Book: Обманщики



Курт Воннегут

Обманщики

Жизнь была добра к Дарлингу Стедману. Он водил новенький «Кадиллак» цвета вареного

лобстера. А к заднему бамперу «Кадиллака» крепилось сцепное устройство, при помощи

которого Стедман перемещал свой серебряный дом на колесах весной на Кейп-Код, а осенью во Флориду. Стедман был художником – писал картины, хотя художника он не

слишком напоминал. Своими профессиональными приемами он частью походил на

стопроцентного бизнесмена, делового человека, который понимает, что такое платить по

счетам, человека из народа, полагающего, что художники по большей части – глупые

мечтатели, а искусство в основном представляет собой сущую чепуху. Стедман

приближался к шестидесятилетию и внешностью напоминал Джорджа Вашингтона.

Вывеска над его мастерской в квартале художников городка Семинол-Хайлендс, штат

Флорида, говорила сама за себя: «Дарлинг Стедман – искусство без дураков».

Он расположил свою мастерскую в самом логове соперничающих друг с другом

художников-абстракционистов. Ловкий ход, поскольку большую часть туристов

абстракционисты сердили и раздражали, и тут посреди разноцветной невнятицы зеваки

вдруг натыкались на Стедмана и его работы. Картины Стедмана были очаровательны, как

почтовые открытки, а сам художник казался старым приятелем из родных мест.

– Я – оазис, – любил говаривать он.

Каждый вечер Стедман выставлял мольберт прямо перед входом в мастерскую

и демонстрировал свое мастерство. Он работал примерно час под внимательными

взглядами зевак, затем ставил точку, помещая картину в золоченую рамку. Толпа

понимала, что действо закончилось, и разражалась аплодисментами. Шум уже не мог

испортить шедевр, потому что шедевр был завершен.

Стоимость шедевра указывалась на карточке, прикрепленной к рамке: «60 долларов

вместе с рамкой. Спрашивайте о наших специальных условиях». Слово «наших» на

карточке означало, что речь идет о Стедмане и его жене Корнелии.

Корнелия не слишком разбиралась в искусстве, однако была уверена, что ее муж – второй

Леонардо да Винчи. Впрочем, так считала не только Корнелия.

– Богом клянусь, – однажды вечером проговорила потрясенная женщина из толпы зевак, –

когда вы рисовали эти березы, вы и впрямь будто березовую краску взяли – будто любой

может такую краску взять, и вот вам березовая кора. И с облаками так же: будто это

облачная краска такая, что любой возьми да и нарисуй не глядя!

Стедман игриво протянул ей мольберт и кисть.

– Прошу, мадам.

Он безмятежно улыбнулся, но улыбка была дежурной – просто чтобы не сорвать

представление. Все было вовсе не безмятежно. Сегодня, отправляясь на ежевечернюю

демонстрацию своего мастерства, Стедман оставил жену в слезах. Он не сомневался, что

Корнелия и сейчас еще рыдает в трейлере – рыдает над вечерней газетой. В этой газете

художественный критик назвал Стедмана многокрасочным обманщиком.

– Святые угодники, нет! – воскликнула женщина, которой Стедман предложил мольберт

и кисть. – У меня даже пустое место не получится на себя похожим. – Она отшатнулась, спрятав руки за спину.

И тут на сцене появилась Корнелия. Бледная и дрожащая, она вышла из мастерской

и встала рядом с мужем.

– Я хочу кое-что сказать всем этим людям, – заявила она.

Все эти люди раньше не встречали Корнелию, однако она мгновенно заставила их понять, что собой представляет. Испуганная, робкая и застенчивая, она никогда раньше не

обращалась к толпе. Было совершенно ясно, что только катаклизм невиданной силы мог

развязать ей язык. Корнелия Стедман внезапно стала олицетворением всех милых, тихих, преданных и смущенных домохозяек всех времен и народов.

Стедман лишился дара речи. Ничего подобного он не ожидал.

– Через десять дней, – дрожащим голосом проговорила Корнелия, – моему мужу

исполнится шестьдесят. И я все думаю, как долго нам еще придется ждать, когда мир

в конце концов очнется и признает его одним из величайших живописцев, когда-либо

живших на свете. – Она прикусила губу, пытаясь сдержать слезы. – Один чванливый

болван-критик написал в сегодняшней газете, будто мой муж обманщик. – Слезы хлынули

из ее глаз. – Чудесный подарок на шестидесятилетие человеку, который всю свою жизнь

посвятил искусству!

Собственные слова настолько потрясли Корнелию, что она едва собралась с силами, чтобы продолжить.

– Мой муж, – в конце концов произнесла она, – представил десять чудесных работ на

ежегодную выставку так называемой Ассоциации искусств Семинол-Хайлендс, и все они

до единой были отвергнуты.

Корнелия указала пальцем на картину в витрине другой мастерской, расположенной через

дорогу прямо напротив. Ее губы шевелились. Она пыталась сказать что-то о картине –

громадной ужасающей абстракции, но не смогла издать ни единого осмысленного звука.

Речь Корнелии была окончена. Стедман нежно препроводил ее в мастерскую и прикрыл

дверь. Он поцеловал жену, смешал ей коктейль. Стедман чувствовал себя не слишком

уютно, поскольку прекрасно знал, что он действительно обманщик. Знал, что его картины

ужасны, знал, что такое хорошая живопись и что такое хороший живописец. Вот только

почему-то так и не удосужился поделиться этим знанием с женой.

Высокое мнение Корнелии о его таланте хотя и демонстрировало ее ужасный вкус, было

самым ценным сокровищем Стедмана. Прикончив напиток, Корнелия смогла наконец

закончить и речь.

– Все твои чудесные работы отвергнуты, – проговорила она. Затем ткнула в картину через

дорогу, и рука ее была тверда и неподвижна. – А эта мазня взяла первую премию!

– Ну-ну, малышка, – сказал Стедман, – Что ни делается, все к лучшему, а лучшего у нас

хватает.

Картина через дорогу была невероятным творением, мощным и искренним – и Стедман

знал это, чувствовал всем естеством.

– Малышка, в живописи существуют самые разные направления, – сказал он. –

Некоторым людям нравится одно, а некоторым совсем другое, так устроен мир.

Корнелия не отводила взгляда от картины напротив.

– Я бы этот кошмар и в сарай не повесила, – мрачно проговорила она. – Против тебя

сплели заговор, и пришла пора положить ему конец. – Корнелия встала, медленно, угрюмо, по-прежнему глядя на противоположную сторону улицы. – И что это она вывесила

в витрине?

На противоположной стороне улицы Сильвия Лазарро клеила газетную вырезку в витрину

мастерской своего мужа. Вырезка была с той самой статьей, где Стедмана назвали

обманщиком. Сильвия выставила статью на всеобщее обозрение вовсе не из-за этого, а по

причине того, что в статье говорилось о ее муже, Джоне Лазарро.

А там говорилось, что Лазарро – самый выдающийся художник-абстракционист во

Флориде. Говорилось, что он способен выразить сложные эмоции при помощи невероятно

простых элементов. Там говорилось, что Лазарро пишет одной из самых редких красок –

что он пишет душой. А еще там говорилось, что Лазарро начал свою карьеру как мальчик-вундеркинд, обнаруженный в трущобах Чикаго.

Лазарро было всего двадцать три года. Самоучка, он никогда не учился в художественной

школе.

В витрине с газетной вырезкой была выставлена картина, которая заслужила все эти

похвалы, равно как и денежный приз в двести долларов. На этой картине Лазарро

попытался запечатлеть на холсте тягостную неподвижность, безумную боль и холодный

пот за мгновение до того, как разразится гроза. Облака на картине не были похожи на

настоящие облака. Они были похожи на серые валуны – плотные, как гранит, и в то же

время каким-то образом рыхлые и пропитанные влагой. И земля не была похожа на

настоящую землю. Она скорее напоминала горячую, потускневшую медь. Нигде никакого

укрытия. Любой, кто оказался бы в этот мрачный миг в этом мрачном месте, вынужден

был бы съежиться на горячей меди под сырыми глыбами – и принять то, что в следующее

мгновение обрушит на него природа.

Картина была до ужаса мрачной – место для такой нашлось бы только в музее или

в собрании маниакального коллекционера. Картины Лазарро продавались плохо. Он и сам

был им под стать – грубый и злой. Ему нравилось казаться опасным, казаться бандитом.

Но он не был опасен. Он боялся. Боялся того, что он самый большой обманщик из всех.

Лазарро лежал одетый на кровати в темноте. Единственным источником света

в мастерской был отблеск расточительной иллюминации, освещающей жилище Стедмана

на той стороне улицы. Лазарро угрюмо размышлял о том, какие подарки он мог бы купить

жене на двухсотдолларовую премию, если бы ее тут же не растащили кредиторы.

Сильвия отошла от окна и присела на краешек его кровати. До того, как Лазарро

посватался к ней, она была бойкой простушкой-официанткой. Три года совместной жизни

со сложным и талантливым мужем добавили Сильвии кругов под глазами, а кредиторы

превратили всегдашнюю живость в веселое отчаяние. Но Сильвия не собиралась

сдаваться. Она не сомневалась, что ее супруг – второй Рафаэль.

– Почему ты не хочешь почитать, что о тебе написали в газете? – спросила она.

– Никогда не видел толку в художественных критиках, – ответил Лазарро.

– Зато они в тебе видят, – возразила Сильвия.

– Ура, – безучастно проговорил Лазарро.

Чем больше хвалы возносили ему критики, тем сильнее он съеживался на горячей меди

под сырыми глыбами. Руки и глаза Лазарро были так устроены, что он не мог добиться

в изображаемых предметах ни малейшего сходства. Его картины были жестокими не

потому, что он хотел выразить эту жестокость, – он просто не умел писать по-другому. На

первый взгляд, Лазарро не испытывал к Стедману ничего, кроме презрения. Однако

глубоко в душе он испытывал благоговение перед руками и глазами Стедмана – руками

и глазами, которые могли сделать все, чего тот хотел от них.

– У лорда Стедмана через десять дней юбилей, – сообщила Сильвия. Она прозвала

Стедманов «лорд и леди Стедман», потому что те были так богаты – и потому что Лазарро

были так бедны. – Леди Стедман вышла из трейлера и произнесла по этому поводу

большую речь.

– Речь? – переспросил Лазарро. – Не знал, что у леди Стедман есть голос.

– Сегодня прорезался, – сказал Сильвия. – Она просто взбесилась оттого, что газета

назвала ее мужа обманщиком.

Лазарро нежно взял ее за руку.

– Ты защитишь меня, крошка, если кто-то скажет такое обо мне?

– Я убью любого, кто скажет о тебе такое.

– У тебя сигаретки нет? – спросил Лазарро.

– Кончились, – ответила Сильвия.

Сигареты кончились еще в обед.

– Я подумал, вдруг ты припрятала пачку, – сказал Лазарро.

Сильвия уже была на ногах.

– Пойду стрельну у соседей.

Лазарро схватил ее за руку.

– Нет, нет и нет, – проговорил он. – Пожалуйста, ничего больше не стреляй у соседей.

– Но если ты хочешь курить… – начала Сильвия.

– Неважно. Забудь! – возбужденно сказал Лазарро. – Я бросаю. Первые несколько дней

самые тяжелые. Зато сэкономим кучу денег – и здоровья.

Сильвия сжала его руку, отпустила, подошла к фанерной стене и принялась колотить в нее

кулачками.

– Это нечестно, – горько проговорила она. – Ненавижу их!

– Ненавидишь кого? – Лазарро сел.

– Лорда и леди Стедман, – произнесла она сквозь сжатые зубы. – Выставляют повсюду

напоказ свои деньги. И этот лорд Стедман со своей толстенной двадцатипятицентовой

сигарой в зубах – продает свои дурацкие картинки, только свист стоит… а ты пытаешься

принести в наш мир что-то новое и прекрасное и не можешь позволить себе даже

сигарету!

В дверь настойчиво постучали. Снаружи слышался людской гомон, словно зеваки

Стедмана переместились на эту сторону улицы. А потом послышался голос и самого

Стедмана, терпеливо увещевающий:

– Послушай же, малышка…

Сильвия подошла к двери и распахнула ее.

Снаружи стояли леди Стедман, гордо задрав голову, лорд Стедман, понурившийся от

неловкости, и горстка зевак, весьма заинтересованная происходящим.

– Сию же секунду уберите эту мерзость из вашей витрины! – заявила Корнелия Стедман

Сильвии Лазарро.

– Убрать что из моей витрины? – поинтересовалась Сильвия.

– Уберите газетную вырезку из вашей витрины, – сказала Корнелия.

– А что не так с вырезкой? – осведомилась Сильвия.

– Вы знаете, что не так с вырезкой, – нахмурилась Корнелия.

Лазарро слышал, как голоса двух женщин повышаются. Поначалу они звучали достаточно

безобидно – почти по-деловому, но каждая фраза заканчивалась на чуть более высокой

ноте. Лазарро подошел к двери мастерской как раз вовремя, за секунду до того, как между

двумя женщинами сверкнула молния – между двумя славными женщинами, которые

зашли слишком далеко. Тучи, которые сгустились над Корнелией и Сильвией, не были

тяжелыми и влажными. Они сверкали ядовитой зеленью.

– Вы имеете в виду, – решительно проговорила Сильвия, – ту часть статьи, где говориться, что ваш муж обманщик, или ту, где моего называют великим художником?

И грянул гром.

Женщины не касались друг друга. Они стояли лицом к лицу, и каждая хлестала соперницу

страшной правдой. Но независимо от того, какие слова они выкрикивали, ни одна не

чувствовала удара, поскольку обеих захватил безумный угар битвы. Кто по-настоящему

страдал, так это их мужья.

Каждая насмешка Корнелии больно жалила Лазарро. Он взглянул на Стедмана и увидел, что тот моргает и хватает ртом воздух каждый раз, как очередную колкость отпускает

Сильвия.

Когда перепалка постепенно начала утихать, слова женщин стали более конкретными

и взвешенными.

– Вы в самом деле думаете, что мой муж не способен намалевать дурацкую старомодную

картинку с индейцем в березовом каноэ или хижиной в лесу? – поинтересовалась Сильвия

Лазарро. – Да он не глядя такое нарисует! Он не делает этого, потому что слишком честен, чтобы копировать старые календари.

– А вы считаете, мой муж не сможет намазать пятен и придумать им загадочное

название? – парировала Корнелия Стедман. – Не сможет размазать краску так, чтобы ваши

дружки, чванливые критики, пришли и сказали: «Вот что я называю истинной душой»?

Вы серьезно так думаете?

– Еще бы я не думала! – фыркнула Сильвия.

– Хотите маленькое состязание? – осведомилась Корнелия.

– Что пожелаете. – Сильвия пожала плечами.

– Чудненько, – сказала Корнелия. – Сегодня ночью ваш муж напишет картину, на которой

хоть что-то будет похоже на само себя, а мой муж напишет то, что вы называете душой. –

Она вскинула седую голову. – А утром посмотрим, чья возьмет.

– По рукам. – В голосе Сильвии зазвучали победные нотки. – По рукам.

– Просто размажь краску, – сказала Корнелия Стедман, заглядывая через плечо мужа.

Она чувствовала себя великолепно, словно сбросила пару десятков лет. Ее муж уныло

сидел перед чистым холстом. Корнелия выбрала тюбик краски и выдавила из него на

холст карминового червяка.

– Чудесно, – проговорила она, – отсюда можно и начать.

Стедман апатично взял в руку кисть и продолжал сидеть неподвижно. Он знал, что

потерпит поражение. Стедман много лет вполне жизнерадостно мирился с творческими

поражениями, поскольку научился покрывать их сладкой глазурью наличных. Но

сегодня – он знал это – творческий крах предстанет перед ним так откровенно, так ярко, что придется открыто его признать. На другой стороне улицы Лазарро в эти самые

минуты наверняка пишет нечто настолько совершенное, живое и трепещущее, что

потрясет даже Корнелию вместе с толпами зевак. А Стедману станет настолько стыдно, что никогда уже больше он не возьмет в руки кисть. Стедман смотрел куда угодно, только

не на холст, изучал картины и объявления в мастерской, словно видел их впервые.

«Десятипроцентная скидка на все, что выходит из-под кисти Стедмана, – гласило одно

объявление. – И совершенно бесплатно Стедман сделает так, что закат на картине

совпадет по гамме с вашими портьерами и ковром».

«Стедман, – сообщало другое объявление, – создаст уникальную картину маслом по

любой вашей фотографии».

Стедман вдруг поймал себя на мысли о том, какой шустрый этот Стедман.

Стедман принялся рассматривать работы Стедмана. На каждой картине присутствовала

одна тема: уютный маленький домик с дымом из каменной трубы. Прочный маленький

домик, который, сколько ни надувай щеки, не сдуть никакому волку. И в каком бы месте

картины Стедман ни поместил этот домик, он словно говорил: «Входи, усталый путник, кем бы ты ни был, – входи и насладись отдыхом».

Стедман представил, как входит в домик, закрывает двери и ставни и садится на коврик

у камина. Он смутно осознавал, что на самом деле здесь, в домике, и пробыл последние

тридцать пять лет. А теперь его пытаются извлечь оттуда.

– Милый, – позвала Корнелия.

– Гм?

– Ты разве не рад?

– Рад? – переспросил Стедман.

– Рад тому, что мы сможем доказать, кто настоящий художник.

– Ужасно рад. – Стедман выдавил улыбку.

– Так почему же ты не начнешь работать? – спросила Корнелия.

– И правда, почему, – пробормотал Стедман.

Он поднял кисть и принялся тормошить ею карминового червяка. Через несколько секунд

на холсте появилась карминовая березовая роща. Еще пара дюжин бездумных движений



кистью, и рядом с рощицей был возведен маленький карминовый домик.

– Индеец! Нарисуй индейца. – Сильвия Лазарро расхохоталась, потому что Стедман

всегда рисовал индейцев. Она прикрепила к мольберту Лазарро свежий холст и теперь

барабанила по нему пальцами. – Сделай его ярко-красным, с орлиным носом, –

продолжала она. – А позади за горами путь садится солнце, и не забудь маленький домик

на склоне горы.

Взгляд Лазарро остекленел.

– Все на одной картине? – угрюмо спросил он.

– Конечно! – воскликнула Сильвия. Она снова превратилась в игривую невесту. – Нарисуй

все это, чтобы раз и навсегда положить конец разговорам этих людей о том, что у них

детишки рисуют лучше тебя.

Лазарро сгорбился и потер глаза. То, что он рисовал, как ребенок, было абсолютной

правдой. Он рисовал, как поразительный ребенок с безумным воображением – но все

равно, как ребенок. Некоторые картины, которые Лазарро писал сейчас, почти не

отличались от тех, что он рисовал в детстве.

Он иногда думал, что, возможно, его самая первая работа и есть самая великая. Лазарро

нарисовал ее крадеными цветными мелками на тротуаре чикагской трущобы. Ему было

двенадцать. Он начинал свою первую большую работу частью как розыгрыш, частью как

шантаж. Картина мелками становилась все больше и больше – и все безумнее. Зеленые

полотнища дождя, украшенные кружевом черных молний, хлестали по скрюченным

пирамидам. Местами на картине был день, а местами ночь, и днем светила бледная серая

луна, а ночью – жаркое красное солнце.

Чем больше и безумнее становилась картина, тем больше она нравилась растущей толпе

зрителей. На тротуаре все изменилось. Незнакомцы приносили художнику все новые

мелки. Приехала полиция. Приехали репортеры. Приехали фотографы. Приехал даже сам

мэр. Когда юный Лазарро наконец поднялся с колен, он стал, хотя бы на один день, самым

знаменитым и любимым художником на Среднем Западе.

Сегодня Лазарро уже не был мальчиком. Он мужчина, который зарабатывает на жизнь, рисуя, как мальчик, а жена просит его изобразить индейца, который действительно похож

на индейца.

– Это же так легко, – говорила Сильвия. – Тут ведь не надо ни во что вкладывать душу. –

Она нахмурилась и прищурила глаза, словно высматривая что-то на горизонте, как один

из индейцев Стедмана. – Просто нарисуй им здоровенного краснокожего!

К часу ночи Дарлинг Стедман был на грани сумасшествия. Холст перед ним был покрыт

несколькими фунтами краски. А сколько фунтов ему уже пришлось соскоблить! Какую

бы абстракцию ни пытался изобразить Стедман, сквозь нее пробивались банальные

жизненные сюжеты. Куб все равно превращался в домик, конус – в покрытую снегом

горную вершину, а сфера становилась полной луной. Отовсюду выглядывали индейцы

в таком количестве, что их хватило бы для панорамы битвы при Литтл-Бигхорн.

– Никак не можешь отодвинуть в сторону свой талант? – посочувствовала ему Корнелия.

Стедман вскипел и велел ей отправляться в постель.

– Мне будет легче, если ты не станешь смотреть, – раздраженно сказал Джон Лазарро

жене.

– Я просто не хочу, чтобы ты слишком перенапрягался. – Сильвия зевнула. – Если я уйду, то, боюсь, ты опять начнешь вкладывать душу и все усложнишь. Просто нарисуй индейца.

– Я рисую индейца, – сказал Лазарро. Нервы его были натянуты как струна.

– Ты… не против, если я задам вопрос? – спросила Сильвия.

Лазарро закрыл глаза.

– Конечно, не против.

– Где индеец?

Скрипнув зубами, Лазарро ткнул в центр холста.

– Вот твой паршивый индеец.

– Зеленый? – спросила Сильвия.

– Это подмалевок.

– Милый, не нужно тут никакого подмалевка. Просто нарисуй индейца. – Сильвия взяла

тюбик краски. – Вот, смотри, отличный цвет для индейца. Просто нарисуй его, а потом

раскрась – как в книжках-раскрасках с Микки-Маусом.

Лазарро отшвырнул кисть в другой конец комнаты.

– Да я и Микки-Мауса не раскрашу, когда кто-то смотрит мне через плечо! – взревел он.

Сильвия отшатнулась.

– Прости. Я просто хотела объяснить тебе, как это легко.

– Марш в постель! – приказал Лазарро. – Ты получишь своего гребаного индейца. Только

иди спать.

Услышав вопль Лазарро, Стедман ошибочно принял его за вопль радости. Стедман был

уверен, что такой вопль может означать только две вещи: или Лазарро закончил картину, или окончательно скомпоновал ее, и скоро она будет написана.

Он пытался представить себе картину Лазарро – то как мерцающего Тинторетто, то как

туманного Караваджо, а то и как вихреобразного Рубенса. Упрямо, не понимая, жив он

или мертв, Стедман принялся методично убивать индейцев ножом-палитрой.

Его презрение к себе достигло пика. Осознав, насколько глубоко это презрение, Стедман

прекратил работу. А презрение к себе оказалось настолько глубоким, что Стедман решил, невзирая на стыд, без всякого стеснения перейти улицу и купить у Лазарро картину, в которой есть душа. Он готов был заплатить Лазарро круглую сумму за право поставить

свою подпись под картиной Лазарро и за обещание Лазарро хранить молчание об этой

позорной сделке.

Приняв такое решение, Стедман снова принялся рисовать. Но теперь это была бесстыдная

оргия его старого доброго, вульгарного, бездушного «я». Несколькими сабельными

ударами кисти он создал горный хребет. Провел кистью над горами, и после нее остались

облака. Тряхнул кисть над склонами, и отовсюду повыскакивали индейцы.

Индейцы тут же изготовились к атаке на что-то в долине. Стедман знал, на что. Он встал

и сердито нарисовал домик. Нарисовал открытые двери. Нарисовал себя внутри.

– Вот вам квинтэссенция Стедмана, – презрительно бросил он и горько рассмеялся. – Вот

он, старый болван.

Стедман вернулся в трейлер и убедился, что Корнелия крепко спит. Проверил деньги

в бумажнике, прокрался обратно в мастерскую и отправился на другую сторону улицы.

Лазарро дошел до полного измождения. У него было чувство, будто он не работал

последние пять часов, а пытался спасти индейца с вывески сигарной лавки из зыбучего

песка. Зыбучий песок был изображен на холсте Лазарро.

В конце концов Лазарро прекратил попытки вытащить индейца на поверхность

и позволил ему ускользнуть в Леса Счастливой Охоты.

Поверхность картины сомкнулась над индейцем – а также над самоуважением Лазарро.

Жизнь назвала Лазарро лжецом, и он всегда знал, что когда-нибудь такое случится. Он

попытался ухмыльнуться, словно жулик, который решил бросить свои проделки, которыми занимался долгие годы. Но в действительности Лазарро не хотел этого. Он

очень любил писать картины и хотел писать их всю жизнь. Если он и обманщик, то

одновременно он и жертва самого изощренного обмана.

Уронив неуклюжие руки на колени, Лазарро представил, что сейчас делают умелые руки

Стедмана. Если Стедман велит своим волшебным рукам стать искушенными и умелыми, как у Пикассо, они станут искушенными и умелыми. Если велит им быть жестко

прямолинейными, как у Мондриана, они станут жестко прямолинейными. Велит стать

злобно-детскими, как у Клее, станут злобно-детскими. А велит стать сердито-неумелыми, как у Лазарро, и эти волшебные руки смогут стать именно такими.

Лазарро готов был пасть настолько низко, что в голову ему даже пришла идея выкрасть

одну из работ Стедмана, поставить на ней свое имя и силой заставить бедного старика

молчать. Ниже падать было уже некуда, и Лазарро принялся писать картину о своих

чувствах – о том, какой он лживый, какой грубый, какой мерзкий. Картина была почти

черной. Это была последняя картина, которую собирался написать Лазарро, и она

называлась «Ни черта хорошего».

У дверей студии послышались звуки, словно снаружи подошло какое-то больное

животное. Лазарро яростно продолжал работу. Звуки послышались снова. Лазарро

направился к двери и распахнул ее.

Снаружи стоял лорд Стедман.

– Если я похож на человека, которого вот-вот вздернут, – сказал Стедман, – то не

сомневайтесь, именно так я себя и чувствую.

– Входите, – сказал Лазарро. – Входите.

Дарлинг Стедман проспал до одиннадцати. Он пытался заставить себя поспать еще, но не

смог. Стедман не хотел вставать. Анализируя причины этого нежелания, он обнаружил, что совершенно не напуган грядущим днем. В конце концов, проблему минувшей ночи он

сумел разрешить весьма ловко – обменявшись картинами с Лазарро.

Стедман больше не боялся унижения. Он поставил свое имя на картине, где есть душа.

Там, в странной тишине, царящей снаружи, его наверняка ждет слава. Стедман не хотел

вставать по другой причине – у него было чувство, будто прошлой безумной ночью он

утратил нечто бесценное.

Пока Стедман брился и рассматривал себя в зеркало, он понял, что бесценная вещь – это

не честность, он по-прежнему оставался гениальным старым обманщиком. И это не

деньги – они с Лазарро поменялись баш на баш. Стедман прошел из трейлера

с мастерскую, но там никого не было. Для туристов рановато, они появятся часам

к двенадцати. Корнелии тоже нигде не было видно.

Чувство, будто он утратил что-то важное, стало настолько сильным, что Стедман

поддался порыву перерыть все шкафы и ящики в мастерской в поисках один Бог знает

чего. И он хотел, чтобы жена помогла ему.

– Милая! – позвал он.

– А вот и он! – раздался возглас Корнелии снаружи.

Она вбежала в мастерскую и потащила его на улицу к мольберту, на котором Стедман

демонстрировал туристам свое мастерство. На мольберте стояла черная картина Лазарро.

Она была подписана Стедманом и при свете дня предстала совершенно в новом качестве.

Чернота блестела, казалась живой. А другие цвета больше не казались грязными

оттенками черного. Они придавали картине мягкий, божественный отсвет витража. Более

того, это не была картина Лазарро. Она было лучше, чем у Лазарро, потому что в картине

отсутствовал страх. Там были красота, гордость и трепещущая жизнь.

Корнелия сияла.

– Ты победил, милый… ты победил, – проговорила она.

Молчаливым полукругом перед картиной стояли несколько человек, совсем не похожие

на тех зевак, к которым привык Стедман. Серьезные художники тихо пришли посмотреть

на творение Стедмана. Они были смущены и полны уважения – пустой, глупый Стедман

доказал, что он гораздо больший мастер, чем все они, вместе взятые. Горечь и радость

смешались в улыбках, которыми они приветствовали нового мастера.

– Вы только гляньте на мазню на той стороне! – воскликнула Корнелия.

Она указала пальцем через улицу. В витрине мастерской Лазарро была выставлена

картина, которую Стедман написал прошлой ночью. На ней стояло имя Лазарро. Стедман

был потрясен. Картина нисколько не напоминала его работы. Да, она была похожа на

открытку, но на открытку, отправленную из чьего-то персонального ада.

Индейцы, и домик, и старик в домике, и горы, и облака на этот раз не выражали никакого

напыщенного романтизма. С реалистичностью Брейгеля, плавностью линий Тернера

и гаммой Джорджоне картина повествовала о мятущейся душе несчастного старика.

Картина была тем самым бесценным предметом, который утратил Стедман прошлой

ночью. Единственной настоящей работой, которую он создал за всю свою жизнь.

Прямо через дорогу навстречу Стедману шагал Лазарро. Он был очень возбужден.

Сильвия Лазарро тянула его за рукав.

– Я никогда тебя таким не видела! – воскликнула она. – Да что случилось?

– Мне нужна эта картина, – громко и раздраженно проговорил Лазарро. – Сколько вы за

нее хотите? – рыкнул он на Стедмана. – У меня сейчас нет денег, но я заплачу, когда

появятся. Заплачу, сколько скажете. Назовите цену.

– Ты рехнулся? – вскипела Сильвия. – Да у меня для такой вшивой картинки и стены не

найдется!

– Заткнись! – рявкнул Лазарро.

Сильвия заткнулась.

– А что вы скажете… что вы скажете насчет обмена? – проговорил Стедман.

Корнелия Стедман расхохоталась.

– Обменять чудесную работу на эту жалкую мазню?

– Молчать! – приказал Стедман. На сей раз старый художник не казался величественным, а действительно стал им. Он обменялся с Лазарро дружеским рукопожатием. – По рукам?





home | my bookshelf | | Обманщики |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу