.

— Знаю. Только забыла… сколько я всего забыла!

Пахло землею.

Травой.

Лошадьми и навозом, шарики которого виднелись то тут, то там. А вот людей не было. Куда подевался Аким? А его племянник? И защита, пусть восстановленная Вещерским, вдруг перестала казаться надежною.

— Которая вам нужна?

— Вот та, — Демьян показал на кобылу, что, отойдя в сторону, продолжала коситься на людей с явным неодобрением. Время от времени кобыла встряхивала гривой и щелкала зубами. — Надо за сбруей сходить. С ней что-то не то…

С ней определенно было «не то». Спина лошади провисла, брюхо опустилось едва ли не до земли. Суставы разбухли, а копыта вытянулись, загнулись характерными башмаками.

— Иди сюда, — велела Василиса, перехватив конский взгляд. Кобыла встряхнула головой. Грива ее густая, стриженная коротко, поднималась неровною щетиной. А на темной шерсти виднелись проплешины. — Иди, иди… хорошая моя… красавица и умница…

Василиса подходила к лошади медленно, осторожно, не упуская из виду и пегого жеребца, который держался рядом. Слишком уж рядом.

— Осторожнее…

— Хорошая, ласковая… тяжело пришлось? Обижали тебя? — голос изменился, сделавшись мягче, и не важно было, что говорить, главное, чтобы не молчать, чтобы вытягивать за словом слово. И лошадь таки шагнула навстречу. Застыла, нервно вздрагивая исполосованной шрамами шкурой. — Хорошая… все закончилось, все прошло… подходите, только аккуратно.

Демьян понял.

И не стал переспрашивать, как и медлить. Он приближался так, чтобы кобыла могла его видеть, но ступал мягко, по-кошачьи. А Василиса говорила. Гладила жесткую клочковатую шерсть, глядела в лиловые глаза, в уголках которых застыли капли гноя, и говорила, говорила…

Она умела вот так заговаривать.

И не только.

Но вот… позабыла, как когда-то зашептывала Хмурого, который с юных-то лет отличался дурным норовом и никого-то, кроме тетушки и Василисы, к себе не подпускал.

— Тише, моя хорошая, тише… — Василиса моргнула, ибо теперь лишь увидела лошадь всю, как она есть, с больною спиной, с зудящею кожей, с животом, который раздулся сперва от голода, а теперь вот от еды. С кривыми зубами. Их осталось немного, да и оставшиеся ныли, причиняя немалые мучения.

Она видела и боль.

И страх.

И унимала их, вытягивала потихоньку, хотя прежде-то никогда не замечала за собой склонности к целительству. Скорее наоборот, то категорически Василисе не давалось.

Видела она и Демьяна, этакою тенью, присевшей рядом с кобылой. Та от прикосновения вздрогнула, но, повинуясь голосу и воле Василисы, не шелохнулась. А Демьян, согнувши лошадиную ногу, разглядывал копыта так, будто в слоящейся роговице видел нечто тайное и донельзя важное.

Отпустив одну ногу, он потянулся к другой.

Обошел кобылу.

Потом положил руки на живот, и тот отозвался утробным урчанием.

Лошадь вздохнула.

— Уже недолго… и остальных бы, если можно…

Можно, отчего бы нет… а целитель им нужен. И не только он.

Глава 12

Демьян и сам не понял, что именно показалось ему неправильным в этой вот лошади. Нет, сама-то кобыла отличалась той неказистостью, которая свойственна лошадям беспородным, но в то же время крепким и выносливым.

Старая.

Явно знавшая и куда лучшую жизнь. Недоверчивая. Злая даже.

Серая.

Не мастью, масти-то кобыла была обыкновенной, гнедой, но вот… туман, снова тот самый туман, что ныне изрядно мешал Демьяну жить. И этот туман клочьями висел на кобыле, будто… вляпалась она в него.

Точно, вляпалась.

Клочья тумана окутывали больные ноги, и вовсе собирались плотными комками на копытах. А стоило потянуться, и туман с легкостью потек к Демьяну, только спина опять зачесалась. Что это значило?

Он понятия не имел.

Следующий жеребец был чист. И снова кобыла, полукровка и помоложе той, первой, она еще верила людям и без уговоров стояла спокойно, позволяя проверить копыта. Туман обнаружился, но такой… слабый, что ли? Будто случайно приклеившийся к ботинку лист.

Именно.

У солового мерина туман облепил ноги до колен и перебрался на спину, оседлав. Еще пару лошадей оказались чистыми.

Василиса не спрашивала, что он ищет. А спроси, Демьян и сам бы не ответил. Но всей своей зудящей шкурой он ощущал, что находка его безусловно важна.

И снова туман. На сей раз он будто въелся в кости, наверняка причиняя древнему с виду жеребцу редкой пятнистой масти немалые мучение. Оттого и не спешил тот уходить от неприятного человека, оттого и стоял, время от времени нагибаясь, выхватывая губами редкие травинки. И те жевал-то с трудом.

Туман пробрался сквозь роговую оболочку копыт, поднялся выше, расползся по груди, по шее. И конь выглядел, будто пронизанный серыми нитями его.

Плохо.

— Он умирает, — сказала Василиса отстраненно.

— Да.

Врать, говоря, что конь всенепременно поправится, что нужен лишь хороший целитель, Демьян не стал. И лишь погладил несчастное животное, которое… почему одни с туманом, а другие без? Почему кого-то тот затронул меньше, а вот этого жеребца почти поглотил?

Почему…

— Мне надо заглянуть в конюшни, — Демьян убрал руку, и туман потянулся за ним, пытаясь ухватиться, приклеиться к человеку. — А вам…

Стоит сообщить Вещерскому, а лучше некроманту, раз уж тот не только видит, но и понимает увиденное. Вот только… не так давно некромант был на конюшнях. И обряд проводил, хотя какой — не понятно, но главное, что сказал, будто все-то в порядке.

А оно не в порядке.

И гадай теперь, то ли не заметил Ладислав туману, то ли…

— Вы что-то обнаружили, — Василиса убрала руку с лошадиной холки. — И не расскажете?

— Расскажу. Но сперва надо понять, что именно я заметил.

Странно, что Василису туман не спешил хватать за пальцы. Напротив, он ее будто сторонился, и только серый ком проклятья вдруг стал больше.

Демьян моргнул.

И поморщился.

Он терпеть не мог, когда не получалось понять. А сейчас у него категорически не получалось понять, что происходит. Не хватало знаний. Да и умений тоже.

С новым даром он сладит, но пока…

На конюшне было тихо. Почти. Все также ворковали под крышей голуби, и пыль плясала в столпах света. Разве что куда как ощутимей пахло гарью.

— А вы не помните, где стоял тот жеребец? — Демьян огляделся.

Ничего.

Ни тумана серого, ни зловещих знаков. Разве что голубиное дерьмо выделяется на камне белыми пятнышками.

— Помню, — на лице Василисы было такое выражение, словно она того и гляди расплачется. — Но тут все…

Сгорело.

Дерево.

Двери денников. Сами денники… и опять же, одни пострадали больше, чем другие. И Демьян нисколько не удивился, обнаружив, что именно нужный ему выгорел дотла.

— А здесь та кобыла, которую вы первой смотрели, — Василиса указала на соседний. — И еще другая, соловая…

…на копытах которой тоже туман остался.

А вот денник был чист, то ли сам по себе, в чем Демьян несколько сомневался, то ли по причине пламени. Огонь рукотворный — злая стихия.

И следов не оставляет.

Может… в этом дело?

Демьян ступил на ковер из пепла и мусора, который уже успел нападать. Огляделся. Дерево обуглилось, местами осыпалось, освобождая каменную кладку.

Кони…

Вряд ли дело в них, но… в чем тогда?

Или…

— А тот, — он указал на денник слева. — Там кто-то был?

Василиса нахмурилась, вспоминая, но после покачала головой и сказала:

— Нет.

Демьян вышел.

А ведь и вправду, почти чисто. Пепел есть, и то же дерево, но уже не обугленное, а обращенное в пепел. И выходит… тут поставили заряд? Или… нет, здесь отголосков силы не сохранилось. Значит, артефакт установили снаружи, но силу направили внутрь?

Или… все-таки был еще один, тот, существование которого укрылось от глаз Демьяна при первом осмотре. Совсем небольшой…

Он сосредоточился.

Туман… тумана не осталось, но вот… если приглядеться, очень внимательной приглядеться… стены неровные, будто кто-то взялся рисовать на них. И широко, размашисто… еще смотреть.

До рези в глазах.

До ноющей боли, которая расползается по коже, оживляя чужой рисунок. И более этот рисунок не выглядит помехой. А Демьяна захлестывает знакомый азарт, а с ним и предчувствие, что он, Демьян, вот-вот обнаружит нечто важное.

Огонь.

Он распускается рыжим цветком, пробиваясь сквозь камень, и вспыхивает забытая будто случайно подкова. А от нее тянутся тонкие нити силы, опутывая весь денник. Занимается дерево. И огонь, получив материальную пищу, спешит подняться выше.

Расползтись…

— Вам дурно, — сказала Василиса, выводя из странного состояния, которое и вправду было неудобным.

Демьян хотел возразить, что вовсе ему не дурно, но вместо этого кивнул и, опершись на грязный камень, сделал глубокий вдох.

Голова кружилась.

Во рту стоял запах привкус гари и железа. Кровь стучала в виски.

— Пройдет.

Ему вновь протянули платок. Этак она все свои платочки и изведет. Но отказываться Демьян не стал.

— Спасибо, — сказал он, понимая, что выглядит до крайности жалким.

— Я так полагаю, что нужно найти Вещерского? — весьма спокойно поинтересовалась Василиса.

Демьян кивнул бы, если б мог, но сейчас он мог лишь стоять, а потому просто добавил:

— И некроманта.


Некромант мерил конюшню длинными шагами. Ноги его тощие двигались как-то вовсе не по-человечески. Так ходули переставляют. И Демьян смотрел.

Вещерский тоже смотрел.

И княжна Марья, без присутствия которой Демьян бы вполне обошелся, уж больно задумчив сделался ее взгляд. И слишком часто задерживался он на Демьяне. И тогда становилось до крайности неловко. Вспоминался берег.

Дождь.

Поцелуй.

— И что? — не выдержал Вещерский первым и носом дернул, а после этот нос потер самым неизысканным образом. Но, видать, не помогло, если княжич чихнул, громко так. Голуби и те от этого чиха смолкли.

— И ничего, — с раздражением отозвался некромант и, развернувшись к Демьяну, велел:

— Показывай.

— Что показывать?

— А что видел.

— И как?

Вместо ответа некромант протянул широкую шершавую ладонь. На ладони проступали бляшки сухих мозолей и редкие шрамы. А над нею поднимался знакомый туман.

— Просто возьми, — сказал некромант и сам ухватил Демьяна за пальцы. На долю мгновенья руку опалило жаром, показалось, что Демьян сунул ее в самую-то печь. Но жар прошел, зато перед глазами поплыло. — И смотри. Туда, где видел огонь.

Демьян послушно уставился на стену. Появилось опасение, что ничего-то у него не выйдет, но нет, на сей раз получилось даже проще, чем в первый. Стена мигом покрылась сперва узорами, а следом и пламенем, он даже успел разглядеть подкову, с которой все и началось.

И не только он.

Некромант хмыкнул, а затем потянулся к огню. Он сунул в него пальцы и даже сумел прикоснуться к подкове, которая уже не горела, но просто лежала.

Обыкновенная.

Пожалуй.

Разве что покрыта тончайшим узором линий. То ли резьба, то ли письмена, разглядеть которые не выходит.

— Теперь просто держись, — было велено Демьяну. — И не ломай, тут уже тонкая работа нужна…

Глаза некроманта задернула темная пелена, и казалось, что вовсе их нет, что и сам он, Ладислав Горецкий, давно уж не человек, но нечто, принадлежащее этому вот миру, что неуловимо изменился вокруг Демьяна.

Исчезли следы огня.

И появились лошади. Тот самый жеребец уныло стоял, опустивши голову к ногам. По спине его, по бокам, облепленным навозом, ползали жирные мухи, но жеребец даже не пытался стряхнуть их со шкуры.

— Еще… погоди… извини… — донеслось словно издалека. Туман свивался.

Мир плыл.

Он, этот мир, вовсе существовал вокруг Демьяна, и то под ногами его разверзлась черная не то бездна, не то дыра, которой в деннике всяко не место.

— Что за напасть… — голос этот Демьян узнал, хотя и звучал тот словно издалека. Но заставил подобраться. — С бабой справиться не можете?

— Не твоего ума дело.

А вот этот человек был знаком исключительно по мертвецкой. В этом же мире он все еще был жив.

— Может, и не моего. Но и спросят не с меня… а спрашивать она горазда, сам знаешь.

Сенька-Медведь стоял, опираясь на ворота денника, и глядел на лошадей задумчиво, а во взгляде его мерещилась, не иначе, несвойственная этому душегубу мечтательность.

И подумалось, что и вправду есть в тощем неказистом Сеньке что-то этакое, медвежье, то ли кривые ноги его, несуразно огромные, косолапые, то ли эта манера стоять, свесивши руки вдоль тела, прижавши голову и наклонившись вперед, то ли излишняя лобастость физиономии.

— Если ее… того… вся полиция на уши станет, — фигура Ижгина задрожала, а потом сделалась темна. — А лишнее внимание нам ни к чему. Другое местечко найдем.

— А тут чего?

— А тут ничего… не нужны нам лишние вопросы. Потом и… на вот, подержи…

— Сам держи.

— Мне остальное укрыть надобно. И не переживай, коробка защищена.

Спорить Сенька не стал, но нечто темное, ощетинившееся иглами, словно огромный еж, перешло в его руки, и руки эти тотчас подернулись тьмой, сама фигура расплылась… и мир задрожал.

А потом исчез.

И показалось, что он, Демьян, тоже рухнул в грязный провал, которого в месте этом не должно было быть. Провал оказался бездонным, и Демьяна этакое обстоятельство возмутило.

В любом бреду должна быть своя логика.

А бездонные провалы, помилуйте, совершенно нелогичны.

…и знаешь, дорогой, я с редкостным пониманием относилась к особенностям твоей работы, — голос княжны пробивался сквозь ватный морок, окружавший Демьяна. И он подумал, что был бы рад куда больше, если бы пробился голос другой.

Не такой колючий.

Не ледяной.

— Однако это, позволь тебе сказать, совершенно выходит за всякие рамки!

— Случайно получилось, — произнес Вещерский.

— Случайно, — присоединился к разговору некромант. — Да вы не волнуйтесь, он же живой!

— И это единственное, что вас спасает, — княжна произнесла это так, что Демьян порадовался, что все еще пребывает в беспамятстве, а потому избавлен от необходимости участвовать в этой, несомненно, презанимательной беседе. — Василиса расстроилась.

На душе стало тепло.

И немного совестно, потому как выходило, что именно Демьян стал причиной этого расстройства.

— И вообще… а если он все-таки… преставится? — с некоторой заминкой произнесла княжна.

— Не должен, — впрочем, уверенности Вещерскому явно не доставало.

— Но все же…

— За Никанором уже отправили.

— И без тебя знаю.

Демьяну надоело лежать, тем паче и вправду, как знать, когда именно послали за Никанором Бальтазаровичем и вдруг да вот-вот прибудет со своими нездоровыми целительскими фантазиями. Чистой кожи на Демьяне не так и много осталось.

Открыть глаза получилось не сразу.

— Видите, живой, — радостно воскликнул некромант, наклоняясь над Демьяном. Лицо его худое, будто вырубленное наспех, еще казалось слегка… иным, не принадлежащим к миру здешнему. Но оно, это лицо, озаряла пресчастливейшая улыбка.

— Полагаю, не вашими стараниями. Отойдите.

Ладислав послушно подвинулся, а на лоб Демьяну легла узкая ладонь, показавшаяся до крайности холодной.

— Вы его начисто высушили… — сказала княжна, но руку убрала. Глянула, как показалось, с сочувствием, и спросила: — Пить хотите?

Пить Демьян хотел.

И еще есть.

И даже не знал, чего больше.

— Вещерский, не стой столбом, помоги человеку, раз уж взялся над ним эксперименты ставить.

— Это был не эксперимент, а исключительно служебная надобность! — Вещерский помог сесть.

— Это ты ему рассказывай. Он подчиненный, он поверит. А я жена, мне правду говорить надобно…

Василиса, до того молчавшая, но глядевшая с таким укором, что появилось трусливое желание немедля вернуться в обморок, подала воды. А та оказалась холодной, просто-таки ледяной, и от холода этого свело зубы, но Демьян продолжил пить, потому как ничего вкуснее, чем эта вот вода, ему не доводилось пробовать.

И даже то, что на него смотрели, не мешало.

— Видишь, дорогая, живой, — сказала княжна Василисе, которая так и не произнесла ни слова, только стояла, глядела и… и ей было жаль.

Его.

Демьяна никто-то никогда не жалел, разве что матушка и та в глубоком детстве, когда принимать жалость было совсем не стыдно.

А теперь вот…

— Это просто небольшое истощение… — некромант заговорил и тотчас смолк, и даже отступил, ибо и Василиса, и княжна нахмурились, и в этот самый момент сходство их сделалось просто-таки невероятным. — Пройдет… хороший ужин, отдых и пройдет… а что лицо слегка поменялось, так просто мертвомир, он такой, он иную силу начисто выпивает. Из заклятий тоже. Рано или поздно, оно и так случилось бы, но вот… рано. Да…

Ладислав окончательно растерялся и замолчал.

Лицо?

Демьян коснулся щек, хотя понимал, что без зеркала ничего-то не поймет, да и внешность — последнее, о чем стоило бы волноваться. Но все равно волновался.

— Лицо — это ладно, — задумчиво произнесла княжна. — С этим он мне больше нравится… знакомое что-то. Вась?

Василиса покачала головой и… покраснела?

А Демьян понял, что находится вовсе не на конюшнях.

— Где я…

— Мы решили, что дом наш всяко ближе, чем город, — сказал Вещерский. — И удобнее, нежели конюшни. Там грязно, пыльно и вообще… мухи.

Мухи действительно имелись.

Черные.

Плясали перед глазами, но это от слабости, которая была хорошо известна Демьяну. Пройдет сама за день-другой.

— Вы… видели?

— Видели, видели, — отозвался некромант, отбирая у Демьяна кружку. — Все видели… еще бы понять, что именно.

— Сенька, — дышать становилось легче, и слабость отступала. Нет, она не денется никуда, будет мучить пару-тройку дней, а то и поболе, но к Демьяну хотя бы способность говорить вернулась, что уже хорошо. — Там был Сенька. И этот…

— Ижгин, — подсказал Вещерский.

— Он самый.

— Господи, дай мне сил, — княжна подняла очи к потолку. — Еле выкарабкался, а туда же, о деле… идем, дорогая, пусть себе посплетничают.

— Это не сплетни!

— Конечно, милый, — Марья улыбнулась этак, преснисходительно. — Но пока вы будете заниматься не-сплетнями мы, пожалуй, озаботимся ужином.

В животе заурчало.

Ужин… пожалуй, ныне у Демьяна не найдется такой силы воли, чтобы от ужина отказаться.

Глава 13

Василиса выместила раздражение на чесноке. Положивши зубчик на доску, она с неким непонятным самой наслаждением прижала его широким лезвием ножа.

Чеснок хрустнул.

И резкий запах его смешался с прочими ароматами.

— Все ведь живы оказались, — примиряюще сказала Марья, которая на кухне смотрелась… смотрелась неуместно, пожалуй, если бы на эту кухню перенесли бы рояль, он и то больше вписался бы в обстановку, нежели сестрица в идеальном своем костюме того бледно-розового колера, который шел лишь ей.

— Оказались, — согласилась Василиса и раздавила второй зубчик.

И третий.

Живы.

И возможно, что нет ни одной причины для беспокойства… конечно, нет. Она ведь не жена, чтобы беспокоиться. Она человек посторонний.

И надо держаться соответствующе. А вместо этого руки сами собой к скалке тянутся, желая выразить единственно доступным Василисе способом всю глубину ее возмущения. Василиса фыркнула.

И снова фыркнула.

Тряхнула головой. И прикусила губу, заставляя себя успокоиться. Злость — плохой помощник, а раз уж она взялась готовить, отославши кухарку, которая вовсе даже против не была, то надобно готовить.

Отправив чеснок в сковородку, в лужу раскаленного масла, она вздохнула.

— Это все… пустяки.

— Как скажешь, — охотно согласилась Марья. И поинтересовалась. — А уши у тебя почему красные?

— Не красные!

— Красные. Ты просто не видишь.

— Какая разница… — Василиса перевернула чеснок. Не хватало заговориться и сжечь его, тогда все придется начинать сначала, поскольку нет вкуса гаже, чем вкус пережаренного чеснока. — Я все равно проклята. И скорее всего такой останусь.

— Не скажи, — Марья пересела поближе, хотя явно соседство с чугунной сковородой, раскалившейся мало ли что не до красна, ей было неприятно. — Если это и проклятье, то весьма странное, я так тебе скажу… взять хотя бы тетушку. Она ведь прожила с мужем своим почти два десятка лет. А до того, оказывается, тоже едва замуж не вышла, но…

— Жених умер?

— Инфлюэнца, — кивнула Марья. — После еще к ней дважды сватались.

— И как? — Василиса вытащила чеснок и принюхалась. Масло пахло правильно, тяжелый резковатый аромат бадьяна мешался с тонкими травяными нотами, а чеснок лишь подчеркивал гармоничность этой смеси. Еще пару веточек розмарина, но позже.

Сперва мясо.

Свиные отбивные на косточке, пожалуй, были простоваты и великоваты, чтобы подавать их на званом вечере, но вот как-то подумалось, что сегодня вечер обыкновенный, да и нужна не столько изысканность, сколько сытность. Мясо легло на сковородку с характерным шипением.

— Никак. Первый спустя месяц после помолвки упился до смерти. Второй решил, что жизнь дороже денег.

Василиса кивнула.

Знакомо.

Шипение стихло. Кипело масло. Жарилось мясо.

— Оказывается, она сбежала…

— Кто?

— Тетушка. Я не знала… я многого, получается, не знала, — это Марья произнесла с немалой задумчивостью. — Сергей Владимирович рассказал. После того, как последняя помолвка была расторгнута, пошли слухи…

Василиса перевернула отбивные на другую сторону. Вовремя. Корочка получилась темною, но не горелой. А теперь и розмарин добавить можно, заодно уж и кусочек сливочного масла. И он, стремительно истаивая, добавляет мясу аромата. Главное вновь же, не передержать, потому как сливочное масло горит во мгновение ока. Но пока оно плавится, заволакивая сковороду желтой пеной, надобно поливать мясо.

Быстро.

И часто. Чтобы образовалась поверху мягкая сливочная пленка, которая станет этакой глазурью.

— И бабушка решила, что, коль уж не задалась светская жизнь, то следует обратиться к Богу. Она договорилась с монастырем, чтобы тетушку приняли послушницей.

— С монастырем?

Василиса едва ложку не выронила, благо, вовремя спохватилась. Дикость какая!

— Незамужняя девица — позор семьи, а уж такая, про которую говорят… разное и подавно.

Масло перекипело.

Теперь отбивные снять и пристроить на стальной бляхе. И в духовку минут на десять, не больше. Василиса прислушалась к своим ощущениям, и кивнула, определенно, не больше. А пока гарниром заняться.

И соусом.

— Тетушка не пожелала подчиниться родительской воле. И сбежала. А потом объявилась спустя пять лет. Замужней женщиной.

— Но бабушка ее все равно не простила, так?

— Не знаю. Возможно. А может, она просто не хотела признавать, что ошиблась? Или боялась?

— И меня тоже?

— И тебя.

Закипело молоко, побежало, грозя выбраться за пределы ковша, и в этом молоке поплыли, закружились куски цветной капусты. А вот брокколи стоит обжарить. Или лучше все-таки шалфей? Или и то, и другое?

— Как думаешь, брокколи или шалфей?

— И то, и другое, — без тени сомнений сказала Марья. — И побольше. Поверь, после таких подвигов у них аппетит… в общем, мяса тоже сделай столько же. И картошки.

— Картошки?

Марья, помнится, прежде не жаловала картофель.

— Им. А мне вот брокколи с этим твоим соусом.

— Сливочным?

— Именно… так вот, думаю, тетушка и сама-то не слишком стремилась сблизиться. Вот отцу она писала, да… а бабушке? Не знаю. Но знаю, что выяснилось, что у тетушки есть некое имущество, которое ей передала собственная ее тетка.

Соус Василиса, подумав, все-таки решила делать не из сливок, слишком уж тяжелым он выйдет, но из выпаренного портвейна, благо, имелся местный, густой, тяжелый, с ярким ароматом. Самое оно, чтобы к мясу.

А Марье и отдельно можно будет.

И картофель… картофель чистить надо. Или… хватит помыть? А потом растолочь, прямо с кожурой, смешав с грибами и обжаренным луком. Кажется, оставалась еще корзинка шампиньонов… лисички были бы лучше, но их время еще не началось.

Или без грибов?

— На эти деньги дом и был построен. Ее муж не то, чтобы был вовсе беден, скорее уж не так богат, чтобы начать собственное дело…

— Но он не умер.

— Именно. Он не умер, хотя и своих детей у них не появилось.

— А… воду подогрей, — попросила Василиса. И Марья, привстав, коснулась сияющего бока кастрюли. Медь моментально покраснела, зашипела, заскворчала, выплюнув столб пара. — Не так сильно!

— Извини. Ее звали Алтана.

— Как?

Имя было… неправильным. Разве в роду Радковских-Кевич кто-то может назвать ребенка подобным? Выходит, что может.

— И была она старше бабушки, вот только оказалось, что права наследовать род и имя она не имеет.

— Полагаешь…

— Почти уверена, что та женщина… странно, что я только-только узнала о ее существовании… так вот, ее даже в родовой книге не было.

— А я?

— Что ты?

— Я есть в родовой книге?

— Была. Определенно. И тетушка была… хотя… я давно туда не заглядывала, честно. — Марья наблюдала, как один за другим ныряют в кипящую воду клубни картофеля.

Мясо отдыхало.

Соус выпаривался. Пюре из цветной капусты оставалось лишь перемолоть, а обжарка брокколи не займет много времени.

— Когда вот учила, тогда да… надо будет попросить Александра, — это Марья произнесла с немалой задумчивостью. — Алтана вышла замуж за купеческого сына. Потом. После войны. Может, поэтому?

Мезальянс?

Вполне себе причина отказать от дома и лишить права на наследование, но вот… недостаточная, чтобы вовсе вымарать имя из родовой книги.

— Самое интересное знаешь, что?

— Не знаю, — Василиса слила излишек молока и добавила масло. А после сплела простенькое заклятье, измельчившее пюре до гладкости.

— Она еще жива.

— Кто?

— Алтана Александровна Истомина, в девичестве Радковская-Кевич…

— Жива?

— И не так уж стара, всего-то восемьдесят пять лет, что для мага не так уж и много, — Марья принюхалась. — Вот объясни, почему пахнет цветная капуста отвратительно, а пюре получается вкусным?

— Понятия не имею, — ответила Василиса, причем совершенно искренне. Пахла цветная капуста при варке и вправду весьма специфически. — Главное, ведь получается.

— Получается… я попросила Сергея Владимировича связаться с нею.

— С…

— Двоюродной бабушкой, кажется так.

Двоюродная бабушка.

Странно-то как… вот так живешь, живешь, а потом выясняется, что у тебя целая двоюродная бабушка есть.

— Не уверена, правда, что она захочет с нами встретиться, но… думается, если кто и может пролить свет на то, что все-таки произошло, то это она.

Марья потянула носом.

И в животе ее заурчало.

— Скоро уже? — поинтересовалась она.

— Скоро, — подтвердила Василиса, стабилизируя соус. — Только… может, ветчины еще нарезать? И сыра?

— Все режь. Увидишь, сожрут и добавки потребуют.

Марья, если и ошиблась, то самую малость. Сожрали, как она изволила выразиться, действительно все, но вот добавки не потребовали. Может, застеснялись, а может, насытились все-таки.

А ночью Василисе приснились лошади. И теперь она не просто смотрела, она знала имена. Много имен, удивительно просто, как в голове ее, которая отказывалась запоминать простейшие вещи, вроде тех же латинских пословиц или французских слов, вместилось столько.

Лошади по-прежнему летели по степи, но теперь казалось, что трава под их копытами горит. И Василиса точно знала, что вот-вот полыхнет вся степь.

Глава 14

На виллу Демьян вернулся заполночь и не один, Никанор Бальтазарович, вызванный на виллу, наотрез отказался оставлять беспокойного пациента без присмотра.

Так и заявил:

— Нет уж, тут едва отвернешься, как вы самоубиваться принимаетесь. А у меня, между прочим, на вас большие планы.

Прозвучало сие на редкость угрожающе.

Правда, во всем остальном Никанор Бальтазарович показал себя человеком весьма светского складу характера. Он был любезен и весел. Шутил, заставивши улыбаться даже княжну. Он знал тысячу историй, что занимательных, что пугающих, что смешных и порой даже пошлых слегка, на грани приличия. И Демьян нисколько не сомневался, что будь компания иной, и грани этой не стало бы.

— О чем задумались, любезный мой друг? — стоило выйти из экипажа, и Никанор Бальтазарович переменился.

Исчезли напускная веселость.

И маска сменилась на иную, жесткую.

— Обо всем и сразу…

Демьян не удержался и потрогал лицо.

Вновь свое.

И подумал, что он, оказывается, отвык. И что, наверное, амулета, внимание рассеивающего, который ему всучили, вряд ли будет достаточно, чтобы объяснить этакие перемены. Да и не хватит этого амулета надолго. А значит, что бы ни происходило там, в Петербурге, и здесь, на крымском берегу, оно близилось к завершению.

Хорошо ли это было?

Он не знал.

Крымская ночь дышала морем. Дневная жара отступила, но камни сохранили еще толику тепла и теперь делились им с ночью. Небо хмурилось, куталось в драные шали туч. Того и гляди снова дождем прольется.

— Обо всем и сразу думать — голова треснет. Поверьте целителю, — Никанор Бальтазарович огляделся, а оглядевшись, кивнул собственным каким-то мыслям. — Что ж, время, конечно, позднее, но… вы ведь не откажетесь выпить чаю со стариком?

— Это с вами что ли?

— А еще кого-то тут видите? — он развел руками и нахмурился, ибо аккурат-таки увидел.

Одинокая женская фигурка замерла под аркою из плетущихся роз. В полумраке выделялось длинное белое платье, из-за которого незнакомка донельзя походила на существо иного мира.

Демьян даже моргнул, надеясь, что призрачная эта фигура исчезнет.

Фигура не исчезла.

Но увидев людей, вытянула руки, и было в этом жесте что-то такое, болезненно-беспомощное, что сердце сжалось.

— Не хватало… — пробурчал сквозь зубы Никанор Бальтазарович и, перехвативши трость, будто дубинку, двинулся навстречу.

— Что вы…

— Спокойно. Не всякую прекрасную даму и вправду спасать надобно, — сказано это было тихо. А сам Никанор Бальтазарович будто подобрался. — В вашем-то возрасте, милейший, стыдно быть столь… наивным.

Женщина никуда не исчезла.

Она стояла.

И смотрела. Ждала. А стоило подойти ближе, и она, отвернувшись, опрометью бросилась прочь.

— Да что ж это такое… — возмущению Никанора Бальтазаровича не было предела. — Вот что, голубчик, отправляйтесь-ка вы отдыхать, пока вовсе на ногах держитесь.

— Нет.

Что-то было неправильно.

Не так.

Музыка? Почему нет музыки. Время позднее, однако не настолько же… в прошлый раз музыкальный вечер едва ли не до утра затянулся.

И сад темен.

И мерещится в этой темноте что-то до крайности недоброе, беспокойное, заставляющее тянуться к оружию, благо, револьвер Демьян ныне носил с собою.

Стоило прикоснуться к рукояти, и полегчало.

Что он в самом-то деле… сад темен? Так мало ли… музыка? А кто сказал, что каждый вечер она быть должна. Люди? Отдыхают люди. Кто в нумерах, кто в ресторации. Небо вон какое, а близость дождя просто-напросто шкурой ощущается. Такою погодой никто не станет по улицам расхаживать. И верно, стоило подумать, как за шиворот упала капля. А потом и другая, третья. Тихо выругался Никанор Бальтазарович да трость сжал покрепче. А дождь шелестел. Не сказать, чтобы сильный, до дневного ливня ему далеко было, однако вот…

Холодом потянуло.

Сыростью.

И нога провалилась в лужу. Вот и ответ, почему в саду никого. Дождь, верно, целый день идет, мокро, сыро, вот люди и прячутся. Простое это объяснение нисколько не успокоило. Сердце вот забилось чаще, тревожней.

…а фонари?

Или… вода — коварная стихия. И Демьян слышал, что камни под стеклянными колпаками в дождь разряжаются быстрее. Может, поэтому и отключили их? Чтоб не тратить силу зря? Оставили с полдюжины от всего богатства?

Возможно.

И даже логично, только все одно… шелестят ветви, сыплют водой. Под ногами чавкает грязь. И ботинки промокли насквозь. А в голове бьется мысль, что он, Демьян, не обязанный искать подозрительных девиц. Что ему отдыхать надо.

Здоровье поправлять.

— Твою ж… ты видишь что?

— Нет, — вынужден был признать Демьян. А дождь усиливался, и фонари, будто подтверждая его теорию, горели едва-едва. Они и виделись этакими белесыми пятнами в густых кудрях дерев.

Девица же…

Сгинула?

Словно сквозь землю провалилась. А ведь сад, конечно, хорош, но не так, чтобы и велик. Они с целителем добрались до ограды и повернули обратно.

— Может, она уже того…

— И того, и этого, — Никанор Бальтазарович резко обернулся. — Живых здесь нет. Кроме нас с тобой. Не будь я…

Он отряхнулся совершенно по-собачьи.

— Этак я скоро поверю, что и вправду призрак видел.

— Тогда уж вдвоем видели.

Демьян задумался, но ненадолго. Девица определенно была материальна. Не то, чтобы он имел большой опыт общения с призраками, однако вот… нет, не призрак.

Белое платье… такое должно быть заметно.

И до крайности неудобно.

Они-то вон без всяких платьев вымокли, и пару раз Демьян едва не упал, поскользнувшись на мокрой траве. А девица… показалась, повела за собой и исчезла. Зачем?

Кто она?

Одна ли из отдыхающих, которых много, и у каждой небось свои фантазии в голове. И вполне может статься, что встреча эта случайна, что просто захотелось нервной и трепетной особе постоять под дождем, может, вдохновения искала или еще каких приключений, а тут они спасать ринулись.

И девушка испугалась.

— До чего додумался? — Никанор Бальтазарович воткнул трость в мягкую землю и положил на рукоять руки.

— Не знаю, нас ждали или нет, но представление это было подготовлено загодя, — Демьян наклонился, но в темноте различить что-либо было невозможно. Следы же к утру окончательно размоет. — Она точно знала, куда идти, и как спрятаться. Скорее всего, и вправду дала круг по саду, чтобы вернуться на виллу.

— Пожалуй, согласен. Но… смысл?

— Понятия не имею.

Он прислушался.

И…

Вода. Слишком много ее, слишком зыбким она делает мир. И полотно его переливается, дрожит, готовое рассыпаться… и возвратиться бы, но отчего-то от самой мысли о возвращении становится не по себе. Это еще не страх, скорее нехорошее предчувствие. И стоило Никанору Бальтазаровичу ступить на тропу, как предчувствие окрепло.

— Стой, — велел Демьян, сам удивившись, до чего жестко это прозвучало. И прислушавшись к себе, понял, что все правильно.

Нельзя возвращаться.

Не по этой тропе, пусть она и самая короткая.

— Надо обойти.

— И, полагаю, вновь побеспокоить нашего общего друга? Когда вернемся… боюсь, княжна мне точно от дома откажет, — Никанор Бальтазарович вздохнул с притворной печалью. — Но… уверены?

— Ни в чем я не уверен.

— Плохо. Себе доверять надобно. Идемте, есть тут одна тропка, так сказать, для своих. Только она узкая, и света не ждите.

— Давайте, я первым пойду, — предложил Демьян, а Никанор Бальтазарович и спорить не стал, лишь рукой указал направление. — Только…

— Найдется, кому сад оцепить… — отмахнулся целитель. — Нам бы сперва целыми до дому добраться.

Добрались, хотя тропа оказалась узкою и неудобной, и вихляла, и протискивалась сквозь заросли, заставляя думать, что проложили ее исключительно для того, чтоб над людьми поиздеваться.

Но справились.


Эта шкатулка походила на первую, что сестра-близнец. Тот же черный лак, те же посеребренные уголки.

То же ощущение опасности.

И мертвый туман, окутывавший дерево. Правда, нынешняя, в отличие от предыдущей, была мокра и грязновата. На крышке ее растекались капли дождя, а к стенке стыдливо жалась срезанная роза.

Белая.

Белые розы что-то да значат на языке цветов. Наверняка.

Некромант, выглядевший взбудораженным до крайности, склонился над шкатулкой, показалось, что еще немного и он просто-напросто переломится пополам и уткнется носом в это вот великолепие. И тогда туман оживет, выплеснется, потянувши за собою и пламя, присутствие которого Демьян тоже ощущал.

Странный у него дар теперь.

Но следовало признать, что полезный.

— Интер-р-ресно, — пророкотал Ладислав, и голос его утонул в пелене дождя.

Что дождь, это даже хорошо. Постояльцы и вправду нашли себе занятие на вилле, благо, имелись там и бильярдные с весьма неплохими столами, и гостиные для дам.

Чайные комнаты.

Курительные.

Там и музыка играет, и танцы начались. И хорошо, что людям весело. Стало быть, не полезут в отсыревший сад, который ныне особо доверенные люди Никанора Бальтазаровича едва ли не гребешками расчесывали. Вот только мнилось, что ничего-то они не найдут.

Шкатулка вот была.

Стояла аккурат посреди тропы, тропу эту перегораживая. И так была хороша, что просто руки зудели от желания прикоснуться. Впрочем, с подобными желаниями Демьян давно уже научился справляться, а теперь вот лишь поглядывал, чтобы никто-то из людей менее сведущих не сунулся ненароком.

— Контуры нестабильные, — некромант обошел шкатулку с другой стороны. — И размыло их уже… еще часа два и ничего не останется.

— И тогда? — Вещерский был мрачен, впрочем, как был бы мрачен любой человек, которого выдернули из теплого дома посеред ночи.

И под дождь.

Под дождем невысокая его фигура гляделась совсем уж неказистою.

— Понятия не имею, но… если структура такая же кривая, как и контур, просто сила выльется. Трава вот пожухнет, пару дерев следом отправятся. Может, птицу какую заденет.

— А человека?

— Человека… — Ладислав кружил над шкатулкой, то нагибаясь, то разгибаясь. И брови его двигались, и все лицо было подвижно. — Сложно сказать… чем целее внешний контур, тем эффективней выброс. Сейчас вот утечка пошла, стало быть, заряд размывается. Добавь воду, которая и при нормальных контурах на пользу не идет, а здесь утечку лишь усилит. Задеть, конечно, задело бы. И здоровья не прибавило бы. Магу особенно. А вот обыкновенный человек вряд ли что-то бы заметил. Правда, тут уж зависит от того, сколь здоров он бы был. Может, и обошлось бы… а может… сердце там или желудок, или еще чего. В общем, сложно сказать.

Вещерский кивнул, принимая ответ.

— А если бы вот они… — он указал на Демьяна с Никанором Бальтазаровичем, который единственный из всех оказался в достаточной мере благоразумен, чтобы обзавестись зонтом. — И сразу?

— Накрыло бы с головой… там столько мертвечины.

— И огня, — добавил Демьян.

— Огня не слышу, — некромант наклонился к шкатулке. — Но не моя стихия… я к яви глухой.

— А я вот слышу, только очень слабо, будто под пологом, — Вещерский все же приблизился. — И да… заряд отменный…

— Догорает, — Демьян видел, как огонь и туман переплелись, и гляделось это странно, неестественно. Более того структура и вправду была на диво нестабильна.

Тронь и…

— Отойти, — рявкнул он, почуяв, как задрожал туман.

— Отойти! — повторил Вещерский, раскрывая щит. А перед ним возник еще одним, пропыленный и серый, точно слепленный из клочков пыли. Демьян хотел бы разглядеть его поближе, но не успел. Щит задрожал, и в следующее мгновенье туманная спираль внутри шкатулки рассыпалась, выпустив на волю сжатую пружину пламени. А уж та развернулась, распрямилась, спеша очистить мир от скверны.

Стало светло.

И зашипело пламя.

И… сползло по щиту, чтобы рассыпаться искрами по выжженной траве.

— Твою ж… — Вещерский потер запястье. — А сил они не пожалели… что ж, Демьян Еремеевич, можно сказать с полной уверенностью, кто-то вас крепко невзлюбил.

Глава 15

Марья забралась в постель, чего не случалось, верно, и в далеком детстве, потому как уже тогда сестра казалась невероятно далекою от Василисы и ее проблем.

А вот поди ж ты.

Пришла и сказала:

— Подвинься.

А Василиса взяла и подвинулась, благо старая кровать была в достаточной мере велика, чтобы места хватила обоим. На Марье был новый кружевной пеньюар, поверх которого она накинула совершенно обыкновенного вида халатик.

— Мерзну я, — пожаловалась Марья, забираясь под пуховое одеяло.

Надо будет велеть, чтобы все одеяла на улицу вынесли и просушили на жарком весеннем солнце, а после, переложив веточками прошлогодней лаванды, убрали в сундуки, под стазис, до самой до осени. А из сундуков надобно достать тонкие покрывала. Если, конечно, они сохранились.

— А… где Вещерский?

Спать не хотелось.

Вот совершенно.

— Сама бы хотела знать. Вызвали.

— Куда?

— Так разве ж скажет, ирод этакий, — Марья вздохнула и легла на живот, подложила ладони под подбородок. — Скажет, только потом уже… иногда, не поверишь, думаю, что лучше б он любовницу завел и к ней по ночам ездил. Всяко спокойней было бы. Хотя бы знала, где он и что… не слушай меня, это я глупости говорю.

— Глупости, — согласилась Василиса.

Весьма сомнительно, чтобы Марья и вправду к наличию любовницы отнеслась бы с должным пониманием.

— А он ничего такой…

— Вещерский?

— Этот твой… Демьян…

— Он вовсе не мой.

— Это пока, а потом посмотрим. Конечно, плохо, что из мещан, опять слухи пойдут… правда, не понятно, Вещерский сказал, что он по силе на первый уровень выходил, а среди мещан такое редкость. Может, из бастардов?

— Нет, — сплетничать вот так было одновременно жутко неудобно и даже совестно перед тем, о ком, собственно, и шел разговор, и в то же время интересно до крайности. Никогда-то прежде и ни с кем Василисе не доводилось обсуждать людей… да, пожалуй, близких. — Его отец знатного рода, насколько я поняла, но его отлучили за то, что в жены взял мещанку.

— Да? И из которых будет? То-то лицо такое вот… до боли знакомое.

— Не знаю. И он не знает. Отец не говорил, а он не выяснял.

— И зря…

— Не лезь.

Марья фыркнула. Но все ж снизошла до пояснения:

— Выяснить будет несложно. Имя-то сохранилось, а там… Вещерский говорит, что архивы все знают.

— Так уж и все? — Василиса указала на тетушкины альбомы, которые теперь держала в спальне, не потому, что опасалась, что кто-то заглянет внутрь, скорее уж хотелось, чтобы были они под рукой. — И про лошадей?

— Думаю, и про лошадей… я велела, чтобы собрали каталоги, посмотришь, что есть… жеребых кобыл, извини, не отдам.

— И не надо.

Марья дотянулась до альбома.

— И жеребцов не всяких. На иных запись стоит уже, так что…

— Пока Хмурым обойдусь.

— Все такая же злобная скотина?

— Он не злобный, он недоверчивый, — Василиса сама открыла альбом на нужной странице. — Видишь?

— Красиво, — оценила Марья, только не понять, лошадь ли или же рисунок. Все ж стоило признать, что тетушка была весьма талантлива.

— Если… у меня получится… — Василиса прикусила губу. — Надеюсь, что получится, но… не уверена… если нет…

— Не попробуешь, не узнаешь, — Марья перелистнула страницу. — Вот тоже… нормальные женщины пейзажи пишут. Или натюрморты. Или… она меня терпела.

— Кто?

— Тетушка. Я знаю. Я… чувствовала, насколько я здесь лишняя. И Настасья тоже. Но у Настасьи свое дело, она кроме него ничего не замечала, даже если бы я сказала, то не поверила б. И ты не веришь.

— Просто… — Василиса провела пальцами по шершавой странице. Края ее потемнели, однако рисунок сохранился, точный и великолепный.

И невозможный.

Не бывает золотых лошадей. Это просто-напросто легенда. И все же… в ушах зазвучал бубен, и сердце отзывалось на удары его.

— У меня все иначе.

— Тебе здесь нравилось.

— Я не чувствовала себя никчемной.

— Ты и не была никчемной, — удивилась Марья. — Кто тебе сказал такую глупость?

— Никто, — вынуждена была признать Василиса. — Просто… ты красивая и сильная. Настасья красивая и умная. А я… ни красоты, ни ума, ни силы особой… ничего… даже на Радковских не походила. Знаю, слышала, как говорили…

— Выдрать бы этих говорунов на конюшне, — Марья нахмурилась.

— И что бы это изменило?

— Мне бы стало легче. И вообще… впрочем… может, ты и права… замуж тебе надо.

Поворот в беседе был неожиданным.

— Я проклята.

— Разберемся, — отмахнулась Марья, и стало очевидно, что она и вправду разберется, и эта вот решительность, говоря по правде, несколько пугала. — Со всем разберемся… в конце концов, дворянство можно получить и за личную выслугу. Правда, тогда скажут, что дело не в ней, а Вещерский просто купил мужа…

— Я не собираюсь замуж!

Не хватало еще, чтобы ей мужа покупали. Василиса, она… она лучше старой девой останется, да в тот же монастырь уйдет, чем вот так… или нет, в монастырь она точно не уйдет, не чувствует в себе должной набожности, но просто будет жить, как тетушка.

В этом доме.

При конюшнях. И… и дело у нее тоже есть. А муж… живут же люди и без мужа. Ничего страшного.

— Но слухи пойдут в любом-то случае… — Марья, как обычно, не услышала.

— Да с чего ты взяла, что он на мне жениться собрался?! Мы знакомы-то всего-ничего…

— Дорогая, если мужчина решает жениться, то вовсе не потому, что долго с кем-то там знаком, — произнесла Марья наставительно. — Это во-первых, а во-вторых, я же вижу, как он на тебя смотрит.

— Обыкновенно.

— Обыкновенно… пускай. Ладно, посмотрим еще… хотя Вещерский утверждает, что человек приличный. А приличный человек не станет смотреть на женщину этак вот…

— Как?!

— Вот так, как он, в общем, не станет, если не имеет серьезных намерений.

Василиса только головой покачала и сказала:

— Спать иди, а то поздно уже…

— Все одно не засну, — Марья с трудом подавила зевок. — Завтра… на конюшни поедем, попробую восстановить систему защиты, если, конечно, там работу не начнут…


Работу не начали, разве что Аким, словно чувствуя вину за отсутствие накануне, суетился сверх меры.

— Барышня… я ж ненадолго… в город… за солому сговаривался… — он улучил минуту, когда Марья отошла, и подобрался поближе. — И еще людишек думал найти, только…

Выглядел он расстроенным.

— Подумал, что Микитка приглянет, а этот неслух взял да приснул, а как проснулся, так спужался, сховался…

— Люди и вправду нужны.

— Так и я о том же ж! Мы ж с Микиткой вдвоем особо-то что? Ничего? Лошаденок вот он почистил, пообиходил…

— Вижу.

— Только толку-то… вон тот не жилец, — он указал на старого кнабструппера, который и вовсе не шевелился. — А прочим я льняное семя парю-то, для живота.

Марья остановилась перед красным строением и, задрав голову, уставилась куда-то под основание крыши. И стояла так долго, Василиса и волноваться-то стала. Но нет, вот Марья отряхнулась и принялась расстегивать жакет, который пристроила на обгоревшем столбе, нимало не беспокоясь, что столб этот был черен и сажист.

— Микитка! — заорал Аким, пугая лошадей и голубей. — Прими у госпожи… а то ж спачкается, а зола, зараза этакая, туго с одежи сходит.

Знакомый Василисе паренек бочком подобрался к столбу, с Марьи он не спускал настороженного взгляда, но и дядьку ослушаться не смел. Снявши жакет, он также бочком, с немалою опаской, отступил к леваде.

— И что с людьми? — поинтересовалась Василиса.

— Тяжко, — Аким вздохнул. — Вот… кого знаю, что надежный, так идти не хотят.

— Почему? Деньгами не обижу.

— Так… это же ж… — Аким явно смутился.

— Говори уже, как есть.

Предчувствия были нехорошими. А Марья меж тем подняла руки. Пальцы ее шелохнулись, пробуя сторожевую сеть. И та задрожала, заплясала, отзываясь охотно.

— Ну… того… кто толковый, тот при работе давно… при своем месте… и тратить не хотят. Мол, барышня, стало быть, вы, погуляете и уедете, а кто ж назад примет?

Василиса подавила вздох.

— А кто без работы, то ненадежные людишки, за ними пригляд нужон. Думаю, вот, может, кого из деревенских поверстать? Чтоб толковый и рукастый, а уж про лошадев-то и научим.

Он уставился на Василису, ожидая, как оценит она эту, в сущности неплохую идею.

— Пробуй, — сказала Василиса.

А сторожевая сеть наливалась силой, яркою, горячею, что само солнце. Одна за другой вспыхивали нити, а от них расходились другие, и третьи. Нитей становилось больше. Переплетаясь друг с другом, они создавали паутину.

— Неплохо, — сказала Марья, руки опустив. — Есть пара пробоев, но я их сейчас подправлю… пропуск нужно будет настроить. Ключ кому дать?

— Мне. И Акиму.

Акима удостоили взгляда, и он поспешно согнулся, всем видом показывая, что готов служить.

— Будет старшим, — решила Василиса. — Над конюхами. И оклад положу соответствующий.

— Не сомневайтесь, госпожа…

Марья кивнула.

И добавила.

— Ключа сделаю три. Ему с правом доступа… потом, как наберешь людей, то пусть внесет в память. Тебе — с возможностью корректировки и управления сетью.

— А третий?

— Мало ли… вдруг захочешь с кем поделиться.

— С кем?

— Не знаю… с управляющим, например. Сергей Владимирович обещал подыскать кого-нибудь.

— Уже один раз… — Василиса прикусила губу, чтоб не сказать лишнего. Но Марья поняла.

— Да, неудачно получилось. Но, во-первых, ты будешь здесь, а поверь опыту, чем ближе хозяин, тем благоразумней прислуга. Во-вторых, никто не заставляет тебя отдавать управляющему на откуп весь процесс. Пусть займется реконструкцией конюшен, кормами там, бумагами. Поверь, работы хватит на всех.

Пожалуй, что в этом имелся резон.

Марья же подошла к леваде и вздохнула:

— А отсюда они почти и не страшные…

Уже знакомая Василисе кобылка, завидев гостей, поспешила их поприветствовать. Подобравшись к самой ограде, она просунула меж жердями морду и попыталась ухватить Марью за рукав белой блузы.

— Иди ты… — отмахнулась Марья. — Все равно с машиной удобней. Согласись.

Василиса не согласилась.

— Барышня… — Аким стоял сзади. — Так это… того… я могу звать?

— Кого?

— Людишек.

— Можешь. Человек пять для начала, можно и больше, чтобы почистили тут…

Магия магией, а мусор выносить придется. Да и разбирать перегородки в денниках. Каменные-то почти и не пострадали, а вот дерево, где обуглилось, где и вовсе превратилось в пепел.

Чистить.

Мыть.

Приводить в порядок, а там…

— Строителей Сергей Владимирович найдет, — Марья так и стояла, разглядывая лошадь, а та глазела на Марью и, показалось, с упреком. Прийти пришла, а про угощение забыла. — А пока… пойдем, посмотрим, что там внутри. Сдается мне, что тетушка не только на внешний контур потратилась, и если так, то надобно будет камни напитать…

Марья коснулась таки лошадиной морды. И сразу руку убрала. Покачала головой:

— Не мое это.

А Василиса не стала спорить. Не ее, но… должно же в мире быть хоть что-то, с чем Василиса справляется лучше, чем сестры.

К примеру, лошади.

Глава 16

Дождь прекратился ближе к рассвету, когда на небе протянулась тонкая золотая полоса, упреждавшая, что вот-вот взойдет солнце.

А там и люди проснутся.

Выйдут в сад и увидят черную проплешину вместо кустов, цветов и старой арки, от которой осталась лишь половина.

— Нехорошо получилось, — задумчиво произнес Вещерский, разглядывая покосившуюся арку, явно пытаясь решить, что разумнее — доломать ее или же оставить в нынешнем уродливом виде. — Надо объяснение придумать…

Люди его возвращались из сада и уходили.

Их было много, этих людей. И отличались они старательностью, молчаливостью, а еще особой незаметностью, явно имевшей происхождение магическое.

— Может, скажем, что фонари взорвались? — Никанор Бальтазарович, на котором ни ночь бессонная, ни дождь, ни взрыв вовсе не сказались, убрал зонт.

Некромант ничего не сказал. Он устроился на лавочке, которую тоже взрывом задело, покосило, слегка опалило, но все же не настолько, чтобы нельзя было использовать по прямому назначению. И теперь некромант, сдвинувшись вбок, скрутился как-то хитро, сунул под щеку сложенные ладоши и уснул.

Или притворился, что спит.

— А взрыв мы куполом прикрыли. Малым. Секретная разработка, — Вещерский поскреб щеку. — Поэтому там ничего-то и не видели.

Не видели. И не слышали. И вовсе, верно, не заметили, что ночь прошла отнюдь не спокойно.

— Тогда… взрыв, но тайный?

— Это как? — Вещерский обошел проплешину, растянувшуюся поперек тропы. Пепел сгоревших дерев смешался с водой, образовавши темные грязевые лужи.

— Не знаю…

— И я не знаю.

— А если правду? — предложил Демьян. — Мол… силами правоохранителей была предупреждена диверсия… попытка взрыва виллы.

— Паника начнется, — Никанор Бальтазарович потыкал кончиком зонта в обгоревший корень.

— И? — Вещерский через корень переступил.

— Даже не знаю… с виллы отъезжать начнут.

— Пускай отъезжают… кто-то уедет, а кто-то останется, — губы Вещерского растянулись. — И вот посмотрим, кто у нас такой… смелый.

— Или дурной.

Идея целителю определенно не нравилась.

— Одно другому не помеха. Только все надобно сделать правильно.

Сделали.

Сообщение зачитывал глaвa местной полиции Веськов, донельзя смущенный высокою честью, растерянный и все одно пытающийся сохранить важность. Впрочем, растерянность его ощущалась весьма сильно и трактовалась людьми в весьма определенном плане.

— И тут от них покоя нет, — устало произнесла Ефимия Гавриловна, которая гляделась бледною и нездоровой.

От той болезни, на которую она намекнула Демьяну при беседе?

Или по причине бессонной ночи?

Нюся же, державшаяся подле матушки, была необычно молчалива. Напугана? Или…вот прижимает к носу надушенный платочек. Вот касается висков, трет их и морщится от головной боли.

— Какая чушь, — не выдерживает она и говорит чересчур уж громко.

И на Нюсю оборачиваются.

— Извините, — краснеет Ефимия Гавриловна и перехватывает дочь под руку. — Она… не в себе.

— И не надо быть в себе, чтобы понять, что все это — чушь и небывальщина… кто-то пошутить хотел, а они тут сочинили… террористы… какие террористы в саду? Им что, заняться больше нечем?

Веськов насупился.

А в парадной зале, куда пригласили постояльцев, раздались голоса. Сперва робкие, но с каждой минутой они звучали все громче.

Охи.

И возмущение.

Вопросы, ответов на которые Веськов не имел. И недовольство. Страх… снова страх…

— Вы не проводите нас? — тихо попросила Ефимия Гавриловна. — А то признаться…

— Маменька, вот не говорите, что и вы сделались вдруг пугливы…

— В саду есть след. Это определенно был взрыв, и отнюдь не динамита, — Ефимия Гавриловна посмотрела на дочь строго, но та давно уж была ко взглядам равнодушна.

— А вы понимаете?

— Доводилось… торговать.

— Ой, говори уж прямо… она хотела пай купить в горнорудном предприятии, но выяснилось, что сего предприятия только и есть, что на бумаге… и ее любовник…

— Нюся!

— Ай, мама, вышла бы ты за него замуж и от меня отстала, — Нюся отмахнулась. — И никуда я не поеду! Я только отдыхать начала, поэтому если собираешься возвращаться, то без меня…

— Порой она просто невозможна, — Ефимии Гавриловне определенно было неудобно.

— Невозможна ты со своими приличиями. Господи, да я знаю, что у тебя кто-то есть. Не знаю, правда, кто… ты думаешь, что Нюся дура? А я вовсе не дура. Я, может, вижу, когда ты счастлива. И радая даже. А если он не хочет жениться, то пускай себе идет лесом, мы тебе другого мужа найдем, достойного…

Нюся подхватила матушку за руку.

— Не слушайте ее, — взмолилась Ефимия Гавриловна, покрасневши столь густо, что того и гляди удар хватит.

— Не слушайте, — согласилась Нюся. — Только… вот скажи, зачем ты в том году пять пудов динамита купила?

— Нюся!

— Для хозяйственных нужд, — Нюся явно передразнила матушку. — А привезли их к нам на подворье. И еще никому-то не велено было в ящики заглядывать, но Манька все равно заглянула, потому как…

— Господи, дай мне силы…

— И сказала, что там что-то не понятное. Но Манька — дура необразованная, она динамит в жизни не видела. А я видела. И узнала. И куда, спрашивается, они подевались?

— Меня попросили!

— Кто?

— Не твое дело!

— Может, не мое, а может, как раз мое-то… не тот ли усатый тип, который потом заполночь приехал и ты сама его встречать вышла. И даже платье новое надела, а еще волосы завила. Мне Манька сказала, что как этот тип приходит, то ты наряжаешься и волосы завиваешь, а еще велишь готовить гусиную печенку с артишоками.

Краснота становилась гуще.

— Все знают, что артишоки нужны для мужской силы. Только этот, усатый, страшный, что смерть… мне он совсем вот не понравился. Но это я раньше думала, что нужно, чтобы мне нравился. А теперь я поумнела. И так говорю, пусть он по-приличному приходит и про намерения свои говорит прямо.

Ефимия Гавриловна прижала руки к груди.

— Простите, — пролепетала она.

— А то ишь… — Нюся не заметила, что матушка остановилась. — Ходить ходит, артишоки ест, динамит берет, а как жениться, так сразу в кусты…

Купчиха покачнулась.

И мешком осела на пол. Демьян и подхватить не успел. Нюся же, нахмурившись, посмотрела на матушку.

— Вот… а я ей говорила, что в старости надо пилюли принимать.

— Какие? — Демьян присел и приложил пальцы к шее, желая убедиться, что несчастная просто чувств лишилась. Пульс наличествовал.

— Какие-нибудь. Чтоб для нервов. И что вы над ней сидите! — Нюся топнула ножкой. — Берите и несите!

Демьян подхватил женщину на руки и огляделся, но Никанора Бальтазаровича, который совершенно точно в зале присутствовал, рядом не наблюдалось.

— Куда?

— Куда-нибудь… может, вы ее поцелуете?

— Зачем?

— Чтобы в чувство привести.

— Знаете, я, пожалуй, другой способ выберу, — Демьян вышел на улицу. Утро выдалось на удивление прохладным. — Она и сама придет.

— Все-таки скучно быть старым, — заключила Нюся. — Ничего-то вам не нужно, ничего-то не интересно…

— Отчего же…

Уложив Ефимию Гавриловну на лавочку, Демьян огляделся в поисках хоть кого-то, кого можно было бы отправить за целителем. Нет, может статься, что обморок этот исключительно нервический и особого вреда от него здоровью не будет, но вдруг и вправду несчастная больна.

— Скажите, вы не думали, что будете делать, если вашей матушки вдруг не станет?

Нюся нахмурилась.

— Почему не станет?

— Не знаю…

— Она старая, конечно, но не настолько, чтобы просто взять и помереть.

— А если замуж выйдет? — Демьян перехватил запястье. Сердце билось ровно и сильно, да и краснота отступила и ныне женщина казалась спящей.

— И что?

— И, допустим, супруг ее скажет, что вы достаточно взрослая девица, которая в материнской опеке не нуждается. В лучшем случае, определит вам содержание. Или же выдаст замуж…

— А в худшем? — в глазах Нюси появилось что-то странное, недоброе.

— В худшем… сложно сказать, случалось, что люди становились сиротами при живых-то родителях.

— То есть, — Нюся топнула ножкой, — полагаете, она со мною так поступит?

— Надеюсь, что нет… но однажды вы так или иначе, однако останетесь одна. И что вы будете делать?

Ответом стало легкое пожатие плечами.

— Что-нибудь… а вы бы не стояли, но позвали целителя, что ли?

— Не надо, — подала голос Ефимия Гавриловна. — Извините, ради Бога… за мной прежде не водилось такого, а тут… духота… и Нюсенька, будь добра, принеси водички.

— А почему я? — возмутилась Нюся. — Пусть вот он бегает…

— Принеси воды, — голос прозвучал необычайно жестко. — Кажется, я слишком уж много воли тебе дала. Ничего… исправим.

Нюся фыркнула.

И отвернулась.

— Кстати, — небрежно бросила она. — У него с физией что-то неправильное…

— Это… последствия лечения, — Демьян мысленно отругал, что все ж не придумал причины, которая хоть как-то бы да объясняла произошедшие в нем перемены.

— Ага, — ответила Нюся. — Конечно… скажите только, у кого лечились, чтоб я ненароком не попала, а то еще вот также перекривит…

— Нюся!

Ушла она, двигаясь нарочито медленно, всем видом своим показывая, что никуда-то не спешит. А если маменьке водицы восхотелось, то пускай кого из прислуги пошлет.

Сама Нюся, чай, не прислуга.

— Извините, — Ефимия Гавриловна села и принялась поправлять прическу. Всем видом своим она показывала, что, если с ней и случилась минутная слабость, то осталась она позади, и ныне Ефимия Гавриловна чувствует себя вполне даже неплохо. — Мне жаль, что вам пришлось выслушать все это… и до крайности неудобно… и… поверьте, тот динамит нужен был и вправду для хозяйственных нужд. И я понимаю, что, возможно, получила его не совсем, чтобы законно, однако…

Она тяжко вздохнула.

— А любовник… женат он. И хороший человек, и вместе нам неплохо, однако… даже если бы холостым был, я бы замуж за него не пошла. Уже один раз побывала и хватит. Да… а динамит… строюсь я. Камень нужен. И каменоломни имеются, вот только… старые и выгоды от них никакой. Нанимать же людишек, чтоб вручную… или вот мага… динамитом оно дешевше. Если, конечно, с разрешениями… оно-то, я понимаю… но Ганс обещал, что сам все сделает. И сделал. Вот… это вовсе давно было, кто ж знал, что запомнит? Глазастая она. Бестолковая. Но ведь родная же дочь.

Ефимия Гавриловна вздохнула тяжко.

— Идите…

— А вы?

— Нюся вернется. Она, конечно, хвостом крутит, но понимает, что если уж чересчур крутить станет, то мигом содержание урежу. А ей и без того вечно не хватает… да… замуж ее надо. Вы не передумали?

— Нет.

— Жаль. Но… понимаю.

И Демьян поверил, что и вправду понимает.

А вот взгляд, которым его проводили, Демьяну совсем не понравился.

Глава 17

Великого отъезда, который предрекал Вещерский, не случилось. Несколько особ, чрезмерно нервических, конечно, изволили покинуть виллу, но освободившиеся места тотчас были заняты.

— А что вы хотите, дорогой мой, — сказал Никанор Бальтазарович, сквозь театральный бинокль на ручке разглядывая грузную особу весьма недовольного вида.

Особа только что прибыла в сопровождении пары упитанных девиц и одной тощей разбитного вида горничной, которая ныне и кружилась над горой сумок, баулов и шляпных коробок.

Из последних можно было бы башню выстроить.

— Здесь слишком много людей и мало приличных мест, чтобы позволить такой малости, как бомба, сорвать отдых…

К особе устремились лакеи, которым она указала на багаж.

— И что теперь будет?

— Ничего особенного, — Никанор Бальтазарович стоял, опираясь на парапет. Из нумера его открывался удивительный вид на сад, темная проплешина которого спешно затягивалась зеленою травкой. Сгоревшие дерева уже заменили, арку подправили, и теперь пара магов сосредоточенно восстанавливала былой роскошный вид. Пройдет пара дней, и о несчастье напомнит разве что слегка оплавленный камень в основании лавочки. Да и то, возможно, его тоже заменят. — Наше с вами дело простое — наблюдать.

Он подал бинокль Демьяну.

— И приглядывать за известной вам особой.

— Мне это не по душе.

— Особа? Мне казалось напротив… — и глянул этак, с насмешечкой. — Симпатию вашу, уж простите, и без бинокля видать. А что до прочего, надеюсь, вы в полной мере осознаете, что давешнее покушение, пусть и было совершеннейшей случайностью, даже глупостью, но нельзя допустить, чтобы оно повторилось.

Бинокль был отличнейшим, верно, не обошлось и без крупицы силы, если все-то в нем видно было ясно и четко.

Сад.

И Нюся, которая устроилась на лавочке. Забралась на оную с ногами, причем одну вытянула, а вторую согнула, отчего поза получилась до крайности вызывающей. А может, не в позе дело, но в этом вот наряде с чересчур короткою юбкой, которая съехала, позволяя разглядеть и подвязку с камушками, даже край чулка.

Демьян понял, что краснеет и поспешно отвел бинокль от девицы.

Правда… подумал и вернулся.

Она явно кого-то ждала.

Аполлона?

Или тот, после случая в ресторации, полностью лишился Нюсиного доверия, а с ним и симпатий? Как бы то ни было, это не голое любопытство. Если Ефимия Гавриловна и вправду нездорова, а Демьян склонен был думать, что так оно и есть, то дочь ее и наследница вполне подходящая цель, ежели кто легких денег ищет. Нюся легкомысленна.

И не особо умна.

А еще падка на яркое, и голову подобной особе вскружить при должном умении несложно.

— Вещерский не простит, если с его своячницей беда приключится…

— Я сам себе не прощу.

Нюся была одна.

И все-таки… она явно кого-то ждала, кого-то столь важного, ради кого и маялась красивыми позами, ибо подозревал Демьян, что сидеть вот так, выгнув спину, опираясь лишь на руку и вторую прислонивши к голове, до крайности неудобно.

— И это тоже, — согласился Никанор Бальтазарович, доставши второй бинокль. Отчего-то Демьян совсем не удивился. — Оно-то, конечно, охрана поставлена, но сами понимаете…

Понимает.

И все же… было что-то подленькое в этой затее, сколь Демьян себя не убеждал, а все одно не способен был отделаться от мысли, что поступает дурно.

И надобно рассказать Василисе, как оно есть.

И…

Меж тем рядом с Нюсей возникла особа, которую Демьян не то, чтобы вовсе не ожидал увидеть, скорее уж удивился, увидев в этакой компании.

Белла Игнатьевна, одетая куда как проще, Нюсиному присутствию явно не обрадовалась. Как и Нюся не обрадовалась этакой гостье. Она мигом убрала ноги с лавочки и подол юбки одернула.

Сказала что-то, видать, резкое, ибо щеки Беллы Игнатьевны полыхнули румянцем. Она даже отступила на шаг, но после на лице появилось преупрямое выражение.

И Белла ответила.

Нюся… уперла руки в боки.

— Думаете, подерутся? — с интересом спросил Никанор Бальтазарович.

— Нет.

Нюся топнула ножкой, а вот Белла… вдруг усмехнулась этак спокойно и, наклонившись к Нюсе, что-то произнесла. И что-то такое, заставившее Нюсю разом растерять прежний пыл.

Она отпрянула даже.

Тряхнула куделькастой головой. И скривилась. Показалось, что Нюся вот-вот или расплачется, или вцепится Белле в волосы. Но нет, развернувшись, она удалилась быстрым военным шагом.

— Интересно, — произнес Никанор Бальтазарович и подбородок потер. — Действительно интересно… и кого это они не поделили?

— Место? — предположил Демьян.

Место и вправду было удобным. Лавочка стояла у самой ограды, отделенная от нее лишь живой изгородью. Рядом поднималась по шпалере плетущаяся роза, а с другой стороны лавочку отделяла от тропы зеленая стена кустов.

— Склонен с вами согласиться.

Меж тем Белла Игнатьевна прошлась вдоль ограды и, привстав на цыпочки, попыталась заглянуть за изгородь, которую давно следовало бы постричь.

Нахмурилась.

Топнула ножкой и извлекла из ридикюля луковицу часов.

Огляделась.

Постучала по циферблату. Лицо ее скривилась в болезненной гримасе, и Белла Игнатьевна, добравшись до лавочки, опустилась на нее. Она, в отличие от Нюси, не стала принимать красивых поз, но скорее сжалась в комок, обняла себя руками. И почудилось, что того и гляди, Белла заплачет.

— Может, ей дурно стало? — тихо поинтересовался Демьян, испытывая преогромное желание отложить бинокль и спуститься в сад.

— Может, — согласился Никанор Бальтазарович, — что будет вовсе неудивительно… с учетом того, какое лекарство она имела неосторожность принимать…

— Простите?

— Погодите. А вот и…

Белла заметила этого человека первой, вскочила, бросилась навстречу, но остановилась столь резко, будто наскочила на стену.

Сказала что-то.

И замерла, нервно кусая губы. Бледная. Растрепанная, она гляделась почти безумицей в отличие от Аполлона. Он выглядел… пожалуй именно так, как должен выглядеть состоятельный молодой человек, жизнь которого складывается наилучшим образом.

Приподняв шляпу, он поприветствовал Беллу Игнатьевну, как почудилось, с немалой насмешкой. И тросточку перевесил с одной руки на другую.

Указал на лавку.

И Белла, опустив голову, разом как-то поникнув, к этой лавке подошла. Присела она на самом краю, явно желая оказаться в каком-нибудь другом месте, но не имея сил для этого.

— Вот стервец… — то ли удивился, то ли восхитился Никанор Бальтазарович. Аполлон тем временем поставил на лавку аккуратного вида несессер.

На него-то Белла Игнатьевна и уставилась, словно завороженная.

Происходящее все менее и менее нравилось Демьяну, но стоило ему шелохнуться, как Никанор Бальтазарович тихо произнес:

— Стоять.

— Но…

— Что бы ни происходило, девушке помогут, а его нельзя спугнуть. Слишком все… нехорошо.

И вправду нехорошо.

Вот откинулась крышка несессера, правда, даже с биноклем разглядеть толком содержимое не удалось. Поблескивало стекло… какие-то то ли склянки, то ли банки.

Шприц.

Он появился в руках Аполлона, и было видно, что держат его с немалою сноровкой.

Белла замотала головой и указала на чемодан.

— Он что…

Аполлон возразил.

И постучал пальцем по стеклу. Спор продолжался недолго, но закончился победой Беллы Игнатьевны: шприц вернулся на место, а из несессера извлекли склянку с белыми пилюлями.

Белла задала вопрос.

— Редкостная пакость… — Никанор Бальтазарович поморщился. — Но похоже, что девушка сохранила еще разум… впрочем, посмотрим.

— Она…

— Морфинистка. Вернее, много хуже…

Смотреть, как нервно, содрогаясь всем телом то ли от отвращения, то ли от предвкушения, Белла Игнатьевна пытается справиться с пробкой, было до крайности неприятно.

Она вытащила эту пробку зубами.

Вытряхнула на ладонь таблетку.

Сунула в рот и замерла, закрыв глаза. Меж тем Аполлон закрыл несессер и что-то тихо произнес. Вот только был ли услышан?

— Эта зараза появилась недавно, — произнес Никанор Бальтазарович, откладывая бинокль. — Сперва-то никто внимания не обращал… сами понимаете, опий — такая вещь, без которой порой никак не обойтись. Кому от нервов, кому от подагры, кому от иных каких болей. И помогает ведь, не хуже целительской магии помогает. А главное, в любой аптеке за рубль вам бутыль отменнейшей настойки нацедят, да…

Аполлон удалился.

Демьян проводил его взглядом, сколько получалось. А после вернулся к Белле Игнатьевне, которая так и осталась на лавке. Правда, теперь она лежала, скрестивши руки на груди, ну точно покойница, разве что глаза были открыты, смотрели в небеса, а сама женщина улыбалась.

И от улыбки этой Демьяну становилось тревожно.

— То, что опий вызывает привыкание, тоже известно, однако никого-то особо не смущает, хотя, конечно, мы подавали петицию Его императорскому Величеству… — Никанор Бальтазарович вздохнул. — Третий год уже обсуждают… Но не так давно случился неприятный инцидент с одним магом… скажем так, утратившим контроль над собственною силой, что едва не привело к большому несчастью. Мага удалось вовремя изолировать. Хороший молодой человек, весьма старательный, неглупый. Из известной семьи, с хорошими перспективами, которые он, к слову, неплохо осознавал… и вот этакая беда.

— Опий?

Маги и пили-то редко.

Дар не выносил небрежения.

— Не совсем. Опий он как раз принимать не стал бы, но случилось ему давече приболеть. Кашель подцепил и такой поганый… нет, не чахоточный, но почти. А произошло сие, скажем так, в месте отдаленном, где целителя отыскать не так-то просто. Вот и присоветовали ему новое лекарство от кашля, да… «Героин»[9] называется. Слышали, нет?

— Нет.

— И я вот не слышал. И рад был бы не слышать далее. К слову, кашель и вправду лечит неплохо, но заодно уж вызывает мощнейшую эмоциональную реакцию, этакое героическое вдохновение. И маги к оному оказались весьма чувствительны.

Белла Игнатьевна пошевелилась.

Вяло нащупав край скамьи, она поднялась, села, обвела пространство каким-то мутным взглядом.

— Хуже всего, что это лекарство, возможно, неплохое само по себе, вызывает привыкание куда более сильное, нежели опий и морфин.

Она оправила платье.

— И вновь же для магов хватает и малости… при том, что заменить «Героин» не выходит. Мы пробовали морфий и даже концентрат опия, но их прием не вызывает должного эмоционального отклика, в связи с чем больные все одно мучительно ищут именно героин.

Девушка брела, медленно, то и дело останавливаясь, но странно, она больше не выглядела больной. Исчезла прежняя мертвенная бледность, на щеках появился румянец, а к губам приклеилась улыбка, правда, казавшаяся Демьяну несколько странною.

— Что же касается людей одаренных, то здесь все сложнее. В первое время они кажутся нормальными, однако дар… сперва возрастает, причем многократно. А затем наступает момент, когда возросший, почти стихийный, он перестает подчиняться. Кроме молодого человека я имел дело с пятью иными несчастными. Четверых пришлось запечатать. Дар их представлял опасность не только для них. А разум… эти несчастные пребывали в уверенности, что проблема контроля — исключительно временная, что они справятся, что дело не в даре, а лишь в той силе, которой прибавилось.

Никанор Бальтазарович сложил бинокль в бархатную коробочку.

А ее отложил в сторону.

— К сожалению, стоит прервать прием препарата, и дар стремительно ослабевает… у первого моего пациента, некогда подававшего особые надежды, силы осталось на донышке. И вряд ли когда-нибудь он сможет вернуться к службе. Дело даже не в отсутствии дара, дело в его пристрастии, которое он, к счастью, осознает. Единственный, пожалуй, кто осознает, да…

— Это лекарство…

— К счастью, редкость в наших краях. Австрийцы производят. Говорят, в тамошних аптеках оно продается свободно и столь популярно, что его просто-напросто не хватает на то, чтобы продавать и нам. И это радует, да… радовало, — поправился Никанор Бальтазарович. — Князь Вещерский обмолвился, что в последнее время в свете появились люди, которые полагают, будто естественный дар можно увеличить с помощью лекарств.

Все это было… нехорошо.

Очень нехорошо.

Настолько нехорошо, что и думать-то не хотелось, что будет, если этакая пакость заграничная в имперские аптеки попадет.

— А там что…

— Там все интересно… с одной стороны, конечно, мои коллеги не могли не отметить этот пренепреятнейший эффект, с другой… корпорация, производящая «Героин» утверждает, что пользы от него всяко больше, нежели вреда. И многие врачи, прости Господи, — Никанор Бальтазарович широко перекрестился. — Вторят ей. А потому… пока существуют лишь рекомендации. Скажем, не выписывать «Героин» людям одаренным и детям, во избежание, так сказать…

Плохо.

Выписать-то можно кому угодно, хоть камердинеру, хоть конюху.

— Там весьма популярно мнение, что эффект привыкания вовсе не так и значителен, что возникает он лишь при злоупотреблении, да и любой-то человек, коль имеет он волю и твердость духа, способен этот эффект превозмочь.

— На деле не так?

— Мой подопечный бросался на стены, кричал безумным голосом, требуя новой дозы, при том, повторюсь, что был он человеком весьма разумным, осознающим проблему. Но во время приступа ничего-то не мог с собой поделать. Несколько раз мне приходилось погружать его в сон. Тогда-то и выяснилась еще одна… неприятная особенность. Больные вместе с даром теряют и способность к восприятию целительской силы. Стандартные методы лечения, скажем так, совершенно не помогали.

Белла Игнатьевна окончательно скрылась из поля зрения.

— Теперь вы понимаете, отчего князь Вещерский весьма озабочен появлением этого, с позволения сказать, лекарства, в Империи. Более того, ныне речь зашла, сколь я слышал, о строительстве завода, который производил бы «Героин» для нужд империи. По лицензии, которую нам с радостью продадут. И люди, желающие получить выгоду, не хотят и слышать о возможной опасности. Князь Вещерский намерен не допустить подобного, но… и его противники чрезвычайно сильны.

— А вы?

— А мое дело за малым. Смотреть. Думать. Писать доклады. Вы же, как полагаю, отмечены Господом, ибо не может человек обыкновенный обладать этаким отвратительным умением самолично находить себе и другим проблемы. Во всяком случае, то лекарство, которое, как вы утверждаете, попало в ваши руки случайно…

— Содержало «Героин»?

— Именно. И в весьма высокой концентрации… я взял на себя смелость проверить остальные флаконы, и обнаружил, что их нет.

— Нет?

— Думаю, Белла Игнатьевна, если не знала точно, что это лекарство опасно, то всяко догадывалась. И со свойственной ею решительностью избавилась от него. Зря.

— Отчего же?

— Она не маг, — Никанор Бальтазарович опустился на скамью. — И опасности для иных людей не представляет. Зависимость же преодолеть не так и просто… с учетом того, что ныне далеко не всякий целитель возьмется за ее лечение, ибо, как я говорил, у «Героина» есть до крайности неприятное свойство менять организм. Ей лучше бы принимать его и дальше… оно во всяком случае избавит от болей и кашля, возможно даже поспособствует физическому укреплению тела[10].

Демьян покачал головой.

Что-то ему не верилось.

— Этот препарат и пытаются продать, как средство, во многом способное облегчить страдания больных чахоткой. Оно, в отличие от услуг целителя, обещает быть дешевым и доступным каждому.

И оттого во много раз более опасным.

— Откуда он… узнал?

Этот вопрос чем дальше, тем сильнее занимал Демьяна.

— Не представляю… вполне возможно, что есть амулет, позволяющий распознать изменения. Говорю же, в Австрии «Героин» используют не первый год, а потому знают о нем не в пример больше. Главное, что наш общий друг определенно знал о проблеме. И ее решении.

— Его следует задержать.

— Помилуйте? За что? Препарат вполне легален и разрешен. Конечно, тот факт, что у него нет лицензии аптекаря может, стать каким-никаким поводом, но доволи жалким, согласитесь.

Демьян согласился.

И все же…

— Вы видели, какой она была?

— Видел, мой дорогой друг. Видел. И поверьте, это зрелище лишь уверило меня, что опасности от «Героина» куда больше, нежели пользы… однако пока мы можем лишь наблюдать.

— За тем, как людей травят?

— И за этим тоже… но пока интересно, откуда он берет лекарство. И кому продает. Если Белла Игнатьевна с ее упрямством была готова на многое, полагаю, даже на то, чтобы пасть в своих глазах, то коль скоро она решится запустить руки в капиталы мужа? И на что пойдут другие люди, желая получить свое лекарство?

Вопрос прозвучал.

И повис.

А Никанор Бальтазарович тихо добавил:

— А еще это деньги… те самые большие деньги, которых вечно не хватает нашим друзьям… и которые, заметьте, можно получить легко, законно и с небывалыми преференциями в виде благодарных пациентов. И потому, дорогой мой Демьян Еремеевич, нам с вами остается лишь следить… и записывать имена. А там уж пусть решают, что со всем этим делать. И не кривитесь так, мне это нравится ничуть не больше чем вам.

Демьяну все это не нравилось совершенно.

— Со своей же стороны постарайтесь не допустить сего молодчика к Василисе Александровне…

Вот тут уж можно было и не говорить.

Глава 18

Он все же решился навестить Беллу Игнатьевну, однако дверь в ее нумер оказалась заперта. И пусть Демьян отчетливо ощущал присутствие человека за этой дверью, но по всему выходило: Белла Игнатьевна вовсе не желала беседовать с ним. И потоптавшись, чувствуя себя преотвратно, — видать, прав Никанор Бальтазарович в том, что для подобной работы нужны люди совершенно особого складу, — Демьян отступился.

Он вернется.

Позже.

Правда… сумеет ли он что-то изменить, Демьян не знал. Но это же не повод вовсе ничего не делать?

…и к вечеру дверь оказалась заперта.

А женщина за нею явно пребывала в замешательстве. Она подходила к этой двери и тут же отступала, словно боясь открыть. И вновь подходила.

Вновь отступала.

Пряталась где-то в глубине нумера, и Демьяну приходилось отступать. А на следующий день стало как-то вовсе не до Беллы Игнатьевны, хотя совесть и нашептывала, что человек порядочный сыскал бы время, подобрал бы правильные слова, сумел бы…

…выходило, что он, Демьян, не настолько порядочный, ибо время вдруг исчезло.

Оно, это время, уходило вместе с силами в землю старой конюшни, которая сама-то вся проросла туманом.

За одну ночь.

— Вот же ж погань, — сказал Ладислав, разглядывая пышные серые поля, если, конечно, он видел также, как Демьян.

Не туман.

Пыль.

Та легкая, что имеет обыкновение зарождаться под кроватью, сбиваясь в клубки, а те уже, сцепляясь друг с другом, образуют легчайшее сизое покрывало.

Нынешнее еще и шевелилось.

— Не ты ли, друг мой, — Вещерский тоже смотрел, но было очевидно, что ничего-то он не видел, вон, головой крутит, взгляд скользит поверху, ни за что-то не цепляясь, — Не ты ли говорил, будто огонь вычистит это место.

— Значит, слабый огонь был.

Некромант поглядел на Демьяна, которого вызвали спозаранку, толком ничего-то не объяснивши. И вот стоял он теперь, разглядывая нынешние пыльные россыпи с немалым сомнением и с преогромным желанием вновь пустить очищающее пламя. Правда, что-то подсказывало, что не поможет.

Меж тем некромант, что-то для себя решив, ступил-таки на ковер. И замер.

Ничего не произошло. Разве что туман зашевелился, но как-то вяло, будто через силу. Клочья его зацепились за чересчур уж узкие клетчатые брюки, но не удержались.

И вернулись к исходной куче.

— И как оно? — Вещерский к туману не приближался.

Вот ведь странно, видеть его не видит, однако ощущает, и ощущения эти, похоже, ему совершенно не по душе. Вон как кривится, будто от зубной боли. А стоит туману шелохнуться — к слову, Вещерский его беспокоит куда больше некроманта, — и княжич отступает.

— Не знаю пока… как на старом капище, там, где землю кровью заговаривали…

— Думаешь…

— Нет, убивать здесь никого не убивали. Нарочно. Смерти были, но слабые… животные, — Горецкий закрыл глаза и раскинул руки. Пальцы его паучьи зашевелились, и на легчайшее это движение туман отозвался.

Все еще нехотя.

Тяжело.

Он сползался к некроманту, явно откликаясь на безмолвный зов его. И вот уже серые клочья накрыли штиблеты, коснулись ткани, поползли по ней.

Ладислав поморщился.

И сказал:

— Говори.

— Что говорить? — уточнил Демьян.

— А что видишь… все…

— Туман. Серый. Как пыль. Был по всему полу, а теперь к тебе ползет. Только как-то… не знаю, будто мешает ему что-то.

Некромант кивнул:

— Вот и мне кажется, что мешает. Но понять не могу, что именно. А главное почему…

На этот вопрос Демьян совершенно точно ответить не мог. Зато подал голос Вещерский.

— Оцепление выставим, только… чтобы оно дальше не пошло.

— Не пойдет, — Демьян теперь видел границу, столь явную, что странно было, как он прежде ее не заметил. Она пролегла по земле, эту землю изменив, серым порохом, призраком пепла. — За пределы конюшни не выйдет. Тут его держат.

Помолчал и добавил:

— Или ее…

— В каком смысле? — Ладислав присел и коснулся пыли.

Или земли?

— Не знаю, — вынужден был признать Демьян. — Ощущения… и не надо трогать.

Не то, чтобы пыль эта представляла опасность для некроманта. Нет, опасности Демьян как раз не ощущал. Но недовольство — всей кожей. И недовольство это было… женским.

Определенно.

— Выйди, — жестко сказал Вещерский.

И Ладислав не стал возражать.

Отступал он осторожно, пятясь и щурясь, вглядываясь в серое полотнище, которое за прошедший час изменилось мало. Пыль вновь расползлась по конюшне, обжила камни, доела остатки пепла.

— И что делать будем? — Вещерский вытянул шею. Вопрос отчего-то прозвучал жалко. — Марья не даст здание ломать…

— И правильно. Вот что вы, стихийники, за люди такие? Вам бы все ломать… Зачем, спрашивается? Со временем развалится само, — Ладислав стоял на пороге и пялился в темноту. — Но сперва понять бы, с чем дело имеем…

Он обернулся и уставился на Демьяна.

И Вещерский тоже уставился.

И от взглядов этих стало как-то вот неловко, а спина мерзенько зазудела, будто намекая, что без эксперименту не обойтись, и в этом эксперименте Демьян будет самым что ни на есть главным экспериментатором.

Или правильнее будет сказать экспериментуемым?

— Оцепить, — выдал решение Вещерский. — И щит поставить.

Демьян покачал головой:

— Не надо. Ей магия не нравится.

— Тогда просто оцепить, — спорить Вещерский не собирался, и та готовность, с которой он просто принял слова Демьяна на веру, несколько смущала.

— Может… — Ладислав обернулся на леваду, где уныло бродили лошади. — Убрать куда? И людей тоже…

— Нет, — Демьян точно знал, что людям, если внутрь не полезут, вреда не будет.

И это вот знание, взявшееся из ниоткуда, откровенно пугало.

— Понятно… что ничего-то не понятно, — проворчал некромант. — Что ж… будем работать.


Следующие несколько дней прошли столь спокойно, что Василиса поневоле начала подозревать неладное. Нет, спокойствие это не было вовсе уж бесхлопотным.

Дом наполнился жизнью.

Появились слуги и служанки.

Рабочие.

Мастера.

Каталоги с образцами обоев и шелковых обивок, а то и вовсе новой мебели, выбор который, кажется, всецело захватил Марью. И на шляпки-то новые времени едва-едва оставалось.

— И все-таки пюсовый[11] — это совсем не то, — она снимала лоскуток ткани и совала Василисе. — Сама посмотри. Как по мне, пюсовый — чересчур уж бледно, клёкло даже.

И Василиса соглашалась.

— В моде, конечно, английская зелень или еще слышала, что появилась саксонская зелень, но как по мне зеленый слишком уж тяжел. А тебе не кажется?

— Не знаю, — признавалась Василиса тихо, ибо меньше всего ей хотелось листать бесконечные эти альбомы, сравнивая все оттенки зелени и размышляя, чем же один столь уж отличен от другого.

И олива ей милее или осиновый лист.

— А может если только обивку… или лучше кармелитовая[12], с золотым узором? — на старый диван ложились новые клочки, и Марья задумчиво склоняла голову.

Взгляд ее затуманивался.

И Василиса получала шанс ускользнуть. Нет, конечно, вечером Марья всенепременно выскажется… в очередной раз, а Василиса повинится и даже ткнет в пару клочков пальцем, и конечно, неудачно, ибо выяснится, что аккурат эти вот именно лоскутки были положены просто так, выбирать же надлежит из иных.

Из тех, что в альбомах.

Ибо Марья не знает, как Василиса хочет обставить оживающий дом. И она не желает верить, что Василиса сама этого не знает, что она бы сказала всенепременно, если бы имела хоть малейшее о том представление. Она бы вовсе оставила все, как прежде, но вот беда, и сама-то Василиса понимала, что дом пришел в полное запустение, что сам он требовал перемен. Вот только каких?

В стеклянные витрины вернулись куклы.

А рояль вдруг обрел голос, пусть бы мастеру-настройщику пришлось немало с ним повозиться. Заблестел восстановленный паркет, обзавелся утраченным некогда лаковым лоском. Засияли медные ручки дверей и накладки на мебели. И даже треснувшие плафоны на люстрах больше не выглядели так, будто вот-вот рассыплются.

Но в остальном…

Пюсовый?

Или все-таки кармелитовый? Или орельдурсовый, который в простоте своей именуют еще цветом «медвежьего ушка»? И ковры также выбрать надобно. И фарфор столовый, обыкновенный, ибо найденная на чердаке посуда, пусть и цела большей частью, но слишком уж разнообразна, чтобы можно было подавать ее на стол, тем паче гостям.

А еще фарфор парадный.

И парадные же скатерти. Шторы. И тонкие газовые занавеси, ибо газ в этом сезоне только-только в моду вошел. Витые шнуры. И салфеточки, без которых нет приличного дома… постельное белье, столовое серебро, великое множество иных вещей, обязательных и всенепременно нужных, но навевающий тоску смертную, правда, кажется, лишь на Василису, ибо даже Ляля, проникнувшись важностью момента, время от времени подавала голос. А Марья снисходила до того, чтобы этот голос слышать.

И отвечать.

Нет, Василиса осознавала, что должна принимать участие, но…

Она сбегала.

Из дому.

До конюшни, где уже ждал Хмурый, а с ним и молчаливый конюх, который отправлялся следом за Василисой, а она старалась его не замечать. И почти даже получалось.

Правда, она так ни разу и не решилась пустить Хмурого в галоп, чувствуя, что, случись ей вдруг «потеряться», то отнесутся к этому безо всякого понимания.

На старых же конюшнях Василису встречал Аким, порой с некромантом или Вещерским, которые оцепили первое из строений, отговорившись делом государственной важности. Порой Василиса видела там и других людей, пытавшихся скрываться под пологами, но именно здесь, в Крыму, странная ее способность чувствовать чужую силу увеличилась.

Жаль, что собственных не прибыло.

А конюшни преображались, куда быстрее, чем старый тетушкин дом, но, верно, потому, что тут не были важны ни ткани, ни цвета. Здесь больше не пахло гарью, но напротив — свежим деревом и смолой. Краскою. И горячим железом. Стучали молотки, гудели пилы, то тут, то там раздавались голоса. И Василиса, говоря по правде, в этой суматохе вдруг вновь ощущала себя лишней.

И чувство это с каждым днем становилось сильней.

А с ним появлялось иное, будто Василису обманули, обещали одно, а дали… мастеровыми командует Аким, который то и дело принимается ругаться с благообразного вида старшим, но не столько по делу, сколько выясняя, кто туточки старше.

Оставшимися лошадьми занимается Акимов племянник, который на Василису поглядывает искоса.

За всем порядком присматривает Вещерский.

Или вот некромант.

И выходит, что в присутствии на стройке самой Василисы нет никакой-то надобности, что, если вдруг исчезнет она, то никто и не заметит. Что, даже если и заметят, то лишь вздохнут с немалым облегчением.

Или с пониманием.

Поигралась барышня, и буде.

Сегодня она прошлась вдоль красной стены, отметив, что исчезли потеки гари, а вместо темного пепла лежит ковер из тончайшей стружки. Заглянула в ворота, которые сняли, чтобы вместо них, попорченных, приладить другие.

Вдохнула смесь запахов, не способная понять, нравится она Василисе или нет.

И отступила тихонько.

Едва не налетев на неказистого мужика, который с видом пресосредоточенным волок ведра с дегтем.

— Извините, — пролепетала Василиса, отступая. И желание уехать сделалось совсем невыносимым.

Запрыгнув в седло, огляделась, убеждаясь, что ничего-то не изменилось. Сопровождающий и тот исчез, скрывшись в старой конюшне. И следовало бы обождать, проявить благоразумие, но не сегодня.

Василиса тихонько свистнула.

В конце концов, она-то, в отличие от Вещерского и Марьи никому не нужна, и то, что произошло в городе, всего-навсего совпадение.

Несчастный случай в своем роде.

Да и амулеты у нее имеются.

И…

И она далеко отъезжать не станет. Ей просто надобно мысли в порядок привести.

Глава 19

Хмурый взял в галоп сразу, а стоило выбраться на поле, и шаг его стал шире, ровнее. Он летел, сам радуясь этой внезапной свободе, упиваясь ею, и делясь с Василисою своей силой. И лишь добравшись до края верескового поля — пахло оно медом и летом — конь перешел на рысь. Он знал здешние места не хуже самой Василисы, а, пожалуй, что и лучше.

За полем начиналась узкая тропа, которой пользовались местные, и выходила она аккурат к берегу, пустынной галечной косе, что пролегла промеж морем и скалами. Здесь частенько рыбачили деревенские мальчишки, они же собирали раковины, которые пекли тут же, на кострах, а с ними и мелкую рыбешку, посыпая ее выпаренною солью и сухими травами.

Василиса спешилась.

На берег идти не хотелось.

Возвращаться, пожалуй, тоже. И только не понятно было, с чего вдруг она, обычно спокойная, этак распереживалась по пустякам.

Конюшни восстанавливают? Так не этого ли она сама желала?

Не спрашивают совета?

А разве способна она хоть что-то посоветовать? Вот Марья как раз спрашивает, и не оттого, что не способна выбрать сама, еще как способна, но…

Хмурый коснулся губами шеи.

— Тоже думаешь, что я глупости творю? — спросила Василиса. Конь всхрапнул и тряхнул гривой. — Может, и так… может, дело не в доме, да? И не в конюшнях?

Хмурый шел рядом, как когда-то давно, когда он был моложе и злее, а Василиса наивней и тоже моложе. Тогда ей еще казалось, что вся будущая ее жизнь пройдет, если не на крымском берегу, то всяко недалече, ибо представить было невозможно, что Василиса по доброй воле расстанется с этими местами.

Она вдохнула солоноватый воздух.

— В нем, да?

Конь тихонько заржал.

— Совсем забыл… то есть, не забыл. Он и вовсе не обязан помнить. И… ничего-то не обещался, но мог бы и иначе себя вести. Как будто не было ничего! — раздражение выплеснулось едва ли не криком. И крик этот вспугнул куропатку, что поднялась в воздух, но, пролетевши пару шагов, вновь опустилась на траву, распласталась, притворяясь раненою. — А он приходит такой весь вежливый и кланяется. Марье ручку целует. Комплименты… и мне, и ей… и это так раздражает! Если бы ты знал.

Конь не знал.

А дышать стало легче. Вот оно в чем дело, в ревности этой глухой, в понимании, что она, Василиса, как ни крути, а все одно уступает старшей сестре. И никогда-то и вполовину не будет столь хороша, как Марья.

— Я глупая, да?

Куропатка побежала по тропе, не забывая прихрамывать, но, убедившись, что опасности нет, исчезла в сухих стеблях травы. Раз и сгинула.

— Просто… все, кто был раньше… они смотрели на нее так… с восторгом. И я понимала, что любой из них был бы рад, если бы на моем месте оказалась Марья. Что тогда, возможно, и приданое не понадобилось, что… не подумай, никто не говорил подобного вслух. Но этого восхищения не спрятать было… и нет, он ведет себя иначе, но я все жду и жду, когда же он поймет… все понимали, и он должен.

Конь шел осторожно, а тропа становилась уже. Вот она пошла вверх, огибая огромный камень, чтобы уже за ним резко нырнуть в расщелину, узкую, что змеиная спина.

— И я знаю, что если вдруг… что если замечу, то… это будет хуже, чем с любым из них. Не понимаю, отчего вдруг…

Хмурый остановился.

И подался назад, потянув за повод.

— Что не так?

Василиса огляделась. Надо же, за своими душевными переживаниями она, оказывается, забралась куда дальше, чем следовало бы. И не то, чтобы места были незнакомы, отнюдь, расщелина эта дальше становилась шире, а после и вовсе раздвигала горы, образуя узкую и вытянутую долину, которая всем была хороша, кроме отсутствия воды. Местные даже мага приглашали, но тот лишь руками развел, мол, больно глубоко лежат водяные пласты, и вывести их на поверхность не выйдет.

Сказывали, что некогда в местах этих, изрезанных пещерами, скрывались люди, то ли первые христиане, то ли последние язычники, и совершенно точно — разбойники, равно далекие от богов и людей. Но то было давно, возможно, на самой заре времен.

Хмурый пятился.

И тянул за собой Василису.

Отступать приходилось осторожно… и стало вдруг не по себе. Пусть амулет есть, но… вдруг и вправду разбойники?

Или волки.

Вой ударил по ушам, отраженный узкой горловиной расщелины, он сделался вдруг невероятно громок. И Хмурый заржал.

— Спокойно, — Василиса потянулась к седельным сумкам. — Волки, конечно, это плохо, но мы справимся.

Тетушкин револьвер лег в руку.

— Сейчас лето. И добычи им хватает. А значит, не полезут, если мы сами не полезем. Волки — звери умные, — она говорила это не столько для Хмурого, шкура которого мелко подрагивала, сколько для себя. Жеребец прижал уши к голове и оскалился. Глаза его медленно наливались кровью, а на губах появилась пена. — Тихо… мы выберемся… в конце концов, мы же раньше и на волков охотиться ездили, помнишь?

Она взлетела в седло и подобрала поводья.

Огляделась.

— Тише…

На шее коня проступила испарина. Волки… ее ведь предупреждали, что стая большая. И пусть голода нет, но сейчас время, когда на свет появляются волчата.

А волки будут защищать потомство.

Черная тень метнулась вдоль стены и замерла, оскалив зубы. Волк был огромен, конечно, не настолько, как рассказывала Ляля, но все же куда крупнее обычного. Черной масти, чересчур массивный, он смотрел на Василису, а та… та смотрела на волка.

— Мы уходим, — сказала она.

Рядом появилась еще одна тень.

И еще.

Стая и вправду оказалась велика. В ней нашлось место и паре седых стариков, и волкам помоложе, что взрослым, что прошлогодним переяркам, голенастым и тощим, по-подростковому нескладным.

Желтые глаза.

Белые зубы.

И рык, который нарастал, заставляя Хмурого приплясывать. Того и гляди, взовьется свечой. Но…

— Тише, — Василиса потянула повод. Отступать следовало медленно. И осторожно.

Пятясь.

Хмурый и пятился. Быстро, приседая задом, готовый в любой миг встать на дыбы, защищаясь. Но… волки смотрели.

Не нападали.

— Спокойно, мой хороший… мы просто забрели не туда… мы сейчас уйдем… видишь, стоят и не трогают.

И получилось.

Почти.

Но вот, не выдержав напряжение, подался вперед тощий волчонок, тявкнул нервным голосом, и был остановлен грозным рыком вожака. И отраженный камнями, усиленный многократно, рык этот заставил коня вскинуться.

— Стоять! — собственный голос Василисы хлестанул стаю, задержав на мгновенье, но она осознала: не справится.

Не сейчас.

Хмурый, с грохотом опустившись на четыре ноги, вывернулся, как-то совершенно по-змеиному, развернулся и полетел, не разбирая дороги.

Стая отозвалась слаженным воем.

А Василиса подумала, что это определенно будет самая нелепая и бестолковая смерть, какую можно только придумать. Потом стало вовсе не до мыслей. Она сжимала конские бока, прижималась к шее его, молясь лишь о том, чтобы жеребец не споткнулся.

Если упадет…

Не упал.

Подковы высекали искры. И каждый удар о камень отдавался в теле Василисы. А ущелье вилось и никак не заканчивалась, и стало вдруг страшно, что они все-таки заблудились, что вот сейчас очередная скала окажется тупиком, что…

Черная тень мелькнула слева.

За нею еще две.

Клацнули клыки и Василиса, вскинув руку с неожиданно тяжелым неудобным револьвером, пальнула наугад. Выстрел прогрохотал, заставив волков отступить. Они явно знакомы были с человеческим оружием, но… близость добычи манила.

А ущелье закончилось и…

— В сторону! — этот голос заставил Василису сильнее прижаться к конской спине, а где-то совсем рядом грохнули выстрелы. И показалось, что рассекаемый пулей воздух лизнул щеку.

Показалось.

И снова вспышка.

Грохот.

Вой.

Визг, которому вторят волчьи голоса. И хриплый крик жеребца, который почти утратил разум. А вокруг больше не было камня, лишь поле сухого вереска, красивое, но коварное, изрытое норами, богатое кочками и трещинами, и Василиса решительно натянула поводья.

Хмурый захрапел.

Захрипел.

И показалось вдруг, что не поможет, что страх в нем слишком силен, что… но нет, он вдруг перешел на рысь, а там и остановился, замер, дрожа всем телом.

Василиса бы слезла.

И попыталась даже слезть, но оказалось, что она и пошевелиться-то не способна. Так и сидела, глотая слезы, которые вдруг появились сами собой и, хуже того, полились из глаз, хотя она, Василиса, категорически не собиралась плакать. А они взяли и полились.

Потому Василиса, наверное, и не заметила, как подошел Демьян.

И очнулась-то только, когда ее стянули с лошади, поставили на землю, ощупали столь тщательно, что это было почти неприлично.

Спросили:

— Цела?

А когда Василиса кивнула, не способна все еще произнести ни слова, просто обняли. И держали крепко-крепко, так, что становилось понятно: никому ее не отдадут.

Ни волкам.

Ни проклятью.

Сколько она так стояла, Василиса не знала. Наверняка долго, потому как сперва вернулась способность дышать, потом отступили и слезы. Оказалось, что нисколько они не бесконечны. Потом… потом вдруг стало немного неудобно.

И появился страх, что кто-то да увидит.

Вздохнул Хмурый…

— Почему щит не поставила? — Демьян глядел строго, и поневоле Василиса ощутила себя виноватой. А еще глупой. И вправду, можно было бы спешиться и щит… или вот амулет. У нее этих амулетов целая связка имеется, а она…

— З-забыла, — это слово далось Василисе не без труда. Клацнули зубы, едва не прикусив язык. Господи, теперь он подумает, что Василиса мало того, что безответственная, так еще и дура кромешная. А она и вправду забыла. Растерялась. И вообще… — Как ты… тут…

— За тобой ехал, — руки разжались, и Василисе позволено было отступить, впрочем, недалеко, ибо ноги ее все-таки еще не держали. И подумалось, что сама-то она и шага теперь не сделает.

Но нет, сделала.

И еще один.

И до дороги добралась, и даже присела на камень.

— За мной?

— Видел, как ты приехала… извини, сразу выйти не получилось. Ладислав пытается понять, как у них выходит, живое с мертвым завязать.

Василиса кивнула.

А Демьян сел рядом, прямо на траву, и ноги скрестил.

— А ты…

— Надо же на ком-то опыты ставить, — он улыбнулся, показывая, что шутит.

Возможно, шутит.

— Я как вышел, так только и успел заметить, что ты отъезжаешь. Решил вот приглядеть, а то мало ли.

Много.

Господи, какая же она… и руки тоже дрожат. И, кажется, теперь Василиса понимает Марью с ее боязнью лошадей. Хотя, конечно, волки куда как страшнее.

— Я тебя не видела.

— Я не прятался, — Демьян подал платок, и Василиса взяла, вытерла щеки, которые наверняка раскраснелись. И глаза опухли. И в носу теперь пренеприятно хлюпает. — Думал окликнуть, но после решил не мешаться. Мало ли…

Мало.

И много.

И, кажется, Василиса окончательно успокоилась. Почти. Руки еще дрожат, но самую малость. Только платок она не возвращает. И говорить не говорит, потому как сказать нечего. А тишина становится тяжелою. Стрекочут в траве кузнечики, где-то высоко, прячась в облаках, поет жаворонок.

Солнце припекает.

И время-то близится к полудню.

— Все хорошо? — тихо спросил Демьян.

— Да. Наверное. Не знаю. Кажется, я опять запуталась, — Василиса огляделась и, убедившись, что Хмурый рядом, что, пусть и не спокоен, стоит, прядет ушами, прислушиваясь к тому, что происходит рядом, но бежать не собирается.

Надо бы подпругу ослабить.

И выходить, чтобы беды не случилось. Но сил нет встать.

Демьянова лошадь, солового вида мерин, держится с куда большим спокойствием, то ли волков не почуял, то ли верил, что люди сумеют с этою напастью справиться.

— Надо… идти, — Василиса все-таки встала. И Демьян вскочил, подал руку. А она оперлась, и показалось вдруг, что нет в мире опоры надежней, чем эта вот рука. От него пахло порохом, и запах этот вновь же не пугал, напротив, казался естественным и правильным, как и сам Демьян. — Просто… когда ходишь, легче как-то… и кони…

Десять шагов до Хмурого дались нелегко, но с каждым становилось легче.

А подпругу ослабил Демьян.

И он же взял лошадей под уздцы. Предложил:

— Давайте в седло.

Но Василиса покачала головой.

— Тогда если устанете, скажете?

— Скажу.

— Хорошо, — он не стал спорить или уговаривать, за что Василиса была несказанно благодарна. На спор у нее не хватило бы сил.

Сперва она просто шла, сосредоточившись на том, чтобы не упасть. Потом… потом идти стало скучно, и Василиса заговорила первой:

— Марья заругается, если узнает… и точно запрет дома. Заставит выбирать ткани на обивку. И на портьеры. И на остальное тоже.

— А вы не хотите?

— Не хочу. И хочу тоже. Но… у Марьи идеальный вкус. Она точно знает, что сейчас модно, а что давно уже из моды вышло.

— Это важно? — Демьян погладил солового по носу.

— Тоже не знаю… и, кажется, я совершенно ничего не знаю. Но… она давно занималась домом. Сперва нашим, потом и своим, но и нашим тоже… и у нее опыт. А я?

— А вы?

— А у меня опыта нет, — прозвучало так, будто Василиса жалуется. А потом она поняла, что и вправду жалуется, пусть это невероятнейшая глупость, потому как если на кого и жаловаться, то на себя.

— И не будет, — сказал Демьян, срывая веточку лаванды. И к ней другую, а затем и третью. — Если вы и дальше останетесь в стороне. Он ведь не берется из ниоткуда, этот опыт…

Демьян остановился и, оглядевшись, — поле расстилалось во все стороны, хрупкие стебельки качались на ветру, и казалось, что на поле это накинули чудеснейшую муаровую шаль — сказал:

— Вам стоит отдохнуть.

И Василиса согласилась, не потому как устала, вовсе нет, просто… если они будут идти, то куда-нибудь да придут, к людям, где надобно вести себя соответственно и уж точно не будет возможности говорить. А говорить хотелось.

То ли пережитый страх повлиял.

То ли просто намолчалась она за годы, но собственное одиночество, к которому она, казалось, привыкла, ныне стало совершенно невыносимым.

— Погодите, — Демьян протянул букетик из тонких стебельков, сам же стянул куртку и бросил ее на землю. — Присаживайтесь.

Василиса и присела.

И цветы не вернула.

Лаванда пахла… лавандой. И в былые времена она с тетушкой поднималась сюда, на верхнюю гряду, и Лялю брали, и тетушкину пожилую камеристку, и еще служанок, которые срезали эти вот стебельки, аккуратно складывая их в корзины, чтобы после спустить вниз. И уже дома из стебельков связывали веники, отправляя их сушиться на чердак, а как высохнут, так и собирали букеты.

— Просто подумайте, хотите ли вы заниматься чем-то подобным, — Демьян опустился на землю рядом. Как-то… слишком уж близко.

И одновременно чересчур далеко.

Василиса и не представляла, что такое возможно.

— Если хотите, то… княжна показалась мне разумным человеком. Возможно, чрезмерно напористым, но если вы скажете, что это ваш дом, спорить она не станет.

Нет, не станет.

И даже если обидится на этакое, а она обязательно обидится, потому как сама Василиса определенно обиделась бы, то виду не подаст.

— У нее получится лучше, — сказала она, подумав. — Она точно знает, что делать, чтобы дом был… идеальным. Только…

— Это будет не ваш идеал?

— Именно, — Василиса обрадовалась, сколь точно удалось ему сказать. — Не мой.

— Тогда скажите ей.

— Что не хочу ее помощи?

— Почему? — Демьян щурился, и теперь было видно, что он совсем даже не молод. Не стар, конечно, но и не молод. И еще его определенно нельзя назвать красивым.

И Василиса даже не могла бы сказать, что это новое лицо так уж отличается от старого. То есть, отличается, конечно, но в чем именно, она понять неспособна. И главное, что ей на самом-то деле совершенно безразлично, новое это лицо или прежнее.

Главное, Василисе рядом с этим человеком спокойно.

— Помощи как раз просить не стыдно. Только трудно. Но… помощь — это одно, а делать за кого-то — совсем другое. Просто поймите, чего нужно именно вам.

Если бы…

— Спасибо. Кажется, вы вновь меня спасаете.

— Отдаю долг.

И когда он вот так смотрит, то в голову лезут совершенно неправильные мысли, недостойные женщины взрослой разумной и сдержанной.

Закричал сокол.

И Василиса вздрогнула. А потом ее поцеловали и… и не было дождя и купола, и солнце с небес глядело на них, таких бестолковых смешных людей.

Окутывало жаром.

И одуряюще пахла лаванда. А где-то далеко стрекотали кузнечики… и это тоже имело значение.

Глава 20

По небу плыли облака.

Белые.

Куделькастые. Как будто мелких пуделей погулять выпустили.

— Смотри, вон то, — Василиса подняла руку и указала пальцем на длинное облако. — На крокодила похоже. Ты видел когда-нибудь крокодила?

— Видел.

— Живого?

Они лежали на сухой траве, на старой куртке, от которой пахло табаком и еще дегтярным мылом, хотя Демьян совершенно не представлял, откуда мог взяться этот вот запах. Лежали и разглядывали небо, и облака, и еще тени птиц, что порой мелькали меж облаков и даже выше.

— Живого.

— А где?

— В Москве. Там есть ныне зоосад. И животных много.

— Не бывала, — с легкой печалью произнесла Василиса. — В Москве. И в зоосаду тоже. А крокодилов видела. В Египте их много. И огромные… и еще верблюды. Ты бы знал, как от них воняет! Матушка моя говорила, что это с непривычки, что если бы я решила остаться, я бы привыкла и перестала замечать, что вонь эту, что… остальное.

Она перевернулась на живот и одернула жакет.

— Это странно, да?

— Что?

— Все, — сказала Василиса.

— Пожалуй, — согласился Демьян. И вправду странно, лежать и разглядывать небо. Искать в облаках зайцев или крокодилов вот, как будто ему, Демьяну, снова лет восемь, а то и меньше. Слушать кузнечиков.

Разговаривать… ни о чем.

И пытаться остановить это вот мгновенье странного полудетского счастья, не знающего ни условий, ни условностей, но такого всеобъемлющего.

Хрупкого.

— Нос сгорит, — Василиса коснулась этого носа. — Уже сгорел. У тебя кожа светлая, тебе беречься надо.

— Я берегусь. Обычно.

Сейчас все было необычно.

И место.

И женщина эта невозможная, которая была рядом, руку протяни, и все ж несоизмеримо далеко, слишком далеко, чтобы можно было думать о большем, нежели несколько поцелуев. Не говоря уже о том, чтобы позволить себе это большее…

— А я солнце люблю, — Василиса села и обняла себя за ноги. Брюки обтянули эти ноги слишком уж плотно, и мысли стали… неправильными. Запрокинув голову, она подставила лицо солнечным лучам. И вдохнула раскаленный воздух.

Съехавшая с плеча коса ее упала, коснулась земли, и Демьян, дотянувшись, снял с нее мятый цветок, что запутался в волосах.

— И еще… теперь я, кажется, знаю, каким должен быть дом.

— И каким?

— Солнечным.

Надо было вставать.

И возвращаться.

К конюшням и Вещерскому, который с каждым часом делался все более мрачен. К задумчивому Ладиславу и Никанору Бальтазаровичу, что являлся ежедневно, но в конюшню заглядывать не спешил. Он присаживался на складной стульчик, который приносил с собою, ставил меж ног трость и, опершись на нее, закрывал глаза.

Так и сидел.

Однако присутствие его молчаливое было своего рода разрешением, и именно тогда, по приезду целителя, ворота открывались. Хорошие ворота. Дубовые, поставленные людьми Вещерского, вот только совершенно бесполезные против тумана.

За прошедшие дни тот не стал гуще, но и не развеялся, пребывая в некоем странном равновесии. Он оживал, стоило коснуться его, и уже определенно различал людей.

Ладислав ему был мало симпатичен, и стоило некроманту ступить на пыльный полог, как туман спешно отползал, будто не желая касаться его. Вещерский… он лишь раз решился подойти вплотную к воротам, и серая пыль тотчас поднялась, закружилась столбом.

К счастью, и говорить-то ничего не пришлось. Княжич сам почуял неладное, отступил. Сказал только:

— Силу тянет…

А вот к Демьяну туман ластился.

Стоило приблизиться, и серое поле приходило в движение. Оно выталкивало на поверхность клубы той самой пыли, и катило их, гнало невидимым ветром. Туман становился плотнее. Он норовил облепить одежду, добраться до тела, и стоило прикоснуться, как рисунки на спине вспыхивали.

Сперва Демьян ощущал просто тепло, но с каждым мгновеньем оно нарастало, и спустя минуту-другую спину просто-напросто жгло.

Демьян терпел.

Сколько мог.

Вот только выходило, что мог он не так и долго.

— Надо возвращаться, да? — в темных глазах Василисы мелькнула печаль. — И мне тоже…

— Не обязательно.

— Врешь ты все. Обязательно, — она вздохнула. — Марью бросать нехорошо… да и мне бы делами заняться. И тебе.

Демьян склонил голову.

И вытащил из ее волос тончайшую веточку.

— Растрепалась?

— Самую малость если.

— Сегодня каталоги доставить должны, с Уральских конюшен. Урал далеко… и я даже не уверена, что стоит лошадей тревожить, — Василиса прикусила губу. — Подмосковье, конечно, поближе, но там конюшни небольшие, да и разводят в основном дончаков.

— А кто нужен?

— Да… и дончаков можно… говоря по правде, чем дальше, тем больше я сомневаюсь, — она смахнула пыль с высоких сапог. — Может, права Марья? И скоро в лошадях вовсе нужда отпадет? Сменятся автомобилями и… и куда их девать потом? На бойню?

Это она спросила с немалым раздражением.

И брови сдвинула прегрозно.

— Если и сменят, то весьма нескоро, — Демьян тронул пальцем стебель, на котором устроился толстый шмель, и тот поднялся в воздух. — Автомобили весьма дороги, а с учетом того, что для движения им требуется сила, то дешевле они не станут. Следовательно, позволить их смогут себе немногие, большею частью маги, которые будут сами перезаряжать накопители. Конечно, если вдруг кто-то отыщет способ заставить этакую махину работать без силы, то, возможно, нужда в лошадях и отпадет, но…

— Это будет нескоро, — эхом отозвалась Василиса. — И все равно… мне страшно.

— Отчего?

— Что не сумею. Я уже разорила конюшни… пусть невольно, пусть не зная, что они мои, просто равнодушием своим. Вот что мне стоило поинтересоваться делами, я ведь знала, как дороги они были тетушке, но…

Она махнула рукой.

— Все ошибаются.

— Не утешает.

— Верю, — Демьян встал первым, ибо понял, что еще немного, и у него просто-напросто не хватит душевных сил куда-то идти и что-то делать. Он останется навеки на лавандовом этом поле, и ее тоже оставит, и сделает что-то такое, невозможное, чтобы скрыть их обоих от внешнего мира.

Может, как в сказке, вправду утащит в камень.

— Но вам утешение ли нужно?

— Тебе, — Василиса протянутую руку приняла и оперлась. — В конце концов, странно обращаться на «вы» к человеку, с которым ты целовался.

Она произнесла это столь серьезно, что Демьян с трудом сдержал улыбку.

— Тебе, — согласился он.

— Когда… это вот… «вы»… то кажется, что с кем-то чужим говоришь… знаешь, все мои… женихи, — она обняла себя. — Ко мне обращались исключительно на «вы». И я знаю, что так правильно, что положено по этикету, и вовсе… и это знак уважения, но… я устала говорить с чужими людьми. Понимаешь?

И как ни странно, Демьян ее понял.

И ответить хотел.

Он бы нашел правильные слова, наверняка, но… пронзительный свист перекрыл и стрекот кузнечиков, и звонкую песню жаворонка. Он осадил ветер, и заставил лошадей вскинуть головы, повернуться в поисках опасности.

— Эге-ге-й! — этот конь шел широкой ровной рысью. И красуясь, выгибал шею. И был, безусловно, хорош. Могучий зверь угольной масти, без единого белого пятнышка.

Впрочем, всадница была не хуже.

— Доброго дня! — крикнула Нюся и помахала рукой с зажатым в ладони стеком. И конь шарахнулся было в сторону, но был остановлен решительнейшим образом.

И стало понятно, что в седле Нюся держится весьма даже уверенно.

— Доброго, — премрачно отозвалась Василиса и отступила, словно желая спрятаться от насмешливого Нюсиного взгляда.

А та, осадивши жеребца, поинтересовалась:

— А что это вы тут делаете?

— Кузнечиков считаем, — не слишком вежливо отозвался Демьян.

— А… и много насчитали? — Нюся спешилась и сорвала стебелек лаванды.

Понюхала.

И сунула коню.

— Другим разом лучше нумера какие снимите, как маменька делает, — сказала она. — А то… мало ли кто и чего увидит?

Василиса густо покраснела, а Демьян поднял куртку и встряхнул, сбивая пыль.

— Да и муравьи опять же… или вот кузнечики. Я вот лично терпеть не могу всякое ползающее…

Сама Нюся по обыкновению была диво до чего хороша. Волосы ее, завитые локончиками, выбивались из-под кокетливой шляпки. Костюм из узких брючек и жакетика, украшенного двумя рядами блестящих пуговиц, подчеркивал и стройность Нюсиных ног, и мягкую округлость ее фигуры.

— Не понимаю, о чем вы, — Василиса ответила сухо и равнодушно.

— Конечно… — согласилась Нюся с немалой поспешностью. — Маман моя говорила, что в высоком обществе о некоторых вещах говорить не принято. Только я, уж извините, в обществе бываю редко…

Она погладила жеребца по бархатной морде.

— Заметно, — едва слышно произнесла Василиса. Но Нюся тотчас захлопала ресницами и в огромных ее глазах заблестели слезы.

— Я… я… пожалуй, поеду, — сказала она.

— Куда?

— Туда, — Нюся махнула рукой на горы, и Василиса со вздохом сказала:

— Туда нельзя. Там волки.

— Да? — хлопнули ресницы, а слезы исчезли, будто их и не было. Может, и вправду не было. Что вообще Демьян о слезах-то знает. — Настоящие?

— Настоящие. Меня едва… — Василису передернуло.

— В самом деле?

Нюся подпрыгнула и хлопнула в ладоши.

— А он вас спас, да? Как герой?

— Почти.

Василиса сунула пальцы в рот и свистнула. И жеребец ее, до того наблюдавший за людьми с видом почти равнодушным, — этак и вправду поверить можно, что вовсе ему нет дела ни до хозяйки, ни до ее окружения, — вскинулся и подошел.

— Ученый, да? А мой красивый, но не ученый. Глупый даже. Правда, он совсем не мой, мне Полечка дал… знаете, в последние дни он сделался совершенно невозможен! Я ему говорю, что не стоит печалиться. Помер мошенник? Туда ему и дорога. Радоваться надо, что помер.

Нюся стрекотала, куда там кузнечикам, и крутилась, вертелась, умудряясь и до Хмурого дотянуться, и собственного жеребца по носу хлопнуть, когда тот вздумал скалить зубы.

Она коснулась Демьяновой руки.

Ткнула пальцем Василису, затем пощупала ткань, из которой Василисин костюм изготовлен был. Сунула свой рукав, предлагая отплатить тем же… от голоса ее тотчас заболела голова.

А еще серьга в ухе потеплела.

Самую малость.

— …а он мне, что я, мол, ничего-то в мужских делах не понимаю. Может, и не понимаю. Но это же еще не повод вести себя подобным образом… возмутительно! Я и взяла Мрака, чтобы покататься и развеяться. Самую малость. Я ведь могу развеяться, правда?

— Можете, — согласился Демьян, желая лишь одного, чтобы эта именно женщина замолчала.

Каждое ее слово отзывалось в голове ударами молотка.

И за шиворот опять словно кипятку плеснули. Впрочем, быстрая эта боль отрезвила.

— Вот… и я так подумала! Он обещал мне прогулку? Значит, прогулка будет, даже если этот дундук решил, что у него настроения нет гулять.

— Одной гулять может быть небезопасно, — Василиса произнесла это и слегка покраснела.

— У меня револьверы имеются, — Нюся с легкостью взлетела в седло. — И еще амулет. Вот.

Она сунула руку под воротничок и вытащила толстую серебряную цепочку, на которой покачивалась бляха амулета.

Нахмурилась Василиса.

А Демьян… он не был артефактором и до недавнего времени все-то амулеты казались ему сходными, он чуял силу, заложенную в них, при должной сноровке мог бы различить и некоторые линии, однако же на том его умения и заканчивались.

Ныне же…

Бляха казалась покрытой плесенью, до боли знакомым уже налетом, надежно въевшимся в металл.

— Позволите? — Демьян протянул руку, и Нюся с немалой готовностью стянула амулет с шеи.

Плесень была темной.

Черной почти.

И гляделась донельзя ядовитою.

— Чешется, — пожаловалась Нюся и, сунув руку под воротник, поскребла шею. — Я маменьке говорила, что, небось, бракованный продали. А она ж и слушать не хотела.

Демьян перехватил цепочку, ибо прикасаться к черноте не хотелось столь категорически, что поневоле в голову лезли всякие дурные мысли.

И собственный рисунок ожил.

Ощерился дракон.

И задрожало диковинное древо, растопырило листья. Твари же на нем устроившиеся, оскалились. Им тоже не по вкусу была запертая в серебряной пластине магия.

— Боюсь, — Демьян вытащил платок, на который и положил амулет. — Вашу матушку и вправду обманули. Эта вещь может быть опасной.

— А то… у меня от нее сыпь, — пожаловалась Нюся. — Отвратительная просто! И я ей говорила, а она… порой такая упертая, просто страх! Заставила поклясться, что носить стану. Я и…

Она потерла переносицу.

И нахмурилась.

— Я его снять собиралась… точно… вчерась еще, когда мы пошли. Она его дала, и я подумала, что чего мне ссориться? Надену, а у себя сниму тихонечко.

И это было вполне в Нюсином характере, о чем Ефимия Гавриловна не могла не знать. Но знала ли она о другом? О несомненной опасности, что скрывалась в этом простеньком с виду украшении.

Прямоугольная форма, будто рамка, из которой вынули фотокарточку. Завитки по краям. Пара крошечных камушков, правда, помутневших, утративших всякий блеск.

— И забыла… вот совсем забыла… а вы сказали, и вспомнила, — Нюся хмурилась все сильней. — Я прежде ничего не забывала!

— Верю, — Демьян закрутил амулет в платок, а сверток сунул в нагрудный карман. Нет, плесень еще ощущалась, близкая, однако больше не вызывала желания немедля избавиться от неприятной вещи.

Вероятнее всего почтенная Ефимия Гавриловна, зная характер дочери и желая защитить ее, — защитить ли? — попросила встроить заклятье отвлечение.

Легкое.

Безопасное.

— И куда мы теперь? — Нюся поправила воротничок. А смотрела она отчего-то на Василису, которая пожала плечами и ответила:

— На конюшни.

— Это те, где пожар был и десять человек сгорело?! — в голубых очах вспыхнул немалый интерес. И Василиса вздохнула:

— Почти.

— Что, девять? Или восемь? И еще все лошади! Мне Полечка сказывал, а он хоть и дундук бесчувственный, но врать не будет… а вы совсем конюшни продавать не хотите? Там, небось, теперь призраки будут. С призраками если недвижимость, то она всяко дешевле пойдет…

Демьян посмотрел на солнце, которое зависло на небосводе, и подумал, что нынешний день будет тяжелее обычного.

Глава 21

…и вот представьте, я сижу вся такая красивая, а чувствую себя дура дурой! — Нюся всплеснула руками и даже подпрыгнула от избытка эмоций. А Василисе отчаянно захотелось вцепиться в эти вот кучеряшки. При том, что она прекрасно осознавала, сколь отвратительно это желание.

Она ведь не кухарка какая-то.

Княжна.

Княжны не дерутся.

Разве что на шпагах, хотя, конечно, дуэли, о которых тетушка сказывала, давно уж вышли из моды и были, говоря по правде, запрещены. Да и вряд ли Нюся знала, с какой стороны за шпагу браться.

Но желание вцепиться в волосы жило.

— И вот скажите, разве есть в жизни справедливость?! — преисполненный печали Нюсин взгляд остановился на Вещерском, который от этакого внимания несколько смутился и даже покосился на супругу. Марья же сделала вид, будто всецело рассказом Нюсиным увлечена.

И как у нее получается?

И ведь, если не знать Марью, то вполне можно поверить в этакое ее дружелюбие. Даром что Вещерский плечами повел и слегка подвинулся.

От Нюси.

И поближе к супруге, которая этакий маневр все же встретила легким благожелательным кивком.

— Ужас какой, — сказала она.

— Вот-вот, и я говорю, что ужас, — живо откликнулась Нюся, переливая чай из чашки в блюдце, которое она поставила на растопыренные пальчики. Во вторую руку она взяла кусок сахара, причем использовать щипцы не озаботившись, и в чай макнула.

— Совершеннейший, — странным тоном произнесла Марья.

— Именно! А матушка говорит, что это я легкомысленная. И где, скажите, я легкомысленная?

Чаепитие, устроенное на террасе, определенно затягивалось.

— И вот я ей так и сказала, что не нужен мне этот вот жених, я сама себе найду, — Нюся тряхнула кучеряшками и поинтересовалась. — А вы не замужем?

— Нет, — ответил Ладислав. — И не женат тоже.

— Странно, — Нюся облизала кусочек сахара. — Хотя… вы еще не старый совсем, может, еще найдете кого.

— Надеюсь, что нет.

— Матушка говорит, что мужчине жена нужна для солидности, что если у него жены нет и детей, то кто его всерьез воспринимать станет?

— И я о том же, — Марья пила чай с невыносимым изяществом, а уж взгляд ее, направленный на Демьяна, был столь выразителен, что Василисе право слово стало неудобно.

Этак еще решат, будто…

…там, на поле, она ведь просто так целовалась, без мыслей о замужестве, хотя и не должна была бы. Ни одна приличная девица не стала бы целоваться без твердого обещания жениться немедля после поцелуев. А даже и при твердом обещании не стала бы.

Быть может.

И уж точно ей бы не понравилась. Приличным девицам подобное просто-напросто нравиться не может! И по всему выходит, что она, Василиса, девица глубоко неприличная, а потому замуж ей никак нельзя.

Да и проклятье опять же никуда не делось.

— Вот, — продолжила Нюся, прихлебнув из блюдца. — А если ждать станете, то совсем состаритесь. Будете, как он…

Она кивнула на Демьяна, который сидел задумчив и молчалив, и на Нюсю совершенно не смотрел, зато смотрел на Вещерского и хмурился.

Неодобрительно так.

Неужели полагает, будто Вещерский способен Марье изменить? Это настолько нелепо, что даже в голове-то не укладывается. Да и Нюся, конечно, прелестна и мила, но все одно Марья куда как краше.

И все-таки в волосы вцепиться тянет.

— …сидеть один сыч сычом и маяться всяким непотребством, — глаза Нюси блеснули.

— Это каким? — весьма несвоевременно уточнил Ладислав.

— Разным, — Нюся поставила блюдце и хлопнула себя по животу. — Спасибо. Наелась. Хорошая у вас кухарка… на вилле не такая, а у Полечки и вовсе мрак мрачный. Нанял себе какого-то разбойника, просто ужас! В доме беспорядок, а на кухню лучше и вовсе не заходить. По-моему, ему просто еду из ближайшего трактиру носят.

Нюся вытерла пальцы салфеточкой.

И чаепитие все-таки закончилось до того, как у Василисы иссякло терпение. Она-то, полагавшая себя человеком в высшей степени сдержанным, вдруг осознала, что этой сдержанности у нее на самом-то деле нет вовсе. И вообще…

— Знаешь, никогда мне еще так не хотелось оттаскать кого-то за космы, — задумчиво сказала Марья, глядя, как коляска с Нюсей выезжает со двора.

Жеребца ее привязали к экипажу, а в сопровождение выделили двух конюхов.

— И тебе тоже? — Василиса почесала ладонь.

— Осталось понять, зачем она Вещерскому понадобилась. И не приведи Господь, причина эта недостаточно уважительна.

Марья погладила золотое обручальное кольцо и уточнила:

— Так что вы за непотребством занимались-то?

— Мы?! — Василиса почувствовала, как на щеках вспыхнул румянец. — Мы… не занимались…

— Врать ты не умеешь, — вздохнула Марья. — Совсем непотребством или так, самую малость?

— Малость, — врать у Василисы и вправду не слишком получалось.

— Понравилось хоть?

Ответить не вышло, ибо Василиса поняла, что еще немного и сама полыхнет. От стыда.

— Понравилось, — сделала вывод Марья. — И это хорошо… а то если б не понравилось, то какой смысл затевать эту всю возню. Только смотри, я, конечно, всякого племянника полюблю, но лучше бы ему появиться на свет в законном браке.

— Маша!

— Что? А то ж знаешь, как оно… вроде бы и ничего такого, а потом раз и со свадьбой спешить приходится, пока конфуз еще не всем заметен. А там и врать… — она вздохнула. — Если бы ты знала, как я терпеть ненавижу всякое вранье… хотя мы-то, между прочим, венчаные были. Пусть и тайно. Ай…

Она махнула рукой и добавила:

— Главное, чтобы нравился…

— А проклятье?

— Проклятье, — Марья тяжко вздохнула. — К слову о проклятии… есть кое-что… и еще она приедет.

— Кто?

— Наша двоюродная бабушка. Признаться, я не ожидала, что она вовсе откликнется, а уж чтобы приехать… она сама изъявила желание.

Василиса пожала плечами. Как-то вот… не ждала она от этой встречи чуда. Или все-таки ждала? И быть может, эта женщина, о существовании которой они с Марьей узнали не так и давно, действительно знает что-то, что поможет?

Она тихонько вздохнула.

А Марья взяла и обняла, и так тепло стало на сердце, так радостно. И стыдно тоже оттого, что не так уж давно Василиса злилась на сестру за ее совершенство, как будто Марья в том виновата.

Она чудесная.

И семья у Василисы тоже чудесная. И… и что бы ни случилось, эта семья поможет.

— Идем, — сказала Марья. — Ты должна это увидеть.

«Это» оказалось старою папкой, края которой потерлись, а грубая бумага обрела неровный мышасто-серый окрас, будто плесенью ее побило. Пахло от папки пылью и архивом.

— Вещерскому спасибо надо будет сказать, — Марья присела на софу и поморщилась, ткнув пальцем в дырку, которая образовалась на обивке. — И покрывал каких отыскать, а то право слово неловко принимать человека постороннего в доме столь запущенном.

Василиса опустилась рядом.

Софа точно требовала ремонта, как и козетка, и столик с потемневшим лаком, которые еще и облупился местами. И все-то нужно было делать и немедля, но…

Завязки висели этакими хвостами из потрепанных лент.

Василиса папку распахнула.

И поморщилась. Запах пыли стал резче, да и иной добавился, характерный, мышиного помета.

— Я вот думаю, может все-таки красный? Не тот, который адского пламени, но что-то поспокойнее…

— Зеленый, — возразила Василиса. — Темный, чтоб как дубовый лист. И без всякого рисунка.

— Думаешь?

— А дерево очистить и светлым лаком покрыть. Обои белые или почти белые, там экрю, к примеру, или еще слоновая кость хорошо будет, чтобы солнца много. И гардины светлые с тюлями. Может, вовсе лишь тюли?

— Пожалуй… — Марья задумалась. — Нет, гардины все-таки надобно, помнишь, что летом бывает? Если окна не закрыть, от солнца спасения нету… хотя… ты же солнце любишь.

— Люблю.

— Тогда может и тюли… газовые, пышные, в несколько слоев. Я у Валеевой подобные видала, причем длинные такие, они на полу еще лежали. Я тогда подумала, что глупость это, мажутся ведь, но гляделось красиво…

Снимок был старым.

Может даже вовсе не снимком, но черно-белым, точнее буро-желтым дагерротипом, сделанным еще в те давние времена, когда печатные кристаллы только-только начали использовать. И оттого слепки выходили нечеткими, размытыми, словно сквозь воду смотришь.

Василиса провела пальцем по неровному краю.

Прадед… похож на свой портрет, правда, моложе и много моложе. Красивый? Пожалуй, что да… Александр Радковский.

Офицер.

Белая форма. Перевязь. Ордена. И сабля, которую он придерживает рукой. Смотрит хмуро, и даже сквозь года чувствуется немалое его недовольство. И Василисе немного жаль женщину, которая стоит рядом, но все одно отдельно, слегка повернувшись, отступив от того, кто был назван ее мужем.

Она…

Странна.

Да, пожалуй, правильно будет назвать именно так. На плечах ее лежит шуба столь огромная, что вся-то женщина теряется под этою шубой. Темный мех собирается складками, шуба слишком длинна, а потому лежит на земле. Из-под шубы выглядывают тонкие руки, в которых женщина держит блюдо.

Или это не блюдо?

На ее голове странная шапочка, украшенная тем же мехом.

Но не одежда делала ее иной.

Лицо.

Круглое и плоское.

Как у Василисы. Круглее, чем у Василисы. И на этом круглом лице терялись темные узкие глаза. Нос ее был приплюснут, а губы слишком велики, чтобы это было красивым.

— Наша прабабушка, надо полагать, — Марья взяла снимок бережно. — Как думаешь, с этого можно написать портрет?

— Зачем?

— Затем, что… не знаю. Так будет правильно. Пусть она, конечно, не благородной крови…

— Благородной, — возразила Василиса. — Только… у них своя кровь. У нас своя.

— Тем более, — Марья разгладила тонкую паутину трещин. — Снимок выцветает, того и гляди выцветет и памяти не останется, а надо. Я не знаю, почему бабушка так… себя вела, хотя… она всегда говорила, что Радковские едва ли не родня Рюрикам и очень этим гордилась. Кровью. Чистотой… только… цена этой чистоты… я такую платить не желаю.

Марья покачала головой.

А Василиса взяла следующую бумагу. Тонкий полупрозрачный уже лист, потемневший от времени. Чернила же, напротив, посветлели и выцвели почти.

— Это… — ее взгляд скользнул по первым строкам. Читать было неудобно, уж больно узорчатым оказался почерк. — Это…

— Брачный договор, как я понимаю, — Марья отложила снимок. — Между нашим прадедом и…

…Гилян…

Ее звали Гилян. И пришло откуда-то значение имени — светлый путь.

— …Галиной Романовной из рода онойро, крещеной третьего сентября года тысяча семьсот восемьдесят седьмого от Рождества Христова в церкви Всех Святых…

А название городка, в котором данная церковь стоит, незнакомо. Есть она вовсе? Или сгинула вместе с поселением.

— Свидетельство о крещении тоже имеется, как и снимок церковной книги…

Еще один, хрупкий, почти нечитаемый.

— Зачем?

— Городок этот расположен на самом краю степей, мне Вещерский показывал. Думаю, прадед спешил. И венчались они там же. В тот же день. Сразу после крещения, как полагаю.

Еще один снимок.

И та же книга, то есть, Василиса не знает наверняка, но предполагает, что книга та самая, бледные листы заполненные нервным неровным почерком.

— Ты договор читай…

Василиса читала.

Честно.

Но получалось медленно, да и составлен он был столь хитро, что у нее с трудом выходило продираться сквозь сплетения фраз.

Еще и латынь.

Она с детства эту самую латынь терпеть не могла.

— Не понимаю, — она с раздражением отложила листок. — То есть, что они поженились, это я поняла. И что ей выделили дом и содержание положили, это я тоже поняла… а дальше? Вот это вот все…

Василиса ткнула пальцем.

— Вот это вот все… — Марья листок забрала. — Это, Вася, то, что ныне запрещено, да и тогда-то не больно одобрялось, хотя… что ты слышала про магию крови? Хотя нет, иначе спрошу. Что ты из услышанного запомнила?

Василиса честно попыталась вспомнить.

Ведь говорили же.

Наставник совершенно точно говорил про магию крови…

— Она запрещена.

— Именно. А почему?

…и это он объяснял, но Василиса… Господи, она и вправду была до отвращения ленива и невнимательна.

— На самом деле есть несколько ветвей этой самой магии, однако нам интересна одна из них. Обряд так называемого «родового единства» или еще известный, как «чистая кровь». Кто и когда его создал, вряд ли узнаешь, но в одно время использовали его часто и много, прежде всего те, кто желал сохранить родовую силу. И не только силу…

Марья сложила руки на коленях.

— Он позволял сохранить все. Вспомни портреты, до чего они похожи друг на друга. Наш отец на деда, а тот — на прадеда, и тот тоже на своего. И мы с Настасьей, и те, кто был до нас. И даже если взять портрет нашей бабушки, писанный в ее молодые годы, то ты удивишься, до чего я с нею схожа… можно подумать, что это портрет одной и той же женщины. Просто проявившейся в разные времена.

— Это… из-за обряда?

— Рода стремились сохранить себя. Приумножить не только богатство, но и силу, а потому нужно было сделать так, чтобы не рассеялась она, но закрепилась. И для этого над невестою проводили обряд, который закрывал одну кровь, позволяя проявиться в детях другой.

Василиса кивнула.

И… и получается, что не только над этой вот странной женщиной, которой пришлось покинуть свой дом по отцовскому слову, проводили обряд?

— И да, это частенько оговаривалось при заключении брачного договора, особенно, если невеста была из рода более слабого.

— А… ты?

— Во-первых, сейчас подобные обряды запрещены. Во-вторых, Вещерский человек разумный, он бы и предлагать подобную пакость не стал… да и вообще…

— Но если есть я, то… получается, что обряд не сработал?

Следующая бумага.

И тоже договор, на сей раз о перегоне табуна лошадей в количестве… а вот и снимки, на которых лошади выглядят почти обыкновенно. Они, безусловно, прекрасны, тонконогие и хрупкие с виду, однако дагерротип не передает и тени той силы, что звенела в них.

— Сработал. Но не в полную силу, — Марья перебирала карточки, ибо лошадиных было с дюжину. Некоторые подписаны.

Буран.

Жеребец-трехлетка. Окрас золотой… так и написали, хотя не существует подобной масти. Из особых примет — белая пежина на лбу в виде полумесяца.

Комета.

Жеребая кобыла. Вновь же окрас. И срок, когда кобыла должна разрешиться, только знак вопроса стоит… снова жеребец. И еще один. Пометка, видать, именно этого определили в производители. Пяток кобылиц, одна другой краше. И пара жеребят.

Еще один список, на сей раз развернутый. Клеймили лошадей там же, в Завутятске, где бы он ни находился. И клеймо ставили магическое, раз и навсегда закрепляя табун за новым хозяином. Заодно уж и составили подробное описание каждого жеребца, каждой кобылы.

Договор на продажу.

Трех кобылиц отдали за…

— Безумные деньги, — сказала Марья, кивая. — Я сама не поверила, что за лошадь можно получить столько. А ведь содержание он жене определил более чем скромное.

Копия письма.

Еще шестерых кобылиц отправили в подарок Его императорскому Величеству…

…грамота, в которой роду Радковских-Кевич возвращались былые привилегии и земли…

— Былые? — Василиса перечитала.

— Тоже удивилась, да? А оказывается, что не все-то так ладно было с нашим родом, как нам рассказывали. Бабушка забыла упомянуть, что когда-то Радковские участвовали в заговоре, который был раскрыт. И что прапрадеда нашего, пусть и не казнили, но земель своих и доходов он лишился. Думаю, потому и не казнили, что откупиться сумел. Главное, что даже в ссылку его отправили в собственное поместье, при котором осталась пара деревушек.

Подобный поворот в Василисиной голове не укладывался. Бабушка ведь… нет, Василису она не замечала, но пусть не ей, однако повторяла не раз, что у короны не было более преданных слуг, чем Радковские-Кевич.

И про честь родовую.

И про ответственность.

И… выходит, что все это — ложь?

— Неприятно, да? — спросила Марья, подавая следующий лист. — Александр Александрович появился на свет в положенный срок, о чем и была сделана запись в церковной книге.

И снова снимок, на котором не разобрать слов, ибо записи в этой самой книге велись на редкость мелким узорчатым почерком.

Издевательство какое-то, право слово.

И снова документы. Купчие на землю, на деревушки, тогда еще с людьми. Перечни душ, отошедших под руку Радковских-Кевич.

— Все шло неплохо, полагаю.

…бумаги на продажу лошадей, большею частью кобыл, но и пару холощеных жеребцов тоже нашли хозяев.

Списки с конюшен.

И новые клички. Стало быть, появлялись на свет чудесные жеребята золотой масти, преумножая богатства Радковских.

…и не только жеребята.

Второго сына нарекли Николаем.

— Это наша бабушка, — Марья показала снимок, уже куда более четкий, где на коленях бледной женщины сидела прехорошенькое дитя в кружевном платьице. — С прапрабабушкой…

У этой женщины строгое лицо с правильными чертами. Светлые волосы уложены короной. А единственным украшением темного вдовьего наряда служит брошь, весьма простая с виду.

— А…

— А ее снимков нет. Ни одного. Я пересмотрела, уж извини, интересно было.

Василиса кивнула.

Интересно.

И выходит… выходит, что Галине Романовне не позволено было оставить свой след ни в крови Радковских, ни в жизни их.

— Полагаю, детей забирали сразу после рождения и передавали на воспитание. Вот только… погоди.

Еще один снимок.

Две девочки в легких платьицах сидят на козетке, которая чересчур велика для них. Одна оперлась на гнутую спинку, и смотрит она прямо, с улыбкой. Светлые кудри обрамляют прехорошенькое личико.

Блестят глаза.

И девочка улыбается.

Вторая же… смотрит прямо, хмуро и недовольно. Она и сидит на самом краю. У нее неестественно прямая спина, и руки сложены на коленях.

Она смугла.

И темноволоса. И волосы ее заплетены в столь тугие косы, что и на снимке это заметно. Ее лицо кругло, а глаза узки. И она вовсе не похожа на сестру.

— А вот еще…

На снимке теперь прадед с детьми. Двое сыновей, и старший едва ли не выше отца. Он красив, широкоплеч и статен, а уж мундир на нем сидит почти идеально. Младший выглядит болезненно-хрупким, и одет-то в партикулярное платье. Девушка же столь прелестна, что… и Марья такой прелестницей не была, даром, что красавица юна. Но юность лишь подчеркивает ее красоту.

За ними, словно прячась в тени, виднеется уже знакомая Василисе женщина, которая за прошлые годы ничуть не изменилась. И любви ко вдовьим нарядам не изменила, чернота ее платья подчеркивает воздушную легкость девичьего одеяния.

На обратной стороне надпись твердою рукой: «Басьяново, 1809 г».

— Семья…

— Семья, — согласилась Марья глухо. — Вот только…

Не вся.

В этой семье не нашлось места для двух женщин, оказавшихся непохожими на других.

— И почему мне на душе мерзко? — Марья снимок забрала и, перевернув изображением вниз, положила на стол. — Не отвечай, это риторический вопрос.

А документы почти закончились.

Снова бумаги с конюшен.

Отчет управляющего.

Количество жеребцов.

Кобыл.

Жеребят.

Краткая записка, что кровь, верно, вырождается, ибо искомая масть появляется на свет все реже и от кобыл старых, привезенных еще со степи, тогда как рожденные в конюшнях приплод дают слабый, порой вовсе нежизнеспособный.

…дополнение к договору.

Отчет о возвращении авансовых платежей за невозможностью выполнить договоренность.

И еще один, о вспышке сапа. Поручение на закупку новых лошадей донской породы. Копия договора о поставку коней в армию. Записка о строительстве новых конюшен. Найм людей.

И вновь лошади.

Их покупали сперва десятками, а после и сотнями голов, чтобы после перепродать уже тысячи.

— Лошади вырождались… — Василиса перевернула последний лист, в котором шел перечень кличек, подлежащих продаже «за малую деньгу». — Те самые, ради которых все затевалось.

Она потерла ноющую голову.

А Марья кивнула.

— Вырождались. Но свое дело сделали. Наш прадед сумел поправить положение дел. Он возродил Радковских-Кевич, если не сказать больше…

…а еще сумел вовремя понять, что срок его удачи выходит, и повернуть все таким образом, чтобы не было ущерба семейному делу.

— А потом случилась война, — Марья сложила документы в папку. — Которая изменила все… и миру стало не до лошадей, пусть даже золотых.

Василиса кивнула и, вытащив снимок с двумя девочками, спросила:

— Как думаешь, она… знает правду?

— Понятия не имею. Но ведь никто не мешает спросить.

Глава 22

Амулет лежал на зеленом сукне бильярдного стола. Стол, к слову, был преотменным, пусть сукно местами выцвело, а местами обзавелось нехорошего вида пятнами. Кроме собственно стола в бильярдной осталась пара кресел, длинная узкая софа, киевница и подставка для шаров, правда, пустая. Имелся здесь и старый шкаф, ручки которого вяло поблескивали медью.

— Дрянь редкостная, — сказал некромант, подхватив цепочку обломком кия.

— Это ты про кого? — Вещерский устроился в кресле и ногу за ногу закинул. Взгляд его блуждал по опустевшей комнате, а сам он казался донельзя задумчивым.

Но ответа он не получил.

Некромант, поднеся амулет к носу, понюхал его и скривился.

— На крови делан.

Черная плесень теперь гляделась еще более черной, да и не покидало явное ощущение, что прикасаться к ней, что вовсе приближаться — дурная затея.

— Положи, — попросил Демьян.

Ладислав кивнул, показывая, что просьба была услышана. Но вот расставаться с амулетом он не спешил, пусть и отодвинул, но разглядывал, поворачивая то в одну, то в другую сторону.

— Насчет заклятья ты прав, поставлено, — заметил Вещерский. — Только не понятно, как уживается… я подал запрос по той экспедиции.

— И что?

— И ничего… батюшка звонить изволил, пытался выяснить, зачем оно мне. А как выяснил, ругался… в жизни не слышал, чтобы батюшка изъяснялся столь… вычурно. Но обещал поспособствовать, да…

— И когда?

— Завтра курьер прибудет.

Наверное, тогда что-то да изменится.

— Полагаете, ей нарочно всучили?

— Никанор Бальтазарович утверждает, что купчиха эта вовсе даже и не больна, что здоровее многих будет, что, если и есть в ней какая зараза, то такого свойства, которое ему не доступно. А я весьма даже сомневаюсь, что ему что-то недоступно. А вы ничего не увидели?

— Боюсь, что нет.

— Что ж… — Ладислав все-таки положил амулет на сукно. Это значит, что, либо она здорова, либо мы все что-то да упускаем…

— Она говорила вполне искренне.

— И вполне искренне могла верить в болезнь, — согласился Вещерский. — Помнится, моя разлюбезная тетушка, Агриппина Евстратьевна, вполне искренне верила, что неизлечимо больна, причем неизвестною науке заразой. И даже личный целитель Его императорского Величества оказался неспособен ее переубедить. Целителя она обозвала неучем, а сама занялась исследованием. И дневник завела… так и ведет с тех пор, уже двадцать третий год кряду. Записывает симптомы. Тело свое вот науке завещала. Правда, эта наука не скоро дождется, но ведь главное — намерения-с.

Ладислав хмыкнул.

— Хотя, конечно… с женщиной, убежденной, что осталось ей немного… да и не только с женщиной, любой человек слабеет во время болезни, — Вещерский вытащил портсигар и, раскрыв его, уставился на ряд тонких изящного вида сигарет. После закрыл и убрал. — Марье обещался бросить… так вот, любой слабеет духом. И тогда-то управиться с ним легче.

— Думаете, с ней желают управиться?

— Почему нет? Мои люди пытаются найти этого вот таинственного любовника, но пока безуспешно.

— Может, — Ладислав обещаний никому не давал, а потому закурил спокойно, с явным наслаждением. — Его вовсе не существует?

— Не знаю, как любовник, но динамит она точно приобретала. Через своего, заметьте, компаньона, который являлся отцом совершенно нелюбезному типу Аполлону Иннокентьевичу… — Вещерский дернул носом и мрачно произнес. — Издеваешься?

— Что ты, как можно… просто и вправду, пить нельзя, так хоть это…

— Когда он умер? — Демьян не курил, и запах дыма был ему безразличен.

— В том и дело, что не так давно. Аккурат после возвращения единственного сына и наследника из Австрии, где тот проживал…

— …и, похоже, сполна проникся тамошним духом, — поддержал Ладислав.

— И связи нужные заимел… к слову, он весьма тесно приятельствовал с неким Потоцким, который учился на медикуса и по возвращении пытался открыть собственную аптеку. Однако что-то да не заладилось.

— И где он? — поинтересовался Демьян.

— А вот это пытаются выяснить. Думаю, что стоит наведаться в гости к Аполлону Иннокентьевичу. Мои люди за ним приглядывают, но… личные визиты порой многое дают.

— Не спугнут?

— Что ты… они издали, осторожненько, — Вещерский помахал рукой перед носом и с удивлением произнес: — А и вправду воняет. Шел бы ты, друг мой, курить в сад.

— В саду, думаешь, меньше вонять будет?

— Мне — да, а сверчкам, полагаю, все едино… а мы пока побеседуем, — и взгляд его, направленный на Демьяна, был до крайности многообещающим. Вот только взгляд этот Демьян выдержал с легкостью. И даже не покраснел.

Кажется.

Смутился, не без того.

А Вещерский знай себе, усмехается.

— Верно, понимаете, что беседа у нас с вами предстоит приватная, в которой свидетели, сколь бы близкими друзьями они ни были, лишнее…

Демьян поклонился.

— К вашим…

— Бросьте эти глупости. Услугам… мне от вас услуги не надобны, а служите вы так, что дай-то Господь прочим. В ваших бумагах не один орден потерялся, вот только…

— Родом не вышел?

— Скорее чем-то весьма не угодили Бельцевским.

— А это кто?

Имя Демьян слышал не то, чтобы впервые, все ж столь славный род в Империи был известен, как и прочие, входившие в первую боярскую сотню, но…

— А это… это вы, думаю, сами знаете.

— Я ни на что не претендую.

— Вы и не можете. Пусть бумаги об отлучении они и прячут престарательнейшим образом, однако это скорее по привычке, нежели из желания и вправду что-то скрыть. Родовые книги ведутся через Геральдическую палату. Там и отсечение от рода Бельцевского Алексея Васильевича имеется, за его, к слову, подписью, потому при всем желании претендовать на что-либо у вас не выйдет. Документы оформлены верно.

Алексей?

Выходит, отца отречение задело, если сменил он не только фамилию, но и имя, которым наречен был, не говоря уже об отчестве.

— Да я и не собирался… даже выяснять.

— Уж извините, коли влез, но речь идет о моей своячнице. Да и не люблю я сюрпризов в ближних людях.

Демьян пожал плечами.

Бельцевские… и странно, что от новости этой ничего-то в груди не дрогнуло. Демьян попытался было представить, как он встречается с родней, но не вышло. Воображения не хватило. Не оттого ли, что сама родня явно к этакой встрече не стремится.

— Если вы хотите знать…

— Не хочу.

— …то именно они причастны к тому, что вас отослали из Петербурга, — Вещерский смотрел выжидающе. — А после и из Москвы, хотя там-то ваш начальник, любезнейший Аскофьев, весьма подобному решению противился. Просил оставить… злитесь?

— А надо?

Демьян извлек собственный портсигар, возможно, не столь роскошный, как у Вещерского, но любимый, памятный, Павлушей с ребятами поднесенный на годовщину.

— И правильно, не надо… нет, если у вас имеется желание, то я вполне устрою перевод, хоть в Москву, хоть в Петербург. И о чине похлопочу.

— Не стоит, — вот чего Демьян не любил, так это чинов, которыми обзаводились не по собственным заслугам, но в результате этаких вот хлопотаний. Вещерский кивнул. — Да и… что мне там делать?

Когда-то оно, конечно, обидно было.

И остаться хотелось.

И карьера манила, кружила голову небывалыми высотами, которых он, Демьян, несомненно достигнет, ибо неглуп, одарен и ко всему старателен. Начальство ценило, малые чины… не сказать, чтобы любили, да и лишнее это вовсе, но уважали, не без того.

Он уже и на повышение надеялся.

И квартирку приглядывал, чтобы попристойней. И даже за девицею одной ухаживать начал с пресерьезными намерениями. А та к ухаживаниям отнеслась благосклонно. И как знать, не приди вдруг приказ о переводе, может, все-то бы у них сладилось с любезною Калерией Митрофановной.

Свадьбу бы сыграли.

И жили бы душа в душу… но нет, отослали. И она, верная слову, честно писала Демьяну проникновенные письма, а он отвечал, вымучивая из себя витиеватые фразы.

Слал сухие цветы.

И сласти.

А потом как-то все само и попритихло, унялось. В Москве же… все повторилось. И вновь была обида. И непонимание, чем же он, Демьян, заслужил подобную немилость.

Выходит, что ничем.

— Кто ж знает. Толковый человек везде пригодится. Да вы курите, курите… я подышу хоть. На вас Марья ругаться не станет… — Вещерский вздохнул с притворною печалью. — Хотите, к себе заберу. Все ж нынешний дар ваш весьма, оказывается, полезен. А нет, то и на свою должность вернетесь. Или даже повысить могу.

— Куда?

— Всегда найдется куда. Начальство ваше подвинем, наградим за отличную работу чином и местом где-нибудь от вас подальше. А дальше уж как водится…

— Не стоит. Пусть все идет, как идет.

Курил Демьян редко, обычно в минуты сильных душевных волнений. И выходит, что разговор этот заставил волноваться? Пожалуй, что.

— Воля ваша… — с немалой, как показалось, радостью согласился Вещерский. — К слову, Белецкие от вашего героизма не в восторге…

— Передайте им, что я не собираюсь… — Демьян вдохнул терпкий пряный дым. — Что ничего-то мне от них не нужно. Ни мне, ни моей сестре, ни детям ее… что я имею свое, а чужое мне без надобности.

— Так-то оно так… — Вещерский сцепил руки на животе. — Вот только, как водится, есть нюанс… у Василия Белецкого было два сына. Ваш папенька, которого он от рода отрек, полагаю, в надежде, что отпрыск одумается и обратно проситься станет, и младший его брат, Евгений, ныне — князь Белецкий.

— И?

— И все бы ничего, вот только Евгений и в молодые годы особым здоровьем не отличался, а теперь и вовсе, сказывают, ослабел. После отречения вашего отца, Евгения спешно женили на девице из рода Салтыковых. Не самый древний род, говоря по правде, худой весьма, но многочисленный. Полагаю, из-за бабской плодовитости и выбрали, только… у него пятеро дочерей.

И вновь молчание.

И взгляд такой, будто ждут от Демьяна чего-то. Чего? Злорадства? Мол, не вышло род продлить? Но нет злорадства совершенно, может, оттого, что никогда-то Демьян не ощущал себя причастным к этому вот роду? К людям, по сути своей незнакомым? И если что испытывает, то сочувствие, но и то слабое, какое может появиться к кому-то постороннему, чьи проблемы от тебя по-настоящему далеки.

— Было пятеро… одна умерла во младенчестве, еще одна — в возрасте пяти лет. Мария болеет чахоткой и вынуждена жить в Италии. Замуж она не вышла и не выйдет, о рождении детей речи тоже не идет. Болезнь такова, что весьма тяжело поддается лечению. Целители пытаются помочь, но выходит слабо. Софья, старшая, замуж вышла за князя Горчакова и вполне в браке счастлива, правда, родить смогла лишь одного сына, и уже тот наследует Горчаковым. О том, чтобы взять два титула речи не идет.

С куда большею охотой Демьян поговорил бы о делах иных, к чужому наследству отношения не имеющих.

— А вот Наталье не так повезло. Некогда ее замужество вызвало немало пересуд, ибо было на редкость поспешным. Поговаривали даже о такой невозможности, как побег. Самые смелые утверждали, будто бы Ворожин выкрал приглянувшуюся ему девицу, но это, я вам скажу, неправда.

— Почему?

— Потому как человечишко он никчемный, трусоватый до крайности. Там, если кто кого и выкрал, то скорее уж Наталья. Весьма решительная женщина. Я бы сказал, злая. А женская злость, она до многого довести способна. Сам Ворожин, конечно, не из мещан, но и родовитостью особой похвастать не может. Служба у него не заладилась, в скорости вынужден был оставить. Денег… живут они в поместье Белецких, при батюшке, и Наталья всецело заправляет, что хозяйством, что мужем, что детьми. Их у нее трое. Старший Алексей весьма способный молодой человек, вот только дар у него слабый, но оно и понятно, ведь, что бабка лишь слабой искрой обладала, что матушка, что отец.

— Я-то тут при чем?

— При том, что ныне, сколь могу судить, князю совсем уж нездоровится. Настолько нездоровится, что того и гляди отойдет в мир иной. И тогда возникнет вопрос, кому наследовать.

Будто у Демьяна иных забот мало, чтобы еще о чьем-то там наследстве думать.

— С одной стороны, несомненно, Алексей наиболее явный претендент. С другой… он не сын Белецкого, но внук, от дочери, а Белецкие никогда-то не наследовали по женской крови. Напротив, в Родовой книге явно указывается, что должна сохраняться непрерывность мужской линии, что именно она и есть залог родовой силы. И вот тут возникает, так сказать, казус… конечно, ваш отец был отсечен от рода, но… князь вполне может отменить это отсечение.

— Зачем ему это?

— Мало ли… мне говорили, что он не особо доволен дочерью, которая ведет себя вовсе не так, как полагается княжне Белецкой. Да и дети, ею рожденные, не вызывают симпатии. Несколько раз случались громкие ссоры, после которых Наталья вынуждена была покинуть поместье, только всякий раз находила способ примириться.

Демьян покачал головой.

Вот… и что ему делать?

— Да и про ответственность нельзя забывать. Вы вряд ли знаете, что это такое, — Вещерский глубоко вдохнул сизый горький дым. — К счастью… это когда с юных лет тебе твердят, что первое, о чем ты должен думать, это род. Его честь. Его слава. Его сила. Что вся жизнь твоя — не что иное, как служение этому самому роду. Что любое твое слово, сказанное или, наоборот, непроизнесенное, способно этому роду помочь. Или навредить. Что… ты не имеешь права ни на собственные желания, ни на любовь, если желания эти и любовь идут в разрез с интересами рода. Думаете, мой батюшка так просто позволил мне породниться с Радковскими-Кевич?

— Почему нет?

Дым успокаивал.

А еще собирался под серым неровным потолком.

— Из-за треклятого проклятья, про которое нельзя было понять, есть ли оно или нет… из-за порченной крови, которая, несомненно была, ибо иначе не рождались бы в роду женщины вроде Василисы.

— Чушь.

— Отнюдь. Я ничего-то не имею против своячницы. Она чудеснейшая женщина, и я буду лишь рад, если у вас получится устроить вашу жизнь… но это я по-человечески. С точки же зрения пользы для рода, ее следовало бы отослать куда еще во младенчестве.

Вещерский сделал глубокий вдох и поднялся с кресла.

— Я понимаю, что вам это кажется дикостью… и, наверное, ваш отец был в чем-то прав. Он получил многое из того, что недоступно людям моего круга. Надеюсь, это того стоило.

— Стоило.

— И хорошо… но вот… Белецкий стоит перед не самым приятным выбором. Оставить титул и имение, которое неотторжимо от титула, внуку, при том что внук этот явно слаб и не факт, что дети его вернут родовую силу. А стало быть, подобный путь с высокою долей вероятности приведет к тому, что род прервется. Или же вспомнить о брате и детях его, благо, ваша репутация безупречна. Вы одарены…

— Был одарен, — уточнил Демьян.

— И этого достаточно. Кровь помнит.

Вещерский подошел к полке, на которой некогда стояли шары, и провел по ней пальцем.

— Конечно, ваш отец был отторгнут от рода… но не так сложно все вернуть.

— И что мне делать?

Палец Вещерский вытер о шторы, которые вряд ли были сильно чище.

— Делать… сложный вопрос. К примеру, можете сочинить послание, скажем, к вашему дяде… или даже отправиться на встречу с ним. Можете подать ходатайство Его императорскому Величеству с просьбой восстановить вас в родовых правах ввиду изменившихся жизненных обстоятельств.

— Мои не менялись.

— Не важно. Главное, что при должной поддержке это ходатайство удовлетворят.

А поддержат Демьяна, надо полагать, Вещерские.

— А можете оставить как оно есть.

— Думаю, — Демьян погладил сукно, на котором все еще лежал амулет, — что этот вариант мне подходит более всего.

— И почему я не сомневался в вашем ответе?

— Потому, что бумаги изучили тщательно?

— Не без того, — Вещерский умел улыбаться широко и радостно, с каким-то вовсе подростковым задором. — Однако если вдруг передумаете…

— Нет.

— В таком случае я отпишусь отцу…

— Будьте так любезны.

— А что касается прочего, то… — он постучал ногтем по подоконнику. — Скоро вся эта история закончится…

— Скоро ли?

— У вас свое чутье, а у меня свое.

И поглядел этак, с намеком, ожидая, что скажет Демьян. А сказать что-то следовало.

— У меня серьезные намерения.

— Чудесно, — улыбка Вещерского стала еще шире. — Премного рад это слышать.

А Демьян все-таки решился, коснулся холодного металла, преодолевая брезгливость. И пальцы обожгло, но боль была легкою, мимолетной. Потеплел металл. И плесень вдруг прошла в него, точно впиталась.

— Как ты столько прожил-то, если до сих пор не научился, что странные вещи лучше руками не трогать? — поинтересовался Вещерский премерзейшим менторским тоном.

— Погоди… — Демьян покачал головой.

Что-то было… не так?

Неправильно с этим амулетом, кроме конечно, самого факта, что амулет этот не должен существовать, что темный он и вовсе не защитный.

Неправильность была легкою.

Словно дождевая зыбь за окном, когда нельзя-то понять, идет ли дождь или же только кажется. Вот и тут… Демьян перевернул его.

На обратной стороне пластины с трудом, но читалась надпись: «И смерть не разлучит нас».

— И что там? — Вещерскому определенно надоело молчать. Кажется, он был из тех людей, кого излишнее молчание тяготит.

— Не знаю пока.

Демьян повернул пластину.

Толстая.

Зачем такая толстая? Если для чеканки, сгодилась бы и куда тоньше… а она толстая, однако при всем том весу малого.

— Лупу бы…

— Погоди, — Вещерский стянул с мизинца перстень и повернул блеклый камушек. — Вот… Марья сделала, а то прежнюю я постоянно терял.

Над камешком мерцало, переливалось силовое поле.

И как с этою безделицей управляться? Впрочем, Демьян вскоре вынужден был признать, что, безделица, может, и несерьезна с виду, да только весьма даже полезна. Поле сформировалось в линзу, и увеличивала та ничуть не хуже обыкновенной, стеклянной.

Он почти даже не удивился, увидев на боку амулета тонкую, тоньше волоса, линию.

— Раскрывается, — с азартом воскликнул Вещерский.

— Только как?

— Дай сюда.

— Не дам, — Демьян амулет убрал. — Тебе такое трогать неможно, руки отсохнут, что потом жене скажешь?

Упоминание княжны подействовало на князя отрезвляюще. А может, и вправду рук стало жаль.

— Это медальон, — Демьян вернул лупу. — Старый… у матушки был похожий, только круглый. А этот вот прямоугольником, потому и не догадались сразу. Форма необычная.

Зато становился понятен узор.

Ничего-то тайного и скрытого не было в этих завитках, обыкновенное украшательство.

— И как он открывался?

— У матушки? С секретом. Тоже… мода одно время была… когда с виду медальон на медальон и не похож. Запор магический, нужно было прикоснуться к цветочкам.

— Здесь нет цветочков.

— Но есть камушки, — Демьян повернул так, чтобы камушки блеснули. — Вот только в каком порядке?

— Погоди.

Вещерский вышел, чтобы вернуться с парой толстых перчаток и длинной лаковой коробкой.

— Теперь-то дашь?

Перчатки были старыми, потрескавшимися, но судя по тонким нитям силы, пронизавшим кожу, вполне рабочими.

— Теперь — пожалуйста. Почему сразу их не взял?

— Да не люблю, — Вещерский изучал медальон недолго. — Погоди-ка…

Из коробки появилась отмычка, причем самая обыкновенная, хотя исполненная с немалым мастерством. И силой напитанная.

— Что? Взяли как-то одного умельца, который на батюшкин сейф позарился… и ведь главное действительно умелец. Охрану прошел. Заклятия снял… мало-мало не вскрыл. Да…

— И что?

— Ничего. Пристроили. Работает. И доволен, а вот инструментом поделился… талантливый парень, один из лучших артефакторов сегодня.

Раздался очень тихий щелчок, и крышка откинулась.

— И что у нас тут? А тут у нас… гляди, — Вещерский развернул книжицу, в которую превратился амулет, показывая Демьяну содержимое. — Знакомая особа?

— Скорее весьма похожая…

— Очень похожая…

Женщину на миниатюре и вправду отличало немалое сходство с другой особой, прекрасно Демьяну известной. И сходство это, с учетом обстоятельств, имело вполне резонное объяснение.

— А вот его я не знаю, но видел… определенно где-то видел…

Мужчина в старомодном сюртуке Демьяну определенно знаком не был. Узколицый, со строгим лицом, с длинными усами, которые торчали в стороны, и бородкою на испанский манер, он бы запомнился.

— Ладиславу надо показать, — принял решение Вещерский. — Ибо сдается мне, что это все неспроста…

Глава 23

…как сделать правильный шоколадный торт?

Прежде всего, следует озаботиться самим шоколадом, ибо от качества его во многом зависит вкус. У Василисы шоколад был.

Острый и темный мексиканский, привезенный по особому заказу, и с той поры еще даже не начатый, ибо опасалась Василиса все-то испортить.

А теперь вот достала.

Или все же взять бельгийский? Он мягче и податливей, а еще сладкий, особенно тот, который молочный?

Она решит.

Потом.

Руки привычно двигались, собирая продукты, чтобы после не возиться.

Просеять муку, заодно проверив, чтобы чиста была. Нет, Ляля клялась, что мука найсвежайшая, но… мало ли.

Отмерить коричневый тростниковый сахар.

Яйца разделить.

Кухарка, приглашенная Лялей, ибо все же одно дело время от времени готовкою баловаться, и совсем другой кормить всех людей, которых прибыло в доме, наблюдала за Василисой издали, ревниво. И не будь Василиса хозяйкою, непременно высказалась бы о том, что делят яйца не так, и что муку сеять надо против часовой стрелки, а сахар так вовсе истолочь требуется.

Не требуется.

Василиса поставила на огонь ковшик с молоком. Ваниль у нее еще оставалась…

— Волнуешься? — Марья спустилась на кухню, хотя время было ранним, а легла она вчера поздно, и теперь вот отчаянно зевала.

— Волнуюсь, — призналась Василиса.

А кухарка тихонько вышла, ибо все-таки место нынешнее было преотличным, а потому потерять его из-за обвинений в подслушивании ей не хотелось.

Наверное.

— И я волнуюсь. Вот скажи, чего?

Молоко нагревалось, и черные семена ванили плавали в нем этакою мелкой мошкарой.

— Не знаю… может, мы боимся?

— И опять же, чего?

— Того, что нам скажут. К примеру, что знать нас не желают.

— Ага… и специально, чтобы сказать это, тянулись за сотню верст, — Марья фыркнула. — Гляди, сейчас убежит.

Не убежит.

Василиса выловила стручки и молоко процедила, добавила кусочек желтого сливочного масла и раздробленный шоколад. Все-таки мексиканский, чтобы темный до черноты. Если и испортит… подумаешь, ерунда какая, торт. Она новый сделает. И хватит уже бояться.

— Тогда… я не знаю.

— И я не знаю, — согласилась Марья. — Только неспокойно как-то.

— На, помешай, — Василиса протянула сестре лопаточку. — Пока не расплавится.

— Уверена? — лопаточку Марья взяла, но осторожно. — Знаешь… когда Вещерский меня украл… отвез в хижину… после храма, конечно. Но ладно, отвез и вот вечером у нас еще ветчина была. А утром я решила приготовить завтрак. Так эта зараза сказала, что он, конечно, меня любит, но не до такой степени, чтобы это есть.

Василиса фыркнула.

— Вот-вот… и еще, что с батюшкой ему надобно поскорее мириться.

Марья мешала аккуратно с обычной своею старательностью.

— Я и не знала, что у вас все было так… сложно.

— По-всякому. Зато… теперь я точно знаю, что все это по-настоящему, понимаешь?

Кажется, да.

Или нет.

Василиса смешала муку и сахар, добавила ложку соды.

— А не надо ее чем-то поливать? — уточнила Марья.

— Нет. Выключай!

Молоко с шоколадом поднималось куда медленней, нежели обычно, но и оно едва не выбралось из ковша. Василиса перехватила ручку.

— Я же говорила, — с чувством глубокого удовлетворения произнесла Марья. — Я к готовке совершенно непригодна.

— Это тебя просто еще никто не пытался пригодить.

Сестра улыбнулась и на душе потеплело.

Все будет…

Как-нибудь будет. Василисе грех жаловаться. И если подумать, то жизнь у нее неплохая, и даже хорошая, и… и если получится так, как она задумала, если сон тот вовсе сном не был, то весьма скоро эта жизнь станет еще лучше.

— Взбивай, — она вручила Марье миску с яичными белками, куда добавила щепоть соли.

— Как?

— Ты же маг, — Василиса посмотрела с укоризной. — Создай… не знаю, малый вихрь, такой, которым пыль можно чистить.

— Вася, я княжна! — Марья возмутилась почти искренне. — Мне не приходится пыль чистить и…

Она оглянулась, но кухарки, которой можно было бы доверить работу столь ответственную, не было. Поставив миску на стол, Марья посмотрела на нее с сомнением.

— Я тоже княжна, — возразила Василиса.

Марья обошла столик с другой стороны.

Огляделась.

Набрала в кружку воды и щелкнула пальцами. Вихрь получился… получился вихрь. Вода взлетела к самому потолку и, ударившись о него, рассыпалась грязноватыми брызгами.

— Извини… а какую силу ты закладываешь?

— Я? Полную.

Василиса стерла с носа каплю.

— Ладно… давай перемешивай тесто. Вливай молоко тонкой струйкой и мешай.

С белками лучше самой разобраться, а то, конечно, яиц запас имеется, но, чуяло сердце, что не такой большой, чтобы эксперименты ставить.

Марья подняла ковшик.

И снова нахмурилась.

— А… может, ты сама?

— Может, и сама.

Струйка ударила в муку и разбилась, расползлась белыми каплями. Капли собирались в ручьи, а ручьи пробирались вглубь мучной кучи. Марья сунула было ложку, но та застряла.

— Проклятье!

А вот легкий вихрь закружил над белками, разбивая их на тончайшие нити.

— Ты не спеши, медленно и аккуратно… и сейчас добавь желтки.

— Все? — Марья поглядывала на вихрь, явно подумывая, не поменяться ли вновь. Но врожденное упрямство не позволило отступить.

— Все. Можешь в миске слегка взбить. Погоди, сейчас сахар в смеси начнет таять, она станет жиже.

— Угу…

Марья желтки размешала. И вылила.

— Я одного понять не могу, — призналась Василиса, глядя, как мутнеет, увеличивается в размерах белковая смесь. Вот она стала уже белой, появились первые пузырьки.

Еще немного и пена станет плотной, глянцевой и блестящей.

— Чего?

— Почему он, когда понял, что лошади вырождаются, не отправился за новым табуном? Я не думаю, что отдали последнее… и ведь логично, согласись?

Марья кивнула, не забывая ворочать лопаткой тяжелый пока ком теста. Даже не теста, смеси из слипшейся комковатой муки, шоколада и молока.

— Добавь масла еще, — попросила Василиса. — Вон то, в зеленой бутылке, это из виноградных косточек… да, именно оно.

— Ты это в торты льешь? — Марья открыла бутылку и понюхала. — Господи, если бы я знала…

— Что? Перестала бы есть.

— Может, и перестала бы… но вообще… знаешь, я тоже об этом думала. Прадед ведь не отказался от жены. И содержание выделил. И дом… и у нее, наверное, никогда своего дома не было. Нельзя сказать, чтобы он жену свою обижал.

— Но и не любил.

— А когда любовь имела значение? — Марья пожала плечами. — Это мне повезло… и маме нашей тоже, я так думаю. И потому к Настасье не лезу, хотя видит Бог, до чего мне хочется поехать в эту ее Францию и оттаскать поганку за косы! Вздумала тоже мне… сперва жить без брака с одним, современная она, потом жениться с другим, но без венчания. Он у нее веры иной!

Она выплеснула масло и свой гнев.

Выдохнула.

И тряхнула головой.

— Ты поняла, да?

— Поняла.

Капля коньяка, который Марья придирчиво понюхала, но все же одобрила.

— Так вот, с его точки зрения прадед договор исполнил.

— Если договаривались только об этом, — Василиса отобрала миску с лоснящеюся черной жижей, которая гляделась чересчур густой, и остро пахло какао. — Только… зачем им?

— В смысле?

— Ладно, нашему прадеду, чтоб ему… у него, как ты сама сказала, были причины взять в жены нашу прабабку. Семейные дела… и если их невозможно было поправить иным способом.

Марья, похоже, так не считала.

Ткнув пальцем в тесто, она сунула его в рот.

— Мог бы и тут кого-то поискать…

— Кого?

— Не жнаю… кого-нибудь… мало ли…

— Невест с хорошим приданым? — Василиса протянула миску со взбитыми белками. — Лей потихоньку, а я мешать стану. Смотри… с одной стороны, конечно, можно и поискать, но с другой… если искать невесту с титулом, то не так и много, чтобы и титул, и деньги, и еще желание выйти замуж за опального князя…

Марья накренила чашу.

Мешать приходилось осторожно, чтобы не осадить белки, которые текли широкой лоснящеюся рекой.

— Если брать без титула, то, конечно, желающих получить этакий титул для денег куда больше, но…

— Но?

— Дали бы эти деньги нашему прадеду? Или он оказался бы на содержании у жены? Или скорее жениной родни?

— А и вправду…

Тесто становилось легче, белки, мешаясь с темною массой, поднимали ее, насыщая воздухом.

— Вот так… а та… женщина, с одной стороны она принесла богатство, с другой — ничего-то не требовала. Ее не пришлось выводить в свет. Искать преференций для сородичей. Устраивать их к кому-нибудь в услужение… или просто общаться с той ее родней.

Василиса попробовала тесто.

— Она вовсе ничего не требовала. Не могла, думаю. Но вот… все равно не понимаю, зачем это им надо было?

— Кому?

— Степнякам. Она… поверь, не слишком была рада этому сватовству. Мы для них другие. И прадеда она вовсе не считала красивым. Наоборот… — Василиса живо вспомнила чужое отвращение к излишне белой какой-то коже, похожей на недопеченный хлеб, к волосам желтым, что сухая трава.

К выпученным рыбьим глазам.

— Возможно, честь была породниться… — предположила Марья, протянув одну из трех форм. — Что делать надо?

— Смазать изнутри маслом. И так, снизу вверх, чтобы тесто легче поднималось. Да. А честь… — Василиса попыталась вспомнить сон. — Нет, не честь. Они считали себя детьми богов, любимыми, а люди, которые пришли из-за края мира, это просто чужаки. Им не понятны были ни наши титулы, ни положение, ни сама жизнь. Но тогда почему они отдали этому чужаку такую завидную невесту, как наша прабабка? И еще лошадей?

— Приданое?

— Это у нас приданое. А у них жених платит выкуп… и вопрос, чем заплатил наш дед? И заплатил ли?

Марья не ответила.

А торт… торт получился отменным. Коржи поднялись и вышли мягкими ноздреватыми, насыщенного темного цвета.


Выезжали до рассвета.

И Вещерский сам сел за руль. В клетчатом костюме, с кепи и очками, он гляделся до того несерьезно, что Демьяну подумалось, что несерьезность эта, возможно, и на руку будет. Некромант же обрядился в черное и в мрачном этом цвете сделался донельзя похожим на молодого, тощего грача. И нахохлился вновь же, устроившись позади. Сиденье для него оказалось чересчур низким, и тощие колени торчали, и некромант клонился к ним, и казалось, что того и гляди проткнет коленкою собственную грудь.

— Ты запрос подал? — спросил он, когда отъехали от дома.

— Подал.

— И…

— Ты не ошибся. Это и вправду Берядинский. Младший. И… как его только упустили, а?

Поместье Аполлона Иннокентьевича явно знавало и лучшие времена. Находясь в стороне от дороги, оно поспешило отгородиться от нее чередою высоких вязов. И надо полагать, некогда сия аллея гляделась весьма себе душевно, однако ныне с деревьями приключилась напасть: листья пожелтели и скукожились. И сами эти вязы выглядели так, будто сухим ветром их опалило.

Солнце, пробиваясь сквозь поредевшие кроны, выжгло траву.

— Погоди, — велел Ладислав, принюхиваясь.

Пахло и вправду нехорошо.

Пылью вот, желчью и еще чем-то, нерезким, но до невозможности отвратительным. И Вещерский послушно затормозил.

— Может, тут останешься, — предложил Ладислав.

— Нет, — Вещерский отложил очки и кепи снял, аккуратно пристроив на сиденье. Туда же отправился клетчатый пиджачишко.

— А я тебе говорил, что одеваться надобно сообразно моменту… будешь теперь белою рубахой сверкать… — проворчал Ладислав и решительно шагнул на зарастающий тракт. Под ногами захрустело.

Демьяну же подумалось, что место это недоброе.

Нет, он вглядывался в дорогу, силясь увидеть те самые нехорошие приметы, но… ничего. Пустота. Ни тумана, ни плесени, ни чего бы то ни было.

Разве что трава, пробившаяся сквозь накатанный тракт, сгорела.

Так солнце жаркое.

Бывает.

Кузнечики молчат. И птиц не слышно, зато слышно собственное Демьяна дыхание, какое-то натужное, словно сквозь силу. Он ступает осторожно, крадучись. И не только он.

А впереди показался дом. Строение из белого камня раскинулось по-над скалистым уступом, распластало мраморные крылья о дюжине колонн каждое. И оперлась этими колоннами на землю, и появилось ощущение, что только они и держат дом.

Что сил в нем осталась капля.

— Нас не встречают… — пробормотал Вещерский.

— Но хотя бы…

— Присматривают. Я велел без нужды не вмешиваться.

— Зачем вообще было…

— Затем, что я не понимаю до конца, что здесь происходит. Это во-первых. А во-вторых, не столько стоит опасаться самих бомб, сколько знания о том, как их создавать, — он размял руки, встряхнул ими и на кистях проявились рисунки, сложное переплетение линий, то ли щупальца морского змея, то ли иной какой причудливой твари, которая до того дремала в тощем теле княжича. А теперь вот очнулась.

Хотя и продолжала притворяться спящею.

Авось поверят.

Демьян твари не поверил, но порадовался, что и его собственный змей очнулся. Ухо дернуло коротким жаром, а спину словно когтями полоснуло.

— Что? — Вещерский остановился.

Дом глядел на них пустыми окнами и казался слепым, неподвижным. Он, этот дом, не желал принимать гостей.

— Не знаю, просто… оживает.

— Значит, и вправду получилось, — улыбка Вещерского стала шире. — А я и не верил, хотя Никанор Бальтазарович и уверял, что все-то точно рассчитал, но… высокое искусство как-никак.

— Что получилось? — Ладислав остановился и разглядывал дом пристально, внимательно. Впервые, пожалуй, некромант выглядел всецело сосредоточенным, что само по себе уже внушало определенные опасения.

— Охранитель получился, — Вещерский приложил руку к глазам, заслоняясь от солнца. — Остался сущий пустяк, ужиться… но характер у тебя, Демьян, спокойный, справишься. Идем. Негоже гостей заставлять ожиданием маяться…

— Негоже самому на рожон переть, когда…

— Мы уже о том говорили. Моих людей он просто положит. А со мной, глядишь, и поговорить захочет… он куражливый.

— Кто?

— Сенька… — и добравшись до двери, хорошей такой двери из мореного дуба сделанной, Вещерский заколотил в нее кулаком. — Эй, есть кто дома?

— А кто вам надобен? — донеслось с той стороны.

— Хозяева.

— Хозяин спать изволит.

— Разбуди, будь столь любезен…

— С кой-то надобности? — человек, прятавшийся за дверью, определенно издевался.

— Так… гости пришли.

— Не всякого гостя пускать след…

— Как знаешь. Отойдите, — Вещерский тряхнул руками, и меж ладоней его появилось пламя. Белый ком ударил в дерево и впитался в него, не нанеся вреда.

Правда, дверь приоткрылась.

— Экий ты, княжич, нетерпеливый, — покачал головой человек вида самого обыкновенного. — А ведь говорили же тебе умные люди, не лезь, куда не просят. Глядишь, и пожил бы еще…

Человек держал в руке огромный пистоль старинного виду, столь тяжелый и несуразный, что гляделся он едва ли не шутейным.

— Что глядишь? Аль передумал?

— Как можно, Сенька, как можно…

— Семен я, — поправил мужичонка, пистолем махнув. — Семен Евстратович, княже. А то, гляжу, тебя вежливости не учили-то.

— Увы мне, увы… — Вещерский вошел.

И Ладислав за ним.

И Демьян, ибо оставаться на пороге показалось затеей донельзя неумной.

— А это, стало быть, ближники… — Сенька глядел с прищуром. — Надо же ж… а это же ж сам Демьян Еремеевич! Собственною персоналией!

— Доброго дня, — Демьян решил проявить вежливость, пусть бы и чесались руки отобрать пистоль и заодно уж дать шуту этому по тощей его шее.

А человек был худ.

Болезненно худ.

Одежда на нем висела, собиралась складками. Из ворота грязной рубахи торчала голая и какая-то длинная шея, на которой острым уголком выпирал кадык. Над ним собрались складки кожи, красноватой, щетинистой. И казалось, что это само лицо Сеньки поплыло, поехало.

Оттого и брови сползли, почти закрыв глаза.

И нос обвис печально.

Оттопырились губы.

— Что-то неладно выглядишь, Семен Евстратович, — княжич огляделся. — И в доме непорядок…

Пахло сердечными каплями. И запах этот едкий выделялся средь прочих — пыли и дерева, прокисшего пива.

— Так… годы, княже, годы… — он качнул пистолем. — Вона, садись туда. И уж не осерчай, примерь бранзалетку.

В Вещерского полетел тонкий браслет из нескольких цепочек сплетенный. Спорить княжич не стал, нацепил на руку и отошел к указанному креслу, которое явно знавало лучшие годы. Ныне же кресло прогнулось, лишилось одной ножки, вместо которой подложили кирпич. Обивка его полопалась, и из дыр торчали пучки конского волоса.

— И дружкам своим скажи, чтоб не дурили, а то…

Сенька поднял пистоль и нажал на спусковой крючок. Выстрел был… оглушительным. На мгновенье показалось, что сам мир, переполнившись гневом, лопнул. А следом накатила знакомая волна.

Тоска.

И боль.

И страх, до того Демьяну не ведомый. Страх был всеобъемлющим, оглушающим. Он, Демьян, враз ощутил себя малым и ничтожным. Захотелось спрятаться, забиться в самую глубокую щель…

Глава 24

— А ничего, крепкие ребяты… — голос Сеньки заставил очнуться.

Он, этот голос, пробудил злость и прежде всего на себя. А следом пришла боль. Невидимые когти драли спину, не до крови, но так, что наваждение окончательно исчезло. И Демьян понял, что сидит.

В кресле.

Руки его обвивает тонкая веревка, с виду совершенно несерьезная, но запястья перехватила так, что пальцы онемели.

Голова кружится.

А из носа кровь течет. Нехорошо. Демьян хотел было поднять руки, чтобы кровь утереть, но понял, что сил у него пока на этакое не хватит.

— Что… это было? — он провел языком, убеждаясь, что все зубы на месте. Во рту было сухо и мерзко, словно с похмелья.

— А это… это нам Семен Евстратович, думаю, отдельно поведает, — князь выглядел мало лучше. Бледный, какой-то разом осунувшийся, он сидел, опираясь на спинку кресла, запрокинув голову. Из носу у него тоже кровь шла, темною гладкой струйкой стекала на губы, а там и на подбородок.

— Связались… с мертвечиной… — выдавил Ладислав, отряхиваясь. — Идиоты.

Он выглядел куда лучше прочих.

— А не вам нас судить! — взвился Сенька, потрясая пистолем. — Вы, баре, во всем виноваты! Пьете кровушку народную…

— Прекратите, Семен Евстратович, — поморщился Вещерский и поднял-таки руки, тоже связанные, полез в карман и вытащил платочек, прижал к носу. — А то и вправду поверю, что ты идейный.

— А то нет, — сказал революционер, который, к слову, выглядел вполне обыкновенно.

— Нет, естественно. Вы, Семен Евстратович, — это Вещерский сказал с тонкою издевкой, которую, однако, Сенька не заметил. А может, почудилась она просто Демьяну, — чересчур умны для подобных глупостей. Вы, конечно, вьетесь рядышком, да любите не идею, но деньги, которые она приносит.

Демьян, преодолевая муторную головную боль, попытался припомнить, что ж он про Сеньку-то читал.

Читал ведь.

Приходили ориентировки, да и вообще… дышать надо. Глубоко и спокойно, отрешаясь от всего.

— Перекупить думаете? — осведомился Сенька деловито, после с каким-то сожалением произнес. — Не выйдет…

— Не выйдет, — повторил Аполлон Иннокентьевич, спускаясь.

Шел он осторожно, как-то по-старчески, обеими руками держась за перила. И ногу ставил со ступеньки на ступеньку пренерешительно, то ли этим ступенькам из заросшего грязью мрамора не доверял, то ли собственному телу.

— Зря вы сюда приехали, — сказал он тихо. — Я не хотел вас убивать… и никого-то…

— Не хотел, — подтвердил Сенька, пистоль баюкая. — Он у нас по другому делу…

— Девиц обихаживает? — Вещерский произнес это просто и спокойно. — Таких, которые излишне романтичны и доверчивы.

Аполлон остановился.

— Вы не понимаете!

— Расскажите.

Он уставился на Сеньку, и как-то так сразу стало понятно, кто здесь главный.

— Говори уже, — махнул рукою Сенька. — Все одно ждать велено… вот, княже, честное воровское, не стал бы трогать. Ты верно молвил, я человек разумный, я знаю, с кем вязаться стоит, а кого лучше стороночкою… уезжать придется, а то ж батенька ваш за просто так не отвяжется… хотя, конечно, вскорости и у него иных проблем прибудет. Но злопамятный. И супружница опять же ваша… огонь-баба… я тогда говорил, что не стоило ее трогать.

— Не послушали?

— Кто ж слушает старого доброго вора? — вздохнул Сенька и ощерился.

Добрым он никогда-то и не был.

Теперь Демьян четко вспомнил все, что случалось прочесть, и даже удивился тому, сколь, оказывается, внимателен был.

Сенька, прозванный Медведем, родился, как ни странно, в семье приличной. Седьмой сын в обыкновенной семье обыкновенного батюшки.

Младший.

Любимый.

Может, балованный, а может, сам по себе порченный. Родители его жили небогато, однако же своим домом. Матушка при школе учительствовала, батюшка службу нес. Все-то обыкновенно, а потому не понятно, отчего это Сенька вдруг озоровать стал.

В первый раз его привлекли за кражу, и взял-то немного, отрез ткани узорчатой, как после клялся, что маменьке на платье. Простили.

Отпустили.

И зря… после он уже не попадался, то ли умнее стал, то ли сообразил, что лисы в своей норе не гадят. Главное, что из дому Сенька ушел, едва четырнадцать разменявши. А там… вновь он выплыл в Петербурге, где взят был уже за кражу кошеля с двумястами рублей. Взял-то у купчишки пьяного, не сообразивши, что человек подобный навряд ли об имуществе не позаботится.

Кошель оказался зачарованным.

Был суд.

Порка.

И тюрьма, из которой Сенька сбег. На кражах он боле не попадался, но в общество воровское вошел человеком уважаемым.

— Как ты вовсе в это дерьмище-то влез? — поинтересовался Вещерский. — В последний же раз Богородицей клялся, что больше с революционерами ни-ни…

— Так… клялся, — вздохнул Сенька. — Ваша правда, княже…

…в семнадцать был отдан под суд за разбой и смертоубийство, при том случившееся. И отправлен на каторгу, да только кто с той каторги не бегал. Вот и Сенька ушел.

Вернулся.

И к разбою тоже. Кровью он не брезговал, но надо сказать, что и зря не лил, не куражился над людьми, как иные. Репутацию снискал честного вора, закон уважающего.

Поговаривали, что может статься, и выше пойдет.

А потом он исчез.

И выходит, что не просто так.

— Не отпустили?

— Кровью клялся служить делу, — поморщившись, признался Семен Евстратович. — Кто ж знал, что клятва вживу…

Вещерский покачал головой и перевел взгляд на Аполлона, который, спустившись с лестницы, присел на нижней ступеньке.

— А вас, стало быть, еще там завербовали? В Австрии?

— Так получилось…

— Дайте угадаю. Вы были студентом, молодым и веселым. Учиться не хотелось, но хотелось гулять и веселиться, а батюшка ваш сих желаний не разделял. И что? Содержание урезал?

— Вовсе лишил. Из-за дуры одной. Решила, что раз понесла, то я теперь жениться должен. И ладно бы была она из приличной семьи, так ведь… я ей сразу и сказал. А она в петлю. И отцу отписалась, что проклинает, стало быть… Господи, все беды из-за баб!

Это он произнес весьма даже искренне.

Демьян потрогал переносицу. Слабость отступала, хотя голова еще была тяжелою. Но и кровить вроде не кровило. А больше всего Демьяна занимала мысль, чего именно княжич добивается. Ведь не зря же сам пошел.

Не зря и их с собою взял.

Мог ведь иначе.

Приказ людям отдать, коих под рукою немало. А там уже потом, после, прийти и разговоры разговаривать в месте ином, куда более для беседы приятном. Для княжича, само собою. И риска-то никакого. И запираться Сенька не стал бы. Он никогда-то прежде не открещивался от собственных дел.

А уж про Аполлона и говорить-то нечего.

Тот вздохнул и сгорбился.

— Папенька… мещанская повадка… безбожником обозвал. К себе затребовал. Мы и поругались… я вернулся, а он заявил, что ни копеечки мне не даст, пока не исправлюсь.

Но если все сидят тут и слушают, стало быть имеется в том смысл. Ладно Демьян, случались в его жизни всякие люди, иные то подчиненных и вовсе за живых не держали-то, и уж точно не стали бы думать об опасности. Только вот и своею жизнью они рисковать тоже не спешили.

Демьян покосился на Вещерского, но тот просто сидел.

И слушал.

Превнимательно так, всем видом своим показывая, что не было в жизни его собеседников интересней.

— Я думал, что поостынет, отойдет… а он… у меня ж долги. Большие. И занимать пришлось… и что мне было делать? — голос Аполлона сделался визглив.

— Он к одной вдовушке прибился. Содержанцем, — а вот Сенька на приятеля поглядывал сверху вниз и презрения своего не скрывал.

Куда там альфонсу до честного вора.

— Только она, сообразимши, что не одну ее окучивает, живо погнала со двора.

— И мне пришлось искать… иные варианты.

— Вам предложили сотрудничество, верно? — поинтересовался Вещерский. — И заодно пообещали, что ваша проблема денежная решится в самые ближайшие сроки?

Аполлон нерешительно кивнул.

— Говори уже, — Сенька оперся на пыльный шкап. — Княжич у нас цепкий, раз вперся, то уж не отпустит… да и мы его не смогем. Хотя зря, конечно… есть люди, которых трогать не след…

Аполлон оскорбленно поджал губы.

И часы вытащил.

Постучал пальцем по циферблату, нахмурился.

— Стали… и часы тоже… надо же…

— И давно здесь пробоина? — подал голос Ладислав. И сам же себе ответил. — Давно, если до механизмов дошло. Мертвомир из всего силу тянет. Из живого быстрее, а неживое… все когда-то в той или иной мере живым значилось.

— Чего вы несете?

— Ржавчина, — некромант выглядел на диво спокойным. — Тонкие механизмы выходят из строя первыми. Магии, полагаю, в доме вовсе не осталось? Система охраны давно мертва, как и прочие… вот что за гадость вы сюда притащили. А главное, зачем?

— А об этом тебе, мертвогон, скажут… если, конечно, захотят, — Сенька чихнул, и звук этот громкий разнесся под дому. — Прости, Господи, раба своего, ибо грешен я…

Сенька перекрестился.

— Хватит! — взвизгнул Аполлон тоненьким голосочком. — Я… я не хочу больше слышать эти глупости! Нам… нам обещали, что все будет хорошо, что…

— А ты и поверил, дурашка? Верно ты, княжич, сказал, в заграницах его подцепили. Уж больно бабы за Аполошки разум теряют. Он же и гораздый… тут и батька его преставился.

— Сам?

— Того знать не могу, извини, — Семен Евстратович присел у стены. — Я б тебя отпустил вовсе, глядишь, чего б и искупилось… связался на старости лет… дурак… так вот, Аполошка сперва-то ласкою, а после… после привез он одну штуку, стало быть, из-за границы…

— «Героин»?

— Во-во… дамочки от него млеют, а после-то… после оказывается, что штука эта последнего розума лишает, — Сенька покачал головой. — И выходило, что даже те, которые навроде как гордые, которые соображали, чего на самом деле Полечке надобно, ничего-то поделать не были способны. Вот…

— И много их было?

— Я не считал.

— Заткнись!

— А ты, кошак блудливый, на меня не гавкай, — строго велел Сенька. — Я тебе не нянька, я живо научу обхождению политесному.

Аполлон на всякий случай пересел на ступеньку выше.

— Только знаю, что не один он таков… эти, с позволения сказать, борцы живо сообразили, как деньгу на революционерские нужды брать мягко и без крови. Да и не только деньгу… так-то…

Он вновь вздохнул, и Демьян готов был поклясться, что Сенька и вправду сожалеет.

— А на конюшнях что было? Чего вы к ним привязались-то? — Вещерский сцепил пальцы и запястья напряг, что не осталось незамеченным.

— Не шали, княже. Я хоть и с обережцем, а оно все одно по ушам дает, но, если пальну, тебе похужей буде, да… хотя… может, и шали. Веревочка заговоренная, сказывали, вот и погляжу, чего ихние говоруны стоят.

Демьян тоже попробовал, уж больно тонкою казалась бечева, да добился лишь того, что впилась она в кожу, врезалась едва ли не до крови.

— А вас, Демьян Еремеевич, особливо уважить велено, — сказал Сенька. — Так что вы уж постарайтеся не убиться пока…

— Постараюсь, — пообещал Демьян.

И спину тихонько почесал о спинку кресла. Хранитель не спешил успокаиваться, и теперь под кожу будто иголки загоняли.

Ничего.

Демьян потерпит.

Посидит вот. Послушает. Присмотрится… ведь должен же он что-то увидеть, не зря ж его Вещерский в это место приволок… и не зря теперь поглядывает искоса, будто ожидая чего-то.

Знать бы еще, чего именно.

Глава 25

Женщине, что покинула авто, с виду никак нельзя было дать восемьдесят лет.

Да и семьдесят.

И того меньше.

И вовсе она, пусть и не скрывавшая прожитых лет, не прятавшая седину за краской, а морщины под слоем пудры, казалась удивительно молодой.

Хрупкой и звонкой.

Столь удивительной, что Василиса, позабыв про всякий стыд, разглядывала гостью.

— Доброго дня, — сказала она, спохватившись, что этакое неприкрытое любопытство может быть истолковано превратно.

— И вам, мои дорогие, — голос у Алтаны Александровны оказался по-девичьи звонким, и это тоже не удивило. Какой еще может быть голос у женщины, которая душой молода.

Она оперлась на руку солидного мужчины, выглядевшего аккурат на свои года.

— Стало быть, ты Василиса, — смуглый палец указал на Василису. — А ты Марья-княжна… Настасья, полагаю, все еще за границей?

— Вы знаете?

Алтана Александровна рассмеялась.

— Если семья отреклась от меня, это еще не значит, что я готова от нее отказаться.

— А могла бы, — проворчал мужчина, который всем видом своим показывал, что никакой-то радости от этакой родственной встречи не испытывает.

— Брось, не ворчи, — Алтана Александровна поправила ему воротничок. — Он у меня хороший, только старый, вот и ворчит все время.

Мужчина пробормотал что-то невразумительное и, вздохнув, будто смирившись с неизбежностью, произнес:

— Истомин. Константин Львович…

— Изобретатель, ученый, мой супруг, отец наших детей и чудеснейший человек, — добавила Алтана Александровна. — А еще невыносимый зануда. Я ему говорила, что сама доберусь…

Она вошла в дом летящим легким шагом, и Василиса вдруг поняла, что дом этот ей знаком, что случалось двоюродной бабушке бывать в нем прежде, вот только когда?

— Надо же… почти ничего не изменилось, — она провела ладонью по старым обоям и вздохнула. — Бедная девочка…

…уже потом, позже, в гостиной, которую убрали к приезду гостьи, но восстановить полностью не смогли, Алтана Александровна пила чай.

И говорила.

Обо всем.

О Петербурге, в котором прожила половину жизни, но так и не привыкла к серому строгому этому городу, требующему от людей слишком уж много. О Москве, старой и сварливой, и вновь же неуживчивой.

О солнце Крыма.

И берегах.

Море.

Загранице, по которой ей случалось путешествовать много… и разговор этот, переплетаясь с ароматами чая и шоколада, создавал престранное ощущение, что все-то сейчас именно так, как должно. И даже мужчина, который так до конца и не поверил, что в доме этом им с супругой рады, перестал хмуриться.

Слушал.

Кивал.

Иногда что-то подсказывал. А еще наблюдал за женой с такой удивительной нежностью, что Василисе становилось неудобно, будто подглядывает она за чужой жизнью.

Будто завидует ей.

— Да… я помню, как этот снимок делали, — Алтана Александровна взяла его бережно. — Не знала, правда, что сохранился… дорогой?

— Разрешите сделать копию? — Константин Львович на снимок глянул и слегка поморщился.

— Безусловно… я взяла на себя смелость заказать несколько. На всякий случай, — Марья подала следующий. — И вот…

— Матушка, — голос Алтаны Александровны дрогнул. — Вы…

— И этого тоже. Но я хочу попробовать заказать магическую реставрацию, видите, он побледнел, выцвел. Тогда еще технология только-только возникла, и снимки выходили нечеткими. Сейчас, говорят, можно улучшить изображение.

Алтана Александровна прикусила губу.

— Она… боялась сниматься. Говорила, что духи крадут душу… и мне не позволяла. Потом, когда уже мне разрешили вернуться… вернули, — Алтана Александровна вздохнула и беспомощно посмотрела на мужа, а тот накрыл хрупкую ее ладонь своей.

— Мне жаль, что… — Марья замялась. — Пришлось потревожить вас…

— Ничего. Это все прошлое… — она взмахнула рукой. — Костенька… иди погуляй.

— Я уже нагулялся.

— Осмотрись, будь добр… дом нуждается в ремонте, и подозреваю, что новыми обоями тут не обойтись. Она еще когда жаловалась, что с трубами неладно. Да и трещина на западной стене никуда-то не подевалась.

Константин Львович молча поднялся и, одарив Василису с Марьей тяжелым взглядом, — очевидно, не радовали его приобретенные родственники, — все же вышел.

— Вы его извините, девочки. Он обо мне волнуется, — Алтана Александровна перелила чай из чашки в блюдце. — Так уж вышло, что с семьей у меня никогда-то не ладилось. Слишком уж не похожа я была на них… и слишком похожа на ту свою родню, о которой они готовы были забыть. И забыли.

Ее вздох был тихим, едва различимым.

— Вы… нам расскажете? — Марья повернула снимок к себе.

— Расскажу… только история будет некрасивой.

— Это мы уже поняли.

Алтана Александровна поднесла чай к губам и подула.

— Матушка моя любила класть в горячий чай масло или бараний жир, и сахара побольше. Она… знаете, теперь, спустя годы, многое видится иным. И я лишь начинаю понимать, до чего тяжко приходилось ей в мире ином, среди людей, которых она не понимала, а они не понимали ее… но… если говорить, то с самого начала. А вначале…


…вначале было солнце.

И жар его опалял землю, и та плакала горючими слезами, черные озера которых и ныне можно увидать.

Первые люди из огня-то и пошли.

Но потом, позже уже, когда мир обрел нынешний вид, пламя в них угасло, да не совсем. Этими-то людьми и были онойры, благословенное племя, чьи волосы — суть степной ковыль, чья кровь — живое пламя, чья плоть — пепел степи, пропитанный слезами прекрасной девы Эгре.

Сказка?

Быть может, и так… велика степь, почти столь же велика, как и море, и много в ней племен. У каждого своя история найдется, только спроси. А с нею и другая, о предках славных, о подвигах и войнах, батырах, что совершали деяния великие.

Матушка тоже знала сказки.

И усадив Алтану перед собой на ковер — мебели она не признавала до самого конца дней своих — принималась вычесывать, выглаживать ей косы тонким гребнем и говорить. Много, часто, порой утомляя этими своими рассказами, которые самой Алтане со временем стали казаться глупыми.

И запоминать-то она их не хотела.

Но поди ж ты, запомнила. Особенно те, что про лошадей, про дивных, златогривых, разумных, как люди, а может и того боле, способных лететь быстрее ветра, не знающих ни усталости, ни печали. Про то, что лошади эти были даром крови.

И проклятьем.


…некогда онойры были могучим народом. И табуны их исчислялись сотнями сотен голов. Неслись они золотой рекой по степям, охраняемые славными воинами, — Алтана Александровна прикрыла глаза. И теперь вдруг стали заметны морщины на лице ее, седина, что прорезала черноту толстенных кос.

И Василиса подумала, что в старости, если, конечно, доживет, она станет такою же.

— Но многим не по нраву была такая сила. И богатства чужие всегда манили, ведь казалось, что не по правде соседу достались они, что найдутся другие, куда более достойные руки, — этот напевный голос наполнял комнату.

И в нем Василисе слышался иной.

Тот говорил на незнакомом языке, и речь перемежалась со странным звенящим звуком, будто кто-то мучил единственную струну.

— И однажды племена объединились под одной рукой, собрались для большой войны и большой славы, но онойры отказались кланяться новому хану, как отказались отдавать ему своих сыновей и своих дочерей. Это было ошибкой…

Странно, что, говоря о временах столь давних, Алтана Александровна все одно переживает случившееся тогда, словно произошло оно вовсе не сотни лет тому.

— Они полагали, что, вошедши в союз с соседями, сумеют удержаться, но… соседи отвернулись, а иные и примкнули к великому хану, посчитав, что так оно будет выгодно. И в одну ночь полыхнула степь пламенем. Горели стойбища. Кричали люди и лошади. Лилась кровь. И много ее пролилось.

Алтана Александровна отставила блюдце и провела ладонью по лицу.

— Великого племени не стало. Немногие уцелели. Но и те, кто захватил богатую добычу, недолго ей радовались. Так уж получилось, что весьма скоро заболели дивные лошади, а там и погибать стали. Те же, что уцелели, приплод давали самый обыкновенный. Тогда-то и понял Великий хан, что поспешил. Стал искать он уцелевших онойров, и, призвав к себе, предложил сделку.


…и слово хана блюли. Вновь вернулись в степь кибитки онойров, вновь примяли хрупкую весеннюю траву копыта золотых лошадей.

Разгорались костры.

Возвращались к прежней, забытой почти жизни, люди. Правда, помнили они, что живы лишь милостью Великого хана, а потому исправно платили ему дань.

И длилось так…

Степь иначе считает время, как и те, кто в ней живет. Матушка Алтаны считала весны, а календари не любила. Зачем, если у каждого дня собственное имя имеется.

И вовсе не святых мучеников.

Нет, те имена она произносила на языке, который Алтана знает, теперь уже знает, а тогда он был не более понятен, чем пение птиц. Да и женщина эта, устроившая из старого дома некое подобие кибитки, тоже в первое время пугала.


— …степь менялась. Исчезли в прошлом и хан, и дети его, и внуки с правнуками. Распалась, обратилась в пыль великая держава, а с ней раскололся и союз племен. Позабыто было данное слово, а время вдруг, словно очнувшись, полетело. И однажды в степь пришли другие люди, те, которых раньше полагали слабыми. Но ныне эти люди сами пришли, чтобы забрать у племен земли, чтобы объявить их и всех, кто на этих землях живет, своей собственностью.

Алтана Александровна провела пальцами по щекам.

Так делала матушка.

И лицо ее, и без того казавшееся сперва равнодушным, неподвижным, в такие мгновенья вовсе делалось похожим на каменную маску.

— Когда же белые люди вовсе решили протянуть через степь железную дорогу, мой дед, матушкин отец, понял, что мир уже никогда-то не станет прежним. Что весьма скоро и степи-то свободной не останется, а все вокруг будет принадлежать этим людям. И тогда-то он решил, что должен искать союзников…


…та степь, которую видела сама Алтана, отправившись в путешествие в годах сталых, когда отпустила ее жизнь, произвела гнетущее впечатление. Она была сиза и бесконечна, она дышала дымами и пылью, и в этой пыли жили невзрачные суетливые люди.

В них-то она не углядела и тени былого величия.

Куда оно подевалось?

Сгинуло?

Или всегда-то существовало лишь в матушкиной памяти?


— У него было трое сыновей и две дочери, которые как раз вошли в возраст, — Алтана Александровна сложила темные ладони на коленях. Они выделялись на светлой ткани ее наряда, более подходящего для юной девы, чем для женщины в ее годах. — И он сам отыскал им женихов, благо, сделать это было несложно, ведь слух о красоте их давно пошел по степи. И если младшая была весела и звонка, что весенний ручей, то старшую славили за кроткий нрав и лик, луне подобный. Ее глаза были столь узки, что ни один злой дух не сумел бы проникнуть в эту щель. Ее волосы были чернее слез земли, а кожа сияла золотом, как шкура драгоценной кобылицы.

От той давней красоты ничего-то не осталось.

Или же… Алтана вновь не сумела ее увидеть. Она-то в первые годы была слепа и озлоблена, полагая в бедах своих виноватой эту тихую женщину, которая имела несчастье оказаться ее, Алтаны, матерью. И ненавидя ее почти искренне за это вот плоское лицо.

За черные жесткие волосы.

За глаза, слишком узкие и раскосые, чтобы собственное отражение в зеркале не заставляло отворачиваться.

— И женихи были под стать, славные юноши, сильные родом и собой хорошие, быстрые, что индийские пардусы, и столь же ловкие. Тот, что сватался к Айне, происходил из числа бузавов, племени, которое занимало земли к востоку и было многочисленно. А тот, что бросил шкуру дикого степного волка, огромного, как медведь, к ногам Гилян, был сыном олёт, славившихся силой и свирепостью своих воинов.

Любила ли матушка его?

Алтана не знала.

И, наверное, хорошо, что не знала. Незнание спасало, помогало сказать себе, что нет ей, Алтане, дела до того, что случилось когда-то давно, еще до ее рождения. И что уж она-то, Алтана, будет куда счастливей.

— Слово было сказано. И услышано. И тогда-то появился в стойбище белый человек. Он пришел не один, но с другими белыми, и было их много, и человек сказал, что земли племени ныне принадлежат компании, которая будет строить дорогу. А еще сказал, что в самом скором времени свободной степи вовсе не останется, что люди белые живут по своим законам, и в этих законах детям степи нет места. Но он может помочь. Он сделает так, что земли вернутся к онойрам, и белые люди отступят, ведь земли эти станут считаться собственностью белого человека. И его детей. А дети эти будут двух кровей.

Когда матушка рассказывала это, она сжимала кулаки, но тотчас, словно устыдясь этого проявления эмоций, опускала голову, вжимала ее в плечи и лишь вздыхала.

Она и вправду была послушной дочерью.

— Этот белый человек пообещал защиту. И союз, который поможет онойрам удержаться в новом мире. Он даст ружья. И научит пользоваться. Он пришлет овес для лошадей с тем, чтобы благословенные табуны прибавлялись. И вовсе сделает так, что к онойрам вернется прежняя их слава. Если, конечно, они сами того захотят.

Матушка никогда-то не говорила плохо про своего белого мужа, который появлялся в поместье редко и с каждым годом все реже. И было видно, что находиться-то там близ женщины покорной, услужливой, но все одно нелюбимой и даже вызывающей отвращение — это Алтана видела, да и не только она — ему тяжело.

— Он сумел найти нужные слова. И мой дед решил, что эта сделка куда лучше прежней. Нет, он сперва спросил духов, и духи благословили союз. Правда, белый человек не желал участвовать в обряде, но… тут мой дед проявил похвальное упрямство.

Алтана коснулась седых волос.

И мысленно попросила у матушки прощения. Пусть потом, позже, им удалось понять друг друга. И годы последние свои матушка доживала, как и желала, окруженная любовью и внуками, только все одно было жаль тех, упущенных.

— Шкура волка вернулась к своему хозяину. Это было оскорблением, но дед счел, что новый союз важнее. А отвергнутому жениху предложил свою племянницу, которая тоже была красива. И тот согласился, поставив условием лишь, что свадьбу сыграют потом, позже, когда уедут белые люди.

— Он обманул? — тихо спросила девочка, до того похожая на дочерей Алтаны и внучек ее, что само это сходство заставляло сердце болезненно сжиматься. — Наш… прадед?

— Не знаю. Возможно, он честно собирался исполнить сделку. Все-таки он был магом, мой отец, и понимал, что пролитая кровь и произнесенная клятва не попустят прямой измены. Но… он отправился домой, чтобы отвезти молодую жену и с ней лошадей, которые были дадены частью договора.

— Не приданым, — вторая девочка столь же сильно походила на сестру. И на бабку, вот только взгляд был другим, не читалось в нем ни раздражения, ни недоумения.

— Нет. Это он заплатил за жену. Оставил сотню винтовок и два ящика патронов к ним, пообещав, что привезет в два раза больше, взяв в свою очередь клятву, что оружие это не будет обращено против белых людей.

Алтана поднялась.

Ей всегда-то было тяжело усидеть на месте. И бабушку это злило неимоверно. Она, бабушка, требовала смирения и покорности, и странно даже, что ей, превыше всего ценившей именно эти качества, не угодила невестка.

— Через день после отъезда сыграли еще две свадьбы. И пир был славным. Всю ночь горели костры. Всю ночь славили молодых и пили горькую воду, оставленную белыми людьми. Всю ночь… а на рассвете случилось то, о чем промолчали духи степи. Союзники… союзники давно заключили иной союз. И кровь онойров вновь пролилась на травы, напоив землю допьяна.

— Значит… поэтому… когда лошади стали вырождаться… он поэтому не обратился к родне, — Василиса смотрела с… сожалением? — Потому что не к кому было обращаться.

— Матушка узнала о беде. Кровь от крови, и кровь отозвалась. Она говорила, что видела все-то, будто была там, хотя и пребывала в другом месте, но… она бросилась в ноги мужу, умоляя вернуться.

— Не вернулся?

— Нет. Сказал, что пошлет людей разобраться и наказать виновных. Возможно, даже сделал это, только…

Матушка пела старые песни.

И перечисляла имена, которые нанизывались на нить ее памяти этакими бусами. Она заставляла Алтану учить эти имена, говоря, что пока она, Алтана, жива, то живо и племя.

Что его можно возродить.

Что…

— Вполне возможно, — голос Марьи был сух. — Он даже счел случившееся удачей, ведь формально договор нарушен не был.

Формальности.

Это сейчас Алтана может позволить себе не обращать внимания на подобные глупости. И даже удивительно, сколь пустыми оказались вещи, ранее представлявшиеся невероятно важными.

— У него осталась жена и лошади. И ему думалось, полагаю, что этого достаточно. Он… наверное, все-таки был порядочным человеком, если не отослал жену в монастырь. Его бы поняли, — Марья сцепила пальцы и прикрыла глаза.

И сестра так вот делала, когда задумывалась над чем-то.

— Или он просто не мог этого сделать, — возразила Василиса. — Он ведь слово дал… и клятву на крови произнес, пусть и не той формы, но все же…

Сестры кивнули друг другу, соглашаясь с очевидным. И посмотрели на Алтану.

— Меня отправили к матушке, когда мне исполнилось семь. До того времени мне позволено было навещать ее дважды в год, на рождество и именины. Правда, те визиты я помню плохо. Мне не нравился запах, и дом, и женщина, которая в нем жила. Она выкинула всю мебель, столы и стулья, козетки, кресла, столики и буфеты, все то, что было привычно мне. Зато паркетные полы скрылись под толстыми коврами. И стены тоже. И казалось, что всюду меня окружают ковры. А еще подушки…

Сложно рассказывать о прошлом, когда это прошлое оказывается вдруг ближе, чем думалось. И пальцы, оказывается, помнят шершавую ласку ковра, а глаза — сложный причудливый узор на нем.

— Не скажу, что меня обижали. Скорее… не знаю, не замечали? Особенно, после появления Натальи. Она была очаровательна. Чудесный ребенок, удивительный просто. И все вокруг о том говорили… и вдруг оказалось, что вовсе не обязательно детям находится в детской, что можно получать сладости не раз в неделю, по воскресеньям, но когда захочешь. Что за капризы не обязательно наказывают и вообще, строгость, она не для всех. Что бабушка умеет улыбаться. И даже смеется, глядя, как ее Наточка корчит рожи. До того я не знала, что такое ревность. И вряд ли это может служить оправданием, как и малый возраст… но… мне так хотелось стать такой, как она, и чтобы меня любили, как любили ее. Или хотя бы обратили внимание. С каждым днем я, сравнивая себя и сестру, приходила к выводу, что никогда-то не буду и в половину столь же очаровательна.

Пальцы коснулись щек.

И скользнули по губам.

— Моя гувернантка называла мое лицо отвратительным. Она говорила, что никогда-то ни один человек не захочет взять в жены женщину с таким лицом. Теперь я понимаю, что она была глубоко несчастным человеком.

И увидев вопросительный взгляд, Алтана пояснила:

— Счастливый не станет издеваться над слабыми. Ему это не за чем. Возможно, она была влюблена в моего отца, а тот, связанный узами брака с особой неподходящей, казался ей несчастным. Но это лишь предположение… главное, что она нашептывала бабушке, что я совершенно не поддаюсь воспитанию. Называла меня маленькой дикаркой. Слишком глупой, чтобы учиться чему бы то ни было. И я верила, что латынь слишком сложна, а французский и вовсе неподатлив. Что в голове моей не способны удержаться цифры… она умела пробуждать во мне злость, а когда та выплескивалась, то шла жаловаться. Ей сочувствовали. Ее жалели. А потом наступил день, когда было решено отослать меня из дому.

Окно выходило на сад.

И вспомнилось, что точно также в матушкином поместье окна зарастали вязью дикого винограда, и это пугало ее, как пугал и сам сад, слишком густой, слишком живой и влажный.

— Мои вещи собрали, сундуки загрузили на подводу, а бабушка сообщила, что, поскольку я определенно не имею ничего общего с Радковскими-Кевич, то отныне не могу использовать их имя. Обо мне, конечно, позаботятся, но и позорить род не позволят.

Тогда она, девочка, ничего-то не поняла, кроме того, что ее отсылают. И расплакалась от страха. И попыталась вцепиться в бабушкину руку, а когда не позволили, то завыла, лишь убеждая старших, что решение принято верное.

— Видишь? — сухой голос до сих пор звучал в ушах. — Мы старались, но сделать из этого… барышню невозможно.

Глава 26

Время текло.

Медленно. Оно представлялось Демьяну тягучим, что липовый мед, и в меду этом застыл он сам, княжич и некромант, который от нынешней ситуации, кажется, вовсе не испытывал неудобств. Развалившись в кресле, он то ли притворялся спящим, то ли взаправду дремал. И лицо его казалось столь умиротворенным, что, право слово, становилось стыдно за свое беспокойство.

— Я так не могу, — Полечка вскочил и, заломив руки, принялся расхаживать. Правда, к Сеньке он старался не приближаться и взгляду с него не спускал. — А если приедет кто?

— Кто? — лениво поинтересовался Сенька.

— Не знаю! Жандармы!

Сенька пожал плечами, показывая, что, мол, жандармы — дело житейское.

— Не переживайте, Аполлон Иннокентьевич, — с участием в голосе произнес княжич. — Вы ведь по сути своей человек обыкновенный, неплохой даже, но оказались в сложной жизненной ситуации. Суд всенепременно это учтет.

— Какой?!

— Высший, полагаю… убивали кого?

— Я?

— Он? — Сенька коротко хохотнул. — А веселый ты, княже, человек. Глянь на него. Он же ж охлыстень, как вот есть, и с тараканом-то не справится. Только и умеет, что перед бабами хвост пушить, как этот… как его…

— Павлин? — уточнил Вещерский.

— Во-во. А как до дела доходит, так сразу и в кусты. Нервическая личность. Матушка его списать думала…

— Меня? — Аполлон Иннокентьевич развернулся и застыл, прижавши руки к груди. — Ты… ты… не говорил!

— А чего мне с тобой говорить? Чай, не приятели… — Сенька сплюнул сквозь зубы. — В последние-то годы от него толку мало… сам вон к зелью своему пристрастился.

— Это от нервов!

— Ага… все от нервов, одна французка[13] от удовольствия.

— Нет, нет… она не могла… ты все лжешь.

— Сам ты собака брехливая, — Сенька глядел на подельника с откровенною жалостью. — Тебе чего велено было? С девкой обзнакомиться и окрутить? А ты?

— Я… я пытался, — Аполлон затрясся всем телом. И Демьян понял, что и вправду мало в нем осталось человеческого, и что признаки эти вот, дрожащие руки, мечущийся взгляд, губы искусанные, — следовало заметить ранее. А он не заметил.

— Ага… пытался… идиот.

Сенька пристроил пистоль на колене, придерживая его за литую рукоять. Сам же откинулся, оперся затылком в стену и глаза прикрыл.

— Связался с вами на свою голову…

— Расскажи, — попросил Вещерский. И именно, что попросил.

— Так я многого не знаю.

— Чего знаешь… что на конюшнях было? И какое отношение к этому имел Ижгин? — Вещерский поудобнее устроился в кресле.

— Ты лжешь! — Аполлон воскликнул это с немалой уверенностью. — Конечно, лжешь… низкий, низкий человек…

— А то ты высокий, — огрызнулся Сенька. — А тебе, княже, я так скажу. Откудова оно взялось, не знаю, но вот что дрянь редкостная, это да…

— …выдумал, чтобы я начал сомневаться… а я не буду! Не буду!

— Не будь себе, оглашенный…

Некромант шевельнул пальцами, и от простого этого движения по воздуху будто волна прокатилась, которой, правда, кроме Демьяна никто-то и не заметил. А вот Демьяну некромант подмигнул.

— В коробке была, — Сенька поскреб щеку.

— Матушка тебя за это не похвалит, за то, что треплешься, — Аполлон теперь глядел на подельника снисходительно.

— Железная такая коробка, — Сенька растопырил пальцы. — Небольшенькая. А во внутрях еще одна.

— Откуда ты…

— Видел, чай не слепой. Коробку эту, которая железная, давненько привезли… годков этак пять тому. Этот ваш Ижгин. Мне было велено сопроводить. Ну и делать, чего кажут. Я и делал. А что? Я человек простой, без лишнего гонору… эх, княже, грехи мои тяжкие… был честным вором, а стал политическим. И главное что? Главное, прав этот идиёт, все зло от баб.

— Сам ты… — обиделся Аполлон. И нервными пальцами дернул галстук.

— Я ж чего? Сперва думал подмогчи по старой памяти и только-то, а после завертелось одно к одному. И вот теперь сижу да гадаю, повесят меня по суду, аль раньше в землицу положат, про всякую любовь позабывши. Эх, княже…

В голосе Сенькином появилась престранная напевность, и сам он, говоря, слегка покачивался, то влево, то вправо, будто на руках не пистоль держал, а дитё малое баюкал.

— Так вот… после делов последних в Петербургу мне возвращаться не с руки было. Она и предложила, мол, пересиди туточки, заодно и приглядишь, ибо этот ваш… Ижгин еще тем хлыстовином был. В лицо кланялся, а за спиною скалился. Опасный человечишко, подловатый, который гадость сделает не из-за выгоды, но потому как возможность появилась. Да… коробку ту он сам трогать остерегался. Да и вовсе глядел на нее так, что сразу видно было — непростая в ней штукенция. Мне было велено энту коробку с вокзалу и на конюшни привезть, на которых он управляющим значился.

Вокруг некроманта собиралось полупрозрачное дымчатое облако, которое облепляло ноги, поднимаясь выше. И веревка этому облаку пришлась донельзя по нраву. Ее опутали тонкие нити, расползлись этакими морозными колючими веточками, которых-то и тронуть боязно.

А некромант и не трогает.

Сидит смирнехенько.

— Яму-то я копал, а он, стало быть, приглядывал… после уже велел крышку поставить, сколотить, чтоб над ямою. Денник пустой был, но стерегся, значит. Крышку опилками присыпал.

— И неужели ты, Сенька, внутрь не заглянул? — притворно удивился Вещерский. — Помнится, некогда прелюбопытным человеком был. И умелым.

— Твоя правда, княже…

— Замолчи! — взвизгнул Аполлон Иннокентьевич тоненьким голосом. — Что ты ему…

— Сам пасть захлопни, — Сенька сказал это. — Иди вон… зелья своего прими… правда, как примет, так вовсе отмороженным становится, но ничего, ждать, чай, недолго осталось.

Он глянул на старые часы, время на которых замерло давным-давно, и вздохнул.

— Полез я… прям интересно было, чего ж прячут-то. Шкатулочка-то в коробке махонькая, такая вот, — Сенька сложил руки горсточкой. — Лаковая. Только лак давно потрескался. Уголки серебряные тоже потемнели, а с камнями и вовсе беда. Хорошие камни были, да… крупные… Сенька в каменьях небось толк знает. Так помутнели все. Сперва даже решил грешным делом, что вовсе стекло, а потом пригляделся и понял, что это от того, что вовнутри.

— И…

— Косточки, — Сенька показал пальцами. — Человечьи или еще чьи — не ведаю. Не разглядел. Что кости, так помню. И еще подумалось, помню, что красивые — страсть, лежат на черном бархате, только… поверишь, княже, я косточки эти трогать не трогал, глянул одним глазочком, а… потом как потемнело, поплыло все. Помнить не помню, как выбрался оттудова. Потом долгехонько сидел на солнышке, согреться не мог.

— Взрыв в Ахтиаре — ваших рук дело?

— Не моих точно. Хотя… всякие людишки приезжали. Их Ижгин устраивал, на конюшню водил. А чего уж там они делали, кто ж передо мною отчитываться станет? Приезжали, жили пару деньков. Иные в городе обустраивались, но с большего назад уходили. Еще вот, помнится, к ущельям их провожал пару разочков, чтой-то они там спытывали, туточки вот, на усадебке этой, тоже. Туточки и работали. Рабораторию устроили. Да так работали, что тепериче в доме энтом и быть-то невозможно. Так и тянет в петлю-то. А они ничего, притерпелися, не чуют. Я пытался сказать, что дурное затеяли, но разве ж послушают? Ижгин-то меня энтим… не лакеем, а денщиком представлял. Во… и верили.

— А кем ты был?

— Сам не ведаю, княже… сперва-то за Ижгиным приглядывал, потом по мелочи всякое… туда съездить, сюда… передать чего, когда записочку, которую тишком надобно, когда посылочку. Вовнутря-то я не лазил. Эти, даром что за народную волю ратуют, сами-то злые, что собаки. Особенно этот… который за хозяина держался… Серп.

Знакомая кличка заставила Демьяна слушать еще внимательней.

— Туточки он частенько бывал. В раборатории энтой. И да, наведывался аккурат перед тем, как вы его того. Эх, княже, зазря-то…

— Зачем конюшни подожгли?

— Это не я. Уж поверь, княже, если б я брался, оно б чище было, — Сенька погладил дуло. — Я его еще когда предупреждал.

— Ижгина?

— Ага, его самого, что негоже это, с хозяйскими делами финтить. Он же ж жадный был, что твой… не знаю кто. Еще когда б выкупить мог, что дом, что конюшни энтие. Но нет, денег жаль… многие беды, княже, от жадности. И от глупости. Он же ж себя самым умным возомнил. То и дело повторял, что, мол, свезло ему. Баба на хозяйстве, верит каждому слову, в дела не лезет. Сиди, пиши челобитные да денюжку тяни с дуры этакой. А главное ж везло, окаянному. Только любому везению рано или поздно конец приходит. Вот… и туточки дамочка поприехала да первым делом на конюшни поперлась. Сама, стало быть. Если б она упредила, что едет, он бы скоренько сумел припорядковаться. И лошадок бы пригнал, и людишек, чтоб навели красоту. А она вот сразу и на конюшни.

Демьян пошевелил рукой. Показалось, что бечевка, перетянувшая запястья, ослабела. И показалось ли? Его веревки тоже покрыты были толи белесой плесенью, то ли изморозью. Главное, что от этого они словно мягче становились.

Что хорошо.

Но не сейчас.

— И что-то там у них не сладилось… вот и дергаться стал, уверился вдруг, что его всенепременно заарестуют. Идиот. Умных людей, княже, сам ведаешь, немного. А с дураков спрос невелик. Я ему говорил, что нету причин никаких его заарестовывать. Вона, пусть к законнику сходит. И сперва-то надобно еще доказать, что в расхищениях он виновный. Только…

— Кто слушает старого вора?

— Вот-вот… он решил, что я дурак, а он умный. Ну и попридумал, что если конюшни выгорят, то, стало быть, и аферы его с ними тож. А раз умный, то и нехай… я вот человек простой. Чего сказано было, того и делал…

— А шкатулку?

— Так… — Сенька развел руками. — Не трогали ее. Ижгин, думаю, боялся. А мне приказу не было. Стало быть, и лежит, где лежала.

Тихо хмыкнул Ладислав.

И громко хлопнула входная дверь.

— Вот и все, княже, — вздохнул Сенька. — Извиняй, если что… и это… коль вывернешься, то судить станешь по справедливости?

— А как иначе, — то ли уверил, то ли пообещал Вещерский.


Алтана Александровна глядела в опустевшую чашку, думая о чем-то своем, и Василисе одновременно хотелось поторопить ее, и стыдно было беспокоить, ибо понимала она, сколь болезненными порой бывают воспоминания.

— С матушкой мы далеко не сразу нашли общий язык. Она… нет, она любила меня, как и всех детей, которых ее лишили, посчитав, что слишком она дика и нехороша, чтобы принимать участие в воспитании их, — и голос Алтаны Александровны был тих. — О ней-то в последние годы и вовсе забыли. Нет, мои братья порой заглядывали, но исключительно соблюдая приличия. Сестра же… она появилась в поместье, когда мне пошел шестнадцатый год. И не одна, но с бабушкой, которая и поставила меня в известность о том, что нашелся человек, который желал бы породниться с Радковскими-Кевич, но поскольку Наталья уже сговорена, то этому человеку предложили меня.

Ее лицо исказила болезненная гримаса.

— Мы с матушкой уже многие годы жили вдвоем… то есть, не только вдвоем… были еще учителя, которых отправляли, ведь княжне необходимо образование, даже если эта княжна слегка порченная. Были слуги… и теперь понимаю, что рядом с матушкой задерживались лишь люди хорошие, а прочие… прочие быстро уходили. И разносили сплетни.

Алтана Александровна коснулась круглой обтянутой шелком пуговицы, что украшала чесучевый ее жакет.

— Матушка моя… умела говорить с духами. Когда-то мне это казалось глупостью, а потом… потом я заметила странное. Точнее не я. Сперва были слухи. Слуги шептались, что коли кто не угодил странной барыне, то и в доме не задержится. Вот новая кухарка сказала дурное слово про хозяйку и тут же обварила ногу кипятком. Вот конюха, батюшкой присланного, жеребец едва не затоптал до смерти. А ведь спокойным был. Жеребец. Конюх же… вел себя чересчур вольно, и не только с иными слугами. Гувернантка моя тоже не задержалась… жаловаться стала на дурные сны, а там ударилась о кровать и мизинчик на ноге сломала. Стоило залечить, как с лестницы сверзлась. После еще собаки злиться стали, когда она близехонько подходила. И сперва-то говорила, что не верит в этакое, что все это — суеверия и глупости, но после вдруг нашла повод от места отказаться. Новая же, взятая по объявлению — как-то выяснилось, что матушка моя умеет читать — оказалась женщиной иного склада, доброй и сдержанной. И с нею вдруг учеба пошла, а я… я перестала чувствовать себя дурой.

— То есть, проклятье уже тогда существовало? — уточнила Марья, комкая салфетку.

— Не проклятье, детонька, — Алтана Александровна поглядела на нее мягко и с насмешкой. — Дар… матушка говорила, что, если бы суждено было ей родиться в мужском теле, она бы стала шаманом. И бубен свой сплела бы из золотых грив. И голос ее слышали бы все духи, и многие бы склонились перед силой. Так что это не проклятье, а великий дар…

Глава 27

— Сперва-то в новом месте дар этот, как матушке показалось, угас. Но прошло время и… она вновь начала слышать голоса, правда, не всегда понимала, что говорят ей. Пришлось учить язык. Не знаю, как оно вышло, но… матушка лишь раз обмолвилась, что не она учила, а ее учили. Выучили. И не только языку. Когда я… подросла, я стала понимать, сколь удивительна эта женщина. Она умела, знала много больше, чем знаю я… а еще она была мудра. Я… сколько ни примеряла себе ту ее судьбу, не находила в себе сил простить. А она сумела. И мужа за обман, и детей, что стали ей чужими.

— Так… дар?

— Дар. Он и мне передался, но слабый, все ж таки я была первой в роду после обряда запечатанной крови. А потому, пусть и прошел он не так, как отцу хотелось, ибо внешностью я пошла в матушку, но суть моя была, как ни странно, была ближе к Радковским-Кевич, чем к степям. Матушка пыталась научить меня слышать, но… не вышло. Только дар все равно был. И защищал меня.

Она приложила руку к сердцу.

— Матушка умела его сдержать, ограничивать, и потому отец наш прожил довольно долго. Я же… я не чувствовала этой силы. И по сей день не ощущаю. Но… мой жених меня испугал. Он был много старше меня. Грузен. Некрасив. От него плохо пахло, да и вел он так, что сразу становилось понятно — речи о любви не идет, как не идет речи и об уважении. Мне было сказано, что отныне мой долг в послушании, что… много чего.

Глаза Алтаны Александровны нехорошо блеснули.

— Я пыталась жаловаться, но отец меня не услышал. Бабушка заявила, что я должна быть счастлива, что хоть кто-то из моего круга решился взять меня в жены. Что в любом ином случае меня ждал бы монастырь, ибо в роду Радковских-Кевич не может быть старых дев.

Василиса вздрогнула.

Она будто услышала тот голос, Натальи Александровны, увидела ее, вновь живую, глядящую словно сквозь Василису…

— Матушка пыталась за меня заступиться, но… если мне хотя бы ответили, то ей и подобной малости было не дозволено. Более того, ей было запрещено вмешиваться и даже покидать усадьбу, однако письмо она написала. И передала с верным человеком. Письмо было коротким и… странным. Матушка советовала во всем довериться собственному дару, который защитит меня.

— И он защитил?

— После помолвки, которая случилась весьма скоро, мой жених стал весьма частым гостем в доме, и, пожалуй, позволяй то приличия, он бы вовсе в нем поселился. Или поселил меня в своем. Он… держался так, что будто бы я уже была его супругой. Точнее его собственностью. И я честно пыталась смириться, принять отцовскую волю, как подобает хорошей дочери. Я боролась со своим страхом. И с омерзением. Но… ничего не выходило. В первый раз несчастье случилось, когда он выходил из экипажа. Уж не знаю, как вышло, что он запнулся и упал. Нехорошо. Некрасиво. Но… случается ведь?

Она будто спрашивала у Василисы, а та не имела ответа.

— Он очень разозлился, и гнев выместил на груме, отходивши того хлыстом. Именно тогда, по красным глазам его, в которых не осталось ничего-то человеческого, я поняла, сколь все на самом-то деле серьезно. Бабушка стала извиняться, а он, не сдержавшись, высказал ей, что она в своей женской слабости слишком распустила дворню, и что в своем доме он подобного не позволит…

— Он умер?

— Спустя десять дней. Сперва сломал ногу, поскользнувшись на ровном месте. После… после подавился за столом. Он не придал значения этаким мелочам. Да и в разболевшейся печени ничего-то не было необычного, как и в излишнем разлитии желчи. Он призвал целителя, но… вдруг оказалось, что целительская сила не спасает.

Алтана Александровна сидела с прямой спиной.

— Его смерть весьма расстроила батюшку, да и бабушку мою… и она заговорила, что следует все-таки подумать над другим вариантом, над тем, который навсегда решит проблему дурной крови.

— Но вы…

— В монастырь мне не хотелось совершенно. Я… пожалуй, я привыкла к довольно свободной жизни, ведь в доме матушки меня не ограничивали. И только оказавшись в бабушкином особняке, я сполна осознала, сколь счастлива была прежде. Мне дозволялось выбирать себе наряды. И гулять, что по дому, что по поместью, а то и вовсе вокруг оного, ведь все-то земли были своими, знакомыми. Я могла читать. Или рисовать. Или шить, если захочется, и именно, что когда захочется, а не когда наступит час рукоделия. И уж точно никто не стал бы запирать меня в моих покоях, сколь бы роскошны они ни были. Тогда-то я начала осознавать, что сама по себе роскошь значит куда меньше, чем им представляется.

— И вы…

— Сбежала. Выбралась из окна, пробралась в конюшню, оседлала папенькиного жеребца и была такова, благо, матушкино поместье располагалось не столь и далеко. С лошадьми я и вовсе ладила прекрасно. Да и матушка научила… кое-чему.

Алтана Александровна улыбнулась, не Василисе, а этой вот памяти.

— Я оставила записку, в которой сказала, что не желаю быть частью славного древнего рода Радковских-Кевич, и в монастырь не пойду, а если решат силой отправить, то наложу на себя руки, и это и вправду ославит род. Да… я была молода и полна гнева.

— И вас… отпустили?

— Не сразу. К матушке я добралась без приключений, а она нисколько не удивилась. Отец вот… полагаю, удивился. Он явился на следующий день и вел себя весьма громко, пока матушка не напомнила ему про неисполненный долг и вину, которая на нем лежит. Она сказала… степь ничего не забывает, и скоро вслед за живым золотом заберет и цену крови. Так, кажется. И он испугался. Он, мой отец, казавшийся мне далеким и бесстрашным, испугался. Иначе не могу объяснить, отчего вдруг он переменил свое решение, объявив, что, если я столь неблагодарна и упряма, то оставаться мне в этой деревеньке, с матушкой. И что иного приданого мне не ждать… в общем-то тогда о приданом я не особо задумывалась. В отличие от матушки. Знаю лишь, что она не согласилась…

Алтана Александровна скрестила руки.

— Матушка добилась того, чтобы на мое имя открыли счет в банке. И весьма неприятно удивила отца тем, что отказалась верить ему на слово, но потребовала заключить договор. Законник знакомый, как выяснилось, у нее тоже имелся… хороший был человек. Потом, много лет спустя, матушка вышла за него замуж.

Марья приподняла бровь.

— Тогда мне казалось, что все закончилось как нельзя лучше, но потом… потом случилась война. Она отняла у меня и отца, и братьев, пусть по сути своей они были чужими людьми. Она… снова разорила род, прошлась по землям отцовским огнем и мечом. И в пламени этом сгорело, что бабушкино поместье, что наша деревенька. Мы с матушкой спаслись едва ли не чудом. После также чудом выживали. И выжили. И… было по-всякому. Порой страшно, порой голодно, но… война мне принесла встречу с Костенькой. Я впервые в жизни влюбилась. И испугалась.

Алтана Александровна коснулась тонкого золотого колечка.

— Он не был дворянином, да и вовсе происходил из семьи простой, еще дед его был откупным крестьянином. И конечно, отец никогда бы не одобрил подобной связи, но… об отце я ничего-то давно не слышала, как и о своей семье. Было время, когда я полагала, что мы с матушкой единственные, кто уцелел. И она все повторяла, что степь взяла свою цену, что люди могут играть словами, а степь видит суть клятвы… и возможно, так оно и было. Костенька сделал мне предложение, а я не приняла его, испугавшись, что согласием своим убью.

— Но ведь не убила, — Константин Львович вошел тихо. — Это и вправду дар, как объяснила Гилян, женщина, которую я безмерно уважал, он защищает дочерей степи. И среди тех, кто рожден в высоких травах, не найдется безумца, что рискнет обидеть одаренную. Их с младенческих лет окружают заботой и вниманием, учат слышать силу и духов, ведь те все одно откликаются на зов и исполняют просьбы, даже если человек не знает, что он просит.

— Значит, — сердце Василисы похолодело. — Я… сама? Все сама виновата? Я… я ведь не желала, чтобы кто-то умирал!

— Погоди, — Марья обняла ее. — Не спеши, мы еще не до конца разобрались. То есть, если мужчина… кажется опасным, он умирает?

— Многое зависит от того, что это за человек. И каковы на самом деле его намерения. Одного лишь надо толкнуть на путь безумия, а другой пройдет по этому пути, не заметив странного. Один хрупок, что сосуд из дурной глины, другой напротив телесно силен. Сила… к сожалению, сколь я ни искал, не сумел найти ни одной работы, которая бы раскрывала суть сего явления.

Константин Львович взял супругу за руку и поднес пальцы к губам.

— Однако очевидно, что дар этот весьма своеволен.

— Матушкин союз благословили духи. И дар подчинился силе шамана, но… видать не полностью, ибо погиб мой отец, пусть и на войне, но вовсе не от французской пули. Сколь знаю, ему случилось встретить женщину, перед которой сердце его не устояло. А может, узнав о разорении дома, он счел себя свободным от произнесенной некогда клятвы? Главное, что он сделал этой женщине предложение, которое она приняла. Отец об этом упомянул в дневнике, как и о том, что теперь-то он, наконец, свободен… он и умер-то, полагая себя свободным. Уснул и не проснулся.

— Просто совпадение, — мягко произнес Константин Львович. — В том нет твоей вины.

— И ничьей, — Алтана Александровна тихо вздохнула. — Жизни братьев моих унесла война. Я же… я все-таки поддалась на уговоры, и то не себя ради…

— И это было разумным решением. Дети должны появляться на свет в законном браке, — проворчал Константин Львович. — Тем паче, что матушка твоя…

— Она говорила, что, коль ты принимаешь другого человека сутью своей, как себя самое, то и дар его принимает. И духи радуются. И степь благословляет своих детей…

— То есть, просто надо принять?

— Полагаю, речь идет о любви, — сказал Константин Львович. — Одно время я честно пытался разобраться, но… все слишком запутано. И дети степей не спешат делиться знанием.

— Сложно и… и как мне знать, не убью ли я человека лишь потому, что… недостаточно его люблю?

— Деточка, — Константин Львович посмотрел на Василису снисходительно. — Невозможно любить достаточно. Все просто. Ты или любишь, или нет. А там оно будет, как будет.

Он вновь поцеловал пальцы супруги, а та посмотрела так, что… сердце у Василисы замерло. Ах, если бы кто-нибудь когда-нибудь смотрел так на нее, и если бы она была уверена, что во взгляде, что в этом человеке.

В гостиную же заглянула Ляля и, подойдя к Василисе, — ступала она бочком, явно стесняясь того, что вынуждена была потревожить хозяйку, протянула конверт.

— Велели передать княжне, — шепотом сказала Ляля. — Срочно…

Конверт был белым, слегка неровным и каким-то мятым. На бумаге проступили красные пятна, и вид их донельзя встревожил Василису.

Не только ее.

Марья молча протянула руку. И Василиса передала конверт ей.

Бумага разорвалась с каким-то на диво неприятным хрустом, и из конверта выпала тонкая цепочка с крестиком, а еще сложенный вдвое листок.

Цепочку Марья успела подхватить, глянула на крестик и побледнела.

— Вернется живым… не знаю, что с ним сделаю, — сказала она. И прочитав послание, передала его Василисе.

Бумага пахла духами.

Донельзя знакомыми духами, легкими и цветочными, и запах этот никак не увязывался с написанным.

«Хотите застать супруга живым? Езжайте на конюшни. И сестрицу прихватите. Ей тоже будет интересно».

Интересно?

А пятна выходит…

— Позволите? — Константин Львович взял конверт и листок, и хмыкнул, поскреб ближайшее пятно ногтиком, а после сказал: — Соус это…

— Крестик его. Я… сама зачаровывала.

— Что ж, не сомневаюсь.

— Прошу прощения, — Марья надела цепочку и крестик убрала под платье. — Но мне пора…

— Нам, — поправила Василиса.

— Ты… тебе опасно!

— А тебе не опасно, — Василиса пожала плечами. И почему-то подумалось, что там, на конюшнях, Вещерский будет не один. Ладислав вот тоже из дома уехал, и Демьяна наверняка прихватили, и потому она, Василиса, злилась.

Странно вот.

Ей бы волноваться, переживать за родича. И за Демьяна тоже можно переживать, потому что все равно ведь он не чужой. А она, Василиса, злится.

Маги.

Огневик первого уровня, способный при желании город пламенем окутать, ладно, если не целый, то всяко половину. И некромант с ним. И Демьян со странным его даром. И все-то многоопытные, умные, а…

— Всем опасно, — согласился Константин Львович. — Дорогая…

— Даже не надейся, — Алтана Александровна ответила преочаровательнейшей улыбкой, не оставлявшей сомнений, что уж она-то точно в доме не останется.

— Извините, — Марья коротко поклонилась и вышла. — Что-то подсказывает, что наряд стоит сменить.

И спешить.

Теперь Василиса вдруг испугалась. Не за Марью и не за Вещерского, которого убить не так-то просто, но… за человека, еще недавно незнакомого, вошедшего в жизнь Василисы по случайности, и теперь она вдруг явственно осознала, что не желает, чтобы он из этой жизни уходил. Страх заставил сердце колотиться. Руки сделались вдруг слабы, а ладони — мокры.

И Василиса вытерла их о юбки.

— Она права, — мягко произнесла Алтана Александровна. — Переодеться стоит. Уж поверьте моему опыту, в юбках крайне неудобно воевать…

Воевать…

Василиса никогда не воевала. Да ей и возразить-то другому человеку было сложно, ибо всегда в душе возникали сомнения, может, это она, Василиса, не права, может, не понимает чего-то важного, или просто… а тут воевать.

Куда?

И с кем?

Но она послушно вышла, ухватившись за спасительную мысль. И поднялась к себе, где ждала уже Ляля, которая глядела виновато, хотя уж какая за ней-то вина?

А что надевают на войну?

Всяко не легкие платьица, отделанные кружевами, до того легкомысленные, что у Василисы никогда не хватало духу их примерить.

И не строгие костюмы.

Муаровые юбки?

Аксамитовый жакет?

Костюм… тот самый, Настасьей дареный. И… и в нем удобно, а остальное не имеет значения. К костюму у Василисы револьвер имеется. Какая война без оружия.

— Вы бы, барышня, того… поберегли себя, — сказала Ляля, протягивая легчайший шелковый шарфик. — Вы-то небось не магичка…

— Магичка.

— Ай, бросьте… у вас этой магии, что у кота слезок. Не вашее это дело…

— Мое, — неожиданно заупрямилась Василиса. И поняла, что сказала чистую правду. И что дело даже не в том, что Вещерский в опасности.

…и Демьян тоже.

Мужчинам случается попадать в неприятные ситуации, так ей говорили. Но это же еще не значит, что женщины должны их спасать. Это вовсе ничего не значит. И можно взять телефон, позвонить в жандармерию. Или Вещерскому-старшему, у которого тут наверняка имеются свои люди. И отойти в сторону, позволив спасением заниматься тем, у кого это получится явно лучше, нежели у Василисы, но…

Она поправила шарфик.

…она всю жизнь так поступала, позволяя людям другим делать и решать за нее, за Василису. И стоит ли удивляться тому, что ныне эта жизнь вовсе теперь ее не радует?

Хватит.

Василиса вышла.

И столкнулась с Марьей.

В черном строгом костюме для верховой езды, почти точной копией того, который был надет на Василисе, она казалась еще более красивой, чем обычно.

— Возьми, — Марья протянула смутно знакомую бляху. — Мне будет спокойней.

Одна сторона бляхи была неровной, на другой проступал рисунок, только сколь ни вглядывалась Василиса, не могла понять, что именно на нем нарисовано.

— Это родовой щит, — Марья сама перекинула толстую цепочку через шею Василисы.

— А ты…

— Я тоже не голой иду, — пожала Марья плечами. — Да и… не думаю, что и вправду там чего-то опасное. Вещерский, конечно, та еще зараза, но не совсем же он безголовый? Стало быть, придумал очередную авантюру… влез… я ему выскажу… потом… год будет у меня в оперу ходить!

Марья произнесла это с немалой убежденностью, только… Василиса ей не поверила.

Но на сердце стало спокойней.

Алтана Александровна ждала внизу. Она-то костюм не сменила, так и оставшись в наряде бледно-розовом, легком и несерьезном, в шляпке своей, отделанной кружевом. К шляпке добавились белые митенки и тоненькая тросточка с навершием в виде кошачьей головы.

— Весьма надеюсь, что у вас сыщется лишнее седло? — поинтересовалась она. — Лучше бы, конечно, дамское, раз уж наряд у меня такой. А ведь как сердцем чуяла, что надо бы поскромнее, но захотелось вот пофорсить…

— Сыщется, — душа Василисы требовала действия и, желательно, немедленного, ибо с каждым мгновеньем беспокойство росло.

А если…

Если им и вправду нужна лишь Марья? И, стало быть, Вещерский, к которому она, Марья, придет? А остальные совсем даже без надобности?

И кто вовсе эти люди, которые…

Вспомнился вдруг огненный шар, медленно плывущий по воздуху, и то четкое ощущение близкой смерти, и удивление, и… разом все.

Седло нашлось.

И лошади тоже.

Кобылы караковой масти, выпряженные из коляски, были хороши. Тонкокостные изящные, они танцевали, всем видом показывая, что готовы сорваться в полет. И Хмурый гнул шею, красуясь, всхрапывал, шел боком, норовя подобраться поближе.

— Какой он… уж в твои-то годы надо вести себя приличней, — сказала ему Алтана Алексанровна и пальцем погрозила, на что Хмурый оскалился и тоненько заржал. — Ну-ну, только попробуй… дорогой?

Константин Львович молча подсадил супругу в седло. И та слегка поерзала, устраиваясь поудобнее. И распрямились плечи, вытянулась спина. Тонкая ножка оперлась на крюк, к седлу прикрепленный.

Руки подобрали поводья.

Константин Львович в седло взлетел, а Марья… дважды обошла соловую кобылку, которую обычно брал Аким. Кобылка отличалась смирным нравом и необычайною покладистостью, но Марья, похоже, ей не слишком доверяла.

Тяжко вздохнув, она пробормотала:

— Два года… за то, что верхом поеду… два года оперы…

Вещерского стало жаль.

Немного.

Глава 28

Женщина, которую Аполлон почтительно именовал матушкой, несомненно, когда-то была красива. И мутный свет подчеркивал, что красота эта осталась в прошлом. Оплыло лицо, изящные некогда черты его давно уж утратили изящество. Раздобрела, расползлась фигура. Наметился второй подбородок.

И морщины появились.

И вся-то она сама была если не стара, то близка к тому возрасту, который принято именовать почтенным.

— Доброго дня, господа, — голос ее был тих и печален, а взгляд преисполнен неизбывной тоски. И Демьян подумал, что уж от нее-то не ожидал подобного. — Вижу, что все ж не утерпели…

Она вздохнула.

И сняла перчатки.

Коснулась виска, слегка поморщившись.

— Мигрень замаяла… совершенно… видать, погода поменяется. Ныне-то тепло…

— В этом году погода вовсе радует, — светским тоном поддержал беседу Вещерский. — В прошлом было куда как хуже. Дожди, помнится, шли постоянно…

— Не люблю дождь, — сказала Ефимия Гавриловна. — Кости ныть начинают, особенно ребра. Знаете, вот со временем понимаешь, что истинная память, она в теле живет, что годы могут пройти, разум отпустит, а тело… тело нет…

Она прошлась по комнате, тяжко ступая, и стало очевидно, что именно эта, неуклюжая, вразвалку, походка ей и близка.

— Матушка, — Аполлон Иннокентьевич поспешил поставить стул. Старый, слегка облезлый, что не укрылось от внимания купчихи. И та поморщилась.

— Я же тебе говорила, чтоб порядок навел…

— Я и навел, как умел, матушка… а он сказал, что вы от меня избавиться желаете, — поспешил наябедничать Аполлон, и как-то получилось совсем уж по-детски. — А еще он с ними говорил! И рассказывал! И в шкатулку лез… косточки видел!

— Трогал? — поинтересовалась Ефимия Гавриловна.

— Нет, — Сенька покачал головой и подобрался.

А ведь боится.

Он, честный вор, не раз маравший руки кровью, действительно боится этой тихой немолодой уже женщины, которая просто сидит и смотрит.

И оружия при ней нет.

Разве что ридикюль. А в дамском ридикюле, как подсказывает опыт, не один револьвер потерять можно. Тот же, что был при Ефимии Гавриловне, отличался немалыми размерами. И поставив его на колени, она придерживала обеими руками.

— И правильно… если трогать всякое, этак и рук лишиться недолго, — вздохнула она. — А ты, друг, не беспокойся… как я от тебя избавиться могу? Без тебя в нашем деле никак не обойтись.

Теперь ее голос звучал мягко, ласково.

И вправду матушка, что с сыном своим беседует, успокаивая. Протянув руку, она даже погладила склоненную голову Аполлона.

— У нас с тобой есть куда таланты приложить… скоро княжна Радковская-Кевич лишится, что сестры, что мужа ее… здоровьицем с переживаний ослабнет. И надо будет поддержать несчастную. Справишься?

— Конечно, матушка… я не подведу…

— Не подведи, не подведи… — кивнула Ефимия Гавриловна и обратила свой взгляд на княжича. Усмехнулась этак, показывая, что видит его, Вещерского, как он есть, со всеми сомнениями, с хитростями, которые не помогут. — Самоуверенность не одного человека сгубила. И мне право слово жаль, княже, что и вас придется… но, видать, судьба такая.

Она тяжко вздохнула, и покатые плечи опустились, шея же вытянулась совершенно по-гусиному, стали видны, что жилы на этой шее, что неровные полосы загару, что зоб, выдававшийся вперед этаким мешком.

— Как вы в это вляпались? — поинтересовался Вещерский, а Ефимия Гавриловна лишь рукой махнула.

— Это из-за дочери, я так думаю, — Демьян устал молчать. — Она на вас ничуть-то не похожа… в отца пошла, верно?

— И кто у нас отец? — осведомился Вещерский.

— Адольф Азонский. Он же Серп.

— Надо же… сообразительный, — нижняя челюсть Ефимии Гавриловны выдвинулась, а на лице появилось премрачное выражение. — Но и ладно… так оно даже лучше будет.

Она кивнула, соглашаясь со сказанным.

— Определенно лучше…

— Когда вы его встретили? — Демьян попытался ухватить взгляд мутноватых больных глаз. — Вы тогда уже были замужем? Но неудачно, верно? Ваш супруг оказался вовсе не тем человеком, с которым следовало связывать жизнь…

— Ишь ты… красиво поешь, — согласилась Ефимия Гавриловна. — Сволочью он был. Первостатеннейшей. Но разве сироте есть из чего выбирать? Особенно, если до того совсем иное предлагали, да… все больше в содержанки. А он замуж… я и пошла… как же — купец… надоело копейки считать.

Из ридикюля появился платочек, в который Ефимия Гавриловна громко высморкалась.

— Он-то сперва ласковым был даже… недолго… потом уж… эх, тяжка бабья доля…

— Вы его убили? — спросил Вещерский, разглядывая женщину с немалым интересом.

— А если и так, то что? — Ефимия Гавриловна платок убрала. — Скотиной был… чем дальше, тем хуже… играл, проигрывался, а я виноватая… и ладно бы только меня, но…

Она прикусила губу.

— Вы были в положении, — Демьян вдруг ясно и четко увидел историю чужой искалеченной жизни. — И вовсе не от мужа. Вы завели любовника, верно, сперва желая просто отомстить за обиду.

— Да не месть… просто… он все орал, что я потаскуха, хотя никогда-то не позволяла себе не то, что заговорить, глянуть на кого другого. А после уж решила, что пускай за дело, пускай… он хорошим был, мой Долюшка, добрым… он жалел меня. Когда же…

— Вы сразу поняли, что ребенок, скорее всего, не будет похож на супруга, верно?

— У него французска была. Вылечить вылечили, а вот детей сказали, что не будет… он бы, узнай, что я непраздна, забил бы. Так что… пришлось решать проблему.

Она грузно повернулась к Сеньке и велела:

— Иди экипаж готовь.

— Но… как вы…

— Справлюсь, чай не впервой. Да и княжич бузить не станет, он у нас ответственный. Не захочет, небось, чтоб в Гезлёве бонба случилась. А то ж людишки пострадают… оно нехорошо, когда людишки страдают. Верно, княже? Они-то к нашим делам непричастные…

Бомба?

Врет? Или… бомбы были, а с нее, безумицы, станется использовать бомбы, и вовсе не для того, чтобы Вещерского удержать. Хотя и для того сгодятся.

— А пукалку свою сюда подай, — велела Ефимия Гавриловна. — Подай, говорю!

Сенька молча протянул пистоль.

— Ты же, голубчик, сейчас письмецо отнесешь… сам отнеси, — искомое письмецо, несколько помятое, появилось из ридикюля. — Вот во Вдовий дом. Скажи, что княжне Вещерской… хотя погодь…

Она указала оттопыренным мизинцем на Вещерского.

— Сними с него цацку какую…

Аполлон, получивший поручение, придвинулся к княжичу бочком, тот же поднял руки, сунул под воротничок и вытянул цепочку с крестиком.

— Не порви и не потеряй, — велел строго, цепочку эту протянувши. И разом потеряв интерес к человечку ничтожному, каким и был Аполлон, обратился к купчихе. — И что вам от моей жены надобно?

— Деньги. Иди, Полечка, иди… и на конюшни возвертайся, ясно?

Аполлон письмо, в которое крестик сунули, взял осторожно, словно ожидая подвоха от этого вот клочка бумаги. Но принял. И поклонился. И попятился, не сводя взгляда с Ефимии Гавриловны.

— Не убивала я его… ясно же ж было, что коли вдруг, то вдову и обвиноватят. Небось сродственников у него много и всем хочется от чужого куска хоть крошечку урвать. Нет… Долечка помог… он любил меня.

— Не вас одну, — не удержался Демьян.

На что Ефимия Гавриловна махнула рукой.

— Мужик ведь… свои надобности есть. Да и магик он, я-то вон обыкновенная… да и жизнь такая, как у меня, молодости не добавляет. Только ж в койке возиться — это еще не любить. Он мне помогал. И с Рязиным, чтоб его в аду черти драли, и с делами его… думаете, я сама такая умная, со всем справилась? Меня-то и обвинить пытались, только не сумели… в тот день, как Рязину голову проломили, я у свекровушки гостевала. Жандармы, конечно, пыжились, да только… он же ж уже успел примелькаться в местах непотребных. Вот и сказали, что, мол, дело времени.

А она согласилась.

И сыграла в несчастную вдову.

— Родственнички его, конечно, засуетились, да только… отыскалась и духовая грамота, в которой он все-то имущество свое жене любимой завещал, — улыбка Ефимии Гавриловны больше на оскал походила. — Они, конечно, судом грозили, потом еще и кредиторов набежало, что тараканов из печки, да… Долечка всех от меня отвадил.

— И что взамен? — спросил Вещерский.

— Записи вашего отца, верно? — некромант тряхнул головой и зевка не сдержал. Зевок вышел смачным, во весь рот. — Того единственного человека, который сумел вернуться из экспедиции живым… и не просто вернуться. Он ведь принес что-то, так? Что-то такое, что должно было изменить всю его жизнь.

— Помер он, — Ефимия Гавриловна перекрестилась. — И матушку мою с собой забрал… а записи… от него много всякого осталось.

Поднявшись, она подошла к креслу, в котором сидел некромант.

— Из-за той экспедиции, умник, все-то и началось… ею и закончится… скоро закончится.

Она глядела на Ладислава, и жилки на шее ее напряглись, проступили сквозь кожу. Почудилось, что еще немного и кожу эту прорвут.

Но…

Нет.

Ефимия Гавриловна отошла.

Ладислав же заговорил, обращаясь, впрочем, не к Рязиной, но к княжичу.

— Если бы не те бумаги, что тебе прислали, я бы так и маялся, как оно получилось так… из официальных документов многое вымарали. К примеру, что за два дня до катастрофы Берядинский, младший брат того самого Берядинского, покинул лагерь. Он отправился в город и должен был вернуться, однако не вернулся… правда, узнали об этом далеко не сразу. Сперва его сочли погибшим, как и остальных. Все же далеко не все тела удалось извлечь. Однако Берядинский объявился сам.

Ноздри Ефимии Гавриловны раздувались, а на лице появилось выражение крайней степени недовольства.

— Он пожелал принять наследство. И у него получилось… вот только выяснилось, что брат его, движимый желанием совершить переворот в науке, вовсе забросил дела. А там и долгов наделал, к экспедиции готовясь. Так что от наследства остался лишь титул, да и тот после смерти вашего батюшки отошел к его кузену, ибо вы никак не могли наследовать.

— Титулы и деньги… деньги и титулы… прав был Долечка, когда говорил, что в мире этом прочие вещи утратили значение, остались лишь титулы. Батюшка мой тоже… матушка-то из хорошей семьи была. А он все… так и не женился… как же, с мещанкою обвенчаться… обещался ей только… клялся… тьфу, — она сплюнула под ноги. — Матушка моя верила, хотя всем-то было ясно, что не женится. Найдет себе тоже кого… с титулом. А что я ублюдок, так вашим, титулованным, оно вовсе даже не зазорно ублюдков плодить.

Она пожевала губу.

— Вставай, княже… поедем…

— Куда?

— Правду искать. Тебе ж, чай, тоже любопытственно… а экспедиция та… и ты вставай, Демьян Еремеевич, и дружка своего поднимай. Только не дурите. Вы ж люди разумные… вы ж не хотите, чтоб с городишкой этим беда приключилась?

— И сколько их?

— Бомб? Откуда мне знать-то, я женщина мирная, тихая, от политиков далекая… — она пожала плечами и сама-то сгорбилась. — Это просто времена ныне дюже неспокойные… и террористы опять, сказывают, разгулялись… там одну взорвут, здесь другую… и главное же ж не смотрят, что Гезлёв городок мирный, люди там отдыхают, приличные, замечу, люди… но глядишь, и обойдется еще. Ты, княже, ведь не позволишь несчастию случиться?

— Матушка, — в двери заглянул Сенька. — Экипаж готов. Только… вы бы поспешали. Неспокойно тут…

— Твоя правда, неспокойно, — согласилась Ефимия Гавриловна. — Сейчас выйдем… ты там оглядись… так вот, бомбы, они разными бывают… и люди тоже. Одни едва тлеют, другие горят, а третьи и полыхнуть способны, коль выйдет. Батюшка мой своего братца недолюбливал. Тот горел ярко. Я помню его. Как-то заявился в наш с матушкой дом. Разговору имел. Желал, чтобы матушка уехала куда подальше, меня прихвативши, ибо присутствием своим мы роду славному репутацию портим. Она не пожелала, да… — Ефимия Гавриловна посторонилась и рученькой махнула, пропуская. — Идите, что ль… до конюшен доедем, а там как Господь дозволит. Глядишь, и обойдется.

Она вытащила распятье на тонкой цепочке и поднесла к губам.

— И в экспедицию свою он тятеньку потащил, чтоб с матушкой разлучить. Верно, надеялся, что любовь их великая разлуки не выдержит.

Глава 29

Экипаж, запряженный парой массивных першеронов, был столь же уныл и обшарпан, как и сам дом. Сенька поспешно откинул лесенку и руку подал, помогая матушке взобраться. После проследил, чтоб и прочие сели.

— Туточки давай, княже, — Ефимия Гавриловна похлопала близ себя. — Из экспедиции батюшка вернулся… не таким. Он был странен, нервозен, все время говорил о том, что брат его старший, хоть и безумец, но открытие совершил. И что открытие это многое в жизни переменит. И что он должен первым успеть. Ты вот про бумаги спрашивал. Он их писал. Первый день — и вовсе не вставая, в туалет и то не отлучался, так и гадил под себя… отвратительно. Я уже тогда поняла, что разумом он подвинулся, а матушка, она верила… и шкатулочку ту приняла, пообещала, что припрячет.

Сенька свистнул, и лошадки пошли широким шагом.

А Демьян прислушался к тому, что происходит вокруг. Если за ними и вправду наблюдают люди Вещерского, то он, Демьян, должен ощутить их присутствие.

Но нет.

Трава.

Кузнечики.

Птахи какие-то, да и те вдали, будто сам дом и вправду проклят, отчего и не спешат приближаться к нему живые создания.

— Он и скончался там, в своем кабинете… не сразу, да… три года протянул… и да, наследство принял, только пользы оно не принесло, то наследство. Там и вправду мало что сохранить удалось. Дом разве что… но на большее его не хватило. Он… писал… целыми днями сидел и писал. Нет, гадить под себя больше не гадил, матушка следила, чтоб он и ел вовремя, и в туалетную комнату захаживал. Как за дитем малым, только… сдается мне, она была счастлива, что уж теперь-то он всецело ей принадлежит.

Ефимия Гавриловна сидела, прижимая одной рукой к боку пистоль, а другой — огромный свой саквояж. И теперь-то при солнечном свете становилось ясно, сколь велик он и несуразен. Примятый с одного боку, с другого он раздувался, и кожа натягивалась, грозя лопнуть.

Потертые уголки.

Черные бляхи.

А главное, внимательный взгляд Вещерского, прикованный к этому вот саквояжу. И не он ли на самом-то деле нужен? Опасны ведь не столько бомбы и бомбисты, или вот эта несуразная нехорошая женщина, сколько само знание, сокрытое в уродливого вида сумке. Знание, способное изменить мир и отнюдь не к лучшему. А еще перекроить многие жизни, иные и вовсе оборвав.

Достаточно ли этого, чтобы рискнуть? И не только собою?

Мог бы спросить, спросил бы.

— Потом, после смерти, она собрала эти вот бумаженции, — Ефимия Гавриловна похлопала по боку саквояжа. — Отнесла их к одному… ученому. При жизни, сказывала, большим приятелем Берядинского значился, частенько в гости захаживал. Только ненадолго этой дружбы хватило. Маменьку он принял, вспомоществление оказал, цельных сто рублей жаловать изволил. И записи просмотрел. Сказал, что Берядинский, конечно, был личностью выдающейся, но под конец жизни явно свихнулся, да… и что смысла во всем этом богатстве нет.

Коляска шла неожиданно мягко, и мимо проползали поля, и свобода казалась невероятно близкою. Демьян понял, что нитку на запястьях он стряхнет с легкостью. С неменьшею выберется из экипажу, а там… не побежит же за ним Ефимия Гавриловна в самом-то деле.

Он даже представил, как несется она громадными скачками, высоко подобравши нелепые юбки, и не удержался, усмехнулся.

— Ишь, все веселитесь… — она поджала губы. — А ведь Господь все-то видит. Не даром нас свел.

И широко перекрестившись, Ефимия Гавриловна продолжила.

— Коль бежать вздумали, то воля ваша…

Из саквояжа появился преизящного вида револьвер с беленькими щечками на рукоятке.

— Стреляю я отменно, да и пули зачарованные. Аккурат про вас…

— Не побежит он, бросьте, Ефимия Гавриловна. Вы ж понимаете, что у нас свой интерес. За ним и пришли, — произнес Вещерский примиряющим тоном. — А что Демьян Еремеевич на сторону поглядывает, так это исключительно от недостатку опыта. Исправится.

— Если успеет, — проворчала Ефимия Гавриловна. — Если ты на людей своих надеешься, то зря…

Она усмехнулась этак, нехорошо.

— Одного я не понимаю, — Вещерский остался на удивление спокоен. — Ладно, Берядинский. Он всегда-то идейным был, почитай, столь же больным, как и ваш батюшка, только у него-то безумие мирным было. Ваш батюшка тоже воевать не воевал. Сидел, писал… косточки вот привез… из кургана?

— Оттудова.

— Вот… но убивать-то он никого не убивал.

— Как сказать, — Ефимия Гавриловна револьвер убирать не стала. — Перед смертью он будто очнулся… на один час всего. И маменьки рядом не оказалось. Вот разве ж то не промысел Господень? Она при нем денно и нощно пребывала, а тут отошла… он же… он меня не замечал. Глядел и не видел. А тут вдруг увидел. И к себе позвал. Попросил, чтоб посидела рядом. Мне-то уже пятнадцать было, я многое видела, многое понимала. Хотела убежать, уж больно безумный взгляд у него стал, да только не смогла.

Экипаж выбрался на проселочную дорогу, и лошади пошли шибче.

— Он сказал, что был там… что… все случившееся случилось по его вине. Брат пошел на брата… брат убил брата, а пролитая кровь, огня полная, разбудила духов, которые разгневались на наглецов. Ему удалось уйти. И не просто уйти… он вынес оттуда кое-что.

— Шкатулку?

— Золотого коня, — она сунула руку в саквояж и вытащила потрепанного вида кошель. И Демьян стиснул зубы, заставляя себя сидеть на месте.

Ему кошель виделся не просто пылью облепленным.

Скорее уж обросшим. И тонкие нити уходили в ткань, пробирались, переплетаясь с трухлявым шелком, меняя его в нечто такое, чего точно не следовало касаться.

А женщина словно и не замечала.

Она потянула гниловатые шнурки и, перевернув кошель, вытряхнула его содержимое.

— Вот… красивый, правда?

Фигурка на ее юбках была… уродливой. Куда более уродливой, нежели кошель. Золото? Возможно, когда-то это было золотом, но теперь Демьяну казалось, что нелепый этот конек, будто сделанный наспех ребенком, вылеплен был из пыли.

И грязи.

Из боли, которая слышалась, из крови чужой, чье эхо звенело, и он понимал, что звон этот слаб, а если бы слегка сильнее, то никто-то здесь не удержался бы.

— Красивый, — сама себе ответила Ефимия Гавриловна, поглаживая спинку золотого коня. — Я его не отдала. Все-то отдала, а его нет… бумажки? Пускай… Долечка попросил, а мне-то что? Мне не жаль… не знаю, с чего вовсе я их хранила-то? И шкатулку тоже… ту, первую, с костями… костей было много, но теперь почти не осталось.

— А куда они…

— А ты думаешь, что бомбу сделать просто? Отец сказал, что когда мертвое соединилось с живым, случился взрыв. И взрыв этот лишил всех силы… он все пытался вывести формулу. И вышло.

— Только воспользовались ей вовсе не те люди.

— Думаете, он думал о том, кто будет пользоваться его открытием? Нет, уж поверьте, ему было бы плевать… а может, он и согласился бы с Долечкой… все эти титулы, рода… они делают людей несчастливыми. Они запирают их в клетках сословий, из которых не выбраться.

— И поэтому вы начали делать бомбы?

— Не я. Долечка.

— А вы просто помогали?

— Женщина должна быть опорой мужу своему, разве не тому нас церковь учит? — Ефимия Гавриловна посмотрела c хитрецой, склонив голову.

— Значит, дело лишь в том? В вашей обиде на мир и людей? — Вещерский не собирался отступать. А Ефимия Гавриловна поджала губы. И, стало быть, была обида, явная ли, тайная, вполне вероятно, что вовсе уж вымышленная, главное, что обиды этой хватило, чтобы убивать. — Или все-таки в высоких идеалах. Хотя… позвольте, какие идеалы, когда речь идет о массовом убийстве? Я вот могу еще понять, когда речь идет об устранении отдельных личностей, которые чем-то пролетариат обидели, но вот бомбы…

— Это вынужденная мера, — Ефимия Гавриловна задрала подбородок. — И действенная. Народ следует встряхнуть. Омыть кровью, ибо лишь она способна избавить его от многолетних оков.

Глаза Ефимии Гавриловны вспыхнули, и показалось, что вся-то эта женщина разом изменилась, будто сквозь маску проступило истинное лицо.

— Кровью, стало быть… людей непричастных.

— Все они причастны! Оглянитесь! Что вы увидите? Одуревших от безделья женщин, которые только и занимаются, что нарядами, спеша перещеголять друг друга? Молодежь, позабывшую обо всем, кроме пустых развлечений? Отринувши слово Божие, они травят себя опиумом, вступают в противозаконные связи. Они думают лишь о веселье и ни о чем больше. Зажравшиеся чиновники. Жандармы, словно псы, стерегущие кровавый режим… а народ стонет, не способный более удержать тяжесть этого мира на плечах своих…

Следовало сказать, что говорила она весьма убежденно.

— Народ нуждается в свободе! В настоящей, а не той, которую ему кинули, словно кость голодному псу. И он может взять эту свободу, если решится. А он решится. Рано или поздно. Но сперва ему нужно показать, что за ним сила, что те, кого он полагал стоящими над собою, рожденными для власти, такие же люди. Разве что более слабые и ничтожные.

— И вы и вправду верите в это?

— Я знаю, — она прижала саквояж. — И жаль, что вас не будет в тот момент, когда волна народного гнева сметет угнетателей!

— Ясно, — Вещерский потер запястье. — А те девочки, которых вы… использовали. Их-то не жаль было? Это ведь вы придумали схему? Конечно. Мужчины куда более прямолинейны. Им нужен быстрый результат, там же — тонкая работа. Вы и исполнителей подобрали. Аполлон полагает, что он один, но, думаю, всего на вас работает человека три-четыре, может, пять. Больше вряд ли, слишком уж сложно было бы за всеми уследить… кого-то из девушек, думаю, вы завербовывали, но опять же, сомневаюсь, что многих. Большая часть была кем… мясом? Ресурсом, который вы вырабатывали, сперва цепляя на любовь, потом на этот… героин?

— Сами виноваты.

— В чем, Ефимия Гавриловна? В том, что верили? Мечтали? Надеялись на счастье?

— Пустые никчемные бездельницы, которым просто повезло родиться в правильной семье.

— Значит, в этом дело? В том, что они родились в правильной семье, а ваш батюшка так и не соизволил жениться на вашей матушке?

— Заткнись.

Револьвер поднялся, и черный глаз его уставился в лоб Вещерского. Вот только тот страха не выказал, улыбнулся лишь мягко, укоряюще.

— Бросьте, Ефимия Гавриловна. Если б хотели убить, убили бы там, в доме… но вам от нас нужно что-то другое. Что именно?

Револьвер не шелохнулся.

И глаза Рязиной сделались темны, что омуты. В них, в этих глазах, жило безумие того, самого опасного толку, которое сперва незаметно, но после становится очевидным, явным. Оно, сродни одержимости, завладевает всей сутью человека, подчиняя разум его одной-единственной идее.

Вещерский это понимал.

Не мог не понять.

— Демьяна Еремеевича, полагаю, вы казните, раз уж оказия выпала…

Бледные губы растянулись в улыбке.

— Я им говорила, что там, в Петербурге, пустышка… что слишком уж все явно, нарочито… газеты трубят за подвиг… интервью печатают.

Демьян повел плечами.

Стало вдруг зябко.

И… страшно?

Нет, за себя он не боялся и прежде, и ныне не станет. Скорее уж где-то в душе появилось сожаление, что жизнь его, пусть и не сказать, чтобы вовсе пустой была, но прошла как-то мимо.

Служил?

Служил. Честно, ибо на иную службу способен не был. И родичам за него не стыдно будет. И детям, коль были бы они… но не было.

Сам виноват.

— Но ничего… там тоже найдется, что миру заявить. Мы всем покажем, что рано о нас забыли, что… кровь угнетателей разбудит народные массы!

— Это мы уже слышали, — Вещерский чуть склонил голову. — Значит, все-таки готовите взрыв? Бомба, полагаю, уже в Петербурге, из новых, которые ваш сожитель создал. Или не он?

— Зачем тебе?

— Любопытный. И мало ли… вдруг живым останусь, надо же знать, за кем гоняться-то. Или не за кем? Ваш… амант был слишком самолюбив, да и власти не чурался, а потому в жизни не поделился бы знанием, верное? Кое-чем — да, не самому же бомбы собирать, но не главным секретом… бумаги он оставил. Записи тоже. И восстановить все выйдет, получится… если записи попадут к правильным людям. Сразу вы бы их не отдали. Поторговались бы. Потребовали бы… чего? Отступных? Гарантий? Ныне-то вам с политикой не по пути. И полагаю, после нынешнего… похода вы отбудете за границу. Поселитесь где-нибудь в Италии. Почему-то политические очень Италию уважают. Или сразу за океан? С деньгами за океаном неплохо живется. Не важно, главное, вы им бумаги и… что-то еще, верно? Без чего бумаги эти бесполезны. А они вам свободу и… состояние?

— Свое есть.

— И хорошо. Просто замечательно… что до Петербурга, то, думаю, дело даже не в нашем общем друге. Скорее уж ваши товарищи решили, что уж больно удобный случай… как же, награждение, на котором должен присутствовать сам Великий князь. А может, и наследник престола пожалует. Или вот еще Его императорское Величество тоже отличается любовью и вниманием к людям, на службе отличившимся. Конечно, газеты пока молчат, но… вдруг кто-то там чего-то там услышит… газетчиков же не заткнешь, а слухи дело такое… — Вещерский щелкнул пальцами. — Сложнопредсказуемое…

— Всех не возьмете.

— Постараемся. Тятенька мой, уж как вы сказать изволили, весьма серьезный человек. Во многом это — его затея. Я, не поверите, тут вовсе случайно оказался… но мы вновь не о том. Стало быть, его вы казните.

Ответом был кивок.

— Меня… я вам нужен, хотя не могу понять для чего. Ладислав… скорее всего тоже убьете, он некромант, а вам иная, живого свойства сила нужна. Так ведь?

— Умный больно.

— Это же просто, если разобраться. Ваш отец вынес то, что принадлежало мертвому миру, являлось частью его. Ваш амант, нашел способ использовать эту силу. Полагаю, он поступил просто, разделив два источника перегородкой. Перегородка истаивала, энергии касались друг друга, и это соприкосновение рождало взрыв, причем не только на физическом уровне, но и в тонком теле мира. Мир выдерживал, а вот люди… людям приходилось хуже.

— Умный.

И это было отнюдь не похвалой.

— Мертвый мир не любит беспокойства… — тихо произнес Ладислав, чем и привлек внимание Ефимии Гавриловны. Револьвер в ее руке опустился, а сама она поглядела на некроманта с насмешкой.

— А мы и не будем беспокоить. Есть одна теория, батюшкина, что твари, тебе подобные, суть часть от части этого самого мира, вот и проверим. Прежние-то кости закончились, почитай…

Ладислав широко зевнул и поинтересовался:

— А поесть у вас ничего не будет? Обидно как-то голодным помирать.

Глава 30

Первой, кого увидела Василиса, была Нюся.

Нюся забралась на ограду, и сидела, мотала ножками, заодно уж гладила морду старого жеребца, подошедшего полюбопытствовать. Жеребец фыркал, Нюся веселилась.

— Доброго дня, — сказала она, поправивши махонький цилиндр, с которого спускалась густая вуаль. — А матушка скоро будет… вы проходите, проходите… лошадок вот тут оставить можете…

Тихо.

Вот что удивило Василису: вязкая тяжелая тишина, которая окружала старые конюшни. Она, эта тишина, ощущалась душным одеялом.

И солнце будто поблекло.

И зябко стало. И… вовсе появилось желание отступить.

— Где люди? — спросила она.

— Люди? — Нюсина улыбка была широкой и радостной. — Спят… люди любят спать, особенно если помочь. Самую малость…

Она показала пальцами, сколь мала была ее помощь. И вновь улыбнулась. Спрыгнула с ограды, отряхнула черные бриджи, украшенные по бокам рядами серебряных пуговок. Черный жакет был отделан позументом, и вся-то Нюся была хороша.

Юна.

Свежа.

И… опасна.

— И не глядите вы так, Марья Александровна, — произнесла она с насмешечкою. — Я ж не виновата, что вы в маменькины дела полезли. Маменька жуть того не любит. Папенька и тот не лез. А вы сунулися. И теперь убивать придется. Я ж этого страсть до чего не люблю.

Хлопнули светлые реснички.

Марья же, оставив речь сию без ответа, спешилась, хлопнула коня по шее и, снявши узду, велела:

— Иди…

— Зазря вы так, — Нюся покачала головой с явным неодобрением. — Его же ж волки сожрут.

— Господь даст, то и не сожрут.

Тишина… перестала быть однородной. Нет, Василиса слышала разговор, каждое слово, но будто со стороны, будто все это не касалось ее.

Она спешилась.

И ослабила подпругу, сняла уздечку, потрепала Хмурого по морде, но рука коснулась не теплой мягкой шерсти, а… чего-то иного.

Холодного.

Зыбкого.

И весь этот мир тоже зыбок. Он дрожал, и норовил расползтись гнилым полотнищем, удерживаясь единственно чудом. Вот только как долго чудо это продлится?

— Слышишь, девонька? — Алтане Александровне помог спешиться муж. И опираясь на руку его, она подошла к Василисе, заглянула в глаза. — Ты их слышишь?

— Кого?

— Духов.

— Я… нет, — Василиса коснулась пальцами висков. — Здесь все… странно.

— Неприятно, — согласилась двоюродная бабушка. — Но пройдет. Не противься. Я слышу лишь эхо, а ты… ты — совсем иное дело. И выходит, что права была матушка, кровь очнулась.

Василиса не отказалась бы, чтобы эта самая кровь поспала бы еще немного, поколение или два, или…

— А их зачем взяли? — поинтересовалась Нюся, указав стеком на Константина Львовича, который стоял, придерживая супругу под локоток.

— На экскурсию, — Марья огляделась, но ничего-то не увидела. — Где…

— Скоро подъедут, — Нюся разом потеряла интерес. — А вы идите… маменька велела, чтобы на конюшне ждали. А с маменькою спорить…

Она скривилась и добавила.

— Точно уеду… вот завтра возьму и уеду, и пусть тут дальше без меня. А то Нюся плохая, Нюся только об одном думает… а я не хочу обо всем… и мировая революция… вот кому она нужна?

С каждым шагом к конюшне, над которой поднимался пузырь силового купола, отрезая это строение от прочих, Василиса все четче понимала: тишина и вправду неоднородна.

Она клубится.

И истончается.

Она рождает собственные звуки, которые походят на шепот. Многие, многие голоса сплетаются друг с другом, спеша рассказать, поделиться… требуя ее, Василисы, внимания. И они мешают друг другу, заглушая, порождая ту самую тяжелую тишину.

— Что-то мне… — Константин Львович остановился. — Туда не следует соваться…

— Ага, неприятненько, — согласилась Нюся. — Только… маменька велела… да и оно просто потерпеть надо. Самую малость.

— И что? Привыкну?

— Нет, помрете, — Нюся была очаровательно прямолинейна. — А мертвым оно все равно, где лежать.

— Я помню это место другим, — Алтана Александровна, казалось, не ощущала и тени неудобства. Ее сухая ладонь первой коснулась ворот. — Девочка так радовалась, когда закончилось строительство…

— Вы…

— Знаете, потом, после войны, я по глупости и наивности своей написала сестре. Очень обрадовалась, узнав, что та жива. Мне казалось, что уж теперь-то, в ситуации той, мы должны поддерживать друг друга… и у меня было чем помочь.

— Лошадьми? — тихо спросила Василиса, зная, что тишина, сплетенная из сотен чужих голосов, не позволит услышать лишнего.

Ни Марье, что не спешила переступать порог.

Ни Нюсе, которая играла со стеком, но взгляд ее был внимателен и сосредоточен.

— Ваша матушка… она ведь рассказала вам, верно? Дело не в родословной, а… в солнце, так? И в силе? В том обряде, который я видела… нужна кровь.

— Не любая, — теперь Алтана Александровна смотрела с интересом. — Только та, в которой живет солнце, древний дар неба. И я бы действительно помогла. Может, моей крови и не хватило бы, но знала я о лошадях многое. Мы бы восстановили семейное дело.

— Но она не пожелала?

— Она сказала, что я позорю ее род, что… лучше бы мне вовсе забыть о том, что я к нему принадлежала. Что она сама-то решит, как ей быть. И я отступила. Я… знала, что у нее родилась дочь не такая, как ей хотелось. И вновь написала, что готова забрать девочку на воспитание, что буду любить ее и заботиться, что сделаю все, чтобы она была счастлива.

— Вам не ответили?

— Отчего же. Мне было велено не вмешиваться в дела, которые меня не касаются. Я… продолжала наблюдать. Издали. Не из пустого любопытства, но потому как чувствовала свою ответственность. С Фимушкой мы познакомились… поздно.

— Когда она решилась уйти из дома? Вы ей помогли?

— Верно. И жалею, что не рискнула написать ей раньше. Мне показалось, что ей нужна будет помощь. И я ее предложила. Мое предложение приняли… дальше… дальше я познакомила ее с матушкой. И та пыталась учить, ибо чувствовала в Серафимушке силу, но оказалось, что силы этой недостаточно.

— Она видела лошадей, — Василиса поняла. — Видела, но… у нее не получилось их… сделать, верно? И тогда она решила, что нужно совместить два подхода. Селекцию и магию.

— Она была умной девочкой.

— А… деньги?

— Это матушкины. Она всем своим внучкам оставила, с тем, чтобы у девочек были собственные средства. На всякий случай. Она сказала, что законы белых людей не так и плохи, просто нужно уметь ими пользоваться.

— И… откуда… у нее деньги?

Алтана Александровна лукаво улыбнулась:

— У нее имелся дар. Отчего было им не воспользоваться? А далее… всегда найдутся люди, готовые платить за чудо… хорошо платить… тратила же она мало. Не привыкла к роскоши. После… ее супруг сумел удачно распорядиться капиталами, вот оно и получилось, что получилось.

— А ваша матушка…

— Умерла задолго до твоего рождения.

Жаль.

Эта женщина совершенно точно знала бы, что Василисе делать. И научила бы… и может…

— А… моя бабушка… она рано умерла… из-за дара?

— Наталья? Отнюдь. Скорее уж ей многое пришлось пережить. Во время войны и после. И я знаю, что замуж вышла она, исполняя долг перед родом. И пусть про супруга ее ничего-то плохого не слышала, но был он много старше Натальи, потому и ушел рано. Она же отдала много сил, возрождая былое могущество, меняя мир под себя, а это непросто… нет, девонька, тут не о проклятии речь, и не о даре. Дело в обыкновенном человеческом упрямстве. Мне жаль, что так вышло, но это был ее выбор.

Значит, выбор.

Война.

И жизнь потом тяжелая, о которой Василиса ничего-то не знает. Пускай… главное, что Марье не грозит уйти рано. И Настасье тоже. И это хорошо… просто замечательно.

Василиса вздохнула, а пелена, окружавшая ее, покачнулась, подалась, облепила, и показалось, что это не воздух вокруг, но незримые руки, тянутся, в надежде коснуться, украсть хоть каплю тепла.

Жизни.

— Вели им отступить.

— Я… не умею.

Шепот нарастал. Теперь тишина обернулась гулом. Так гремит река на порогах, когда тихие воды разбиваются о гранит.

— Не давай себя увлечь. Ты сильнее их, — жесткие пальцы сдавили руку, и Василиса смогла вдохнуть.

— Вася? — Марья тоже гляделась бледной. — Ты… как?

— Хреново, — ответила за нее Нюся. — И вы, княжна, не балуйте… туточки чаровать все одно не выйдет. Не любит оно того, да… чем больше магичите, тем больше силы оно сожрет.

— Все хорошо, — Василиса оперлась на дверь ближайшего денника, даже не удивившись, что и денник этот, и дверь вновь существуют. Свежее дерево было гладким.

А еще едва теплым. И тепло это успокоило.

Надо… справиться.

И она справится.

Она сумеет. И с голосами, и…

За дверью, на кипе соломы, лежали люди. Василиса узнала Акима, на лице которого одна за другой сменялись гримасы. Свернувшись калачиком тихо сопел мальчишка, только нога его слегка подергивалась. Неподвижными оставались мужчины в одинаковых серых костюмах.

— Они ведь очнутся? — спросила Василиса, отступая.

Она знала, что голоса проникают в сны.

Что место это слишком хрупкое, и оттого мир нави подбирается вплотную, что он вполне способен увлечь наивную душу, поманить мечтою, а потом…

— Не знаю. Это как маменька решит, — Нюся вздохнула. — Если б вы знали, как я от нее устала!

— Так и ушла бы.

— Куда? — Нюся прошлась по проходу, чтобы остановиться у распахнутой двери. — Да и… думаете, она бы меня отпустила? Когда папенька жив был, то еще как-то ничего, а вот помер, так совсем разум утратила. Решила с чего-то, что я дело его наследовать должна. А я не хочу!

Она раздраженно пнула сапожком дверь.

— И не собираюсь я во все это дерьмо вникать. Меня и прежняя роль вполне устраивала.

— Это ж какая? — Константин Львович вошел-таки в денник и, опустившись на корточки, прижал палец к шее ближайшего к нему человека.

— Дур находить. Таких, чтоб при деньгах, при папеньке и маменьке, чтобы бед иных не знали, чем криво сшитое платье… — Нюся закатила очи. — Да живые они, живые. Пока…

— И зачем тебе эти девушки были?

Алтана Александровна осматривалась с видом рассеянным, и казалась слегка удивленной, хотя и не понятны были причины ее удивления. Но то, что жило в конюшне, тоже смотрело.

На нее.

И на Василису.

И взгляд этот явственный заставил голоса замолчать, отступить, признавая за этим созданием право… на что?

— Мне? Мне ни к чему, а папеньке требовались деньги. И маменька ему помогала. Она говорила, что грабить на дорогах — опасно, да и не эффективно, что взять можно и без оружия. Что сами отдадут, только подход найти надобно. Она и искала. Отправляла кого, вроде Полечки… он, конечно, дурак редкостный, но свое дело знал.

— И тебе не было противно?

— Мне? А с чего? Я ведь их не трогала. Просто знакомила с приятелем. А дальше все сами. И нечего на всяких идиотов вешаться. И вообще… чего вы привязались? Маменька приедет, у нее и спросите!

Глава 31

…давным-давно…

Голоса можно не слушать, но заняться больше решительно нечем. Марья сидит на куче соломы, опираясь спиною на ошкуренный столб. Столб из сосны, и сквозь древесину проступают янтарные слезки. Вобьется такая в волосы, потом не вычешешь.

Но Марью это не заботит.

Она сидит и перебирает пальцами цепочку с крестиком. Глаза прикрыла. Выражение лица презадумчивое.

…почему ее не связали?

Никого не связали.

Поверили, что место это силу магическую сдержит? Может, и так, но… кроме магической и обыкновенная есть. А Нюся-то без оружия, не считать же за таковое стек? Стек против лошадей хорош, да и то не всяких. Но нет же… неужели не боится?

Нет, не боится. Устроилась на другой куче, ножки вытянула и соломинки перебирает, перекладывает с одной стороны в другую.

…давным-давно в мире, который еще только появился на свет, не было ничего, кроме бескрайней степи…

Нюся будто забыла, что не одна. И чувствуется, до чего же ей скучно. Но ослушаться Нюся не смеет. Она капризна, вот только точно знает, где та граница, переступать которую не дозволено.

Алтана Александровна присела рядышком с супругом. Они держатся за руки и шепчутся о чем-то своем, несоизмеримо далеком.

Странно.

Почему тетушка ни разу не упомянула о своей… тетке, выходит? Да, так. Не говоря уже о том, чтобы рассказать или познакомить?

Не могла?

Не хотела?

…давным-давно степи мира, простиравшиеся от одного края неба до другого, кормили табуны лошадей, родившихся от союза солнца и ветра…

Почему в голову лезет именно это? Будто сказку кто рассказывает. А Василиса, что дитя капризное, не желает слушать. А ей все равно шепчут, шепчут на ухо.

Ей бы беспокоиться.

Думать.

Придумать прехитный план.

Смеется кто-то, будто колокольчики звенят на лошадиной сбруе…

…легконоги, светлогривы, гуляли они, что по земле, что по небу, пока однажды не встретили деву, краше которой не рождалось под солнцем. Была она дочерью славного батыра Кобыланды Токтарбайулы и лесной ведьмы из дальних краев.

В ночь, когда солнце и луна разделили небесное ложе, вышла она к черной воде…

Чушь какая.

Время идет, и идет… и надо что-то делать… если Нюсю скрутить… она ведь не так и сильна, если подумать. И не маг. И… и возможно, матушка ее согласится на размен?

Но почему тогда Марья просто цепочку перебирает с видом преравнодушным. Что это? Так должно быть? Или же дело в хитрой магии? В какой-нибудь неизвестной, но сильной, заставляющей Марью смириться? И тогда действовать должна Василиса?

…и у той воды нашла она жеребенка, рожденного небесной кобылицей. Рожденного и оставленного, ибо появился он до срока и был слаб, хромоног и собою нехорош. Но пожалела его дева, напоила горькой водой и своею кровью, ибо знала, что лишь жизнью поделившись, жизнь удержать можно. И тогда заговорило с ней небо, и Солнце взглянуло на ту, что решилась нарушить исконный порядок…

Улыбается Алтана Александровна.

Кивает мужу.

А про Василису будто и забыли. Ей же… ей бы бежать, тихонько выйти… если попросить духов, то укроют они пологом, отведут глаза.

Откуда Василиса знает?

Знает и все.

Но… успеет ли она добраться до города? А в городе куда? К кому?

…пожелал ветер унести жеребенка, но не позволила дева, отдала ветру черные косы свои откупом за жизнь чужую. А когда солнце полыхнуло жаром, то и протянула к нему руки, и жар этот приняла, и закричала от боли так, что голоса лишилась, сделался он откупом за чужую жизнь. Тогда-то и позволено было ей оставить жеребенка.

От коня-то этого, прозванного Хромым, и пошли чудесные кони…

Василиса поднялась. Никто-то не посмотрел даже в ее сторону. Идти? Или… нет, не к двери, не к той, за которою свобода, но к другой, сколоченной явно наспех.

Этот денник мало отличался от иных.

Разве что…

Холодно.

…дева кружит на холме… и звенят брачные браслеты, разлетаются рукава удивительного платья ее… теперь-то она, сирота, может смеяться над теми, кто еще недавно полагал себя выше ее.

Больше не шепот…

…мир снова плывет, как тогда, только больше нет чужих рук, которые удержат Василису на краю. Но ей и не страшно.

Дева, прервав танец, останавливается.

Василиса видит ее столь четко, что и мысли не возникает усомниться в увиденном. Вымысел? Право слово, разве можно выдумать подобное?

И наряд этот престранный ей не знаком.

И…

А лицо вот знакомо. Плоское. С широкими скулами, с глазами чересчур узкими, с темною гладкою кожей и губами, кровью нарисованными. Это лицо Василиса видит каждое утро в зеркале.

И теперь тянется, желая прикоснуться, убедиться, что дева существует.

А та улыбается.

Она тоже видит Василису. И кивает, склоняет голову, протягивает руку, на которой виднеется широкая цепь золотого браслета. Он толстый, витой, словно наспех скрученный из многих слоев золотой проволоки, но из тонких ушек свисают подвески.

Лошади.

Стоящие.

И летящие.

Жеребцы.

И кобылы с жеребятами.

Подвесок много, и каждая отличается от предыдущей. И разглядывать их можно вечность.

Пальцы же касаются пальцев, и Василису опаляет холод. На мгновенье становится нечем дышать, но испугаться она не успевает. Холод уходит, дыхание возвращается. А с ним — и убежденность, что здесь, в этом месте, лежит нечто важное.

Принадлежащее Василисе.

Правом крови.

Договором, некогда заключенным с силами иными, осознать которые слабый человеческий разум не способен. И пусть не осталось людей, бывших свидетелями той сделки, но небо помнит.

И земля.

И солнце.

И она, Василиса, теперь тоже помнит.

Знает.

Дева отступила.

А Василиса, присев на корточки, коснулась земли. Странно, но та была теплой, словно солнце, пробравшись сквозь крышу, согрела ее.

…сожгло.

Земля тонкой струйкой пороха потекла сквозь пальцы. Василиса смахнула ее… и снова, и опять. И спустя мгновенье она уже копала эту легкую, словно пух, мертвую землю, не думая о том, что копает руками, что земля забивается под ногти.

Въедается в кожу.

Что…

Пальцы коснулись досок, царапнули их, вцепились, отбрасывая, и уже после дотянулись до гладкой металлической поверхности. И Василиса выдохнула. Она… она все еще слышала голоса, но далекие, спешащие рассказать о прошлом, называющие одно имя за другим. И Василиса точно знала, что имена эти намертво врежутся в ее память. Они — часть наследства.

Как и шкатулка.

— А маменька, — сказала Нюся, которая, оказывается, смотрела, как, наверное, смотрели и все остальные. — Это трогать не велела.

— И правильно, — Василиса прижала коробку к груди. — Это не твое. И не ее. Это…

— Это то, девочка, — голос Ефимии Гавриловны был мягок, что февральская стужа. — Ради чего мы все здесь и собрались…


…коляску оставили в стороне.

И первым спрыгнул Сенька, откинул лестничку и подал руку Рязиной. Та же на руку оперлась, сошла тяжело и, очутившись на земле, несколько мгновений просто стояла, глупо хлопая глазами, словно не способная понять, где очутилась и что ей, собственно, в этом месте понадобилось.

— Вылезайте, — велел Сенька с тяжким вздохом и сгорбился, и отошел, будто и вправду чувствуя себя виноватым.

А конюшни…

Стояли.

Как вчера и день до того. Разве что вычищенные стены слегка запылились, а трава на леваде посветлела. Пахло песком и навозом.

— Сколько бомб в городе? — поинтересовался словно между делом Вещерский.

— Что?

— Бомбы. В городе, — терпеливо повторил княжич, разглядывая лошадей. И тех, что бродили по леваде, и тех, что стояли близ нее. — Или их и вовсе нет? И сказано было хвастовства ради?

— Три, — Ефимия Гавриловна тяжко оперлась на коляску. — Погоди…

Она дышала ртом, и рот этот, некрасиво приоткрытый, казался темным пятном на излишне белом лице.

— Сердце… пошаливает… ничего, как закончится, то и лечиться поеду… а скоро уже, недолго осталось… скоро будет, как он хотел… все вы… князья да барончики по заслугам получите… и не станет… никого не останется.

— Совсем никого? — Вещерский прищурился.

А Демьян подумал, что самое время свернуть этой стерве шею. Но верно, догадавшись об этаких мыслях, княжич покачал головой.

— Люди останутся… честные люди… угнетенные… не будет угнетателей, и народ воспрянет… единым порывом, силой он сбросит вековые оковы. И наступит царство Божие на земле, — она широко перекрестилась. — И будут в нем все равны. И каждому воздастся по делам его.

— И вам тоже, — заметил Вещерский.

Ефимия Гавриловна встрепенулась и зло рявкнула:

— Иди давай. Ишь, разболтался…

Вещерский лишь плечами пожал и повторил:

— Три, стало быть… и думаю, что самые обыкновенные, пороховые… силу вы на этот городишко тратить не стали бы. Тем более что с предыдущими двумя вышла неудача. Кто, к слову, в саду спрятал? Вы или Нюся?

— Дура она малолетняя…

— Стало быть, вы. А зачем, если позволите?

Шел Вещерский бодрым шагом, будто на прогулке. И Демьяну хотелось верить, что княжич точно знает, что делает. Что план его, каков бы он ни был, не пойдет во вред ни ему, ни Василисе.

А она была тут.

Рядом.

И дело вовсе не в том, что у левады, грустно поглядывая на лошадей, бродил Хмурый. Завидевши Демьяна, жеребец вскинул голову и заржал…

— Лошадей прибери, — велела Ефимия Гавриловна.

— К слову, а вы не думали, что на эту бомбу может наткнуться кто-то другой? Невиновный?

— Все мы под Богом ходим.

— Аргумент, конечно.

Демьян поморщился, переступив границу купола. Сразу… навалилось. Душное, тяжелое, будто он, Демьян, вдруг по некой непонятной надобности в кисель нырнул. И из этого вот киселя ему ныне не выбраться. Приходится идти, пробираясь сквозь тягучее это варево.

Приспосабливаться.

Стало жарко.

И тут же — холодно. И пыль знакомая, лежавшая за порогом, встрепенулась, закружилась, спеша облепить Демьяна. Впрочем, от нее он угрозы не ощущал.

— И все равно не понимаю, зачем? — княжич не желал успокаиваться. — Или дело не в цели, но в бомбе? Вы знали, что она несовершенна и… она попала к вам уже активированной? Далеко нести вы ее побоялись. А тут и цель, и место. И не пропадать же добру, верно? Одного не пойму, к чему весь этот балаган с переодеваниями? Дева в белом… помилуйте, Ефимия Гавриловна, это скорее пристало вашей дочери. А вы дама серьезная, с пониманием.

Княжича пыль облепила с ног до головы, как и Рязину, которая остановилась, переводя дух. И теперь-то Демьян увидел, что тело ее все пронизывали тончайшие черные нити.

— Переодеваться в белые одежды… бегать…

— Я… — она посмотрела на него с раздражением. — Я не знаю! Я… мы… хотели пожениться! Потом… после революции…

— И вы присмотрели себе белое платье?

Если бы Вещерский позволил себе хотя бы тень насмешки, его бы убили. Демьян видел это столь же явно, как и глухую ненависть, свившую гнездо в груди Ефимии Фомининчны.

— Вы, конечно, далеки от того, чтобы считать себя невинной девой, но… с другой стороны, вы собирались замуж за человека, которого, в отличие от первого мужа, действительно любили. Да и невинность телесная с душевною мало общего имеет.

Она коротко кивнула.

— И тут он погибает…

— Его убили, — просипела Ефимия Гавриловна, пытаясь ослабить кружевной воротничок. — Его… убили… его… этот вот виноват… мне сказали, что… рассчитаются… никто не уйдет… что я должна набраться терпения… они сами… сами…

Она сделала глубокий вдох, успокаиваясь. И ткнула револьвером в Демьяна.

— Я сразу его узнала. Еще в поезде… и подумала, что Господь есть, что он, Господь, не зря нас свел. Господь позволил прозреть… сквозь заклятья… Нюся твердила, что он обыкновенный, но я-то чуяла, я-то знала правду… я видела его настоящее лицо. А значит, не зря.

— Не зря, — согласился Вещерский.

Демьян же подумал, что, верно, не Господа следует за то благодарить, но тот, иной мир, о существовании которого сам Демьян еще недавно не ведал. Теперь же видел он, сколь прочно сроднилась с ним эта вот женщина, пропитанная, пронизанная мертвечиной от волос до самых костей.

Она же, склонив голову, но не выпустив револьвера из рук, перекрестилась и сказала:

— И если так… то… все в руце Его… в моей…

— А стреляли тоже вы?

Ефимия Гавриловна кивнула.

— Хотела… поглядеть… куда это он в этакую рань собрался. Лошадки у меня имелися, чай, на Аполошкиных конюшнях не все поиздохли. Думала, гляну только. А он на тропу Соколью вышел, идиот этакий. Вот я и подумала, отчего бы не воспользоваться случаем? Уж больно удобный. Только он, скотина, выкарастался.

И полный глухой ярости взгляд вперился в Демьяна.

— Но ничего… так даже лучше… лучше так… смерть твоя не будет быстрой.

И бледные губы растянулись в улыбке. А сама Ефимия Гавриловна, отвернувшись, бодрым шагом направилась вглубь конюшни.

Все-таки следовало шею ей свернуть, не дожидаясь княжеского соизволения.

— Не спешите, — Вещерский оказался рядом. — Есть небольшая вероятность, что бомбы связаны с нею. Убьем раньше времени, и взорвутся.

— Думаете… они и вправду существуют?

— Практически уверен. Ячейку взяли на рассвете, однако… — княжич потер переносицу. — Есть основания полагать, что некоторые… их изделия были изъяты ранее. Для нужд партии.

Это многое меняло.

Бомбы не на словах, но на деле, пусть и лишенные сердца из проклятой силы, но и обыкновенной огненной магии хватит. Или даже пороха. Тихий курортный город. Люди, которые прибыли отдыхать. Маги и те не станут держать щиты постоянно.

И где?

— Ищут, — почти одними губами ответил Вещерский. — Как найдут — узнаем. Пока… тянем время.

Если, конечно, им будет позволено.

А потом Демьян увидел Василису.

Она стояла в деннике, прижимая к груди металлическую коробку, глядя растерянно и вместе с тем решительно. И становилось понятно, что коробку эту Василиса в жизни никому-то не отдаст. И даже прикоснуться к ней не позволит.

Отступив к стене, она коснулась ее ладонью.

Замерла.

— Не надо, девонька, — произнесла Ефимия Гавриловна. — Бежать тебе некуда. Да и… поверь, мне и вправду жаль… ты, хоть из этих вон, да…

Она махнула рукой и велела.

— Поставь.

Глава 32

Василисе приходилось сдерживать себя, чтобы… чтобы не случилось страшное.

Что именно?

Она, говоря по правде, не очень понимала. Но четко знала, стоит ей захотеть… стоит позвать… стоит…

— Поставь, — повторила женщина с одутловатым болезненным лицом. Она была смутно знакома, но Василисе совершенно не хотелось думать о том, где и когда она эту женщину встречала.

Та была неприятна.

И хотела взять то, прикасаться к чему не имела права. Вот только в руке женщина держала револьвер. И дуло черное его смотрело на Василису.

— Не глупи, — сказала Нюся почти шепотом. — Она все равно заставит. Просто… кто-нибудь пострадает. Или, может, ты сама этого хочешь? Избавиться от сестры? Или там от старухи?

Василиса наклонилась.

Она сделала вдох и заставила себя положить коробку на землю.

— Нет, не уходи. Открывай, — велела некрасивая женщина.

— Возможно… — начал было Вещерский, но женщина резко оборвала его:

— Заткнись, княже, пока цел.

— Я открою, — Василиса присела у коробки. — Мне… можно.

Она улыбнулась.

Не Вещерскому.

И не Марье, которая будто очнулась ото сна. И уж совершенно точно не этой вот женщине, не понимавшей, что с иными силами вовсе не следует связываться, не говоря уже о том, чтобы пытаться их обокрасть. Пускай… Василиса улыбнулась тому человеку, который смотрел на нее хмуро и с беспокойством.

И, кажется, потом, после, он выскажется о том, что женщинам не стоит лезть в мужские дела.

Что… нужно было оставаться дома.

И торт испечь.

Или два.

Торт Василиса испечет, но потом, после. А сейчас она провела пальцами по крышке, стирая остатки пыли. Коснулась уголков.

— Не тяни! — женщина покраснела.

От злости?

Или с сердцем неладно?

Василиса откинула крышку.

— Доставай! Ну же… не заставляй меня…

Внутри коробки обнаружилась шкатулка. Старая. Нельзя сказать, чтобы совсем уж старинная. Василиса видела похожую, правда, в той пряталась бомба, а здесь…

Василиса вытащила шкатулку и поставила ее на коробку.

Откинула и эту крышку.

И взяла тонкую косточку. Что это было?

…рука… тонкие пальцы чесали волосы, и гребень проходил по темным прядям, что челнок по водам. Пряди эти были тяжелы, и многие завидовали этому богатству.

Пустое.

Косточка легла рядом со шкатулкой. А Василиса… она коснулась дна. Точно. У тетушки была шкатулка с секретом, и эта такая же. Надобно надавить на уголок, только осторожно. И поднять, перевернуть, тогда-то дно и выпадет.

Выпало.

Легло на ладонь черною деревяшкой, а на ней тускло блеснуло золото.

— Надо же, — Нюся поджала губы. — А ты не говорила, что она с секретом.

— Я…

— Не знали? — не удержался Вещерский. — Бывает… Васенька, будь любезна…

Василиса покачала головой: людям не стоит трогать вещи, им не принадлежащие. Она надела браслет и зажмурилась от удовольствия. Вот так правильно.

Так должно.

…почти…

…ветер вновь зазвенел, перебирая золотые подвески… первый жеребец колченогий. Он, рожденный слишком слабым, не сумел подняться в небо. И обречен был истаять на рассвете, если бы не та, которая поделилась кровью, пожалела…

…вот так все было.

Просто пожалела новорожденного жеребенка.

Просто напоила молоком.

Тем, что брала для себя… и кровью же, ибо каждый знает, что на крови вся сила…

…а уже потом сказали, придумали, сочинили… пускай себе.

— Надо же, как интересно, — голос некроманта звучал эхом, еще немного и этот голос потеряется среди прочих, которых так много. — Василиса, не увлекайтесь. Вернуться по этой дороге не так и просто.

Она… знает.

Наверное.

— Что это за…

— Мой дедуля, выходит, не все тебе рассказал? — Нюсин голос звучит особенно раздражающе. А пальцы Василисы сами собой перебирают подвески.

Не хватает.

Кобылицы, которая стала первой. И была-то она не особо хороша, но другой подходящей в табуне не было. Да и сам этот табун… не табун, дюжина голов, из тех, на которых без слез не взглянешь. И колченогий уродец необычной масти только мастью и выделялся.

…первый золотой жеребенок.

…и первый же жеребец, за которого готовы платить были золотом же, ибо не было во всей степи коня краше.

…увели.

…и едва не убили, не ведая, что не всякие руки удержат на земле золотую кровь.

Договор.

— Верни, — голос этот разрушил сонм видений, возвращая Василису к… людям? Да, людям. И женщина смотрит с ненавистью. Вещерский задумчив. Демьян сосредоточен. Он не сводит с этой женщины взгляда и готов… убить?

Это страшно.

И лестно.

И все одно страшно, потому как ради Василисы никого прежде не убивали. И она не хочет. Она точно знает, что нужно этой женщине, тем более что на ладони ее лежит золотая фигурка.

Василиса сняла браслет и протянула.

— Возьми, — сказала она просто.

— Мам?

— Нет… — женщина явно почуяла неладное. — Потом… сниму потом.

И безумная улыбка озарила ее лицо.

— Ты… — она указала на Демьяна. — Иди к ней… и не вздумай тут… и…

— Все будет хорошо, — Демьян не стал спорить и вошел в денник, и мир, снова ставший зыбким, принял его. Значило ли это то, о чем Василисе подумалось?

И вовсе хоть что-то да значило?

— Ты… — дуло револьвера указало на Ладислава, который стоял, скрестивши руки, оглядывался с видом презадумчивым. — Иди… к ним. Нет. Стой.

Она потерла лоб.

— Сенька!

— Да, матушка, — человек, вынырнувший откуда-то из темноты, Василисе не понравился. И вовсе не тем, что был он нехорош собой, скорее уж показною своей угодливостью.

А еще лошадки зазвенели, упреждая.

— Пригляди за ними… после… разберемся, — она опустила револьвер и повернулась к Вещерскому. — Ну что, княже, хотел узнать, зачем ты тут понадобился?

— Не только я.

— Не только, — массивный ридикюль опустился на солому, и женщина присела, рванула края его, будто желая вовсе разорвать. — Не только… правильно… все вы сгодитесь, и каждый по-своему… папенька мой забоялся идти дальше, хотя ведь все-то очевидно…

— То есть, вы не просто передали его записи вашему другу? — Вещерский вытянул шею, спеша заглянуть в ридикюль, в котором скрылись руки женщины.

Глупая затея.

А еще Василиса ощутила неясную тревогу. И не она одна, если пальцы Демьяна сдавили ее ладонь, потянули, заставляя отступить. И как-то так получилось, что она, Василиса, оказалась за спиной Демьяна.

Он же встал между нею и саквояжем.

— Маменька виновата… — сказала женщина, скривившись. — Сперва сама эти каракули переписывала, чтоб набело, потом меня заставляла. Я их ненавидела. Не понимала… это уже потом, после, Долечка объяснять стал. Учебники принес. Он не считал меня глупой. А вы его убили, — это женщина произнесла с укоризной.

— Между прочим, он пытался убить других людей.

Она отмахнулась.

— Это ради будущего всего мира. Малые жертвы…

Из саквояжа появился шар.

Обыкновенный стеклянный шар. Может, конечно, даже не стеклянный, а из горного хрусталя, вроде тех, которые используют гадалки. Шар этот лег на солому, а рядом с ним — кривоватая подкова.

Нож заржавелый.

Горсточка чего-то, что Василиса сперва приняла за камни, но потом вдруг узнала — не камни, но зубы.

— Вот так будет ладно… он ошибался. Невозможно связать одну силу с другой. Слишком уж разные… но использовать… отчего бы не использовать… вот только мертвая на живом не держится.

— Что он вывез? Ваш отец? Скелет?

Скелет.

Остатки той, кто встала в истоках рода и величия, кто нашла способ соединить небесное и земное. Кто…

— Не весь. Говорил, что больно разрушен был. В нем сама суть, в костях. В них сила держится.

Скрипнула, приотворяясь дверь, впустила каплю солнечного света, которая, впрочем, истаяла.

— Принес? — хмуро осведомилась женщина.

— Да, матушка…

— После я твои кости приберу, — сказала она, глядя на Демьяна. — И ее вон… молодые, много получится. На сотню бомб хватит…

— В этом дело, да? Пока вы изучали наследство, пока ставили эксперименты, кости и закончились, — Вещерский сделал шаг к Марье, которая молча протянула ему цепочку с крестом, а он принял. И пальцы поцеловал. А она нахмурилась, заметив веревку, что стягивала запястья Вещерского. Он же лишь плечами пожал, мол, ничего страшного, просто… вышло так. — Обычную силу найти просто. Да в любой аптекарской лавке можно найти с дюжину амулетов заряженных. Но вот мертвая… чтобы ее поднять, некромант нужен. А некромантов среди вас не было.

— Пока не было, — она бросила косой взгляд на Ладислава, который казался равнодушным. — Авось, и появится…


Давно, в годы молодые, Демьяну нестерпимо хотелось совершить подвиг. Сперва желание было исключительно детским, и в мечтах ему даже представлялся этот самый подвиг, всякий раз иной, но, несомненно, героический. И порой он, совершив его, погибал на руках у сестры и матери, но оставался навек в людской памяти. Позже, с возрастом, мечты о подвиге поутихли, спрятались, появляясь лишь изредка этакими робкими чаяниями… потом уже он вовсе понял, что на самом деле ничего-то героического в подвигах нет, что стоят за ними кровь и боль.

Смерть.

Часто чужая, как тех мальчишек, которых у него не получилось сберечь.

И теперь думалось вовсе не о подвиге даже, а о том, что Господь и вправду существует, если свел Демьяна с этой вот некрасивой женщиной, которая слишком безумна, чтобы отдавать себе отчет в этом вот безумии.

Аполлон, двигаясь бочком, стараясь не сводить взгляда с матушки и заодно с Вещерского, и с Демьяна, словно чуявши, что путы на руках их опасно истончились, подобрался, застыл, согнувшись угодливо. В руках он держал мешок, вида обыкновенного, каких в любой бакалейной лавке дюжина сыщется, а то и две.

— Нюся…

— Вот только не надо, — Нюся дернула плечиком. — Я на такое не соглашалась… и вообще…

— Нюся!

— Туда от сыпь, — Нюся указала пальчиком на опустевший короб. Аполлон втянул голову в плечи. Ему явно не хотелось приближаться к ящику и людям, возле него стоящим.

— Дай сюда, — Демьян протянул руки.

Не из жалости.

Этакую мерзость жалеть? Нет, но в глазах женщины ему виделось раздражение, этак и вправду убьет. И не то, чтобы не за дело, но Аполлону выжить следовало бы. Скользкий слабый человечишко, который с превеликою охотой заговорит. А мнилось, знает он изрядно.

Так что…

Аполлон, пользуясь ситуацией, мешок сунул и вздохнул тяжко. Застыл этаким сусликом.

— Сыпь в короб…

Демьян подчинился. В мешке и вправду оказались кости, судя по виду, старые. Они пролежали в земле изрядно, пропитавшись ею, утративши белизну, но обретши тот коричнево-желтоватый оттенок, из-за которого казались грязными.

Последним выкатился череп.

Судя по остаткам волос — женский.

— Отвернись, — попросил Демьян, но Василиса покачала головой:

— Я не боюсь.

— Ну и дура, — отозвалась Ефимия Гавриловна.

Нюся же притворно зажала носик, хотя пахло от костей лишь тою же землей и свежим сеном. Где бы ни откопали их, а Демьян не без оснований полагал, что ущерб претерпело местное кладбище, они были в достаточной мере стары, чтобы не вонять.

— Теперь вы двое… — Ефимия Гавриловна повернулась к Вещерскому. — Ты… решай, сам пойдешь или вот ее отдашь?

— Для чего? — сухо поинтересовалась Марья.

— Для жертвы, — Вещерский улыбнулся широко и радостно. — Она пытается повторить то, что случилось с экспедицией, верно? Пролитая кровь, несущая в себе силу, коснулась мира именно там, где мир истончился, в результате чего произошла некая реакция. Не боитесь, к слову?

Рязина определенно не боялась. Она махнула револьвером, но все ж пояснила:

— Главное, силу не сразу отдать… так что, княжна…

— Нет. Давайте лучше я. Во мне и силы побольше, — Вещерский кивнул побелевшей Марье и, приблизившись к ящику, заглянул внутрь. — И кто это был?

— Мещанка Сердюкова, — ответил Сенька.

— Хватит! — рявкнула Ефимия Гавриловна. — Наговорились… думаешь, не знаю, чего ты хочешь? Чего добиваешься? Знаю… бомбы ищете. Ну ищите, ищите… старайтесь… глядишь и найдете даже. Как без того… а ты… на вот…

Она кинула грязный столовый нож, кривой и покрытый ржавчиной, но Демьян шкурой ощутил опасность, от этого ножа исходящую.

И когда Вещерский поймал его, а поймал он с легкостью, захотелось ударить его по руке.

— И правильно понял, бомбы на меня завязаны… остановится сердце, то и они сработают. Многие людишки пострадают, да… прости, Господи, рабу свою грешную… не себя ради, но ради их, заблудших, ибо сказано, что вот кровь моя…

— Сердце, значит? — очень тихо произнес Вещерский, будто уточняя.

— …и агнец невинный спасет… режь, княже, а то ведь я могу и иначе… — темное дуло повернулось к Марье. — Что, княжна, поможет тебе твой дар? Сейчас и здесь?

— Как знать, — Марья чуть склонила голову, глядя, впрочем, не на купчиху, но на Вещерского. А тот крутил нож в пальцах, правда, держал аккуратно, явно чувствуя недобрую силу его.

Лезвие коснулось кожи на запястье.

Беззвучно вздохнул Аполлон.

А Нюся отвернулась, брезгливо сморщивши носик. Громко щелкнул барабан револьвера. Демьян видел, как время замедлило бег. И его, этого времени, которого недавно казалось мало, ныне стало слишком уж много. В нем замерли люди этакими мухами в янтаре.

Медленно.

Отчаянно медленно, словно преодолевая преграду, проступали на белой коже красные капли. И стоило показаться первой, как в шаре заклубился туман, густой, угольно-черный, он заполнял хрупкое вместилище, грозя сломать его.

— Эй, княжна, бери в руки, — велела Ефимия Гавриловна, подкрепивши приказ тычком револьвера. — Или… забоишься? Смотри, выбор есть… могу тебе, а могу вон сестрице твоей.

— Мне, — Василиса сделала шаг прежде, чем Демьян сумел остановить ее.

Время вновь ускорилось.

— Вася!

— Нет, — Василиса покачала головой. — Это тоже мое… ты просто… просто поверь.

Она подошла к этому шару, казавшемуся грязным, шару и подняла его. Молча подошла к Вещерскому, а тот поднял руку и полоснул по запястью ножом, который тут же протянул Демьяну.

Брать его… было неприятно.

Осклизлая рукоять, темный клинок. От одной мысли, что этим клинком надо коснуться кожи, становилось изрядно не по себе. Но Демьян преодолел отвращение.

Если надо…

Кожу клинок вскрыл с легкостью. Боли и то не было, только запястье будто ледком стянуло.

— Молодец, девочка, — одобрила Ефимия Гавриловна.

— Боже, как мне это все надоело, — Нюся встала, опираясь на свежеошкуренный столб. — Как закончится, точно во Францию уеду…

Василиса подошла к некроманту, который тоже не стал отказываться. Разве что… улыбка у него сделалась этакой, понимающей.

А кровь черной показалась.

Куда темнее, чем Демьянова или Вещерского. Тот перехватил запястье платком, который кровью пропитался вмиг. Она стекала по пальцам, нитью уходила в солому, прячась под нею. Были и другие нити, не крови, но силы, что уходили от Вещерского и Ладислава, от самого Демьяна к шару, скручиваясь вместе, сплетаясь воедино, этакою престранною пряжей, которая укладывалась внутри шара.

Зазвенело в ушах.

И Вещерский мотнул головой, поморщился.

— Терпи, — одними губами произнес Ладислав, но был все же услышан. И Ефимия Гавриловна охотно повторила:

— Терпи. Дотерпишь до самого конца, и женушка твоя живой останется. Обещаю.

Демьян не поверил.

Он точно знал, что живых не останется. Он ли, Вещерский, некромант, который, пусть и нужен был для славного дела революции, однако не настолько, чтобы рисковать, и все-то, кому выпало оказаться в этом вот неудобном месте в неудобное же время, погибнут.

И осознание сего факта окончательно отрезвило.

А Василиса… она поднесла шар Рязиной и тихо сказала:

— Возьмите, пожалуйста.

И голос ее был полон такой силы, что…

— Мама!

Визг ударил по нервам, но… кривоватые смуглые пальцы уже коснулись неровной поверхности.

Коснулись и застыли.

И сама она, страшная женщина, тоже застыла. И лицо ее вдруг преобразилось, сделавшись мягким, удивительно красивым той тихой красотой, которую сложно разглядеть сразу. Дрогнули ресницы.

Губы тронула улыбка.

— Мама! Вы…

Ефимия Гавриловна стояла и смотрела.

В шар.

В черную, переливающуюся глубину его. И Демьян понятия не имел, что видела там, да и знать-то того не желал, но…

— Сенька! Стреляй! — визг Нюси ударил по нервам, мешаясь с гортанным воплем Сеньки, из рук которого выпал раскалившийся добела револьвер.

— Ах ты…

Он все-таки выстрелил, и звук этот гулкий окончательно все разрушил.

— Всем стоять! — голос княжны Вещерской перекрыл прочие звуки, а на ее ладони белой звездой возник огненный шар. — Только шелохнитесь…

— Марьюшка, — Вещерский все еще зажимал порез платком. — Ты… только не нервничай, ладно?

— Я не нервничаю, — мрачно сказала княжна Вещерская, и воздух в конюшне изрядно нагрелся. До того, что еще малость, и просто-напросто полыхнет. — Я совсем даже не нервничаю…

— Вы… это ты… — Нюся подлетела к Василисе. — Ты виновата… ты…

— Отойди… — велела княжна сухо. — Если не хочешь…

Нюся сделала шаг назад.

И выражение лица ее стало таким, что Демьян вдруг понял: не успеет. Слишком далеко он стоит. Слишком медлителен.

Слишком…

Стеклянный купол времени вновь развернулся, пытаясь удержать силу, которая выплеснулась из рук тоненькой хрупкой девушки. Эта сила ощетинилась ледяными иглами. И иглы росли. И… Демьян не сдержит их. Раньше, может, у него и вышло бы.

Раньше…

…стекло мира трещало. А спину рвали когти дракона-хранителя, и эта призрачная боль заставила двигаться. Всего-то шаг.

И два.

И руку поднять, которая вдруг стала невероятно тяжела.

Толкнуть.

Раскрыть объятья навстречу иглам, острия который пробивали купол времени. И когда тот все-таки разлетелся вдребезги вновь, Демьян закрыл глаза. Если повезет, то странный дар его поможет.

Спасет.

Если не Демьяна… пускай даже не Демьяна, но спасет.

Было больно.

Пожалуй, куда больнее чем в прошлый раз. И эта боль заставляла сосредоточиться на себе. Что-то вспыхнуло, стало жарко.

Кто-то закричал.

И снова.

И жар сделался почти невыносим, а иглы вошли в тело. Подумалось, что бабочка из него, Демьяна, вышла на редкость поганая…

Глава 33

…на что похожа сила?

Не та, с которой Василиса так и не сумела сладить, освоив пяток самых простых заклинаний. Да и те получались, положа руку на сердце, раз через два.

Нет, эта сила не такая.

Она в шепоте ветра, в шелесте трав. Она не внутри, ибо собственный источник Василисы слаб, и теперь она точно знает, отчего.

Этого источника вовсе не должно было быть.

Он мертворожденный, чуждый, но поди ж ты, выжил, приспособился. И выходит, что она, Василиса, двоесильница? Слово какое забавное. Она бы улыбнулась.

Зазвенели золотые подвески.

Кроме той, что украдена.

…на что похожа сила?

На молодого коня, который полон ярости, и сам с собой совладать неспособный летит, несется… несет… попробуй-ка удержись, если сумеешь. А нет? Рухнешь под копыта.

Это ложь, что лошади не наступают на упавших. Еще как наступают. Порой потому как получается, а порой и нарочно. Не каждая лошадь добра. Не каждый всадник стоит того, чтобы его нести.

На что…

…руку протяни, коснись. И ей позволь коснуться, приучая к себе, знакомясь. Вдох и выдох, и сила пронизывает тело, опутывая его, прорастая внутрь.

Немного больно.

И голова кружится, но головокружение проходит быстро. Только золотые подвески звенят, и в каждой свой дух…

Свое слово.

…и слово это так и осталось непроизнесенным. А она ведь почти поверила, что все-то получилось, что вышло именно так, как должно, что…

Стало вдруг холодно.

И горячо.

И сила ее, еще неприрученная, взвилась на дыбы.

Вот только…

…она, эта сила, могла многое.

Вытянуть душу из тела, пустить по сплетенной из крови дорожке, сотворив для этой души мир, в котором она будет счастлива. Уверить, что все по-настоящему.

…распахнуть врата мертвого мира.

Их же закрыть.

Потянуть за нить прошлого, перебрав нити чужих имен и чужих же жизней.

…но не остановить волну чужой, чуждой силы.

Было как в прошлый раз.

Она, Василиса, видела, как медленно взмывают руки Нюси, как изгибаются они причудливо, словно крылья. И узкие рукава жакета сползают. Она видела тонкие запястья и темные нити сосудов.

Искаженное яростью лицо.

Пальцы, посиневшие вдруг с совсем уж яркими ноготками.

Силу, которая вскипела сквозь кожу. Вместе с кожей. И эта сила потянулась к Василисе, повинуясь приказу: убить.

Не огонь.

Закричала Марья.

Пошатнулся Вещерский, вдруг упав на одно колено. И над спиной его, выгибаясь, хрупкий, неровный, вспыхнул щит. Дернулся, падая на карачки, Аполлон. А тот, третий, незнакомый Василисе, нехороший собою человек, замахнулся.

Но как же медленно.

Она вдруг поняла: не успеют. И новая, обретенная сила, не поможет… как и косточка, зажатая в руке.

Наверное, следовало бы закричать.

Упасть на землю.

Создать щит. Но… Василиса поняла, что ничего-то не может, что она и пошевелиться-то не способна, и вовсе не в магии дело, а…

…опалила кожу зачарованная бляха родовой защиты. Но слабо, будто… будто через силу… правильно… она, Василиса, не совсем, чтобы Радковская-Кевич, пусть кровь от крови рода, но…

Додумать не успела. Толчок в грудь опрокинул ее на землю.

Было больно.

И еще обидно.

Но… это все, что она успела. И закричать, когда вдруг ледяные иглы пробили на удивление хрупкий родовой щит, а за ним и человека.

Остро, резко запахло кровью.

— Марья, нет! — голос Вещерского потонул в вое огненного шторма.

Затлела солома.

Заискрила.

Василиса встала на четвереньки и мотнула головой. В голове этой гудело пламя и еще сила…

— …Марья…

Голоса доносились издалека, а тот, кто был Василисе нужен, находился рядом. Вот только… сколько места в деннике? Не так и много… а пойди-ка, доползи, особенно если на четвереньках. И встать бы можно, только руки не слушаются.

И ноги тоже.

И ковыляет она… владычица путей заветных… тоже выдумала, глупая, глупая… на запястье золотой браслет, а в руках косточка. И что из того? Надо бы оставить, потому как ни одно, ни другое не способны помочь. А Василиса ползет.

Упрямая.

Всегда такой была. А теперь вот…

Пламя, взвившись под самый потолок, растеклось по нему огненным покрывалом, вцепилось в крышу, в дерево. Жар становился невыносим.

Марья…

Нервничает. И вовсе она не ледяная, а просто… приходится, чтобы силу сдержать. Не удержала, и вот теперь… получилось, как получилось.

— Живой, — сказали Василисе.

И она кивнула, соглашаясь, что да, живой. Пока. И она живая. И… Марья справится. Уляжется пламя, послушное ее слову, и… и все-то будет хорошо.

Наверное.

Если живой.

Задымилась одежда. И волосы тлели… и щит все-таки откликнулся, раскрылся вновь, отрезая их от гудящего пламени, возвращая способность дышать. И верно… Радковские-Кевич — это огонь, а огонь в огне не сгорит… лед — дело другое. Иглы тают, но…

Крови сколько. Не бывает, чтобы в человеке столько крови. Надо… перевязать. И еще заклятье кровеостанавливающее. Ее ведь учили. Давно. Целительская магия — основа основ… так говорил наставник. И Василиса запомнила.

Но только это.

— Погоди, девочка, — на плечи легли мягкие руки. — Дай, Костенька поработает…

Константин Львович больше не выглядел старым. Собственная его сила переливалась, искрилась, и сам-то он казался не наполненным — переполненным ею.

— А он… сможет?

— Сможет, — дрогнувшим голосом пообещала Алтана Александровна. — Если кто и сможет, то он…

— А…

— Целитель Его императорского Величества… бывший, правда, уж давно от дел отошел, только учит. Ну или когда случай особо сложный, тоже берется.

Сложный.

И… и невозможно, чтобы человек выжил, попав под удар ледяной волны.

Боевое заклятье.

Боевое…

И… нельзя о таком думать.

— Туго идет, — Константин Львович мотнул головой и, оглядевшись, велел. — Друг мой, окажите любезность, поделитесь силой.

— Я… некромант, — предупредил Ладислав.

— Вижу. Потому и прошу.

Константин Львович требовательно протянул руку.

— Это… невозможно.

— Поверьте, дорогой, в мире невозможно лишь отговорить женщину, которая все для себя решила. А магия… магия — это ерунда…

Цепкие пальцы сжали запястье, сдавили, раздвигая свежий шрам, отворяя кровь.

— Две силы и вправду не могут соединиться в мертвой материи, а вот живая… чтоб вы знали, наш организм — удивительнейшее творение, и потому…

Василиса закрыла глаза.

Все будет хорошо…

…все… будет.

Хорошо.

Огонь сползал… и появились какие-то люди. Много людей, кто-то попытался тронуть Василису, но она просто скинула чужую руку с плеча. И Алтана Александровна что-то заговорила, то ли оправдываясь, то ли объясняя. Глупости какие. Разве нужно оправдываться за то, что Василиса просто хочет быть рядом.

А она хочет.

Здесь.

И еще потом… и до конца жизни… и когда за руку взяли уже ее, Василиса не стала сопротивляться.

— Прости, девонька, но его на все не хватит, а ты у нас тоже… в некотором роде с той стороны, — сказал Константин Львович, и Василиса кивнула.

Она согласна.

Сила… сила уходила, по капле, понемногу, сперва та, что еще оставалась на дне родника, что хоть как-то роднила Василису с древним и славным родом, потом и другая.

Эту другую вплетали в нити чужой жизни.

Пускай…

— …ей дурно, разве вы не видите? — сухой Марьин голос похож на хлыст.

— Всего-навсего кровь из носу…

— И из ушей тоже!

— Это от перенапряжения, поверьте, никто не станет брать больше, чем надо…

Нет, не берут, она, Василиса, сама отдает, как когда-то отдавала та девушка, которой случилось оказаться весной на берегу проклятого озера.

— …будь ты проклята!

— Да уведите вы эту истеричку, — Марья злится. — И вторую не забудьте… только осторожно. Вещерский, если ты…

Ее беспокойство плотное и тяжелое.

Надо дышать.

Надо успокоиться. Или нет? Василиса спокойна. И цела. А что сила уходит, так ничего страшного. Она ведь и без силы жила.

— …я тебя не прощу.

Грозится.

И гроза эта проносится над Василисой, а на плечах ее невыносимой тяжестью лежат ладони. Василиса запрокидывает голову и взглядом тонет в глазах женщины, имени которой найдется место средь имен других.

— Терпи, девочка, — говорит она.

И пальцы Василисы стискивают кость.

Последнюю.

— Умница…

Мертвое, живое… ветер в ивах… там, в степи, не знают, что такое ивы. И никогда-то руки те не касались гибких желтых ветвей. Никогда не гладили узкие листья, одновременно и жесткие по краю, и гладкие, словно кожаные.

…мертвое…

И живое.

Это одно. Единое. И Ладислав закусывает губу, но не убирает руку с плеча Константина Львовича. Лицо некроманта бело, а губы выделяются на нем лиловым пятном. Будто черники объелся.

Надо будет пирога с черникою испечь, чтобы тесто песочное, тонкое, разламывалось с хрустом, а крем внутри заварной. С лимоном?

Пожалуй, что да.

Для аромату.

Косточка тает. И сила ее наполняет Василису, уходя дальше. Тоже придумали, бомбы делать… она не для того жила, чтобы из костей и бомбы.

Черника ягода особая, она не столь сладка, как малина или клубника, и земляничного душистого аромату не имеет. И косточки внутри многим не по вкусу. Но Василиса чернику любит.

Да, решено, потом, когда все закончится, она испечет пирог.

С черникой.

С черной-черной, как глаза женщины, которая потеряла свое имя. Странно, однако, что во всей цепочке потерялось именно оно, самое первое, самое важное…

Женщина качает головой.

И прикладывает к губам палец. Молчи… и вовсе оно не потеряно. Просто… просто порой хочется уйти и так, чтобы никто-то, даже тот, кто привязан сердцем, не сумел вернуть.

И Василиса кивает в ответ.

Она понимает.

И только губы беззвучно шепчут:

— Спасибо.


Умирать не больно.

Больно выживать.

Открывать глаза, разлепляя склеившиеся веки. Делать вдох. Удивляться тому, что в театре, куда потянула сестрица, желая Демьяна поскорее окультурить, умирающий герой еще находил в себе силы чего-то там говорить.

И вправду герой.

А вот Демьяну и дышать-то больно. Но он дышит.

— Вот и ладненько… вот и хорошо, — этот профессионально-ласковый целительский тон заставил насторожиться. — Довезти до города довезете, только осторожно… и я поеду. Ангел мой, ты со мной?

— Куда ж я тебя без присмотра-то оставлю… — ворчливо отзывается ангел незнакомым голосом. — Только пусть о девочке позаботятся…

— Покой и сладкий чай. Много сладкого чаю. И шоколад. Тоже много…

…боль накатывает и накрывает с головой, однако против ожиданий сознания Демьян не теряет. Напротив, это сознание цепляется за явь, что репей за шкуру бродячего пса.

— Несите аккуратно.

Вещерский.

Он склоняется, и Демьян даже видит его, пусть глаза по-прежнему закрыты. Но все одно видит. Ярким алым пятном. На диво неспокойным… и главное, сказать бы, что он, Демьян, живой, а стало быть, вытащат, пока пламя не прорвалось, но из глотки только клекот и вырывается.

— Ты того… — Вещерский говорит. — Не вздумай помереть! Тебе еще жениться, как честному человеку…

Жениться Демьян не против.

Совсем.

Только…

— Если помрешь, меня Марья точно из дому выгонит. Или разведется… а тятенька, если она разведется, выпорет. Ну или на Севера спровадит, каторгу стеречь.

Это он зря.

Нельзя Вещерскому на Севера с его неуемною натурой. Он же стеречь не усидит, примется каторгу реформировать на современный лад и весь порядок порушит.

— А я, между прочим, холода страсть как не люблю.

Погрузили.

Везут.

Даже аккуратно, сколь можно в таком состоянии. И Демьян совсем уж расслабился.

— Сдохнешь, — это шипение пробивается сквозь боль. — Все вы сдохнете! И ты, и она…

— А ну тихо! — голос перебивает тот, другой.

Он резок.

Зол.

— Ненавижу…

Правда. Ненависть яркая, но странно, разве Демьян в ней повинен? Что он сделал, чтобы заслужить такую? Разве что…

— Цыц, если опять по башке получить не хочешь, — конвоир не злой, но сторожкий, что хорошо, ибо Нюся все еще красива. Наверное. А красивые женщины опасны.

Остановка.

И время замедляется. Со временем вовсе творится нечто донельзя странное…

— …невозможный вы человек, Демьян Еремеевич… — голос разбивает тишину, возвращая время на место. — Вот казалось бы, жили бы себе, отдыхали бы, как велено. Но нет же, неспокоится вам. И чудо, просто чудо, что рядом с вами Константин Львович оказался… видно и вправду вы еще нужны Господу…

Его трогают.

Поднимают. Снова несут. Надо сказать, чтобы не смел больше экспериментов своих ставить.

— …ваша придумка? — второй уже знакомый голос раздается слева. — Изрядно, изрядно… а главное до чего умело вплетено в энергетическую структуру. Действительно получилось искусственное ядро…

Дальнейший разговор не понятен.

То есть отдельные слова Демьян понимает и весьма неплохо, но вот в целом смысл ускользает. Пускай. Сознание тоже.

Почти.

— …ваша работа по сочетанию тонких материй…

Ерунда какая.

Главное, чтобы эти, вдвоем, не додумались до чего-нибудь совсем уж непотребного. Ему еще жениться… эта мысль окончательно примирила Демьяна с нынешним его положением, и сознание таки ускользнуло в спасительную бездну беспамятства.

Глава 34

Черники не было.

Не сезон.

Вот смородина уже появлялась, что красная, что черная, что полупрозрачная белая. Правда, одинаково безвкусная, магией подпитанная.

Клубника.

И земляника.

Крупная глянцевая черешня. И даже, при желании, малину сыскать можно было бы. А вот черники — нет. Рано еще, барышня. Так Ляля сказала, глядя с какою-то непонятной жалостью. С чего бы Василису жалеть? Она, Василиса, цела и здорова, голова и та уже не кружится, разве что самую малость.

…черники бы…

Не сезон.

Ягода лесная, вот никто силой ее и не подстегивает. Так что погодить придется. Или заменить. Но чем заменишь? Смородиной?

Земляникой?

Василиса пыталась. Но выходило не то, не так… не такое, как должно. И эта вот мелочь донельзя раздражала, заставляя вновь замешивать тесто. Пальцы мяли масло, смешивая его с мукой и сахаром, и, пожалуй, чересчур уж сильно, вымещая на нем, на тесте, накопившуюся злость.

— Если ты будешь и дальше печь в таком количестве, я точно растолстею, — сказала Марья. Она вот смотрела без жалости. — И вообще… может, прогуляемся.

— Не хочу.

Масло таяло, что плохо. И надо бы остановиться, да и тесту отдых на леднике не помешает, чтобы оно, тесто, успокоилось, отлежалось. И Василиса смахнула пот со лба.

— Хочешь или нет, а надо, — Марья сунула палец в крем, которого еще с прошлого раза осталась половина медной кастрюли.

Поспешила Василиса.

Неверно рассчитала. А подобного с нею не случалось… да никогда-то не случалось! И главное, что теперь вот думай, то ли новый крем готовить, то ли этот использовать, а он с кислинкою, тогда как Василисе хотелось попробовать ванильный и сладкий.

— Вещерский сказал, что опасность для жизни миновала, — Марья облизала крем и снова сунула в кастрюлю палец. И ведь сказано было, что крем есть надо ложкою. — И что в себя он уж три дня как пришел… и вообще…

Василиса вздохнула.

Она… знала.

Рассказали.

Еще вчера.

И позавчера тоже. И все ждали, что она, Василиса… что? Бросится в город? К человеку, который… едва не погиб из-за нее? И совершенно точно погибнет, если она, Василиса… Если…

— На, — Марья протянула платок. — В глаз соринка попала, да?

— Да.

— Тогда надо ее убрать.

Ее платок пах духами и ванилью, которую Марья обычно на дух не переносила, если, конечно, не в булках. В булках — дело другое.

И…

— Спасибо.

— Собирайся, — Марья снова ткнула пальцем в крем. — И пирогов прихватим, а то и вправду… новые ставить некуда будет.

— Я… когда нервничаю… успокаивает.

— Судя по тому, что ставить их и вправду некуда, ты должна быть очень спокойна, — Марья позволила себе улыбнуться. — Но взять возьмем. Не нам же одним толстеть…

— Я… боюсь, — сказать это получилось не сразу. Слова будто застряли в горле. — А если… проклятье… я не хочу, чтобы он умер из-за меня. Чтобы еще кто-то умер из-за меня. И вообще… я… хочу, чтобы все были счастливы, чтобы…

Василиса подняла руки. По пальцам стекало растаявшее масло, а к ладоням прилипла мука. И батистовый платок пропитался этой вот смесью.

— Я просто подумаю, что… и как… и если снова… если вдруг… может, у нашей прабабки и получалось справиться с этим, но я… я не хочу стать причиной…

— И поводом, — Марья просто обняла и сказала на ухо. — Дорогая, если что я и поняла после десяти лет семейной жизни, так это то, что не стоит вставать между мужчиной и его подвигом. Если мужчина хочет свернуть шею, он все одно найдет способ. Поэтому давай просто не будем спешить, хорошо?

Василиса кивнула.

— В конце концов, дай себе шанс разобраться, — и, вздохнув, Марья добавила: — А мне простить этого засранца…

— Ты еще не…

— Нет, конечно. Одно дело в оперу не явиться, и совсем другое позволить какой-то идиотке себя убивать! — в голосе Марьи прорезался лед. — Это надо было додуматься… бомбы у них… будто больше некому эти бомбы искать. Конечно, я еще его не простила. И не могу без веской на то причины.

На сей раз вздохнули обе.

— А когда я нервничаю, — добавила Марья, — я ем. И много… и, в общем, собирайся.


О том, что он не умер, Демьян пожалел почти сразу после того, как сознание вернулось в тело, а с ним и боль. Тягучая. Выматывающая. Она выпивала его до дна, и даже там не отпускала.

— А что вы хотели, дорогой мой? — Никанор Бальтазарович пробивался сквозь марево этой боли. — Позволили наделать в организме дыр? Терпите.

Демьян терпел.

В первые дни он пребывал в каком-то странном состоянии, которое позволяло отмечать все, что происходило там, в мире человеческом, но не позволяло в этот мир вернуться.

Он слышал разговоры.

Ощущал прикосновения.

Пил чужую силу, которую вливали, но она проходила сквозь тело, крохами застревая в ветвях нарисованного дерева. И тогда хранитель оживал. Теперь Демьян воспринимал его отдельным существом, раздраженным, недовольным, но не позволяющим душе покинуть тело.

К лучшему ли?

— Конечно, можно попробовать новое обезболивающее, у нас, так сказать, немалый запас образовался во многом вашими стараниями, — Никанор Бальтазарович, кажется, вовсе поселился в Демьяновой палате, а когда все же ему случалось удалиться, то его место занимал другой человек, тоже целитель.

Этот был молчалив.

Деловит.

И жесток в своем стремлении лечить. Он как-то по-особому наполнял тело, заставляя его оживать. А жизнь — это боль. Но Демьян терпел.

И к боли привык.

— Нет, — ему удалось ответить, когда он понял, о чем идет речь.

— Вот и я подумал, что сперва-то это вот чудо надобно испытать… изучить… и Константин Львович со мною всецело согласен.

Демьян понадеялся лишь, что изучать станут не на нем.

— Вы, главное, помереть не вздумайте, — Никанор Бальтазарович наклонился к самому уху. — У Вещерского на вас большие планы. А от этого, с позволения сказать, княжича, еще никто не уходил… даже на тот свет.

Вещерский тоже появлялся.

Сперва молча сидел. Глядел. И Демьяну казалось, что он тоже видит княжича. Странное его беспокойство, и недовольство, заставлявшее подобраться, и даже печаль.

Хотя с чего бы…

— Сенька сотрудничает, — сказал Вещерский на третий день. — Это он подсказал, где бомбы искать. Без него, честно говоря, не справились бы…

Сенька…

…он вор и вором останется. Своих не стал бы полиции закладывать, да только освободители ему не свои, не близкие…

— Его еще Серп кровью повязал… — Вещерский усаживался на стул и стул этот стоял близ окна. Если бы Демьян мог открыть глаза, он бы, верно, увидел и стул, и княжича, и окно это, и даже сирень за ним. Запах сирени он чувствовал, а остальное… нет, не видел, но воспринимал.

Странное с ним творилось.

— Как-то попал Сенька в нехорошую ситуацию, а Серп ему помог. Только попросил взамен малую услугу. Сперва одну, после другую… там Сенька поучаствовал в паре экспроприаций. Говорит, тот же грабеж, пусть и идейный. И решил, что ничем-то освободители от обычного ворья и не отличаются. Платили они неплохо, да и уважение оказывали ценному специалисту. Вот Сенька и влез. Там и клятву дал, а как дал, так и понял, во что ввязался. Ушел бы, но…

Вещерский развел руками.

Клятва, стало быть?

И верно. Не будь клятвы, не стал бы Сенька собственною шкурой рисковать. Во всяком случае, не из-за идеи. Он человек здравомыслящий.

— Аполлон тоже много интересного рассказал, в том числе о «Героине»… вовремя. Папенька сказывал, что Его императорское Величество готов был подписать разрешение на торговлю…

…внутри похолодело.

— …и хлынула бы эта пакость рекою. Ею многие интересуются, особенно из тех, которые за границей побывали, успели попробовать и пристраститься. Пока начато негласное расследование. И исследование… будет… на приговоренных.

Вещерский руку сжал и, оправдываясь, хотя Демьяну его оправдания совсем даже не нужны были, добавил:

— Добровольцев наберут. И тем, кто жив, останется после… обещают свободу. И устройство.

Найдутся ли такие?

Найдутся.

Веревка чай ближе, понятней, страшнее.

— Нюся… отказывается сотрудничать, но это пока… нет-нет, пытать ее никто не станет, но способы найдутся. Сейчас она уверена, что маменька ее найдет способ и самой освободиться, и Нюсю вытащить… только…

…не найдет.

— …любезная Ефимия Гавриловна по-прежнему не в себе, да и… целители не уверены, что она в принципе когда-нибудь вернется в этот мир. Уж не знаю, что с нею Василиса сделала… спросим, после, когда она переживать перестанет. А то переживающую барышню, сами понимаете, вопросами изводить невместно.

Жива.

И хорошо.

И значит, не зря…

— Признаюсь, мы перед вами в неоплатном долгу… — тон Вещерского изменился, исчезла из него всякая шутливость. — Мне самому бы… расслабился, поверил, что все под контролем… а что у глупой девчонки может оказаться серьезный боевой амулет. И что она решит им воспользоваться вот так, когда все очевидно кончено… и что сработает он в этаком месте, где и я собственную силу почти не ощущаю… первого уровня.

Неправда.

Ледяной шторм первого уровня и город уничтожить способен, не говоря уже о человеке. Но Демьян-то пока жив.

Вещерский выдохнул сквозь зубы, и звук получился тихим, шипящим.

— Она-то, конечно, свое получит, но вот… Вася бы погибла, — он толкнул створку, и окно распахнулась, впуская в палату горячий южный ветер. — И то повезло, что та, иная сторона, близка была… наши до сих пор не могут понять, почему так, не факт, что у них выйдет, но факт, что моя сила там, как и Марьина, и, полагаю, любых магов обыкновенных почти бесполезна. То есть не совсем… это как бежать в воде. Можно, но тяжко, медленно… Константин Львович обещался опытом поделиться, но у него исключительно целительского свойства, да… а самое поганое, что до последнего мгновенья я был уверен, будто контролирую ситуацию, что, случись надобность, я до любого дотянусь. А вышло… папенька грозится меня в Китай отправить, вразумления ради. Конечно, не Сибирь, но тоже радости мало… с другой стороны, Марье там должно понравиться.

Ветер пах сиренью и свободой.

Встать бы.

Подойти к окну. И распахнув его, дотянуться до тяжелых гроздей, наломать букет, как когда-то в дурной юности, когда на цветочные лавки денег не было.

Да и вообще…

Ей бы понравилось.

Наверное.

— Да… повезло… и что шторм ослабел, и что родовой амулет, пусть и не сработал в полную силу, но часть игл все же отсек… это первое. А второе — полыхни Марья без этого купола, боюсь, мы бы с вами ныне не беседовали, да… так и выброс получился слабеньким…

…или вот еще ромашек собрать можно. Неказистые простые цветы, но если с васильками, чтобы синие-синие, и с тонкими веточками подмаренника, чтобы огромным букетом, летним, душистым…

— В общем… дурак я.

Дурак.

И сам Демьян не лучше, потому что позволил втянуть себя. И ладно бы только себя. Ему рисковать привычно, а вот Василиса…

…некромант приходил тоже. Садился рядом и разворачивал газету, ею заслоняясь, так и сидел, и не понятно было вообще, что ему нужно было в палате. Правда, рядом с ним боль отступала.

И Демьян засыпал.

И спал долго.

Довольно.

Когда же у него получилось открыть глаза, некромант наклонился к ним и заглянул. Смотрел долго, не мигая, а потом отстранился и сказал:

— Повезло.

А там появился Никанор Бальтазарович, и тот, другой, оказавшийся морщинистым стариком, и другие люди, которых стало так много, что как только вместились в палату.

— С возвращением, — сказали Демьяну, а он хотел ответить, но не смог.

…потом стало легче.

Нет, боль вовсе не ушла, скорее попритихла, освоилась, позволив Демьяну надеяться, что когда-нибудь он поправится настолько, чтобы вовсе ее не замечать.

В первый день его осматривали.

Трогали.

Слушали.

Опутывали пеленой целительских заклятий. Мяли руки и ноги, и он чувствовал себя на редкость погано, этакою куклой, совершенно беспомощною, никчемною.

Потом его оставили в покое.

— Вот увидите, — заверил Никанор Бальтазарович напоследок. — Все-то пойдет много скорее…

И прав оказался.

На следующий день после пробуждения у Демьяна получилось сладить с пальцами, а там и с руками, пусть покрыты они были толстенными повязками. Повязки меняли дважды в день.

Было…

Неприятно.

— Это еще ничего, — Константин Львович самолично присутствовал при перевязках. — Помнится, как-то повезли нам солдатиков, которые после шрапнели…

…солдатиков было жаль.

Себя тоже, пусть и говорят, что жалость недостойна мужчины, но все же…

— …точно от ордена не отвертитесь…

Орден?

Об ордене Демьян не думал. Орден, если так, то без надобности ему. Почет, конечно, но он уже вышел из того возраста, когда орденов охота.

Да и…

Василиса появилась спустя три дня, когда Демьян почти и вправду поверил, что ждать далее не имеет смысла.

Она вошла.

И застыла в дверях, испытывая ту неловкость, которая возникает у человека здорового при виде больного.

— Здравствуйте, — сказала Василиса очень тихо. А Демьян ответил:

— Бесконечно рад видеть вас…

Можно было добавить что-то еще. И, наверное, даже нужно. Про то, что он ждал, хотя это ожидание ни к чему-то Василису не обязывает. И вовсе ничего ее ни к чему не обязывает.

Просто он ждал.

И дождался.

Ее вот.

И сладкого запаха сдобы, который она принесла с собой. И слабой улыбки. И этого вот искреннего беспокойства во взгляде. Молчания затянувшегося.

Тишины.

Выскользнула за дверь сестра милосердия, верно, поняв, что лишняя здесь. А Василиса сказала:

— Я принесла вам пирог. Я… хотела с черникой, но говорят, что еще не сезон, что подождать надо. Только… я сделала земляничный. Вы любите землянику?

— Теперь — несомненно.

— А раньше?

— Понятия не имею, — честно ответил Демьян. Раньше у него иных забот хватало, чтобы обращать внимания на подобные глупости.

Любит ли он землянику?

Кому это интересно.

— Потом… когда появится… я и черничный испеку. С миндалем и мятой, — она держалась за сумочку обеими руками. — Вы… вы только поправляйтесь.

— Обязательно.

Она кивнула.

И приблизилась. На шаг. И еще на один. Запах сдобы стал ярче, он окружал и эту женщину, и Демьяна. И следовало удержать ее, только Демьян совершенно не представлял, как.

Он вдруг совершенно растерялся.

И не иначе, как от растерянности, сказал:

— Выходи за меня замуж.

— Что? — Василиса тоже растерялась. И сглотнула. И ответила: — Я… могу тебя убить. У меня проклятье.

— А у меня на всю спину змей нарисован, китайский. И еще дерево. И… и во мне дыр больше, чем в канве для вышивки. Я знаю. Видел.

— Дыры?

— Канву.

Василиса кивнула, верно, проникшись глубиной познаний. И склонив голову набок, уточнила:

— А проклятье?

— Как-нибудь и с проклятьем уживемся…

— И с лошадьми. Я… не оставлю все так, — она все же присела на стул, который стоял слишком уж далеко от кровати. — От конюшни мало что осталось. Ее Марья немного повредила. Она не специально, просто испугалась за меня, вспыхнула… вот… а потом еще люди Вещерского разбирать стали. Вывозят куда-то. Кажется, фундамент тоже выкопают, хотя уже бесполезно. Ничего там не осталось. Но я подумала, что пускай. Я новую построю…

Она посмотрела настороженно и выжидая, будто опасаясь, что он, Демьян, скажет, будто новую строить не нужно, а то и вовсе запретит глупостями заниматься.

— И хорошо, — Демьян понял, что улыбается. — Новая конюшня. И новые лошади. Что может быть лучше?

А на вопрос Василиса так и не ответила.

Пускай.

Он снова спросит. Потом. Позже. Когда выберется из этой треклятой палаты, и тогда дождется ответа. Или спросит еще раз.

И еще.

Он будет спрашивать столько, сколько понадобится, чтобы быть услышанным.

Эта мысль успокоила.


…Василису украли в середине июня.

Хороший месяц. Лето только-только разгорается, и трава еще сохраняет былую яркую зелень. С моря тянуло прохладой, а небо обещало дождь.

Василиса просто-таки кожей ощущала его близость, и радовалась заранее, ибо духота последних дней вымотала ее изрядно. Да и не только ее. Марья сделалась не в меру ворчлива. Александр, приехавший слишком поздно и обиженный, что не удалось ему принять участие в этаком приключении, вовсе дома не появлялся, добавляя Марье ворчливости, а Вещерскому, которому эта ворчливость и доставалась, — недовольства. Стал беспокоен некромант, утверждавший, будто в его-то присутствии вовсе необходимости более нет, что слишком уж людно в доме сделалось для того, кто всегда умел ценить одиночество.

И вообще, того и гляди сестры, обнадеженные этаким его длительным гостеванием, решат все же устроить его личную жизнь. А Ладислав того не желает. И Алтана Александровна, слушая горестные его речи, кивала и подсовывала очередной пирог.

Она тоже любила готовить.

А двум хозяйкам на одной кухне как ужиться…

В общем, поэтому ли или же просто так, но Василиса позволила себя украсть. Вот прямо так, когда спросили ее:

— Барышня, а разрешите украсть вас.

Она и кивнула.

Мол, разрешаю.

И добавила:

— Только не упади.

А похититель вздохнул. Ему и самому падать страсть до чего не хотелось. В общем, решив облегчить задачу, Василиса сама в седло и забралась.

— Как тебя вовсе из палаты выпустили? — поинтересовалась она тихо.

Стрекотали сверчки. Пели птахи. И да, дождь лишь обещался, но утомленная солнцем земля готова была пить его.

— А меня не выпускали, — ответил Демьян. — Я сбежал.

— Ты… что?

— Сбежал. Понимаешь… появилась какая-то донельзя странная девица, стала расспрашивать про тебя, про некроманта этого… и все с намеком…

Похоже, предчувствия Ладислава не обманули.

— И я понял, что если не потороплюсь, то тебя украдет кто-нибудь другой.

— Ладислав знает о моей… неприятности.

— И еще он некромант, — проворчал Демьян, пришпорив лошадку. Хмурый, пасшийся неподалеку, поднял голову и тихо заржал, будто интересуясь, вправду ли хозяйка столь ему не доверяет, что собралась путешествовать этаким престранным образом. — Мало ли до чего додумается.

— Я бы не согласилась.

— Ты эту девицу не видела. А я слышал, что у него таких пять и вообще…

Он сидел ровно и столь уверенно, что человек незнакомый мог бы обмануться, счесть Демьяна совсем уж здоровым. Однако к счастью своему Василиса знала правду.

— …и вообще мне так спокойнее. А мне целители велели оставаться спокойным, — завершил речь Демьян.

— Тогда да, — Василиса кивнула. — И… куда поедем?

— Недалеко.

И вправду недалеко.

Сосновый бор и струны солнца, которые протянулись от неба к земле. Звон ветра. Запах смолы и капли ее, янтарные, яркие, словно бусы поверх кольчуг старой коры.

Сухой мох.

И кусты черники, на которых переливаются темные глянцевые ягоды.

— Еще ведь… все равно рано? — Василиса не удержалась, сорвала одну.

Сладкая.

— Рано. Наверное, — Демьян спешился тяжко и, освободив кобылу от узды, закинул повод на ближайшую ветку. — Я ничего в растениях не понимаю. Попросил… Павлушу… мой… ученик, а теперь уже преемник, похоже.

Он и ходил-то осторожно, с опаскою, а туда же порядочных женщин красть.

— Сказали, что жить я, конечно, буду, но вот к службе негоден.

— А Вещерский?

— Он сказал, что здоровьем не вышел с целителями спорить. Да и я сам… честно, понятия не имею, что будет дальше. Я как-то привык при службе. А теперь вот отвыкать придется.

Демьян неловко опустился на сухой мох.

— Не подумай, что… наградой, сказали, не обидят… земель выделят, да и…

Василиса протянула горсть ягод.

Есть чернику одной показалось не то, чтобы невежливым, скорее неправильным. А Демьян взял.

— Бельцевские объявились. Дядюшка предлагает восстановить меня в правах.

— А ты?

— А я… не особо, — Демьян ягоды ел осторожно и сосредоточенно. — Не чувствую я… родства. Чужие люди. Чужие дрязги. Не хочу встревать.

— Тогда не надо.

— Земель здесь выделят… если чуть дальше… у Павлуши супруга из водных магов, сказывал, что, если нужно, то поможет, выведет источники на волю. Будут пастбища… пригодятся ведь?

— Пригодятся, — согласилась Василиса. — Пастбища всегда нужны.

— Вот и я подумал…

Вдвоем есть чернику было вкусно.

Сладкая.

И терпкая. И какая-то самую малость неправильная, с легким медовым привкусом, вовсе этой ягоде нехарактерным.

— Так выйдешь за меня замуж? — повторил Демьян вопрос.

— А…

— Я говорил с Константином Львовичем. И с твоею бабушкой.

— Двоюродной.

— Думаешь, она теперь на двоюродную согласится? — усомнился он. И Василиса, подумав, решила, что Демьян прав.

Не согласится.

Уж как Алтана Александровна кухню обжила, переиначила на свой лад, так и жизнь Василисину переиначит, если, конечно, Василиса позволит. А она не позволит.

Не то, чтобы она полагала, будто Алтана Александровна желает зла. Отнюдь. Просто… хватит. Ее жизнью и без того слишком долго управляли другие, пусть и горячо любимые, люди. Но теперь Василиса сама.

Как-нибудь.

— Так вот, — продолжил Демьян, собирая губами ягоды с ладони. И губы у него сделались синими, как и руки, и не только у него. — Оба уверены, что там, в конюшне, твоя сила с моею переплелась так тесно, что ни один треклятый некромант эту связь не расплетет.

— А если ошибаются?

— Думаешь, расплетет?

— Нет, — Василиса покачала головой. — Просто… понимаешь… а если вдруг оно тебя убьет…

— До сих пор ведь не убило.

— Ну а потом…

— Потом — будет потом. И вообще, женщина, я тебя украл…

Василиса приподняла бровь.

— …мне и решать, что дальше.

…местечковая церковь пристроилась на краю обрыва, над самым морем, которое разволновалось, будто это оно было невестою. И разволновавшись, оно поспешило принарядиться, накинуло кружевную шаль из пены, посыпало сверху искрящеюся алмазною крошкой брызг.

Но то море.

А батюшка, глянув на Василису, покачал головой. Верно, давно ему не попадались этакие неудачненькие невесты, чтобы в мужском почти наряде, да еще и черникою перемазанные. Но, пожалуй, впервые Василисе было действительно безразлично, что о ней подумают окружающие. Для того единственного человека, для которого ей хотелось быть красивой, она красивой и была.

Здесь.

Сейчас.

И всегда до конца дней, что их с Демьяном, что вовсе этого мира, в котором где-то там, в поднебесье, еще бродят табуны небесных коней.

Эпилог

Два года спустя.


Жеребенок стоял на ногах слегка покачиваясь, с видом недоуменным, словно до конца не способный поверить, что все-таки стоит. Фыркнула кобыла, сунулась было облизывать, но жеребенок попятился и едва не сел на зад. В последнее мгновенье удержавшись, едва ли не чудом, он шагнул к матери. Застыл. И снова шагнул.

— Красивый, — сказала Марья.

И Василиса согласилась.

Красивый.

Будто в солнечный свет одетый. Золото? Нет, золото — металл, холодный, неживой. А это… и ведь до последнего ей не верилось, что получится.

Конюшни восстановить?

Отстроили уже к осени, окруживши такою защитой, какой, верно, и в родовом поместье нет.

Лошади?

Тоже возвращались. Кого-то удалось отыскать по бумагам, кого-то — перекупить, ибо, проданные годы тому они изрядно утратили в стоимости. И хозяевам их нынешним, верно, было странно, что Василиса ищет тех самых, еще тетушкою выращенных.

Получилось.

Почти.

— Меня тут просили поспособствовать… предлагают двести тысяч, — Марья глядела, как жеребенок, освоившись в мире для себя новом, теперь тычется мордой в живот матери.

Кобыла, по меркам многих слишком старая, чтобы дать хороший приплод, стояла спокойно. Только шкура ее изредка вздрагивала, отгоняя мух.

— Много, — Василиса оперлась на ограду. — Но пока… он первый, который и вправду получился.

…те, что были прежде… не то, чтобы у нее вовсе не выходило. Отнюдь. Золотые жеребята появились в первом же приплоде, удивив конюхов сперва необычною мастью, а после и статью, которой не должно было бы быть.

Откуда?

Кобылицы немолоды.

Хмурый… конечно, хорош, однако и он в годах немалых. А поди ж ты… слухи пошли самые разные. И Василису они сперва злили насказано, ибо иные вовсе были непотребными, но как-то вот… пообвыклась? Пожалуй, что… а жеребята росли.

И интерес к ним был немалый, особенно после того, как показали первых самых на Московской сельскохозяйственной выставке. За тех-то, пусть и не сотни тысяч, но сорок сразу предложили, не поглядели ни на слухи, ни на сомнительного свойства родословную, ни на малые изъяны в масти.

— Погодишь? — кивнула Марья.

— Погожу… но там еще четыре должны ожеребиться. И если… получится.

— Я передам.

— Спасибо.

— Да не за что, — Марья протянула кобыле морковку, которую та, повернувши к Марье голову, приняла осторожно, степенно даже, всем видом показывая, что вовсе подачку не выпрашивала, что просто вот… ко времени пришлось. — А в остальном как? В Китай, конечно, письма доходили, но… все не то.

Не то.

И ответы тоже, которые доставляли особою почтой, в шкатулках лаковых, оплетенных сетью силы, тоже были не теми, сдержанными, будто чужими. Пусть умом Василиса и понимала, что не всякое слово бумаге доверить можно, однако все одно было… неприятно.

Да.

— А то ты не знаешь, — проворчала она. — И вообще тебе не обязательно было ехать.

— И дать Вещерскому два года свободы? — Марья приподняла бровь. — Он такой награды не заслужил.

И улыбнулась.

А Василиса улыбнулась в ответ. Вовсе не изменилась она, старшая сестра и почти уже княгиня, ибо князь заявил, что желает уступить место сыну, раз уж тот все же решил остепениться и образумиться. Правда, в этом Василиса немного сомневалась, ибо совершенно не представляла себе Вещерского образумленным, а Демьян был с нею согласен.

Сказал, что такие до самой смерти необразумленными ходят.

Особенность натуры.

И натура эта деятельная требовала постоянного движения. И даже странно было, как прежде Василиса того не замечала.

Прежде, впрочем, она многого не замечала.

Будто спала.

А может, и права Алтана Александровна, говорившая, что и вправду спала, убаюканная тою, родовой, силой, которая не находила выхода. А после взяла и нашла.

И вылилась.

И… и оказалось, что Василиса точно знает, из чего делают бубен и как рисовать на нем, собственною кровью. Как вплетать в нее нити силы.

Как слышать их.

И ступая по напоенным росою травам, прокладывать путь…

…Демьян ворчал, что приличные замужние женщины не бегают рассветами по заливным лугам, рискуя простыть, ибо по осени, когда Василиса все же решилась на обряд, росы совсем даже не теплые.

Ворчал.

И не мешал.

Встречал с теплым пледом и горячим чаем, который сам мешал из трав, и выходило вкусно. Он не спрашивал о том, о чем Василиса не могла бы рассказать, не потому как тайна, просто… не было в языке нужных слов. И он понимал. И молчал.

Просто усаживал в кресло.

И пледом оборачивал. И чай подносил. И потом они вместе сидели, слушая песню жаворонка. И не было времени лучше.

Или было?

…может тогда, когда на волков ходили, не тех, что жили в ущелье. Эти-то держались в стороне от людей, но по стужам февральским спустилась с гор другая стая, отощавшая и, хуже того, больная.

Тогда тоже был холод.

И зимнее солнце, крохотное вовсе, которое и ладонью-то накрыть можно. Ветер колючий. Стылое море. И скачка, когда прижимаешься телом к коню, зарываешься в гриву его, держишь поводья, понимая, что удержаться не выйдет.

Хлопки выстрелов.

Вой.

Запах пороха. И ружье, которое взлетает будто само, а после бьет в плечо, потому как оказывается, что Василиса совсем забыла, как правильно стрелять. На снегу кровь и страшные уродливые твари, нисколько не боящиеся людей. После уж сказали, что бешеных той зимой было больше, чем когда бы то ни было.

Справились.

И потом, после, Демьян тоже ворчит… на редкость ворчливый он оказался, только ворчание это незлое. К нему Василиса быстро привыкла, как и вовсе к мужу. Можно сказать, что и не привыкала даже, а… будто так и должно было быть, чтобы рядом находился этот человек.

Всегда.

А что его долго не было, так… случается. Главное, что теперь-то он был. И никуда-то пропадать не собирался, хотя Василиса точно знала, что его в Петербург звали. Сперва от Бельцевских, вдруг озаботившихся угасшим было величием рода, гости зачастили, а после и старый Вещерский приезжал.

Поглядеть.

Поглядел. И уехал. А Демьян долго ходил задумчивым. И Василиса даже испугалась, что он уедет. А ей как тогда быть? Следовать за мужем, как велят приличия и совесть? Или же остаться при конюшнях? Там, где она нужна и где чувствует себя на своем месте.

Демьян же, поняв ее сомнения, сказала:

— Мне и тут неплохо, — и улыбнулся еще так, что морщинки у глаз прорезались. А Василисе стало совестно. Самую малость.

И снова он все понял верно.

— Служба — это, конечно, хорошо… и чин, думаю, дали бы немалый. И… я сказал, если помочь надо будет, то помогу, но возвращаться… старый я уже. Больной.

Больным он не был.

Хотя… прежние раны порой давали о себе знать, и тогда Демьян становился мрачен, неразговорчив. И Василиса, не способная как-то унять ноющую его боль, которую чувствовала неожиданно ярко, никак вправду слишком уж сроднилась, шла на кухню варить шоколад.

Или вот пироги ставить.

Пироги весьма способствовали тому, что боль отступала. Правда, Никанор Бальтазарович, частенько заглядывавший в дом, который больше не называли вдовьим, уверял, будто со временем приступы будут становиться все реже, а после и вовсе сойдут на нет. Но… когда еще то будет?

— Из-за меня, да? — спросила Василиса тогда, не зная, смеяться ли ей от радости или плакать, что и хорошей жены из нее не вышло.

— Из-за себя, — возразил Демьян. — Я… прежде ничего-то кроме службы не видел, да и не хотел иного. А теперь вот понимаю, что не смогу дать того, чего от меня ждут. Чтобы и душой, и телом… устали они. Всему свое время. И службе тоже.

Василиса поверила.

Сложно не верить тому, кто вдруг стал частью и дома ее, и жизни, и вовсе… и, наверное, именно в тот день она поняла, что счастлива.

Безусловно.

Абсолютно.

И что никому-то, даже государственным интересам, не позволит помешать своему счастью. А помочь если… помочь Демьян поможет. Уже помогает. Сидит с какими-то бумагами, порой днями, потом еще люди приезжают, уезжают того самого вида, который заставляет думать о… о том, о чем думать не следует.

И спрашивать тоже.

Василиса и не спрашивала. И не мешала. И лишь тогда, когда случилось ему однажды отъехать, изводила себя беспокойством. Но… у всех ведь так?

Да и вернулся Демьян скоро.

…с лошадьми у него тоже, к слову, получалось и весьма неплохо.

Солнечный жеребенок совсем освоился и, задравши хвост, носился вокруг матери. Он был хрупок, голенаст и забавен настолько, что Марья не удержалась от улыбки.

А потом, глянув, искоса, поинтересовалась:

— На крестины-то хоть пригласишь?

— Откуда ты…

— Я же маг все-таки, пусть и не совсем целитель. К слову о целителях…

— Никанор Бальтазарович обещался молчать, но сказал, что, если я вздумаю пригласить кого из Петербурга, он обидится. Если, конечно, это не Константин Львович, тогда он ассистировать будет…

Василиса вздохнула и пожаловалась:

— У нас все не поместятся.

— Поместятся у нас, — отмахнулась Марья. — Я тут подумала, что собственный дом в Крыму нам точно не помешает, вот Вещерский и озаботился.

— Уже?

— Озаботится, — поправилась княжна. — В конце концов, родина родиной, но о семье тоже думать надо.

И Василиса с нею всецело согласилась.

— А сказать-то когда скажешь?

— Не знаю. Сегодня думала… если к ужину вовремя явятся.

Марья фыркнула.

К ужину?

Вовремя?

Нет, конечно, свиные ребра, глазированные медом, веский довод, но столь ли веский, чтобы отвлечь нескольких весьма увлеченных мужчин от грандиозных планов перестроения мира?

— Тогда завтра. Быть может. Если…

— К завтраку явится?

— Пусть попробует не явиться, — проворчала Василиса и, протянув руку, коснулась золотой шерстки жеребенка.

Надо будет заказать новую подвеску.

И прежние согласно зазвенели. Вот только звон их слышала лишь Василиса. Пока лишь она, но… та, что появится на свет, будет сильнее.

Ей откроется много больше и, быть может…

…мир меняется, однако всегда найдется в нем место для чуда. Так ей хотелось думать. И солнце, охватив золотой браслет, наполнило его теплом.

Согласилось.


Конец

 

 

Многие другие книги вы найдете в телеграм-канале «Цокольный этаж»:

https://t.me/groundfloor


Нравится книга?

Давайте кинем автору награду на Литнет. Хотя бы 10–20 рублей…

Примечания

1

Ольденбу́ргская — порода лошадей была выведена в XVII в. как упряжная лошадь для сельскохозяйственных работ.

2

Марвари — редкая порода лошадей из Марвара, региона в Индии

3

Клейдесдаль (Клайдсдейл, шотландская хладнокровная лошадь) — порода лошадей, произошла от рабочих кобыл из Клайдсдейла, фламандских и голландских жеребцов. Отличается большей подвижностью и более сухим телосложением, нежели прочие тяжеловозы.

4

Першеро́н (Першеро́нская) — тяжеловозная порода лошадей. Выведена в начале XIX века на северо-западе Франции.

5

Липициа́нская (липицанская, липизанская) — порода верхово-упряжных лошадей светло-серой масти. Обладают высокими способностями к обучению сложным трюкам, поэтому часто используют для обучения выездке.

6

Жемáйтская ло́шадь, или жемáйтец, жемáйтукас (лит. Žemaitukai) — порода лошадей, выведенная на территории современной Литвы. Название происходит от этнического названия жителей Западной Литвы — жемайты. Порода известна с VI–VII века, использовалась в качестве боевого коня у литовцев во время Северных крестовых походов.

7

Густав Вильгейм Зандер первым открыл свой спортивный зал, в котором представил 27 специальных приспособлений, цель которых была — улучшить физическое состояние посетителей. Зал был открыт и для мужчин, и для женщин.

8

Создатель велотренажера.

9

Героин и вправду был синтезирован в 1874 году как замена морфия, но это открытие осталось незамеченным, пока в 1898 г. в компании Bayer не совершили повторное открытие. Лекарство апробировали на животных, а затем и на людях, и пришли к выводу, что оно великолепно. Героин выпускали в виде таблеток и сиропов, рекомендуя буквально ото всех болезней, выписывая массово, в том числе и детям (детям продавать запретили уже в 1910 г.). К 1915 г. компания Bayer продавала героин в 22 страны. К этому времени уже поступило немало информации о возникновении тяжелой зависимости и привыкании, однако запреты на использование появились только в 1924 г., а производство компанией Bayer было остановлено лишь в 1931 г.

10

Вполне распространенное мнение, которое долго не удавалось изменить. В аптеках Германии лекарства на основе героина можно было приобрести вплоть до середины 70-х. И зависимость от него не считалась серьезной проблемой. Понадобились годы исследований, прежде чем удалось доказать разрушительное действие героина на мозг человека.

11

Один из оттенков коричневого.

12

Еще один оттенок коричневого.

13

Сифилис.


home | my bookshelf | | Леди, которая любила лошадей |     цвет текста   цвет фона