Book: Мистер Джиттерс



Мистер Джиттерс

Кэт Эллис

Мистер Джиттерс

Copyright © Kat Ellis 2020

The author has asserted her moral rights All rights reserved Artwork © Penguin Random House 2020

Published by arrangement with Random House Children’s Publishers UK, a division of The Random House Group Limited.

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2021

Запись интервью с Ноланом Ноксом, режиссером «Ночной птицы», для журнала Scream Screen[1] (специальный выпуск по случаю двадцатилетнего юбилея премьеры фильма)

К. Д. Л.: К. Дж. Лэй, колумнистка Scream Screen

Н. Н.: Нолан Нокс, режиссер «Ночной птицы»


К. Д. Л.: Спасибо, что согласились побеседовать со мной для специального выпуска Scream Screen, посвященного двадцатилетнему юбилею «Ночной птицы», Нолан. Вы ведь не возражаете, если я буду называть вас просто Нолан?

Н. Н.: Давайте так. Вы можете называть меня Ноланом, как будто мы старые друзья, но тогда я буду курить, пока мы беседуем, и вы ничего мне не скажете. Достали уже: каждый считает своим долгом запрещать мне курить в собственном кабинете.

К. Д. Л.: (смеется) Идет. Итак, прошло двадцать лет с тех пор, как «Ночная птица» взбудоражила поклонников фильмов ужасов во всем мире. Как вы думаете, что именно в вашем фильме вызвало у фанатов такую бурную реакцию и надолго оставило след в их сердцах?

Н. Н.: (пауза) Вы правда хотите задать мне этот вопрос? «Ночная птица» получила множество наград, в том числе две премии «Эмми», и вы спрашиваете, почему мой фильм удался?

К. Д. Л.: Ладно, давайте попробуем по-другому. (Пауза.) В «Ночной птице» мы видим небольшой городишко эпохи сухого закона, отрезанный от цивилизации чудовищным ураганом: поваленные деревья, наводнение, зараженная система водоснабжения, все дороги вовне перекрыты – и вот это вот все. Местные жители голодают и оказываются в ловушке нарастающей паники, страха и суеверий. Вам удалось удивительно точно передать угнетающее ощущение замкнутого пространства, и не последнюю роль в этом сыграло идеально подобранное место съемок. Преданные фанаты по-прежнему стекаются в городок Харроу-Лейк, штат Индиана, где проходили съемки «Ночной птицы», – наверное, чтобы лично прочувствовать жуткую атмосферу фильма. Так почему же вы выбрали именно Харроу-Лейк?

Н. Н.: Харроу-Лейк почти не изменился с конца двадцатых. В те годы там произошло обрушение почвы, и город едва не исчез с лица земли. Половину смел оползень, а другая половина превратилась в швейцарский сыр: целый склон оказался испещрен кратерами. Город пришлось восстанавливать практически с нуля, а после у местных властей, наверное, уже не осталось денег на модернизацию, и это как раз сыграло нам на руку. Все в этом городишке – дома, магазины, даже люди, черт побери, – застыли в 1920-х годах. Ну и, конечно же, пещеры. Когда я впервые приехал в Харроу-Лейк с помощником, я сразу понял: это то, что я искал.

К. Д. Л.: Вот мы и добрались до пещер (кстати, там сняты одни из моих любимых сцен) – если не ошибаюсь, во время съемок там кое-что пошло не по плану?

Н. Н.: (пауза) Полагаю, вы намекаете на Мосса.

К. Д. Л.: Ну да. Нечасто один из членов съемочной группы исчезает прямо во время съемок, не так ли? (Смеется.)

Н. Н.: Рон Мосс был хорошим оператором и ценным членом съемочной группы. В его исчезновении не было ничего необычного. Это трагедия – и чертовски неудобный рабочий момент.

К. Д. Л.: На самом деле я не хотела вдаваться в подробности. Но раз уж зашла речь, не могли бы вы вкратце описать, как он исчез?

Н. Н.: Вы уверены, что вашим читателям это интересно? Зачем ворошить прошлое? (Пауза.) Ладно. Мы почти закончили съемки в пещерах и как раз отсняли сцену, где голодающие жители города съедают Пташку. Съемочная группа собирала вещи, чтобы переместиться в следующую локацию, и тут мы услышали звук, идущий откуда-то из глубины пещеры, – какие-то странные щелчки. Я никогда не слышал ничего похожего. В этот момент кто-то из ребят заметил, что Мосса нет, а все его оборудование лежит на траве, где он его и оставил. Оборудование, к слову, не из дешевых, а Мосс никогда не бросил бы свои вещи где попало. Мы прошли в глубь пещеры – насколько смогли, – но так ничего и не нашли. К этому времени звуки прекратились, и мы обратились в местную полицию, чтобы поискать как следует. Но поиски не дали никаких результатов.

К. Д. Л.: Но ведь полиция обнаружила человеческие останки?

Н. Н.: (вздыхает) К Моссу это не имело никакого отношения. Руины церкви, в которых мы снимали, находились внутри провала. Он образовался почти сто лет назад, когда произошло обрушение почвы. Любой дурак мог бы догадаться, что кости, обнаруженные в пещере, лежали там с тех пор. Может, останки с церковного кладбища, а может, одна из жертв оползня.

К. Д. Л.: Значит, вы не верите в городские легенды Харроу-Лейка?

Н. Н.: Вы про Мистера Джиттерса? Не смешите меня. Нет никакого древнего чудища, пожирающего местных жителей. И никогда не было. Харроу-Лейк всего лишь крошечный городок, который пережил ужасающую катастрофу и не смог оправиться. Я не удивлен, что местные придумали этому свое объяснение – какую-то паранормальную чепуху про проклятия и все такое. Конечно! Это ведь легче, чем признаться себе, что они пробурили насквозь чертову гору и чуть не похоронили себя собственными руками. (Пауза.) А давайте-ка вырежем последнюю часть. Люди из глубинки очень обидчивы, а мне некогда разбирать письма от ненавистников.

К. Д. Л.: Конечно. Продолжайте как вам удобно.

Н. Н.: О'кей. (Пауза.) Я не могу точно сказать, что мы слышали в пещерах той ночью. Эти щелчки… Возможно, это было какое-то природное явление. А может, и нет. Но одно я знаю точно: я никогда не видел ничего необычного ни в пещерах, ни рядом с ними. И у меня нет никаких оснований сомневаться в том, что Мосс погиб в результате несчастного случая. Наверное, мы уже никогда не узнаем, что именно там произошло. Знаете, мне кажется, люди сочиняют все эти истории – провинциальные городские легенды о чудовищах, демонах или злых духах – для того, чтобы не смотреть на настоящих чудовищ, которые их окружают. Они словно пытаются разбить пресловутое зеркало. Поэтому я и снимаю такое кино – чтобы люди увидели свое отражение. (Пауза.) Не забудьте включить это в интервью, ладно? Чертовски крутая цитата.

К. Д. Л.: (смеется) О да, не беспокойтесь. Кстати, раз уж к слову пришлось. Вам не кажется совпадением – даже больше, чем совпадением, – что ваша дочь тоже бесследно исчезла во время поездки в Харроу-Лейк в прошлом году?

Н. Н.: Я не хочу говорить о Лоле.

К. Д. Л.: Но вам не кажется странным, что…

Н. Н.: Я думал, мы собирались обсудить «Ночную птицу». Давайте оставим мою дочь в покое и вернемся к теме.

К. Д. Л.: Но…

Н. Н.: Вы меня не расслышали? (Пауза.) Так. Предлагаю сделать небольшой перерыв. Надеюсь, за это время вы наконец сможете вытащить голову из задницы и начнете задавать мне нормальные вопросы.

Годом ранее

Лола

Глава первая

Я храню свои секреты в цветочном горшке на Вест-стрит, 17. В ярко освещенном лобби многоквартирного дома по соседству с нами никого нет. На улице лишь одна пара. Мужчина и женщина. Судя по их громкой нечленораздельной речи, они только что вывалились из бара «Ка». Вряд ли они обратят внимание на семнадцатилетнюю девчонку, которая ошивается рядом с безвкусно выстриженным топиарием.

Я зарываю в землю три предмета. Ничего шокирующего на самом деле: брелок для ключей, зажигалка и истошно-розовая помада. Брелок я стащила у какого-то парня. Заметила, как девушка подарила ему эту вещицу у школьной библиотеки. При этом она так смутилась и покраснела, что я немедленно отпросилась у учителя в туалет и последовала за парнем в библиотеку. Как только он снял куртку, я аккуратно выудила брелок у него из кармана. Обычная безделушка – серебряная буква «Д». Мне просто захотелось что-нибудь незаметно стащить.

Зажигалка принадлежит Нолану – моему отцу. Я взяла ее, чтобы позлить его. По-моему, хорошая, вполне уважительная причина. Зажигалка золотая, с выгравированными инициалами – вензелем в виде двойной «Н». Мне следовало догадаться, что он обвинит в пропаже домработницу и уволит ее, но я не учла этот момент, а он именно так и сделал, так что теперь зажигалка стала моим новым секретом. Последнее приобретение – розовая помада. Я умыкнула ее сегодня вечером из туалета бара «Ка» – того самого, откуда вышла парочка. Я просто очень хотела спрятать еще один секретик, перед тем как покину Нью-Йорк.

Я не всегда беру чужие вещи. Обычно я просто записываю секретики на клочках бумаги и зарываю в землю. Но в последние несколько недель я постоянно что-нибудь ворую. Всякие мелочи типа ручки или солнечных очков, оставленных на столике в ресторане. Такое легко потерять – и легко спрятать в кармане или сумке. Знаю, тенденция не очень здоровая, но зато хоть какая-то движуха в моей унылой жизни. В конце концов, не так уж и плохо иметь хобби.

В баре проходила прощальная вечеринка. В центре внимания был мужчина в развязанном галстуке, болтавшемся на шее, и с прической, затвердевшей от геля для укладки. Я немного прошлась, выпила несколько напитков, съела пару канапе. Интересно, как скоро меня кто-нибудь заметит?

Посмотрите на меня. Давайте же.

Но никто здесь не знал, что я – дочь легенды. Со стороны я выглядела как странноватый нелюдимый подросток. И тут я наконец поймала на себе суровый взгляд мистера Твердые Волосы (это должно было произойти!). Рядом удивленно переглянулись мисс Шардоне и мисс Зубы-в-Помаде: «Ты ее знаешь?» – «Нет, а ты?» – «Нет». Общее настроение едва заметно изменилось. Группа знакомых друг с другом людей замкнулась, оставив меня за бортом.

Конечно же, никто меня не узнал. Я перестаю быть пустым местом, лишь когда я рядом с Ноланом. Он вечно таскает меня по тусовкам для людей из киноиндустрии. А на таких вечеринках его знают слишком хорошо, чтобы попытаться сфотографировать меня или задержать на мне взгляд чуть дольше секунды, ведь всем известно: лучше не злить Нолана Нокса.

Прошло двадцать минут с тех пор, как мистер Твердые Волосы, мисс Шардоне и мисс Зубы-в-Помаде в первый и последний раз обратили на меня внимание, и я очень сомневалась, что кто-либо из них еще вспомнит обо мне.

Я больше никого здесь не интересовала, поэтому решила зайти в туалет. У раковины я заметила ярко-розовую помаду. Две девушки (видимо, помада принадлежала одной из них) увлеченно сплетничали о некой женщине постарше по имени Селин Ренар. Судя по их разговору, она была той еще двуличной стервой. Я вымыла руки и сделала вид, что поправляю прическу перед зеркалом.

– И все это время она спала с несовершеннолетним сыном Джоанны за ее спиной, представляешь?

Могу себе представить – даже очень ярко. Хотя, пожалуй, не стоит. Селин – наверное, такая подтянутая тетенька с элегантной сединой, а сын Джоанны – прыщавый парнишка, который пыхтит изо всех сил, пока мама занимается своими делами: звонит по работе, готовит лазанью, ездит за винишком (или что там еще делают мамы), совершенно не подозревая о вакханалии, которая происходит прямо у нее под носом. Возможно, Джоанне следовало бы уделять больше внимания своему ребенку.

– И что ты сделала? – спросила вторая девушка.

Первая пожала плечами:

– А что я могла сделать? Я не хотела сообщать Джоанне эту новость, ведь тогда Селин внаглую обвинила бы меня во лжи.

Она сделала вид, что хочет помыть руки, и отвернулась, гневно раздувая ноздри. Лжет? Ее шея начала покрываться красными пятнами. Пока я размышляла, вторая девушка сменила тему и принялась рассказывать о ремонте в своем доме. Мне сразу же стало невыносимо скучно, и я направилась к выходу. И тут мое внимание привлекла помада, оставленная у раковины. Я непринужденно потянулась за ней и быстро сунула в карман. Открыла дверь. Позволила пульсирующим ритмам бара поглотить меня. И они даже не посмотрели мне вслед. Такие же клуши, как бедная Джоанна. А я тогда кто? Коварная Селин Ренар, нарушающая все правила? Или потный сынишка Джоанны, жаждущий внимания? Я выхожу на улицу и увлеченно рассматриваю трещины в асфальте. Но там вряд ли можно найти ответы на мои вопросы.

Машина. Пронзительный визг тормозов. Я поднимаю глаза, и сердце болезненно сжимается. Это автомобиль Нолана. Но за рулем, скорее всего, не он. Моя догадка вскоре подтверждается: стекло опускается, и я вижу недовольную рожу папиного ассистента.

– Быстро в машину, Лола!

– Привет, Ларри, – уныло отзываюсь я. Наклонив голову, я задумчиво касаюсь подбородка. – Ты что-то сделал со своей бородой?

Конечно же, нет. Его борода не меняется, наверное, с тех пор, как он впервые отрастил ее в детском саду. Ларри Браун – низенький коренастый мужичок, практически полностью заросший черными волосами. Однажды я смотрела документальный фильм о человеке, который поглотил своего близнеца в утробе, но тот продолжал расти внутри него как опухоль, пока не стал размером с енота. Когда его наконец вырезали, близнец-опухоль выглядел как бесформенный кусок плоти с волосами и зубами.

Вот о чем я думаю, когда вижу Ларри.

– Нолан написал мне, попросил тебя найти, – отвечает он, пропустив вопрос про бороду мимо ушей.

– Написал? Нолан никогда не пишет сообщения.

– А сегодня написал, – огрызается Ларри.

Меня передергивает. Если Нолан не позвонил, а предпочел отправить Ларри сообщение, значит, он слишком зол, чтобы говорить. И все из-за меня.

– Черт, Лола! Ты сама знаешь, что тебе сюда нельзя. Он же сойдет с ума от беспокойства.

Вздыхает. Ларри даже вздыхать умеет агрессивно. Видимо, я сорвала его планы на вечер – какими бы они ни были.

– О чем ты вообще думала?

– О, Ларри, – протяжно отвечаю я, пародируя Лестата из «Интервью с вампиром». – Конечно, я думала лишь о забвении.

Я с легкостью могу перевоплотиться в любого персонажа. Пожалуй, в моей жизни слишком много кино. Если Ларри и узнаёт отсылку, он пропускает мои слова мимо ушей. Возможно, его отвлекает пульсирующая вена, которая вздулась прямо посередине лба. Я закусываю губу, но тут же одергиваю себя. Нолан сказал бы, что я выгляжу как умственно отсталая. Не оптимально.

– Как ты меня нашел? – спрашиваю я.

– Ты взяла электронный ключ Нолана, и я отследил тебя по чипу.

Черт! Я не знала, что так можно.

– Я пока не хочу домой. Можно остаться?

Еще немножечко времени, немножечко воздуха, и я приду в норму. Мне всего лишь нужно немного…

– Лола, ради любви к… нет. Садись в машину.

Пьяная парочка, ковыляющая по улице, превратилась в две длинные тени. Если я побегу за ними и скажу, что меня преследует странный мужик, они разрешат побыть с ними? Всего часик или, может быть, даже всю ночь? Или сделают вид, что не услышали, и пойдут дальше?

Ларри устало опускает голову на руль. Раздается пронзительный гудок. Ларри делает вид, что так и задумано.

– Сейчас же, Лола.

Еще не все потеряно. Просто беги…

Сажусь в машину. Едва успеваю захлопнуть дверь, как Ларри заводит мотор. Я пристально смотрю в зеркало заднего вида. Испепеляя Ларри взглядом, нажимаю на кнопку и закрываюсь от него перегородкой. Ларри бурчит под нос что-то в духе «проклятые подростки», встряхивает головой и отводит глаза еще до того, как нас разделяет ширма.

Мы мчим по улице между высотками Хадсон-Ярдс[2], и в окнах мелькают вечерние огни. Картинка постепенно расплывается, и я начинаю мысленно перебирать, что хорошего я могу сказать Нолану. Если мне удастся найти пару оптимальных фраз и отвлечь его, возможно, ночь пройдет спокойно. А сейчас он, наверное, страшно зол – ведь я ушла из дома одна без его разрешения. Но он точно не захочет ругаться: сейчас вся его энергия направлена на новый проект, а завтра нам предстоит провести восемь часов в самолете. И между прочим, он сам виноват, что не предупредил меня об очередном переезде.

Я вернулась домой из библиотеки и обнаружила, что вся наша квартира – нет, вся моя жизнь – аккуратно упакована в коробки, подписанные моим именем. Когда я наконец увидела Нолана посреди этого картонного лабиринта и спросила, какого черта тут происходит, он лишь бросил на меня короткий взгляд и сказал:

– Ой, я разве не говорил тебе? Утром мы улетаем в Париж. На следующей неделе я начинаю съемки нового фильма.

Затем он вернулся в свой кабинет, безмятежно напевая проклятый джаз, который я успела возненавидеть.

Ой, я разве не говорил тебе? Действительно. А что такого? Я почувствовала, как кровь закипает в жилах. Еще чуть-чуть, и я готова была взорваться. Стало трудно дышать. А он даже не задержал на мне взгляда, чтобы что-то заметить. Даже не посмотрел в мою сторону.

Ну посмотри же на меня!

И тогда я ушла. Уж это он, наверное, заметил.

К тому моменту, когда машина остановилась у нашего дома, я уже успела составить список оптимальных фраз для Нолана. Вроде «Я слишком остро среагировала», и «Мне не следовало уходить», и «Ты был прав». Списки помогают мне не сболтнуть лишнего перед Ноланом и не ухудшить и без того паршивую ситуацию.



Глубокий вдох. Выходим из машины.

«Слоновая кость» – красивая мрачная махина. Довлеющее десятиэтажное здание, украшенное резьбой по камню в стиле ар-деко. Я легко могла представить, как по ночам из лобби такого дома выбегают флэпперы[3] с ярко накрашенными губами и устремляются на поиски джина и веселых приключений.

Нолан помешан на двадцатых. Он обожает музыку, искусство и декаданс той эпохи. И конечно же, архитектуру. Все дома, в которых мы когда-либо жили, – наглядное тому подтверждение. Как-то раз он с грустью признался, что мечтал бы оказаться в 1920-х и увидеть зарю кинематографа – чтобы создавать кино с самого начала. Помню, меня очень удивили его слова. Нолан нечасто делится своими несбыточными мечтами.

– Ты забыла сумочку.

Ларри стоит рядом и протягивает мне сумку с таким видом, будто мы незнакомцы в поезде. Он выполнил поручение Нолана, поэтому мысленно он уже где-то в другом месте. Со стороны и не скажешь, что он знает меня с пеленок. Они с Ноланом вместе учились в колледже – еще до того, как Ларри промахнулся с крупными инвестициями и обанкротился. Возможно, раньше – до того, как ему пришлось обратиться к Нолану за работой, – Ларри был другим, но я все равно не могу представить их друзьями. По мне Ларри настоящий Ренфилд[4].

Я беру сумку и уже собираюсь зайти в дом, но тут замечаю, что Ларри идет за мной.

– Куда ты собрался? – спрашиваю я.

– Посмотреть, как там Нолан. Он не взял трубку, когда я звонил.

– Ларри, он в порядке.

Мы оба знаем, что это не так. Если бы все было хорошо, Нолан не стал бы присылать сообщение, а просто позвонил бы Ларри.

«На кой черт мне тратить десять минут на идиотскую переписку, если можно обойтись двадцатисекундным телефонным звонком?»

Да. Все очень, очень плохо.

Окна нашей квартиры на самом верхнем этаже «Слоновой кости» горят ярче всех. Нолан ждет меня, и я не хочу выяснять с ним отношения при посторонних. Но Ларри застыл в нерешительности и все никак не уйдет.

– Послушай, – говорю я. – Уже поздно, и нам еще нужно доделать кое-какие дела перед поездкой.

После нескольких секунд напряженного молчания Ларри наконец кивает:

– Если я могу чем-то…

– О'кей! – бросаю я через плечо, уже заходя в дом.

Как только я захожу внутрь, шум улицы затихает, и я слышу лишь скрип своей обуви на отполированном полу лобби. Я прохожу мимо стойки консьержа и заранее готовлюсь наградить Мэтти ослепительной улыбкой, хотя он давно перестал улыбаться мне в ответ. Однажды он решил придержать для меня дверь, и его рука совершенно случайно легла на мое плечо и задержалась там слишком долго, а пальцы как бы невзначай уперлись мне прямо в грудь. Я могла просто отстраниться от него или попросить не трогать меня, но это прикосновение застало меня врасплох. Я вспомнила, как уходила с премьеры очередного фильма Нолана, когда какой-то мужик схватил меня и попытался затолкать в багажник своего автомобиля. Если честно, мне было даже интересно – как будто я оказалась в кино без сценария. С милой улыбкой я рассказала Мэтти о том, как начала пинать своего похитителя и визжать, пока тот не отпустил меня. Когда ко мне подбежал Нолан, парень уже успел запрыгнуть в машину и умчаться в закат. Тогда Нолан обнял меня, и я разрыдалась, уткнувшись в его костюм от Армани. Это было даже мило.

– Нолан не стал сообщать в полицию, – поделилась я с Мэтти. – Сейчас я вспоминаю об этом с удивлением. Но через несколько дней по новостям передавали, что в одной искореженной машине – точно такой же, как у того парня, – нашли сгоревшего заживо мужчину… Возможно, это была другая машина – я точно не знаю. Но я всегда думаю о том человеке, когда слышу запах жареного мяса.

Мэтти отдернул руку и бросился обратно к стойке. В ту минуту я могла сказать и сделать что угодно без каких-либо последствий. Истории могут творить чудеса.

Сейчас стойка консьержа пустует. Обычно Мэтти работает в ночную смену – он имеет изнуренный вид человека, изо всех сил избегающего жены и детей, – но сегодня в фойе никого нет. Возможно, он просто отошел в туалет, но меня не покидает странное ощущение, будто в здании нет ни души. И мне это не нравится.

Я поднимаюсь на лифте в пентхаус и попадаю в мраморный коридор с одной лишь дверью – нашей. Я сосредоточенно копаюсь в сумке в поисках электронного ключа, который позаимствовала у Нолана, и едва не вляпываюсь ногой в липкую бурую жидкость, скопившуюся под дверью. Кажется, один из фанатов снова прислал подарочек.

Мы с Ноланом переехали в эту квартиру полгода назад, и за это время он уже успел стать счастливым обладателем коробки с дохлыми жабами, пирога с начинкой из собачьих внутренностей (как сообщили нам судмедэксперты) и – совсем недавно – банки с человеческим пальцем ноги. Если бы Нолан был менее дотошным и не настаивал бы на том, чтобы лично просматривать почту, Ларри успевал бы перехватывать эти сюрпризы. Но тогда мне не было бы никакого смысла их отправлять. (Шучу. Это не только моих рук дело. Я прислала лишь палец. И только потому, что Нолан уперся и не разрешил мне купить личный ноутбук. Опять начались нотации на тему «опасностей интернета», «тебе будет гораздо лучше без всего этого вранья» и так далее. То же самое я слышу, когда он безосновательно увольняет моих репетиторов, которые якобы недостаточно хорошо следят за тем, что я делаю в сети). В любом случае радость дарения слегка омрачил тот факт, что Нолан швырнул банкой в стену на кухне. Она, естественно, разбилась, и фальшивый палец приземлился прямо в мой кофейник.

И да, ноутбук мне так и не купили. И телефон тоже.

Теперь «кровь» тонкими струйками вытекает из-под двери, заполняя желобки между мраморными плитами и подбираясь ко мне все ближе. Я останавливаюсь перед лужей. По краям она кажется еще более темной и начинает подсыхать. Я подношу карту к замку, но не успеваю провести ей, как дверь слегка подается внутрь. Я зажмуриваюсь в ожидании холодной ярости Нолана, но за дверью никого нет. На паркете я тоже обнаруживаю запекшиеся пятна крови. Следы прерываются, словно кто-то тащил тяжесть и делал остановки. По спине пробегают мурашки. Я сжимаю в руке электронный ключ и выставляю его вперед, словно оружие, прежде чем решаюсь войти.

– Нолан?

Он не отвечает, но я слышу что-то. Возможно, тихую музыку. Ничего конкретного, но почему-то мне кажется, что Нолан дома. Хм. Он никогда не ушел бы, оставив дверь открытой. Обойдя лужу, я наконец вхожу в квартиру. Пахнет заказанной прошлым вечером едой, кокосовым маслом, которое наша помощница по дому использует для кожаной мебели, и монтиками Нолана – сигарами Montecristo Relentless № 2, которые он курит дважды в день в строго отведенное время. Но я чувствую и другой, незнакомый запах, терпкий и неприятный.

В длинном коридоре достаточно темно, но я все же могу разглядеть, куда ведет бурая дорожка – между коробками, сложенными вдоль стен, мимо кухни в кабинет Нолана. Если честно, я понятия не имею, что он там делает, когда запирается один, но дверь в его кабинет, украшенная витражной вставкой в виде геометрического пазла, всегда закрыта – даже когда его нет дома. А сейчас открыта.

– Нолан, ты дома?

По-прежнему нет ответа, но теперь я могу различить невнятные звуки, доносящиеся из кабинета. Снова этот чертов джаз T’ain’t No Sin[5], одна из его любимых песен. Один и тот же такт повторяется из раза в раз, словно пластинку заело. Нолану вряд ли это понравится.

Здесь красная дорожка расширяется, просачиваясь между дощечками паркета и разветвляясь, словно вспухшие вены.

– Ты оставил дверь открытой…

Я иду вдоль дорожки, ведущей к кабинету. Кровавый след становится все более вязким и густым. Я знаю, что из пакета не могло вылиться столько «крови». Я знаю это. Может быть, Нолана вызвали в студию, и он не успел навести порядок. Тогда мне нужно успеть прибраться до его возвращения. Это было бы оптимально.

Мне неловко заходить в кабинет Нолана без разрешения. Но для этого требуется всего лишь два быстрых шага. Я попадаю в невидимое облако сигарного дыма. На большом дубовом столе в горстке пепла лежит окурок. Рядом с пепельницей. Рядом, а не в ней – как будто сигара выпала из рук, а потом ее забыли убрать. Здесь точно что-то не так.

Хватит. Хватит! Что за детский сад, Лола.

В кабинете Нолана еще ничего не упаковано. Он любит оставлять свое рабочее пространство как есть. На стенах – полки с книгами, наградами и фотографиями со съемок разных фильмов. Дело жизни, предмет гордости. На столе – мое фото в рамочке. Маминого нет.

Лорелея давным-давно самоустранилась из нашей жизни, так что для нее места на письменном столе не нашлось. Но зато она была изображена на обрамленной афише «Ночной птицы» – единственного фильма, в котором она когда-либо снималась. Это культовая работа Нолана, отснятая в родном городе Лорелеи – Харроу-Лейке, штат Индиана. «Ночная птица» уж точно заслуживала почетного места на стене папиного кабинета. А вот Лорелея – нет.

Я выключаю проигрыватель, и жизнерадостная мелодия резко обрывается. Теперь я слышу телефон. Он лежит на боку на письменном столе, и из трубки доносятся тихие тревожные гудки. Я тянусь за трубкой, чтобы повесить ее, и тут замечаю его. Не может быть. Нолан лежит, прислонившись к небольшому книжному шкафу и скрестив руки на груди, словно решил немного отдохнуть. Внезапно я чувствую себя полной дурой: напридумывала себе, будто что-то не так. Конечно же, это шутка. Хотя… Нолан никогда не шутит, тем более в таком стиле. Я чувствую покалывание в пальцах и крепко сжимаю кулаки.

– Нолан!

Нет ответа. Он пытается сфокусировать взгляд, но глаза закатываются. Он прерывисто дышит, раздувая ноздри. Боль – острая боль. Думаю, я не раз видела такое – на экране и съемочной площадке, но никогда в жизни. Он прикидывается – иначе и быть не может. Изображает. Хотя на Нолана это совсем не похоже. Если только… он не решил проучить меня. Наказать за то, что я ушла из дома. Как я должна реагировать? Что сейчас было бы оптимально? Но нет. Он весь в крови. Кровь стекает сквозь его пальцы. Телефон лежит в луже рядом с ним, темный экран покрыт беспорядочными отпечатками. Это просто море крови.

Нужно скорее убрать, пока Нолан не увидел.

Эта идея влетает в мою голову, словно мыльный пузырь, и мне становится смешно. Потому что сейчас это совсем не оптимальная мысль. Потому что… Потому что ему больно, черт побери. Очень больно. Правда обрушивается на меня с такой силой и безжалостностью, что становится трудно дышать. Я судорожно бросаюсь к Нолану, но ноги не слушаются, и я с размаху падаю на колени. Ухватившись за край стола, я пытаюсь подняться, но внезапно меня останавливает странный звук. Как будто кто-то щелкает пальцами снова и снова – только слишком быстро. Или стучит зубами – только слишком громко. Щелк, щелк, щелк, щелк, ЩЕЛК. Звук эхом разносится по квартире и замирает у открытой двери. Резко обернувшись, я ударяюсь локтем о край стола. Громкий треск. Плечо пронзает острая боль. Но в дверном проеме никого нет. Щелканье прекратилось. Осталась лишь звенящая пустота.

Что это было?

Я подползаю поближе к Нолану, ожидая услышать шаги или грохот захлопнувшейся двери, но тишину нарушает лишь бешеный стук моего сердца. Не знаю, что это было, но теперь странный щелкающий звук исчез.

– Лола, – говорит Нолан, но это скорее похоже на стон.

Я не знаю, что делать, с чего начать. Нужно понять, откуда идет кровь, но я не могу собраться с силами и прикоснуться к нему.

– Лола, мне… нужна… «ско…»

Недосказанные слова Нолана неожиданно отрезвляют меня. Я хватаю телефон, сажусь рядом и набираю 911. Каким-то чудом мне удается спокойно сообщить оператору всю информацию, которой я владею, хотя в моей голове звучит другой голос. Я слышу монотонное беспрерывное шипение: «Он умрет, оставит меня совсем одну, исчезнет…»

– Лола, к вам уже едет «скорая», – говорит оператор. – К нам поступил звонок от вашего отца.

Конечно. Неужели я всерьез могла подумать, что он просто лежал здесь и ждал, пока я вернусь домой? Нет. Даже здесь, даже сейчас Нолан все уладил сам.

– Он… истекает кровью. Думаю, его ранили ножом. Очень, очень много крови!

– Все будет хорошо, Лола. А теперь послушайте меня…

Следуя указаниям оператора, я бегу в ванную, хватаю полотенце и заставляю себя прижать его к животу отца. Я не хочу смотреть вниз, не хочу видеть, из-за чего телефон выскальзывает из рук. Нолан не должен увидеть, насколько я напугана.

Если бы мы не поругались. Если бы я не оставила его одного… Он не лежал бы теперь в таком состоянии. Это я виновата. Это все моя вина.

Кажется, проходит тысяча лет, и вот я наконец слышу шаги за дверью и бодрые отрывистые реплики врачей. Нолан стонет от боли и замолкает. Он потерял сознание или?..

– Нет, нет, нет, нет, НЕТ! – одержимо повторяю я в такт ударам наших сердец.

Глава вторая

Что я узнала о ножевых ранениях, пока ждала ответа на вопрос, умрет Нолан или нет

1. Огромное количество людей выживает после ножевых ранений. Гораздо больше, чем вы думаете. Если не задеты крупнейшие артерии (сонная в шее и бедренная в паху) и помощь подоспеет вовремя – человек, скорее всего, выживет[6].

2. В зависимости от места поражения (три ранения в нижней части живота или одно в верхней части бедра) смерть может наступить лишь через несколько часов – если, конечно, наступит. Повторюсь: большинство выживает.

3. Если жертва нападения теряет более сорока процентов крови, незамедлительно требуются интенсивные реанимационные мероприятия, а затем, очевидно, переливание крови. (Интересно, чью кровь перельют Нолану?)

Помню, как-то раз я читала в новостях про четырех русских подростков, похищенных сатанистами. Каждого из них пырнули ножом 666 раз, а затем съели. Шестьсот шестьдесят шесть раз. Интересно, будет ли человек вообще похож на самого себя после стольких ножевых ранений? Едва ли. Хотя в таком случае этим сатанистам было не так уж сложно съесть своих жертв. Черт! Почему я вообще думаю об этом?

Я сижу в больничном зале ожидания и провожу черной ручкой, которую кто-то оставил рядом со сборником кроссвордов, по своим венам. Начинаю с самых крупных. Три яркие жирные линии начинаются в сгибе локтя и заканчиваются у основания большого пальца. Затем я обвожу более тонкие вены, сплетая и соединяя их. Теперь темные трещины покрывают поверхность моих пальцев, костяшек, кисти и все предплечье. И вот линии начинают расплываться, превращаясь в желобки между паркетными досками, и наполняются тягучей красной жидкостью…

Хватит!

Но я не перестаю рисовать, запечатлевая воспоминания на своей коже. Я успеваю добраться до локтя, но тут боковым зрением замечаю пару ботинок. Медленно моргаю. Коричневые ботинки.

– Лола?

Я медленно перевожу взгляд со скучной обуви на ужасно сидящий серый костюм, галстук горчичного цвета (почему всегда горчичный?) и, наконец, кусты, торчащие из-под воротника Ларри. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, словно растительности на его теле не хватило места под одеждой.

– Давно ты здесь? – сухо спрашивает Ларри.

Его маленькие глазки внимательно изучают меня и останавливаются на линиях, покрывающих половину моей руки.

– Видимо, давно.

Если верить настенным часам, сейчас начало восьмого, но я не уверена – утра или вечера. Мне сказали ждать здесь, пока Нолан приходит в себя после операции. Люди сновали туда-сюда, периодически случались наплывы посетителей, но сейчас в зале ожидания остались лишь я, какая-то старушка, спящая в углу рядом с беззвучным телевизором, и Ларри.

– Ты всю ночь проторчала здесь одна? Надо было позвонить мне.

– Зачем?

Позвонить Ларри – последнее, что могло прийти мне в голову, пока врачи боролись за жизнь Нолана. Он вряд ли смог бы чем-то помочь.

Где-то с шумом распахивается дверь. Они не стали бы спешить с плохими новостями, не так ли? Что сулят эти шаги – плохое или хорошее? Мимо проносится женщина в белом халате, и я наконец выдыхаю.

Здесь так странно. Люди возникают из ниоткуда, молча вторгаются в твое пространство и снова исчезают. Двери болтаются на петлях. Никаких замков. Если захочешь сбежать – тебя ничто не остановит. Я где-то читала, что датчане оставляют в доме открытое окно, если кто-то умирает, чтобы душа смогла найти выход. Может, поэтому в больницах не закрывают двери, ведь смерть здесь обычное дело. Если бы тут не было выхода, здесь собралось бы множество душ.

Я должна запереть двери, чтобы он не оставил меня.

Я издаю странный сдавленный звук.



– Ты должна сообщать мне, если у тебя проблемы или тебе что-то нужно, – говорит Ларри. – Ты знаешь это.

На самом деле я не знаю этого, но сейчас просто не в состоянии препираться.

– Я сначала не поверил, когда мне позвонили и сказали, что на Нолана напали. А я оставил тебя одну и позволил самостоятельно дойти до квартиры!

– Ну теперь-то ты здесь, – отвечаю я.

Ларри опускается на скрипучий пластиковый стул и наклоняется ко мне.

– Значит, ты просто… нашла его в таком виде? Я правильно понял?

Я киваю и невольно вздрагиваю, когда в памяти всплывает образ Нолана, лежащего в луже собственной крови.

– Выглядишь… – Ларри останавливается на полуслове, но я догадываюсь, что он хотел сказать.

Слипшиеся волосы, красные опухшие глаза. Ногти обгрызены практически под корень, руки изрисованы черной ручкой. В общем, полный «Сайлент Хилл».

Несколько мгновений Ларри изучает спящую в углу женщину, потом откидывается на спинку стула и скрещивает ноги. Она не представляет опасности.

– Ты ведь не разговаривала с полицейскими? – спрашивает Ларри.

– Разговаривала.

Было много вопросов – это я помню, но отвечала в основном не я, а адвокатша Нолана в претенциозном костюме от Dior и с не менее претенциозным выражением лица. Наверное, это она позвонила Ларри. Постараюсь не держать на нее зла: это ее работа.

– А разве это проблема?

– Да, это проблема, – огрызается Ларри и, вскочив со стула, начинает ходить кругами. – Они не должны были этого делать.

Неожиданно Ларри нависает надо мной и пристально смотрит в глаза. Мне хочется вжаться в спинку стула, но я не поддаюсь.

– Что ты им сказала?

У меня остались лишь смутные воспоминания о разговоре с полицейскими, но я могу предположить, как все было на самом деле.

– Я сказала, что вернулась домой и обнаружила открытую дверь. Нолан лежал в кабинете. Попросил вызвать «скорую» и потерял сознание. Вот.

Ларри выдыхает:

– Ладно. Все в порядке. Ничего страшного. Правда, ты не сможешь вернуться в «Слоновую кость», пока в квартире работает полиция, а внизу толпятся репортеры, – говорит он. – Чертовы стервятники. Будут счастливы, если Нолан умрет: представь, какой сенсационный заголовок!

Неожиданно я понимаю: он не просто напряжен – он взволнован. Это вполне можно понять. Или? Я наблюдаю за тем, как Ларри нервно постукивает пухлым пальцем по губам. Кроме меня беспрепятственный доступ к квартире есть только у него. Ранее он говорил, что Нолан прислал ему сообщение и попросил меня забрать. Но что, если он этого не делал? Может, Ларри пришел к Нолану, пока меня не было, и между ними что-то произошло? Они не раз ссорились из-за меня. Вдруг в этот раз ситуация вышла из-под контроля и… Нет. Этого не может быть. Как бы они ни ругались, Ларри никогда бы не причинил вреда Нолану. Они знают друг друга целую вечность. Вместе учились и все такое. И к слову, кто будет выплачивать бесконечные игровые долги Ларри, если Нолан умрет?

Если Нолан умрет.

Кажется, меня сейчас стошнит.

– Ты думаешь, он умрет? – спрашиваю я сдавленным голосом.

Ларри пропускает мои слова мимо ушей: возможно, он не расслышал.

– Не уверен, что Нолан говорил с тобой об этом, но в своем завещании он указал, что…

– Он не умер, – перебиваю я.

Ларри тяжело вздыхает:

– Как я уже говорил, если до твоего совершеннолетия с ним что-то случится, опеку над тобой возьмет бабушка. То есть тебе придется отправиться к ней.

– Бабушка? – переспрашиваю я. – У меня нет бабушек.

У меня вообще нет никаких родственников, кроме Нолана. Ну и Лорелеи. И тут до меня доходит.

– Я имею в виду мать Лорелеи, – поясняет Ларри. – Она по-прежнему живет в Харроу-Лейке.

Мне было пять, когда Лорелея собрала свои манатки и свалила. У меня остались о ней лишь отрывочные воспоминания: как она наносила макияж с очень серьезным выражением лица; как рассказывала шепотом сказки перед сном и мне приходилось придвигаться поближе, чтобы услышать; как напевала песенку, пока мыла мне волосы, чтобы я не убежала. Лорелея провела с нами достаточно времени, чтобы мой мир опустел с ее уходом. Но затем Нолан заполнил его целиком.

– Ты хочешь, чтобы я отправилась в родной город Лорелеи? Просто взяла и приехала к ним погостить? Ты серьезно?

Это машинальный ответ. Оптимальный. Нолан ни за что не захотел бы отправить меня в Харроу-Лейк.

Тогда какого черта он внес этот пункт в завещание?

Наверное, других вариантов просто нет. Ларри неподвижно наблюдает за мной.

– Мы сейчас в довольно затруднительном положении, Лола.

Я откидываюсь на спинку скрипучего пластикового стула.

– Она там? – спрашиваю я.

– Лорелея? – уточняет Ларри. Кажется, он старается как можно дольше затянуть с ответом, но потом наконец говорит: – Нет.

Удар под дых. Нет, даже двойной удар, потому что я не могу толком понять, хотела бы я услышать другой ответ.

– Но это какой-то бред… Почему Нолан никогда не говорил мне об этом?

– Это ваши дела. Я рассказал тебе все, что знаю.

Ларри с вызовом вскидывает голову: возражения не принимаются.

– Пресс-атташе уже готовит официальное заявление, но я жду информацию от врачей, чтобы дать отмашку на публикацию. Тебе нужно уехать до того, как вокруг нас соберутся стервятники.

Не могу сказать, что мне абсолютно плевать на эту бабку, о которой он так внезапно сообщил. Конечно, любопытно. И на самом деле я всегда тайно хотела побывать в Харроу-Лейке – месте, где живет прошлое Нолана. Я думала, он никогда не разрешит мне заглянуть туда.

– Господи, Лола, – устало бормочет Ларри. – Что мы будем делать со всем этим… дерьмом? Не могу поверить, что произошла такая лажа. Я должен был… – Он сокрушенно трясет головой.

Я апатично изучаю пятно на галстуке Ларри, будто в нем кроется ответ на вопрос, как наша жизнь за одну ночь превратилась в кровавое месиво. Похоже на пятно от буррито. Кажется, оно не сможет ответить на мои вопросы.

– Ладно. Харроу-Лейк так Харроу-Лейк, – говорю я, хотя Ларри не интересовался моим мнением. – Очевидно, Нолан хотел бы от нас именно этого.

– Вот и отлично. – Напряжение под уродливым костюмом ослабевает. – Не знаю, сколько он проведет в больнице, но точно не меньше нескольких недель. А потом ему, скорее всего, понадобится уход дома. Если Нолан не даст других указаний, ты сможешь вернуться, как только он будет готов принимать посетителей. Максимум через два-три дня…

– Стоп. Ты что, не едешь?

Ларри всегда остается со мной, когда Нолан уезжает по работе и не может взять меня с собой. Всегда. Даже если Нолану придется нанять нового ассистента на месте.

– Я нужен Нолану здесь, чтобы разобраться со всеми делами, – стоически продолжает Ларри. – Так что на этот раз ты едешь одна. Уверен, твоя бабушка прекрасно позаботится о тебе в Индиане.

Ларри, видимо, думает, что я боюсь одиночества. И я правда немного боюсь. Вчерашним вечером, шатаясь по улицам города, который я иногда называю своим домом, я все равно чувствовала невидимую нить вокруг запястья, протянувшуюся на десяток миль и связывающую меня с Ноланом. Но дотянется ли эта нить до Индианы? Или оборвется по пути, оставив меня одну?

Свободной от него…

Быстрая и скользкая мыслишка. Как золотая рыбка.

– Возможно, полицейские захотят поговорить с тобой еще раз, – продолжает Ларри. – Но они вполне могут подождать, пока ты вернешься. Как я уже сказал, это ненадолго.

– Мне нужно забрать кое-какие вещи в квартире. Меня ведь туда впустят?

– В этом нет необходимости. Я собрал для тебя чемодан, когда поднимался, чтобы просмотреть записи с камер видеонаблюдения, – говорит Ларри, вставая.

Я даже не подумала об этом. Конечно же, нападавший не мог пройти мимо камер.

– Ты видел, кто это был?

Ларри смотрит мне в глаза и быстро отводит взгляд.

– На записях ничего нет. Какой-то глюк в системе. Ладно, я, наверное, подгоню машину?

Он уходит прежде, чем я успеваю ответить. Я продолжаю сидеть, прокручивая в голове его слова. Каким образом запись могла оказаться пустой? Значит ли это, что на Нолана напал профессионал, умеющий заметать следы? Или… Записей с камер нет, потому что Ларри их удалил? У него есть ключи. Он знает, как устроена система безопасности. И он знал, что меня не было дома. Эта мысль въедается в мозг и не дает мне покоя. Неужели Ларри мог так поступить с Ноланом? Я снова и снова задаю себе этот вопрос. Пытаюсь представить, как Ларри делает это – достает нож и… Я нервно сглатываю. Нет, Ларри не смог бы. По крайней мере, с Ноланом. К тому же он из тех, кто в случае чего предпочитает полагаться на собственные кулаки.

Я ищу палату, где лежит Нолан. У дверей двое охранников. Они молча кивают: значит, я могу войти, если хочу. Но я не хочу. Я прижимаю ладонь к окошку палаты, и кончики пальцев белеют от давления. Нолан выглядит ослабленным и уставшим. Он никогда не бывает таким, даже когда спит. Все эти трубки и провода делают его таким обычным. Старым. Разбитым.

Нет.

Нолан Нокс не может быть так принижен. Как будто он никто. Я опускаю руку, оставив на окне слабый отпечаток.

– Скажи, что я приходила, – шепчу я тающему отпечатку.

Он не отвечает.

Глава третья

– Вы моя бабушка? – спрашиваю я мужчину в аэропорту, держащего в руках табличку с моим именем.

Он не смеется, лишь хмурится.

– Я Грант, – отвечает он, не уточняя, имя это или фамилия. – А ты, наверное, Лола. Твоя бабушка попросила тебя встретить.

Он не худой, но почему-то кажется костлявым. В рубашке, штанах с подтяжками и поношенных, но хорошенько отполированных сапогах он напоминает пешего путешественника. На вид ему лет сорок; коротко остриженные волосы уже начали редеть, а вокруг рта проступили глубокие морщины.

– Можно было никого не присылать, – говорю я, не двигаясь с места. – Я могла бы вызвать такси.

Пикап за его спиной очень смахивает на автомобиль серийного убийцы.

– Ни один таксист не поедет отсюда в Харроу-Лейк, – говорит Грант. – Но ты, наверное, могла бы взять машину напрокат, если прокат Рассела еще работает. Посмотреть?

Он ухмыляется, словно знает наверняка, что у меня нет водительских прав.

«Этого мне только не хватало, – сказал мне как-то Нолан. – И кстати, куда ты поедешь?»

– В принципе ты могла бы попробовать дойти пешком, – продолжает Грант, пожимая плечами. – До дома миссис Маккейб вполне можно добраться за день-два.

Мойра Маккейб. Ларри назвал это имя в аэропорту Нью-Йорка, сунув мне в зубы чемодан и пообещав делиться новостями. В дорогу он дал мне одну из кредиток Нолана, паспорт и паршивый предоплаченный телефон, с которого я уже дважды позвонила в больницу. Мне показалось странным, что у Ларри был наготове мой паспорт, как будто он ждал случая его использовать, но потом я вспомнила, что мы собирались уезжать в Париж. Да, сейчас я могла быть во Франции. Меня захлестывает горячая волна гнева, и я стискиваю зубы.

Ларри узнал о переезде раньше меня. Хотя чего я удивляюсь: он ведь, скорее всего, решал все вопросы по поездке. Но мне по-прежнему не дает покоя мысль, что Нолану всегда было важнее сообщить новость не мне, а Ларри. Казалось, будто он снова и снова отодвигает меня на задний план.

И правильно казалось. Ведь сейчас именно я торчу в какой-то богом забытой дыре – лишь бы не мешалась под ногами.

Мой палец зависает над экраном телефона. Я снова хочу позвонить Нолану, но до сих пор мне удавалось поговорить лишь с бесконечным числом сотрудников больницы. Нолан в хорошем месте… идет на поправку, как и ожидается… ему нужно отдыхать… и все такое. Звучит так, словно они зачитывают ободрительные клише из списка (уж я-то без труда могу распознать заготовленные списки).

Мне остается лишь довериться этому незнакомцу и послушно пойти за ним. Я отправляю Ларри фотографию Гранта на случай, если он все-таки окажется серийным убийцей, и иду к машине.

– Куда я могу положить чемодан, мистер Грант? – Я улыбаюсь ему так же, как и Ларри, – при помощи механического сокращения мышц.

– Я позабочусь об этом, милая. – Он закидывает чемодан в багажник пикапа и накрывает его брезентом. – И да, зови меня просто Грант.

К тому моменту, когда я занимаю место рядом с ним, Грант успевает осмотреть меня с ног до головы. Я буравлю его взглядом. Ухмыльнувшись, он наконец отворачивается.


Резко распахнув глаза, я обнаруживаю, что пикап едет через лес. Руки Гранта двигаются как на зацикленной видеозаписи, перемещаясь с руля на коробку передач и обратно. Когда я смотрела в окно в последний раз, мы ехали по длинному полупустому шоссе. А теперь в свете фар я могу различить лишь грязную проселочную дорогу. Так, значит, это и есть Харроу-Лейк? Или мы едем не туда? Я представляю хижину в лесу с ножами и капканами или апокалиптический бункер с дыркой в полу. Тянусь за телефоном на соседнем сиденье.

– Привет, соня, – говорит Грант, и я вздрагиваю от неожиданности, едва не выронив телефон из рук.

Кажется, он наблюдал за мной всю дорогу.

– Где мы?

– Почти приехали. Главная дорога в город проходит мимо кемпинга на западном берегу озера, – отвечает Грант. – Ее легче найти. Но она в основном для неместных. А мы едем по второстепенной дороге.

– Неместных?

– Ага. Во время летнего фестиваля куча народу приезжает посмотреть, где снимали «Ночную птицу»…

Я выросла среди людей, которые восторженно шептали «Ночная птица!», когда встречали Нолана на улице. Я смотрела его культовую работу сотни раз. Благодаря этому фильму мои родители познакомились и стали знаменитыми, хотя Лорелея больше никогда не снималась в кино. Некоторое время она играла роль жены и матери, а потом ей, видимо, надоело, и она решила стать кем-то иным.

– Он тебе не очень-то пригодится, – замечает Грант, указывая на телефон в моих руках. – По крайней мере, в Харроу-Лейке. В котловине не ловит мобильная связь.

– И как же мне тогда звонить? Я должна быть на связи с больницей.

– Думаю, у твоей бабули есть стационарный телефон.

– Думаете?

Именно в этот момент он решает стать немногословным.


Мы огибаем темный водоем. Впереди маячат огни улиц. Это Харроу-Лейк – городок и озеро, давшее ему название. Интересно, разозлится ли Нолан, узнав, что я побывала здесь? Одно дело – включить пункт в завещание. Это что-то очень отдаленное, неопределенное… нереальное. Если бы он действительно хотел, чтобы я увидела Харроу-Лейк, он мог привезти меня сюда сам. Показать мне город, который в некотором смысле создал. Город, где родился его шедевр.

Даже если он разозлится, я попробую переубедить его: например, скажу, что поездка в Харроу-Лейк – отличная возможность узнать что-нибудь новое о его главном фильме. Оптимальное решение.

Здесь очень изящные фонарные столбы – изогнутые, с двумя стеклянными светильниками. Они напоминают чопорных старушек, пытающихся унести свет в ведрах. Я машу им рукой, но так и не дожидаюсь ответного приветствия. Мимо мелькают витрины магазинов, в которых отражается мое уставшее лицо. За домами виднеется озеро, похожее на огромный темный спящий глаз. Оно настолько большое, что в сумерках не видно другого берега. Мы медленно плетемся по главной улице городка за другими машинами. Над дверями старомодных дощатых домиков можно различить нарисованные вручную вывески вроде «Продуктовый Гарланда», «Закусочная Easy Diner», «Гостевой дом Ромера» и «Снасти и наживка у Тейлора». Я знаю все эти места. Это «Ночная птица» во плоти, живые, дышащие декорации. Чужие и знакомые одновременно.

В некоторых помещениях еще горит свет: люди развешивают плакаты и разноцветные гирлянды. На мгновение сердце болезненно сжимается: в одном из окон я вижу лицо своей мамы. Но это всего лишь фото – очередной рекламный плакат «Ночной птицы».

– Все уже готовятся к параду на следующей неделе, – объясняет Грант, указывая на украшения. – Он открывает недельный фестиваль, который мы проводим каждое лето для оголтелых фанатов «Ночной птицы», чтобы они могли посмотреть, где снималось кино, и не доставали нас весь остальной год.

Кажется, этот фестиваль – не самое долгожданное событие в календаре Гранта.

– Подумай, может, ты тоже захочешь поучаствовать в параде. Все местные детишки идут. Обсуди с бабулей. Уверен, она…

– Я уже уеду к тому времени.

«Не больше трех дней», – пообещал Ларри.

Если только Нолан не…

Нет. Никаких «если».

Сквозь шум мотора пробивается какая-то слабая мелодия. Не могу узнать песню, но это точно что-то старое, знакомое. По рукам, разрисованным черными чернилами, пробегают мурашки. За витринами магазинов и забегаловок я замечаю еще одно небольшое здание. Фонарь освещает старую вывеску: «Музей и сувениры Брина». Вдруг в круге бледного света появляется человек. Наверное, это хозяин пришел запереть дверь. Но в этой фигуре есть что-то тревожное, неправильное. Высокая и худая, словно искусственно растянутая, она как-то странно замерла в свете фонаря.

– Все в порядке? – спрашивает Грант, и я перевожу взгляд на него.

Когда я снова поворачиваюсь к окну, у музея уже никого нет.

– Я просто… Мне показалось, что рядом с музеем кто-то стоял, но он уже ушел.

– По идее здесь не должно никого быть в это время, – замечает Грант. – Музей закрывается в пять во все дни, кроме четверга.

Я опять смотрю на кружок света под мерцающим фонарем, но теперь там пусто. Здания снова сменяются деревьями, и вскоре в темноте перед нами возникает одинокий домик. В маленьких окошках горит свет, комнаты на верхнем этаже расположены под самой крышей с крутыми скатами. Здесь нет фонарей. Нет других домов, указывающих на наличие цивилизации. Кажется, солнце в этом месте никогда не может рассеять тени.

– Вот тебе и «Хижина в лесу»[7], – бормочу я себе под нос, но даже не могу заставить себя потянуться к дверной ручке.

И тут дверь пикапа открывается сама собой. Грант стоит снаружи с моим чемоданом.

– Ты что-то сказала?

Я молча вылезаю из машины. Горячая рука Гранта застывает на моей спине на пару секунд. Возможно, ему тоже стоит рассказать историю про мужика на премьере фильма и запах горелого мяса. Но я лишь отступаю в сторону и забираю у него чемодан.

– До скорого.

Я оставляю его у пикапа и решительно направляюсь к крыльцу. Стучу в дверь. Открыто. Зловещее напоминание о том, как я вернулась в нашу квартиру… Неужели это было вчера?

В доме стоит затхлый, мертвый запах старой древесины и иссохших оболочек насекомых.

– Эй! – кричу я в пыльную пустоту, медленно идя по дощатому полу прихожей. – Есть кто-нибудь?

На столе, в мягком свете лампы с витражным абажуром, стоит винтажный черный телефон с дисковым номеронабирателем. У Нолана такой же. Возможно, мне стоит позвонить Ларри. Если я объясню ему, что стою посреди дома, до жути напоминающего фильмы Нолана, он, возможно, разрешит мне вернуться в Нью-Йорк прямо сейчас.

Я ощущаю движение воздуха за спиной. Обернувшись, я обнаруживаю в дверном проеме женщину, которая наблюдает за мной, скрестив руки на груди. Ее побелевшие волосы собраны в тугой пучок на макушке, несколько прядей обрамляют мертвенно-бледное лицо. Она ярко накрашена: темно-коричневые тени на впалых веках, тонкие нарисованные брови застыли в разочарованном изумлении. Помада сливового цвета просочилась в мелкие морщинки, которыми испещрена ее кожа. Она напоминает мне куклу из ужастика.

– Я… Дверь была открыта.

Полагаю, это и есть моя бабушка. И тут до меня доходит, что я понятия не имею, как к ней обращаться. Грант называл ее моей бабулей, но для меня это звучит дико. Она – чужой человек.

– Я Мойра Маккейб. А ты… Должно быть… Девочка Лорелеи? Господи, как ты выросла! – говорит она, протягивая руку.

Я хочу поправить ее, но останавливаюсь. Я слишком привыкла быть девочкой Нолана. Ощущение, будто я ошиблась съемочной площадкой. Я пожимаю ее руку, но тут же отпускаю, чтобы больше не чувствовать холодную, сухую, как бумага, ладонь.

– Какая красавица выросла! Дай-ка я на тебя посмотрю. – Она пропускает сквозь пальцы прядь моих волос. – Одно лицо с ней!

– С Лорелеей? – переспрашиваю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не оттолкнуть ее руку.

– Конечно, – отвечает она.

Когда она улыбается, ее зубы напоминают пожелтевшие окаменелости. Надеюсь, это просто освещение.

– Наверное, тебе постоянно об этом говорят.

– Вообще-то нет.

– Ну, значит, скажут, милая, когда ты научишься нормально краситься.

Вот это поворот.

– Спасибо за совет.

Она продолжает улыбаться. Наверное, она кажется себе чрезвычайно любезной.

Лорелея действительно выглядела безупречно, когда выходила в свет: красные губки бантиком, подведенные ярко-голубые глаза, волосы, спадающие на плечи волнами, как у Греты Гарбо. У меня другие глаза – темно-карие, почти черные, как у Нолана, а волосы вьются, как у нее. Нолан не разрешает мне стричься, хотя они достают уже до пояса. И он не любит, когда я крашусь.

«Ты и так идеальна, – говорит Нолан. – Я не хочу даже думать о том, как можно разрушить такую красоту».

– Меня зовут Лола. – Я искоса смотрю на ладонь, застывшую у моего лица.

По ощущениям напоминает надоедливую муху. Наконец она убирает руку.

– Думаю, вы ждали меня…

Неожиданно меня посещает ужасная мысль: а вдруг Ларри не предупредил заранее и она вовсе не ожидала меня здесь увидеть? Но потом я вспоминаю о том, что в аэропорту меня встретил Грант. Конечно же, она ждала меня.

– Пожалуйста, зови меня бабушкой.

Бабушка. Формально, отстраненно. Так можно было бы обращаться к портрету предка. Меня устроит.

– Чего ж ты стоишь в прихожей? Заходи скорее. – Она исчезает в дверном проеме.

Помедлив несколько секунд, я оставляю чемодан в коридоре. Стены маленькой гостиной отделаны деревянными панелями. На выцветшем коврике стоит пустой журнальный столик, окруженный тремя стульями. Телевизора, конечно же, нет – только радиоприемник Philco в углу комнаты. Отверстия для динамиков, вырезанные в деревянном корпусе, напоминают окна готической церкви. Я снова вспоминаю о Нолане.

Только сейчас, оказавшись в этом месте, отставшем от остального мира примерно на сто лет, я понимаю, сколько техники окружает меня дома. Телевизор, электронная книга, ноутбук, который я использую для домашних заданий, умный холодильник… Даже плита может приготовить обед практически без вмешательства человека. А здесь у меня нет ничего, кроме телефона Ларри с отчаянным «НЕТ СЕТИ» на экране. Лола, как всегда, без связи.

На полке над пустым камином стоят две фотографии. На одной из них Лорелея в возрасте пяти-шести лет. Так странно – я никогда не видела ее снимков младше хотя бы восемнадцати, когда она получила роль в «Ночной птице» и познакомилась с Ноланом. На другом фото – девочка-подросток со взрослым мужчиной. Наверное, ее отец, хотя внешне они непохожи. Он выглядит как человек, который, возможно, любил играть в футбол в молодые годы: крепкий и сильный, с загорелой кожей. Он сидит на стуле с высокой спинкой, а Лорелея у него на коленях. Его взгляд сосредоточен на дочери, как будто камера его совсем не интересует. Я вижу этот же стул в углу около радиоприемника, мягкое сиденье слегка примято. Неожиданно я ощущаю порыв прикоснуться к нему: а вдруг оно еще теплое? И тут на меня наваливается осознание: я в ее доме. Лорелея жила здесь. Стояла там, где стою я. Мне хочется отшатнуться, как будто я вошла и увидела пожар.

– Я уверена, что дверной косяк устоит на месте и без твоей помощи, – весело говорит бабушка.

Видимо, я выгляжу растерянной: бабушка жестом приглашает меня войти. Она сидит в кресле-качалке. В свете лампы ее волосы, выбившиеся из высокого пучка, напоминают ореол. Или сахарную вату…

– Я могу воспользоваться телефоном? – спрашиваю я. – Нужно узнать, как там Нолан.

– Ты зовешь отца по имени? – Ее натянутая улыбка выражает неодобрение.

– Ему так нравится, бабушка.

Ее лицо смягчается. Возьму на заметку. «Бабушка» – это оптимально.

– Что ж, у отцов и дочерей всегда особая связь, не так ли? – смеется она, но я никак не реагирую, и она быстро замолкает.

Мне хочется скорее закончить этот разговор, но я понятия не имею, к чему она клонит.

– Ну так что, я могу воспользоваться телефоном?

Она раздраженно фыркает и указывает в сторону коридора:

– Давай позвони, дорогая.

В дверях я сталкиваюсь с Грантом. Он несет мой чемодан.

– Мне отнести чемодан вашей внучки наверх, миссис Маккейб?

– Я… – начинаю я, но бабушка прерывает меня на полуслове.

– Да. Спасибо, Грант, – говорит она.

Он делает шаг вперед, вынуждая меня протискиваться между ним и дверью. Я слышу, как они шепчутся за моей спиной. В любой другой ситуации я осталась бы послушать, но сейчас гораздо важнее поговорить с Ноланом. Я поднимаю трубку и набираю номер.

– Мистер Нокс недавно пришел в себя, – различаю я сквозь треск старого телефона слова медсестры. – Всего на несколько минут, но доктор поговорила с ним и сообщила, что все хорошо. Как и планировалось после операции.

– Я могу поговорить с ним?

– Сейчас он спит. Пожалуйста, перезвоните утром.

Я к ладу трубку, и последние силы оставляют меня. Кто-то стоит прямо за моей спиной.

– Ты будешь жить наверху, в старой комнате твоей мамы.

Это Грант.

– Нолан очнулся, – сообщаю я.

Все будет хорошо.

Последнюю фразу я говорю про себя. Чтобы голос не дрогнул. Это было бы не оптимально.

Лицо Гранта не выражает никаких эмоций.

– Вторая дверь справа. Миссис Маккейб уже легла, так что ты, наверное, уже не увидишь ее до завтрака. Я могу чем-то помочь, пока я тут?

Ого! Спасибо, что переживаешь за моего отца, Грант.

Бабушка тоже молодец: ушла спать, не сказав ни слова. Это нормально? Или я успела надоесть ей за десять минут?

– Наверное, она решила, что ты будешь долго висеть на телефоне, – отвлеченно замечает Грант.

Он снова рассматривает меня с ног до головы, как будто мог упустить что-то в первый раз.

– Черт, да ты правда похожа на Лорелею. Мм-мм-ммм. Маленькая, миленькая…

– Вы знали мою мать? – перебиваю я.

На самом деле ничего удивительного, если учитывать размеры этого городишки. И все же я никак не могу представить Лорелею, стоящую рядом с Грантом.

– Ага. Я знал ее. Все в Харроу-Лейке знали милую крошку Лорелею. Эх, если бы этот киношный пижон не вскружил бы ей голову, я вполне мог бы быть твоим папкой.

Улыбка Гранта напоминает захлопнувшийся медвежий капкан. Мне хочется стереть это противное выражение с его лица.

– Сомневаюсь, – сухо отвечаю я.

Меж ду ним и Ноланом целая пропасть. Или нет – галактика. В ответ Грант смеется и качает головой:

– Такая же колючая, как она. Будь куколкой и не выходи ночью из дома, ладушки?

Звучит тошнотворно.

– Я бы не хотел, чтобы ты заблудилась в лесу. Сегодня нет луны.

– И что?

– И то, что в леса Харроу-Лейка нельзя ходить в безлунные ночи. Никогда. Иначе деревья могут принять тебя за свою. Когда луна не освещает дорогу, такие девочки, как ты, могут часами бродить по лесу, но не видеть ничего, кроме деревьев.

Он подходит ближе, и я усилием воли заставляю себя не отшатнуться.

– Говорят, если заблудишься, то нельзя останавливаться. Замри на секунду – и почувствуешь, как ногти на ногах удлиняются и врастают в землю, точно корни. Кожа затвердеет и превратится в кору, а руки поднимутся и устремятся в темноту. К луне, которой там нет.

Грант рассказывает с особым ритмом, как будто читает детский стишок.

– Какая чудесная история, – говорю я.

Интересно, есть ли у Гранта дети и рассказывает ли он перед сном страшные сказки про деревья, которые заберут их в лес? Видимо, Грант догадывается, о чем я думаю, и хитро улыбается.

– Судя по всему, мама так и не познакомила тебя с нашими преданиями. Ничего, ты обязательно их узнаешь, пока гостишь у нас. Но имей в виду: я не шучу по поводу ночных прогулок. В лесу в темноте делать нечего. Никогда не знаешь, что может случиться. – Грант подмигивает, видимо пытаясь быть милым. – Приятных снов, Лола.

Ужасных снов, козел.

Он уходит, и я начинаю прислушиваться к звукам незнакомого дома. Пикап Гранта тарахтит все тише и тише и наконец замолкает вдали. В последний раз выглянув на улицу сквозь маленькое окошко во входной двери, я запираю ее на замок. Снаружи лишь темный лес, а там может случиться все, что угодно.


Стены в комнате Лорелеи обклеены бледно-серыми обоями с орнаментом в виде перевернутых жуков. Орнамент повторяется снова и снова и выглядит почти гипнотизирующе. Хотя, возможно, я просто устала.

В одном месте, рядом с рейкой для подвешивания фотографий и картин, обои немного отклеились, и под ними можно разглядеть предыдущий слой точно таких же. Странно. Я залезаю на кровать, чтобы рассмотреть поближе. Второй слой обоев тоже держится на честном слове. Я аккуратно отклеиваю их. Надо же. Эту комнату несколько раз обклеивали одними и теми же обоями.

– Кто это придумал? – спрашиваю я у стены.

Я прижимаю обои обратно. Они немного отсырели, но все же приклеиваются обратно, и я спускаюсь с кровати. Каждая вещь в этой комнате, каждый предмет мебели выглядят так, словно их взяли из музея, посвященного быту 1920-х годов в маленьких городках штата Индиана. Я знала, что этот городишко будет выглядеть как живой музей снаружи, но все же не ожидала, что увижу то же самое внутри. Ощущение, будто я оказалась в кукольном домике своих предков.

Вдоль стены напротив кровати тянутся одинаковые полки. На самой верхней стоят только старинные дорожные часы со стрелками, навечно застывшими на десяти минутах третьего: видимо, до них невозможно добраться без стремянки. А на других полках (чего я не заметила, когда только вошла в комнату) аккуратными рядами лежат десятки маленьких предметов, похожих на грецкие орехи. Я беру один, чтобы рассмотреть поближе. Нет, это не орех. Это полый шарик, вырезанный из дерева, со щелкой посередине. Я немного надавливаю на половинки, и «орешек» открывается.

Мне с трудом удается подавить крик. Внутри шарика обнаруживается блестящий черный жук, шевелящий лапками, и я едва не роняю его на пол. Но приглядевшись, я понимаю, что жучок ненастоящий. Это разрисованная фигурка с проволочными креплениями, благодаря которым лапки начинают шевелиться, как только шарик сдвигается с места. Даже малейшее движение моей руки заставляет лапки насекомого дрожать и постукивать о края скорлупки. В этот момент меня охватывает очень странное ощущение дежавю. Но, возможно, дело в том, что я просто ненавижу жуков.

Я к ладу открытый орешек на полку и твердо решаю на этом остановиться. Но любопытство берет верх, и я открываю каждый по очереди. Божья коровка, потом жук с изумрудными крылышками, потом коричневый с оранжевыми полосками на спинке… Я перехожу от полки к полке, пока не пересматриваю всех. Десятки жуков всех видов и цветов.

Похоже, Лорелея коллекционировала их. Если бы это была моя комната, на книжных полках стояли бы книги, а не маленькие игрушки. Может, ей нравились жуки? Я пытаюсь представить, как она играет с фигурками, но у меня не получается. Я даже не помню, как она смеялась. И я очень-очень давно не думала о Лорелее в таком ключе.

Забудь ее, Лола.

Я не хочу концентрироваться на этих мыслях. Я больше не ребенок.

Осталось посмотреть только один шкаф. Я поворачиваю маленький железный ключик и обнаруживаю полный гардероб платьев. Наверное, это вещи бабушки – зимние или те, что она не носит. Но когда я приглядываюсь повнимательнее, я понимаю: это платья Лорелеи.

А чьи же еще, господи. Я же в ее комнате.

Какая неожиданность: все они сшиты в женственном стиле конца двадцатых годов. Ткани приглушенных тонов, скромные декольте и заниженная талия. Никаких особых украшений, кроме нескольких цветных пуговиц и отделки лентами в некоторых местах. Я не помню, чтобы Лорелея носила такие вещи, пока жила со мной и Ноланом. Я продолжаю изучать содержимое шкафа. А вот эти платья принадлежат совсем не Лорелее. Это наряды Пташки. Пташка – героиня моей матери в «Ночной птице». Красивая провинциальная девочка, любимица местных жителей в начале повествования, она постепенно превращается в объект суеверий и страха, когда город оказывается отрезанным от внешнего мира и люди начинают голодать.

Я была почти влюблена в Пташку всю свою жизнь, заучивала наизусть ее реплики из фильма, подражала ее движениям и манере говорить. Ее любили все – особенно Нолан, – даже несмотря на то, как она умирает в «Ночной птице» (это ужастик). В конце концов, это его первое творение. Иногда я даже думаю, что на самом деле он влюбился в Пташку, а не в мою мать. Яркая, счастливая, очаровательная… именно так он представлял себе оптимальную женщину. Человек, который без лишних слов бросил свою семью, вряд ли соответствовал этому образу.

Наряды Пташки гораздо более яркие. Зеленый сарафан с плиссированной юбкой, который был на ней в самой первой сцене. Платье в морском стиле из парка аттракционов. Красивое бледно-желтое платье с оборками и вышивкой в виде розовых бутонов из закусочной Easy Diner. И еще много всего: темное изумрудное платье из сцены с ночным ураганом, темно-синее вязаное из эпизода, где обезумевшие горожане загнали ее в пещеры, и, наконец, платье сливового цвета из финальной сцены на церковных развалинах, где она умирает.

Я провожу кончиками пальцев по этим тканям и чувствую, как они электризуются. Уникальные. Первозданные. Оптимальные. Я словно держу в руках кусочек души Нолана. Я рассматриваю платья еще некоторое время и только потом решаюсь закрыть дверцы шкафа.

Я собираюсь задернуть занавески, но тут краем глаза замечаю во дворе какое-то движение. Нет, не движение. Кто бы ни стоял там снаружи, он неподвижен. И мое внимание привлекла именно эта неподвижность. Кто-то маленький – точно не Грант. Может быть, подросток или худенькая женщина. По спине пробегает холодок. Это Лорелея. Она увидела, что я роюсь в ее вещах. Не знаю, как это возможно, но это она.

«Не смеши меня, Лола, – звучит в голове голос Нолана. – Ее давно нет – и черт с ней».

Я оборачиваюсь на закрытые дверцы шкафа и снова выглядываю во двор. Одновременно надеюсь, что фигура за окном исчезла, и хочу увидеть ее снова. Она по-прежнему там, темный силуэт в слабом лунном свете. Смотрит в сторону дома. Ветерок подхватывает легкий смех. Это девочка. Но что она делает здесь? Зачем кому-то выходить в лес так поздно ночью? Я вспоминаю страшилку Гранта. Нужно открыть окно и позвать ее. Но мое сердце начинает биться чаще, и я не решаюсь.

Это просто девочка. Чего ты боишься?

Окно запотевает от моего дыхания. Я протираю стекло ладонью. Девочка во дворе машет мне рукой, делая зеркальный жест. Стоп. Она дразнит меня?

Что за чертовщина?

Я пытаюсь открыть окно, но защелка сдвигается всего на несколько дюймов и застревает, оставляя небольшую щелку. Думаю, этого достаточно, чтобы негромко позвать девочку и не разбудить бабушку криком. Но во дворе никого нет. Лишь деревья отбрасывают причудливые тени на забор.

Куда она подевалась?

Может, она скрылась в темном лесу и наблюдает за мной оттуда?

«Ну что ты как маленькая», – слышу я ворчание Нолана.

Сердито смотрю на свое отражение в окне. Он прав. Как обычно. Я задергиваю занавески, ложусь в кровать прямо в одежде и пересчитываю ореховые скорлупки на полках. Семьдесят две. Кружевные шторы легонько колышутся на сквозняке, создавая живой рисунок на циферблате часов, стоящих на одной из верхних полок. Тени двигаются и меняют форму, и моим уставшим глазам кажется, будто чьи-то дрожащие руки пытаются остановить стрелки, упорно стремящиеся вперед.

Глава четвертая

Утром я быстро принимаю холодный душ (выбирать не приходится) и, завернувшись в полотенце, бегу в свою комнату, точнее, комнату Лорелеи. Отпихнув ногой вчерашние грязные вещи, я оглядываюсь в поисках чемодана. Его нигде нет. Хотя еще секунду назад он был здесь. Кажется. Или нет? Вчера я была настолько уставшей и ошалевшей от последних событий, что в последнюю очередь думала о чемодане. Но Грант точно заносил его сюда. Он сказал мне, в какой комнате я буду спать. Значит, чемодан должен быть где-то здесь. В шкафу он точно не поместится, а под кроватью, куда я заглядываю с особой осторожностью (а вдруг пауки?), нет ничего, кроме пыли. Стоп. Не только пыль. Пол рядом с каждой из четырех ножек испещрен короткими глубокими царапинами. Может, Лорелея была из тех девочек, кто с разбегу прыгает в кровать и накрывается одеялом с головой, чтобы подкроватный монстр не ухватил ее за ногу? Судя по ее полкам с жуками – вряд ли.

«Она недостойна того, чтобы вспоминать о ней даже на секунду», – звучит в голове голос Нолана, поглаживающего мои волосы. Воспоминание из детства. Тогда я спросила у него, куда она исчезла или что-то в этом духе. В следующий раз, когда я завела подобный разговор, он просто не ответил. Спрашивать о Лорелее – всегда плохая идея. Всегда не оптимально.

Я выглядываю из комнаты.

– Бабушка? – Я жду несколько секунд, но она не отвечает.

Может, Грант оставил мой чемодан внизу в прихожей?

От одной мысли о том, чтобы пробежать по чужому дому в полотенце, сводит челюсть, но тогда остаются только вчерашние грязные вещи. Я подбираю джинсы и принюхиваюсь. Они пахнут дорогой и потом. Фу. Я перевожу взгляд на гардероб. Нет. Я не могу расхаживать в старых платьях моей сбежавшей маман, пока Нолан лежит один в Нью-Йорке, увешанный трубками и проводами. Но… ведь не все вещи в этом шкафу принадлежат Лорелее, не так ли?


Через несколько минут я спускаюсь по лестнице и, ориентируясь на негромкий ритмичный стук, нахожу бабушку на кухне: она замешивает тесто. Почти все поверхности в помещении заняты разными видами выпечки – хлебом, пирогами и тортами без глазури. В кухне стоит невыносимо приторный запах. Остановившись в дверях, я складываю квадратик из указательных и больших пальцев и смотрю сквозь него. Пол выложен светло-голубой и белой плиткой в шахматном порядке. Нолану бы не понравилось. Слишком дешево.

Бабушка стоит в центре моей рамки за деревянной столешницей, в переднике поверх черного, как и вчера, платья. Рукава закатаны, а выбившиеся из прически кудряшки подпрыгивают каждый раз, когда она вымешивает тесто. Сначала мне кажется, что она поет себе под нос, но потом я понимаю, что низкие жалобные звуки, которые она издает, не похожи на мелодию. Она плачет.

Черт!

Я опускаю руки. Смотрю на свое зеленое платье с плиссированной юбкой. Мне не следовало его надевать. Это была ужасная идея. Я пячусь от двери и собираюсь тихонько подняться наверх, но тут бабушка краем глаза замечает движение. Отвлекшись от теста, она поднимает глаза и издает сдавленный крик. Скалка с громким стуком падает со столешницы, и бабушка снова вскрикивает, всплеснув руками. Она выглядит так, словно увидела привидение.

О господи. Она видит не меня – Лорелею. Стоя в дверном проеме в костюме Пташки, я, наверное, выгляжу точь-в-точь как она. Судя по реакции бабушки, она тоже давно не видела мою мать. Я делаю еще один шаг назад:

– Пойду переоденусь.

Бабушка постепенно отходит от шока, и я замираю в нерешительности. Покачав головой, она наконец произносит:

– Ох, Лор… Лола. Ты меня сильно напугала.

Бабушка быстрым движением протирает лицо рукавом. За ночь ее яркий макияж успел немного смазаться. Наверное, надо что-то сказать. Неловкое молчание слишком затянулось.

– Вижу, ты нашла старые мамины костюмы из фильма, – наконец говорит бабушка, указывая на платье.

– Ага. Пожалуй, стоило сначала спросить, но я не могла найти свой…

– Что ты. Все хорошо. – Она снова качает головой, поджав губы.

Не могу понять, что рассердило ее сильнее – мое неожиданное появление или мамино платье. В любом случае я уже не могу ничего исправить.

– Для чего это? – спрашиваю я, обводя взглядом хлеб и выпечку на столешнице.

– Это для Easy Diner. Я пеку для них.

– Что-то типа работы?

Пропустив мой вопрос мимо ушей, бабушка заглядывает в тарелку с чем-то липким и возвращается к тесту.

– Я приготовила тебе завтрак, – говорит она. – Два часа назад.

В ее голосе чувствуется легкое раздражение.

– Завтрак?

– Да. Тост с консервированными персиками. Твоя мама очень любила.

– Правда? – Я бросаю скептический взгляд на бутерброд. – А я как-то не очень люблю завтраки. Обычно обхожусь кофе.

– Понятно, – говорит бабушка. – Хорошо.

Хорошо! Так я и поверила. Но я не собираюсь есть этот кошмар, чтобы ей понравиться. Что-нибудь придумаю. Надо только понять, что оптимально в представлении моей бабушки.

– Ты не знаешь, куда Грант положил мой чемодан? – обращаюсь я к ее спине. – В моей комнате его нет. Поэтому и пришлось надеть это платье. У меня не осталось чистой одежды на смену.

– Твой… – Бабушка оборачивается и непонимающе смотрит на меня. – А почему бы тебе, собственно, не носить мамины вещи? Не пылиться же им в шкафу. К тому же это платье тебе очень идет.

– Ага. Но мне все равно нужны мои вещи.

– Да. Я понимаю, – соглашается бабушка и молча уходит из кухни, не дожидаясь меня. Я слышу, как она поднимается по лестнице и идет по дощатому полу над моей головой. Через несколько минут она возвращается.

– Боюсь, его нигде нет, – буднично сообщает она.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, – медленно произносит бабушка, – что твой чемодан исчез.

Я жду, пока она продолжит и, конечно же, пообещает найти мои вещи, но она молчит.

– Серьезно? Чемодан не может просто взять и исчезнуть!

– Думаю, нет необходимости повышать голос. Никуда он не денется.

Меня захлестывает волна ярости.

– Но мне нужны мои вещи!

– Лола! – Она хлопает ладонью по столу, и я подпрыгиваю от неожиданности. – Мне жаль, что ты осталась без своих вещей. Я спрошу у Гранта, когда он зайдет в следующий раз. Наверное, он забыл достать твой чемодан из машины.

Я уже собираюсь ответить, что это невозможно, ведь я сама внесла свой багаж домой, но тут вспоминаю девочку, которую видела во дворе прошлой ночью. Может, она проскользнула в дом и украла чемодан?

«Успокойся, – слышу я голос Нолана, и мой пульс немного замедляется. – Это всего лишь сумка и пара шмоток. Хватит истерить».

– Когда я зашла в твою комнату, я заметила, что ты трогала жужиков, – говорит бабушка, и я возвращаюсь к реальности.

– Кого-кого?

– Деревянных жучков в комнате твоей матери. Поаккуратнее с ними – Лорелея делала их своими руками.

– Она сама? Вырезала из дерева?

Я не помню о ней ничего такого. Лорелея вроде не отличалась любовью к рукоделию. Она никогда ничего не мастерила и не производила впечатление человека, способного на такое. Возможно, она оставила все это в Харроу-Лейке. Она ведь любит бросать вещи, людей, прошлое…

– Да, именно так. Лорелея приносила кору мертвых деревьев из леса. Она вытачивала и раскрашивала каждого жучка вручную. Очень их любила. Постарайся их не сломать, мне бы очень этого не хотелось.

– Я буду очень осторожна с жуками Лорелеи.

Бабушка прищуривается и смотрит на меня недобрым взглядом:

– Тебе смешно?

Я слышу скептическую усмешку Нолана.

– Что ты.

– Ну хорошо. Я не выношу юных девушек, которые смеются без причины.

Что ж, в этом они с Ноланом похожи.

– А по поводу одежды, – смягчившись, продолжает бабушка, – наверху в шкафу еще множество платьев. Думаю, на первое время тебе хватит.

– Наверное, да.

– Отлично. Договорились. И да, мне очень жаль, что ты так расстроилась из-за сумки, – добавляет она, хотя, судя по ее интонации, моя проблема кажется ей надуманной.

Бабушка протягивает руку, чтобы снова коснуться моих волос.

– Твоя мама была такой же. Такой… чувствительной.

– Вы видитесь с ней? – неожиданно спрашиваю я, отступив на шаг. – С Лорелеей?

– Видимся? Что ты имеешь в виду?

– Просто… я подумала, может, она иногда заезжает в гости…

– Нет. – Бабушка смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Где она сейчас? – напираю я.

– Возможно, тебе стоит спросить у своего отца, – отвечает бабушка с нарочитой мягкостью. – В конце концов, она была его женой. Хотя я никогда не считала их хорошей парой.

Ну конечно. Она винит Нолана в том, что Лорелея ушла. Когда Лорелея оставила нас, Нолан сказал, что рад от нее избавиться и что нам будет лучше без нее. Но я прекрасно все понимала. Он хотел убедить себя – и меня – в том, что нам не больно. Что в нашей жизни нет места человеку, который без колебаний бросил семью. Он выбросил все ее вещи. Сжег все фотографии. Сказал, что мы оба должны забыть о ней. Возможно, Нолану следовало сказать бабушке то же самое.

– В последний раз я видела ее после похорон твоего дедушки. Господи, неужели уже прошло двенадцать лет?

Она теребит прядь моих волос, и я усилием воли заставляю себя не двигаться.

– Полагаю, она пришла попрощаться. А потом… пропала.

Ее слова напоминают мне о том, что отвечал Нолан на мои вопросы о Лорелее: «Она оставила записку, где сообщала, что уезжает в родной город попрощаться, а потом отправилась бог знает куда, чтобы жить, как ей взбредется. Она не вернется».

Когда он говорил это, мне всегда казалось, будто в глубине души он боится, что однажды она вернется и похитит меня ночью, оставив его одного.

– Знаешь, – произносит бабу шка, сжав пальцы, – Лорелея оставила здесь свою косметику, когда приезжала в последний раз. Думаю, кое-что еще пригодно для использования. Если хочешь, я могу поискать для тебя.

Лорелея никогда не красилась дома, но перед выходом в свет всегда наносила идеальный макияж в стиле 1920-х годов. Возможно, ей казалось, что люди хотят видеть ее в образе Пташки или что ее не узнают, если она будет выглядеть иначе. В такие моменты она была великолепна.

«Тебе не нужна вся эта ерунда, Лола». Я закусываю губу. Голос Нолана в моей голове звучит так четко, будто он стоит рядом.

«Но ведь с макияжем я буду лучше вписываться в атмосферу “Ночной птицы”, – молча возражаю я. – Я буду больше похожа на Пташку. Даже нет – я стану ее новой, улучшенной версией. Пташка 2.0».

– Конечно, – отвечаю я бабушке. – Почему бы и нет?


У сарафана, который я взяла в шкафу, заниженная талия и плиссированная юбка. Пташка была в нем в первой сцене фильма. Я рассматриваю свое отражение в зеркале и пытаюсь понять, как я выгляжу в этой одежде, с этим макияжем, и тут за моей спиной появляется лицо. Я вздрагиваю. Чуть не выпрыгнула из проклятого платья от испуга.

– Так гораздо лучше, – удовлетворенно замечает бабушка. – Теперь ты так похожа на Лорелею!

– Я похожа на Пташку, – огрызаюсь я.

Как же сильно она меня напугала!

– Господи, этот город был здесь задолго до того, как вышел этот ужасный фильм!

Я ощущаю на плече невидимую руку Нолана. Его пальцы сжимаются до белых костяшек от ее презрительных слов.

– Сомневаюсь, что это город все еще был бы здесь, если бы не этот «ужасный» фильм.

На мгновение бабушка теряет дар речи.

– Не умничай. Я всего лишь хотела сказать, что сейчас ты наконец выглядишь как надо.

Я подумываю сообщить ей о том, что на мне нет нижнего белья: интересно, это уже не будет «как надо»? Нет, наверное, не стоит подкалывать бабулю. По крайней мере сейчас.

Глава пятая

Теперь, когда я превратилась в настоящий к лон Пташки, бабушка буквально выгоняет меня из дома, чтобы закончить работу. Ну и отлично. Я не провела здесь и суток, но уже чувствую, как покрываюсь пылью и паутиной. Вдобавок ко всему я постоянно ощущаю призрачное присутствие Лорелеи. Что ж, по крайней мере, бабушка с радостью отпустила меня погулять. С Ноланом такое невообразимо. Правда, в глубине души я очень боюсь вернуться в дом и обнаружить нечто ужасное – как тогда, в квартире. Да уж. Нарушение правил, установленных Ноланом, может иметь пугающие последствия.

Хватит, Лола!

Думать так – не оптимально.

Я иду через лес в сторону города и предвкушаю встречу с «Ночной птицей» Нолана. Тропинка, виляющая между деревьями, усеяна мелкими камешками и опавшими листьями. Грязь чавкает под ногами, и вскоре на моих туфлях не остается чистого места.

Я держу в уме список мест из «Ночной птицы», которые хотелось бы увидеть вживую: Easy Diner, разрушенную церковь, пещеры… Но тогда нужно будет посмотреть их в том порядке, в каком они появлялись в «Ночной птице». Когда я расскажу Нолану о своей поездке в Харроу-Лейк – а он точно будет ожидать от меня подробнейшего описания, – он заметит, что я нарушила порядок сцен. А это не оптимально.

Я направляюсь к главной улице города – Мейн-стрит, где начинается повествование в фильме. Я одета как Пташка в первой сцене, а значит, все идет по плану. А вот и Мейн-стрит с ее изящными фонарными столбами, словно застывшими в реверансе. Все магазины открыты, на тротуарах на удивление много народу для такого маленького городишки. Но тут я вспоминаю про фестиваль «Ночной птицы», о котором упоминал Грант. Наверное, здесь не только местные, но и туристы. Сложно сказать: все они выглядят так, будто одеты в костюмы из фильма.

Я постоянно проверяю телефон в надежде на то, что Грант преувеличивал насчет плохой связи в городе. Но нет. Неожиданно мои шаги попадают в ритм фортепианной мелодии, доносящейся из невидимых динамиков. Прохожие идеально отыгрывают свои роли – желают доброго утра, приподнимают шляпы в знак приветствия… Приторная старомодная учтивость. Люди на улицах почему-то кажутся одинаковыми, и это начинает немного раздражать. И тут я понимаю, в чем дело: почти все – белые. Еще одно напоминание о том, насколько далеко я сейчас от Нью-Йорка. Я замечаю, что некоторые прохожие смотрят на меня с любопытством. Слава богу, Нолану всегда удавалось прятать меня от посторонних глаз (он берет меня только на мероприятия, связанные с киноиндустрией, и вечеринки со строгим запретом на телефоны, камеры и социальные сети), но в этом платье я очень напоминаю Пташку – и люди, конечно же, пялятся. Почему-то эта мысль не особо тревожит меня (а должна бы). Просто идя по этой улице, я чувствую себя плодом чьей-то фантазии – как будто здесь я другой человек. Никакого Ларри, который пытается утащить меня домой. Никакого Нолана, ждущего в квартире.

Я совсем одна.

Внезапно мои шаги начинают казаться мне слишком громкими. Я не должна находиться в этом месте, где все пропитано духом Нолана, без него.

Нолан всегда предпочитает снимать в реальных местах. Съемки в банальных картонных декорациях кажутся ему невыносимо скучными: гораздо интереснее наблюдать за тем, как одна реальность накладывается на другую. Он говорит, это придает истории глубину. Сейчас не так-то просто найти местечки, которые сохранили аутентичную атмосферу двадцатых годов, но это главная фишка Нолана: он же Король Ужасов Ревущих Двадцатых, в конце концов.


Мне было девять, когда он впервые разрешил мне поприсутствовать на съемочной площадке. Этому предшествовали долгие месяцы осторожных вопросов, проявления «правильного» интереса и милых улыбок, когда он говорил «нет». Фильм назывался «Прощание с невинностью». Съемки проходили ночью в сосновом лесу. Выстроили освещение, чтобы камерам было достаточно света. Я молча следила за работой оператора. Нолан раздавал указания съемочной группе, наблюдая за тем, как три актера заторможенно ковыляют среди деревьев и озираются в поисках невидимых хищников.

А вот в промежутках между дублями я задавала ему вопросы. Как он выбрал место для съемок? Насколько сократится сцена, когда ее смонтируют? Почему камеры расположены именно под таким углом? Я спрашивала не слишком много, но достаточно для того, чтобы он мог понять: я думаю о его работе. Оптимальные вопросы, чтобы он мог гордиться мной.

В следующий раз, когда я попросила Нолана взять меня с собой, он ответил «да». Я стояла рядом с ним, когда актриса попала в ловушку и оказалась пригвожденной к дереву. Перерезанное горло; разорванная нитка жемчуга, с которой градом сыплются бусины. Сначала она судорожно дергала ногами, потом чуть менее судорожно, а потом и вовсе перестала. Я видела, как парню прострелили глаз дротиком. Видела окровавленную женщину с тугими рыжими кудрями, которая пыталась убежать от верной смерти. Потом пришло время снимать эпизод с воспоминаниями рыжей девушки, где она и двое ее друзей играют в ладушки под дождем.

Я пошла посмотреть на установки, которые превращали дождь в кровь, и случайно услышала разговор менеджеров по кастингу. Как оказалось, девочка, которая должна была играть женщину из ловушки в детстве, без предупреждения не явилась на съемки. Они уже собирались позвонить другой актрисе, но тут подошла я и спросила, почему бы им не снять меня. Сделаем сюрприз для Нолана. Ему понравится.

Играть в кино оказалось не так уж сложно. Все было прописано в сценарии: что, как и когда говорить. Я могла об этом не задумываться. Просто смеялась, играла в ладушки и кричала, как это делали другие актеры во время прогона. Маленькое голубое платьице промокло до нитки. Потоки искусственной крови застилали глаза и превращали волосы в крысиные хвостики. Я даже ни разу не посмотрела на Нолана, пока он не крикнул «Снято!». Одно лишь осознание того, что я участвую в его работе, которой он гордится и дорожит больше всего на свете, заставляло меня буквально лопаться от счастья.

Когда я наконец взглянула на Нолана, его лицо было абсолютно непроницаемым. Но это типичный Нолан. Он всегда на сто процентов сосредоточивается на работе. Только через несколько часов, когда мы уже вернулись домой, я заметила, что он в плохом настроении. Он сказал, что все нормально, но я не поверила. Следующие пять дней груз его молчания постепенно раздавливал меня, доводя до крайней степени отчаяния.

– Почему ты даже не смотришь на меня? – не выдержала я на шестой день.

От досады я начала хныкать, а он никогда этого не любил. Секунды растягивались до бесконечности. Сердце болезненно сжималось с каждым ударом, и мне казалось, что ребра вот-вот треснут под давлением.

– А почему я должен смотреть на тебя, если мне не хочется? – наконец сказал он.

Я начала лихорадочно соображать, как правильно ответить на этот вопрос. Ему нравилось, когда я проявляю интерес к его работе, но теперь я стала ее частью. Может, он разозлился, потому что я не спросила у него разрешения? Или я плохо справилась с ролью? О господи: неужели я испортила весь фильм? Видимо, я думала слишком долго, потому что он разочарованно вздохнул:

– Теперь ты в фильме. Скоро все смогут смотреть на тебя: весь мир будет смотреть на эту маленькую хорошенькую девочку и думать о тебе неизвестно что. Ты не сможешь проконтролировать их мысли, и в своих фантазиях они будут делать с тобой все, что захотят. Теперь ты принадлежишь им, а не мне. Так почему же я должен хотеть смотреть на тебя? – Он нервно взъерошил рукой волосы. – Лола, я не переживу, если кто-то заберет тебя у меня. Неужели ты этого не понимаешь? Мне больно от одной мысли о том, что я могу потерять тебя.

Казалось, время остановилось. Теперь я поняла, что наделала. Есть только я и Нолан. Я занимаю в его жизни особенное место, куда он не допускает никого. Я принадлежу только ему.

– Я не хотела, – прошелестела я. – Ты все еще можешь вырезать меня из фильма?

Нолан наконец посмотрел на меня:

– Уже.

После этого он еще долго не брал меня на съемки, и я больше никогда не пыталась попасть в актерский состав. Я усвоила урок.


Беспечная фортепианная мелодия по-прежнему льется из динамиков, возвращая меня обратно в Харроу-Лейк. Я вижу свое отражение в отполированных витринах магазинов на Мейн-стрит. Живая тень Пташки.

«Тебе это нравится, – шепчет тень Нолана. – Тебе нравится носить ее одежду. Ты рада, что меня здесь нет».

Я останавливаюсь и прислоняюсь к стене одного из магазинов, сдавив руками живот.

Хватит!

Ларри сказал, три дня. У меня здесь не так много времени, и я больше не собираюсь тратить ни минуты на воображаемые беседы. Приближаясь к Easy Diner, я улавливаю в воздухе запахи готовящегося обеда. Смешиваясь с веселой мелодией, которая привела меня сюда, они так и завлекают меня внутрь. Но тут мотив сменяется, и, узнав песню, я чувствую болезненный спазм в желудке: это T’ain’t No Sin. Я снова вижу Нолана в кабинете. Прислонившись к шкафу, он пытается удержать руками вспоротый живот. Иголка проигрывателя подпрыгивает, воспроизводя один и тот же такт…

Сзади раздается какой-то шепот, но, обернувшись, я вижу лишь старую плакучую иву, листья которой шелестят на ветру. И снова это странное ощущение дежавю, как в тот момент, когда я увидела жука в комнате Лорелеи, – как будто это дерево мне знакомо. Оно стоит перед стареньким зданием немного поодаль от Мейн-стрит: «Музей и сувениры Брина». Прошлой ночью я видела чей-то тощий силуэт именно здесь. Я подхожу ближе. Окна домика покрыты толстым слоем грязи. Краска на двери облезла клочками, как кожа больного. Если бы не табличка «Открыто», я бы подумала, что здание давно пустует. Музея не было в «Ночной птице», но меня необъяснимо привлекает этот маленький домик, расположенный в укромном месте отдельно от всех остальных. В нем есть что-то таинственное. Мой список из «Ночной птицы» может подождать. Я вхожу в музей. За моей спиной затихает финальный аккорд T’ain’t No Sin.

Глава шестая

Внутри музея пахнет временем и бумагой. За стойкой сидит дедуля в бабочке. Его смугловатая кожа, покрытая старческими пятнами, слегка провисает на подбородке, что придает ему очаровательную мрачность. На стене за ним – большая афиша «Ночной птицы», и Лорелея как бы выглядывает из-за его плеча. Я иду по лобби мимо старичка, фотографий, документов и старых вещей. Мое внимание привлекает сложный карандашный набросок, изображающий небольшое озеро в пещере. Гладкая, как зеркало, поверхность воды темна и спокойна. В центре едва заметный кружок света. Я протираю рукавом пыльное стекло над рисунком. В воде что-то есть, но я не могу различить подробностей. Это… лицо?

– Лола, не так ли?

Я подпрыгиваю от неожиданности. Старик стоит прямо за моей спиной. Как ему удалось подойти так бесшумно?

– Я мистер Брин, друг вашей бабушки. Слышал, вы приехали в гости ненадолго.

Конечно, он уже знает обо мне. Как и все остальные в этом городишке – не сомневаюсь.

– Красивый рисунок, вы не находите?

Вообще-то нет.

– Почему там лицо в воде?

Мистер Брин приглядывается к наброску:

– Лицо?

– Это как-то связано с оползнем?

Я имею в виду трагедию, которая произошла в Харроу-Лейке сто лет назад. В каждом блоге, влоге, статье и даже документальном фильме о «Ночной птице» говорится, что эта история – о якобы проклятой земле и десятках городских жителей, заживо похороненных под завалами, – легла в основу сценария. После выхода фильма фанаты ухватились за эту мысль, чем несказанно взбесили Нолана, у которого просто нет времени на изучение городских легенд, проклятий и прочей ерунды.

– Зрение уже, конечно, подводит, но я совершенно уверен, что вы ошибаетесь, – говорит мистер Брин, отвлекая меня от размышлений. – К тому же Картер никогда не выставил бы такое напоказ.

Понятия не имею, кто такой Картер, но лицо там точно есть.

– Напомните, как долго вы пробудете в городе? – спрашивает мистер Брин.

– Всего несколько дней, – отвечаю я. – Я вернусь, как только отцу станет лучше.

– Надеюсь, он скоро поправится, – хмыкнув, говорит мистер Брин.

Только через пару секунд до меня доходит, что он не столько желает Нолану выздоровления, сколько хочет, чтобы я поскорее уехала.

– Вы общались с Ноланом, когда он снимал здесь «Ночную птицу»?

– Нет, я старался по большей части держаться в стороне от всего этого ажиотажа. Но здесь есть куча всякого барахла, связанного с фильмом, если вы пришли сюда за этим.

Мистер Брин отворачивается, и я с трудом различаю его следующие слова.

– Думаю, так и есть – судя по вашему наряду.

Он шаркает обратно в сторону кресла за стойкой. Наш разговор определенно закончен. Я рассматриваю свое отражение в стеклянной дверце шкафа. В приглушенном свете лицо кажется очень бледным. Интересно, Нолану было бы приятно смотреть на меня в образе Пташки? Или он видел бы только Лорелею? Я опять вглядываюсь в рисунок. Карандашные штрихи пересекают белый лист снова и снова, вырисовывая контуры озера. Я почти слышу скрип грифеля о бумагу. Я растираю руки, чтобы согреться, и замечаю следы чернил на открытом запястье. Они такие же тусклые, как и штрихи на рисунке. Кажется, будто чернила впитались в меня.

Кровь в трещинах…

Я решительно опускаю рукав. Настало время изучить этот музей с его «барахлом из фильма». Здание представляет собой ряд комнат на разных уровнях, как будто мистер Брин расширял его и добавлял дополнительные помещения по мере того, как заканчивалось свободное пространство. При этом музей забит под завязку: бесконечные стеклянные шкафы и книжные полки превращают это место в настоящий лабиринт. Я иду по узкому коридору, пока не попадаю в комнату с высоким потолком и антресольным этажом. Одну из стен полностью занимают обрамленные фотографии со съемок «Ночной птицы» в городе. Я вижу несколько снимков Нолана – как он дает указания художникам по свету, монтирующим освещение; инструктирует какого-то незнакомого мне человека, широко расставив руки; сидит на корточках рядом с оператором, который снимает ноги Лорелеи, бегущей под дождем. В кадре почти ничего не видно, но я точно знаю, что это она. Я узнаю туфли, которые были на ней в этой сцене. Они очень похожи на те, что я надела с утра.

– Сначала всегда надеваем правую туфельку, – обращаюсь я к фотографии.

«Сначала правую туфельку, тогда твоя везучаянога всегда будет впереди», – говорила Лорелея. Почему-то я вспомнила об этом только сейчас.

– Ты разговариваешь с нами или со стеной?

– Какого…

На антикварном письменном столе, который я не заметила в углу, сидят две девочки. На вид примерно моего возраста. У той, которая обратилась ко мне, бледное лицо и черные вьющиеся волосы, стриженные под каре. Она одета в шерстяные брюки с подтяжками, рубашку без воротника и потертые шнурованные ботинки. Мне хочется описать ее каким-нибудь миленьким словечком типа «кошечка», но пронзительный взгляд ее голубых глаз останавливает меня. Она широко улыбается, и я вижу слегка неровные верхние резцы, которые придают ее улыбке нечто звериное и парадоксально привлекательное. Да она скорее рысь, чем кошечка. И все же, пожалуй, не стоит ей об этом говорить.

Ее подруга – симпатичная черная девушка с темно-карими глазами. Заплетенные волосы забраны назад большой заколкой, на платье – бейдж с надписью Easy Diner и именем «ФЭЙ», выделенным жирным шрифтом. Она легонько толкает Рысь в бок.

– Это ты из Нью-Йорка, да? Дочка Нолана Нокса, – говорит Рысь, беспечно болтая ногами.

Всю свою жизнь я видела, как люди с широко распахнутыми глазами благоговейно шепчут имя Нолана, но это не тот случай. А вот ее подруга явно чувствует себя не в своей тарелке.

– Я Лола, – говорю я и после небольшой паузы добавляю: – Нокс.

Я не умею разговаривать с девочками своего возраста – а впрочем, не только своего. И судя по тому, как Рысь подавила смешок, мне не очень-то удалось изобразить непринужденный тон. Я чувствую раздражение, словно перепутала строчки в тексте.

– Ага.

В ее интонации так и сквозит: «Кто бы сомневался».

– Ты здесь надолго?

– Не думаю.

– Наверное, зависит от того, как быстро твой отец придет в себя? Я угадала? – Она медленно кивает, словно подталкивая меня согласиться с ней. – Так что с ним произошло на самом деле? Ты была там в тот момент?

– Кора! – шипит девушка по имени Фэй.

Но Рысь – то есть Кора – лишь пожимает плечами.

– С ним все будет хорошо, – говорю я, изо всех сил стараясь казаться беспечной, хотя эти слова буквально душат меня. Потому что я не знаю, что произошло. Я не знаю, как там сейчас Нолан. Я не знаю, когда ему разрешат вернуться домой.

Вдруг он умрет?

Вот что она хочет узнать на самом деле. Этот вопрос волнует всех местных жителей – да что там, весь мир. Я сглатываю подступивший к горлу комок и бросаю на нее презрительный взгляд.

– Уверена, ты сможешь найти все самые сочные детали в новостях.

Кора усмехается и поднимает руки.

– Прости, прости. Праздное любопытство.

Она не выглядит как человек, который действительно хочет извиниться, но обидеть меня она, очевидно, тоже не хотела. Думаю, ей действительно… просто любопытно. А вот ее подруга, кажется, готова провалиться сквозь землю от неловкости.

– Кора, нам правда пора возвращаться в кафе, – говорит ее подруга. – Мы опоздаем. Снова. Мистер Хэдфилд и так разозлится из-за того, что ты не надела форму. В сотый раз!

– Если он гарантированно разозлится, мое опоздание ничего не изменит. – Кора слезает со стола и протягивает мне руку.

– Кстати, я – Кора.

Я выдерживаю паузу, и мы обмениваемся кратким рукопожатием.

– А это Фэй. Фэй слишком милая, чтобы смотреть ужастики, но она чуть не сошла с ума от счастья, когда услышала, что в наше захолустье едет настоящая знаменитость.

Я не знаменитость, но не возражаю. Кора хитро ухмыляется, услышав за спиной отчаянный вздох подруги.

– А еще она панически боится попасть в неприятности, в связи с чем у меня возникает логичный вопрос: какого черта она всегда ждет меня, если я всегда, всегда опаздываю?

– Ну и не буду! – огрызается Фэй, спрыгивая со стола. – Рада познакомиться, Лола. Надеюсь, твой папа поправится.

Уходя, она бросает через плечо:

– Я скажу мистеру Хэдфилду, что у тебя скрутило живот. Но это в последний раз!

Кора поворачивается ко мне:

– А я лучше тут потусуюсь. Эй, у тебя, наверное, есть кредитка, Лола? – Она выговаривает мое имя так, словно играет льдинкой во рту. – Хочешь, сделаем что-нибудь веселое – например, возьмем в аренду лимузин и будем рассекать по городу? Так развлекаются у вас в Нью-Йорке, да?

– Вообще-то нет, – отвечаю я. Я неоднократно ездила в лимузинах, но Коре об этом сообщать необязательно.

– А мелочь есть?

Я не могу сдержать смешок от такого мгновенного понижения ставок.

– Нет. Но за пару центов вряд удастся арендовать лимузин.

В кармане моей юбки лежит кошелек, телефон и один из жучков Лорелеи, но мелочи точно нет. Я не могла не взять хотя бы одного жука после того, как бабушка запретила к ним прикасаться.

– Хочешь, покажу кое-что дикое? – спрашивает Кора, указывая на один из стеклянных шкафов.

Я пока не могу составить о ней цельного мнения, но мне определенно нравится, что она совершенно не впечатлена ни мной, ни моим отцом.

Не дожидаясь ответа, Кора подходит к шкафу. Наверное, там продолжение выставки. Или нет? За стеклом я вижу лишь старомодную куклу. В полумраке сложно различить детали, но кажется, будто у нее сломана шея. Запертая в стеклянной клетке, эта несчастная марионетка производит очень печальное впечатление. Хочется выпустить ее на волю.

– Тебе повезло, что я знаю секретный прием, – говорит Кора.

Подойдя к монетоприемнику, она несколько раз ударяет по нему бедром. Раздается жалобный скрип, и в следующее мгновение стеклянный шкаф освещается изнутри. Кукла подпрыгивает на нитях, и я вздрагиваю от неожиданности. Она одета в миниатюрный костюм в тонкую полоску. На белом лице нет никаких черт, кроме черных глаз-бусинок и огромного безгубого рта, растянутого в ужасающей улыбке от уха до уха. Но больше всего меня пугают ее конечности, напоминающие тонкие палочки. Марионетка сидит на корточках, словно животное. Ее длинные заостренные пальцы напоминают когти.

Пусть лучше остается на своем месте.

– Что это такое?

– Мистер Джиттерс, – отвечает Кора и начинает напевать:

Он был заперт под землей

Очень-очень много лет,

Но отведав мертвечины…

«…Снова смог повеселеть», – молча завершаю я и хмурюсь.

Как странно. Откуда я знаю эти слова? То есть я слышала саму песню – она звучала в «Ночной птице». Но в версии Пташки не было никакого Мистера Джиттерса.

– Твоя мама изменила слова для фильма, – говорит Кора.

Я открываю рот, чтобы возразить, – не могу представить, чтобы Нолан разрешил Лорелее вносить свои правки в его кино, но закравшиеся сомнения заставляют меня промолчать. Лорелея была звездой этого фильма и даже больше: Нолан влюбился в нее во время съемок. Возможно, он действительно позволил ей внести незначительный вклад в свою работ у.

А мне он никогда бы такого не разрешил.

Я морщусь от кислого вкуса во рту. Я слишком сильно прикусила щеку, и теперь она немного кровит. Кора снова приводит куклу в движение:

– Тебе он нравится?

– Мистер Джиттерс?

Это имя почему-то тоже кажется мне удивительно знакомым.

– Почему он выглядит так?

– «Он был заперт под землей…»

– Господи. Проехали.

Кора ухмыляется и сосредоточенно смотрит на куклу, заставляя ее танцевать. У нее здорово получается. Если бы я не видела нити и рычаги, которыми она управляет, я бы почти поверила, что Мистер Джиттерс живой.

– Это старая песенка, – наконец произносит она. – В нашем городишке все старое и у всего есть своя история.

Она полностью сконцентрирована на кукле, танцующей внутри стеклянной клетки, и оттого ее голос звучит отстраненно. Мне не по себе от этого зрелища: кажется, будто еще мгновение – и Мистер Джиттерс набросится на нее, вырвавшись из-за стекла.

– О твоей маме, кстати, тоже ходят разные истории.

Я замираю.

– Какие еще истории?

Кора оставляет куклу в покое, и сломанное создание безжизненно повисает на нитях. Свет над марионеткой гаснет, и музыка замедляется, постепенно затихая.

– Поговаривают, что она приглянулась чудовищу, – говорит она.

– Это шутка? – сухо спрашиваю я.

Болезненный спазм скручивает мои внутренности. Пусть только посмеет сказать что-то про Нолана. Я не в первый раз слышу, как всякие кретины отпускают комментарии насчет большой разницы в возрасте между ним и Лорелеей. Как будто это имеет значение! Вообще-то она уже была совершеннолетней.

– Я не шучу, клянусь. Понимаешь, Мистер Джиттерс не просто кукла. Был такой человек. Он жил в хижине в лесу и гнал самогон во время сухого закона. Он продавал его ниже по реке, в Драйтоне – Затонувшем городе, как его называют после потопа. В общем, этот Мистер Джиттерс жил совершенно один в лесу, без семьи, без друзей – настоящий отщепенец, с которым никто не хотел общаться нигде, кроме рынка, где можно было раздобыть его товар. Понимаешь? Он прятал самогон в подземных туннелях, которые огибают озеро, и когда в 1928 году произошел оползень, он попал под завалы. Мистер Джиттерс оказался взаперти и звал на помощь, чтобы его выкопали, но никто не пришел. Городские жители слышали его вопли, но боялись нового оползня. Никто не хотел рисковать ради него.

Мое дыхание учащается. Я прекрасно могу это представить: один в кромешной темноте, он умоляет о помощи, но воздуха становится все меньше и меньше.

– Он орал несколько дней подряд, – продолжает Кора. – Говорят, он сходил с ума от голода, кричал о том, что он заперт вместе с гниющими телами горожан, которые погибли при обрушении почвы. Но в конце концов он затих, и все решили, что он умер. А потом наконец начали доставать трупы для похорон, и тогда обнаружилось, что фрагментов многих тел не хватает. А на уцелевших останках были отчетливо видны следы человеческих зубов.

Я знаю, что все это полный бред, и я еще скажу ей об этом. Но пока мне очень любопытно, как она свяжет эту историю с Лорелеей. Я стараюсь сохранять невозмутимый вид, и Кора с энтузиазмом продолжает свой рассказ:

– Мистер Джиттерс выжил и никак не мог насытиться. Ему удалось выбраться из пещер, но, поскольку он распробовал человечину, он начал охотиться на людей и утаскивать их в свое логово. Сначала лишь нескольких. Может быть, по одному раз в несколько лет. Но потом люди стали пропадать все чаще и чаще. Теперь, судя по всему, Мистер Джиттерс выбирается за едой каждые пару месяцев.

– «И от голода теперь он трясется каждый день», – тихо произношу я. Это еще одна строчка из песенки, которая всплывает где-то на задворках моей памяти. Меня одолевает свербящее чувство – словно хочется сковырнуть засохшую болячку, под которой скрываются живые, яркие, давно забытые воспоминания.

– Ты слышала о нем? – удивленно спрашивает Кора.

– Нет. Ну то есть наверное.

– От мамы?

– Не уверена.

Возможно, я читала о нем на каком-нибудь фанатском форуме, посвященном «Ночной птице». Или еще где. Но я точно знаю, что где-то слышала о Мистере Джиттерсе. Очень давно. Неужели от Лорелеи?

– Даже если он реально существовал, Мистеру Джиттерсу уже давно перевалило бы за сто. Не лучший кандидат для того, чтобы утаскивать людей под землю и жрать их.

Мне нравится, что мой голос звучит так непринужденно, но тем не менее я не могу оторвать глаз от куклы.

– Людоедство превратило Мистера Джиттерса в чудовище, – говорит Кора так тихо, что я не уверена, обращается ли она ко мне. – Но этот город уже и так был поражен болезнью. Поэтому никого из местных не хоронят в Харроу-Лейке. Жители города никогда не признаются, но на самом деле они знают, что мы все гнием изнутри, и они боятся, что этот запах привлечет Мистера Джиттерса. И тогда он снова выберется на поверхность.

Серьезно?

– И как это, интересно, связано с Лорелеей?

– Твоя мама была помешана на Мистере Джиттерсе, – говорит Кора, и ее глаза снова загораются. – Она спускалась в пещеры и искала его. И Мистер Джиттерс решил отпустить Лорелею живой, потому что она сама наполовину превратилась в чудовище, так же как и он.

Мне бы не хотелось, чтобы кто-то описывал Лорелею таким образом, даже если она бросила нас с Ноланом. Но стараюсь скрыть от Коры свое недовольство.

– Чудовище? Хм, – сухо комментирую я. – Не может быть.

– Ты не понимаешь, – парирует Кора. – Разве ты не знаешь, как твоя мама получила роль в «Ночной птице»?

Ах, вот оно что.

– Не через постель, если ты про это…

– Нет, я о другом, – поспешно отвечает Кора, видимо почувствовав, что я закипаю. – Ты же знаешь, что роль Пташки должна была исполнять другая актриса?

Я настороженно смотрю на Кору. Я знаю это. Изначально на роль Пташки пригласили Фейт Найт, и она приехала в Харроу-Лейк из Лос-Анджелеса вместе с Ноланом и съемочной группой. По официальной информации, она почти сразу отказалась от участия в съемках из-за того, что тосковала по дому. Но Нолан однажды сказал мне, что на самом деле Фейт чувствовала себя слишком важной, чтобы спать в фургоне, как все остальные актеры и члены съемочной группы. Не пойму, при чем тут Лорелея и что в ней чудовищного.

– И что?

– И то, что Фейт Найт ушла из-за постоянного шума, который она слышала за дверью своего фургона.

– Какого еще шума?

– Как будто кто-то стучал пальцами по металлическому корпусу трейлера и стучал зубами за ее окном. Звуки Мистера Джиттерса, сечешь? В последнюю ночь в Харроу-Лейке Фейт выглянула в окно и увидела там кого-то.

Кора поднимает одну бровь и многозначительно смотрит на куклу в стеклянном шкафчике. Все это начинает мне надоедать.

– Ты хочешь сказать, она видела Мистера Джиттерса?

Кора кивает:

– Она была так напугана, что уехала из Харроу-Лейка следующим же утром. Поэтому твой отец устроил открытое прослушивание здесь. На роль Пташки пробовались три местные девушки, и твой отец взял день на размышление, чтобы выбрать одну из них.

Я киваю: эта часть истории мне хорошо известна.

– И он выбрал Лорелею.

– Да. Но тебе не кажется странным, что две остальные девушки даже не поинтересовались результатами отбора?

– Может, они просто поняли, что у них нет шансов?

Кора качает головой:

– Нет, они просто исчезли посреди ночи. Две девушки, живущие в разных местах, бесследно пропали. И больше их никто не видел.

– Они не могли сбежать вдвоем?

– Могли, – отвечает Кора, хотя она явно со мной не согласна.

Кажется, я начинаю понимать, к чему она клонит.

– Ты хочешь сказать, что Лорелея избавилась от конкуренток? Но зачем?

Кора пожимает плечами:

– Местные считают, что она спустилась в пещеры и попросила Мистера Джиттерса забрать других Пташек. «Ночная птица» была для нее единственным шансом свалить из этого места, сечешь? Не думаю, что она упустила бы такую возможность.

В памяти всплывает сцена из «Ночной птицы», в которой Пташка вбегает в пещеру, чтобы спастись от разъяренной толпы. Я медленно прокручиваю в голове этот эпизод, представляя, как она зовет чудовище в кромешной темноте.

Хватит, Лола.

– Бред собачий, – говорю я Коре.

– Может быть. Возможно, исчезновение этих девушек никак не связано с твоей матерью. Может, это просто место такое. Но тем не менее местные убеждены, что твоя мама сама была в шаге от того, чтобы стать монстром.

Кора пожимает плечами и продолжает:

– Я подумала, что тебе следовало бы знать об этом на случай, если местные будут странно себя вести. Харроу-Лейк может оказаться совсем не таким гостеприимным, как хотелось бы.

Вот теперь я закатываю глаза.

– Что у людей в головах в этом чертовом городе?

– Ты даже и половины не знаешь, – замечает Кора.

Ее спокойный голос заставляет меня замолчать. Кора отрешенно смотрит на витрину, за которой скрывается марионетка, и от ее застывшего взгляда мне становится не по себе.

– Харроу-Лейк так и не смог оправиться от оползня, похоронившего заживо половину местных жителей. Он умер, так же как и Затонувший город, хотя никто не говорит об этом вслух. А мертвое не развивается. Оно увядает.

Я пытаюсь понять, что означает выражение ее лица и чего она хотела добиться своими откровениями, но не вижу в ее глазах ничего, кроме уныния.

– На твоем месте я бы не торчала здесь слишком долго.

– Ты пытаешься запугать меня, чтобы рассказывать всем, какая у Нолана Нокса трусливая дочь? Чего ты добиваешься – чтобы я заплакала и убежала от каких-то тупых провинциальных сказочек, которые ты достала из своей задницы?

– Я не собиралась пугать тебя, – невозмутимо отвечает Кора. – Просто мне показалось, ты заслуживаешь знать, что происходит в этом городе. Особенно с учетом того, что твоя мама, судя по всему, ни о чем тебе не рассказала.

Но так ли это?

Кукла за стеклом вздрагивает и встает на ноги. Но руки Коры сейчас не на рычагах управления. Выглядит так, словно марионетка внезапно проснулась.

– Как ты это сделала? – спрашиваю я.

Кора переводит взгляд на витрину, потом снова на меня.

– Сделала что?

Кукла Мистера Джиттерса приближается к стеклу. Ее тонкие длинные конечности совершают отрывистые движения, хотя нити расслаблены. Я не понимаю, как она это делает. Кукла поднимает руку и прикасается к стеклу длинными, похожими на иглы пальцами.

– Это! – показываю я, не в силах оторвать взгляд. Волосы встают дыбом, словно эти острые пальцы касаются моей кожи.

Тук-тук-тук-тук-ТУК.

Зву к становитс я громче и быстрее. Еще чуть-чуть – и стекло разобьется.

– Как ты это делаешь, черт возьми? Прекрати!

– Что ты видишь? – спрашивает Кора.

В ее любопытном взгляде чувствуется нечто хищное. Она делает шаг в мою сторону, но я отстраняюсь. Паника внутри меня нарастает. Я чувствую, как увеличивается давление в черепе. Мне нужно выбраться отсюда.

– Лола, подожди! – кричит Кора вслед. – Что ты увидела? Что ты увидела?

Глава седьмая

Что я знаю о чудовищах

1. Их не существует.

2. Если говорить о выдуманных монстрах, то они очень разнообразны. Есть стандартные, которые могут быть либо дружественны человеку, либо нет в зависимости от настроения автора: зомби, оборотни, вампиры и т. д. Есть единственные в своем роде типа Слендермена, Пеннивайза или Бабадука. Еще есть инопланетные чудовища типа Чужого, ночные хищники, как в фильме «Черная дыра», и более разумные создания, как в «Хищнике». Бывают и такие монстры, которые существуют только в отдельных городках или культурах в рамках их локальной мифологии – например, Мистер Джиттерс. (Интересно, рассказывают ли в других городах истории о нем или только в Харроу-Лейке? Я скучаю по Google.)

3. В фильмах Нолана никогда не было монстров. Он говорит, что для нагнетания страха не нужны чудовища.

4. Моя мама верила в монстров. По крайней мере, я так думаю. Но много ли я знаю о своей матери на самом деле?

Только добравшись до парка аттракционов, я понимаю, что меня, скорее всего, разыграли. Возможно, есть какие-то автоматические настройки, благодаря которым кукла может двигаться сама по себе. А странный стук, наверное, исходил от старого механизма. А может быть, Кора вообще не хотела меня напугать и я слишком эмоционально отреагировала. Было бы здорово записать этот эпизод на видео и пересмотреть. Как говорит Нолан, камера никогда не врет.

Над входом в парк аттракционов висит табличка с надписью «Городской парк “Ночной птицы”», прямо как в фильме. Нолан не раз говорил в интервью, что парк – единственное место, которое ему пришлось построить с нуля в Харроу-Лейке. И он по-прежнему здесь. Эдакий мавзолей.

Ближе к концу фильма есть большая сцена в парке аттракционов, которая навсегда врезается в память. Местные жители, обезумевшие от голода, гонятся за Пташкой с ножами и дубинками, чтобы наказать ее за проклятие, которое она навлекла на город своим «бесстыжим кокетством». Но Пташке удается ускользнуть от погони в самом конце парка и уплыть на лодке по подземной реке. После долгих скитаний по темным туннелям она наконец находит путь наверх.

Стоит ли мне заходить сюда? Если следовать очередности сцен, первой должна быть закусочная Easy Diner – это было бы оптимально. Но она осталась далеко позади, где-то в центре города. А парк прямо здесь. Было бы глупо пройти мимо. Я захожу внутрь, и меня посещает очень странное чувство – будто я разыгрываю сцену, которую видела во сне. Кажется, я пересматривала «Ночную птицу» слишком много раз.

За воротами ветер разносит по парку засохшие листья. Сейчас, наверное, уже около полудня, но это место выглядит совершенно заброшенным. Я делаю шаг вперед, почти не сомневаясь, что железные ворота захлопнутся за моей спиной, но этого не происходит. Аттракционы в хорошем состоянии, так же как и большинство зданий в городе. В воздухе даже как будто витает легкий аромат сахара и карамелизованных яблок, смешанный с терпким запахом металла и бензина. Я прохожу мимо колеса обозрения, которое нависает над одним из углов ограждения, словно огромная паутина. Рядом с ним располагается разноцветная карусель в пастельных тонах. На карусели нет лошадок, как можно было бы ожидать. Только собаки. С блестящими глазами и звериным оскалом, они бегут друг за другом по кругу в странном подобии охоты. Это Нолан придумал. По его словам, появление карусели с собаками в одном из ранних эпизодов фильма как бы предвещает, что позднее жители города превратятся в стаю диких животных и устроят охоту на Пташку. Не уверена, что кто-то разглядел эту метафору, но я точно знаю, что сам Нолан был в восторге от своей задумки.

Я прохожу мимо игрового автомата с колотушкой и силомера и оказываюсь у входа на «Сумасшедшие горки». Приоткрываю калитку, но не двигаюсь с места. В первый и последний раз я побывала в парке аттракционов в свой пятый день рождения. Меня привели Нолан и Лорелея. Еще с нами было несколько специально отобранных детей, чьи родители общались с Ноланом по работе. Нолан и Лорелея ругались, но я не могла расслышать из-за чего. Лорелея старалась улыбаться, а Нолан никогда не умел скрывать ярость.

– Ты не поведешь мою дочь на чертовы американские горки! Посмотри на нее: она в ужасе!

– Перестань сеять семена страха в ее сознании, Нолан, – отвечала Лорелея.

Она говорила тихо, но Нолан отмахнулся от нее, подошел ко мне и понес к выходу из парка. Я до сих пор помню ощущение головокружительного счастья оттого, что я сижу так высоко на его плечах и могу ничего не бояться.

Я ухватываюсь за это чувство и захлопываю калитку «Сумасшедших горок». Рядом есть еще один аттракцион под названием «Харроуинг». Его не было в «Ночной птице», но по виду он очень напоминает комнату страха. Правда, почему-то без вагончиков. Пустые рельсы теряются в темноте за открытой дверью. Думаю, ничего не случится, если я загляну внутрь хотя бы одним глазком. Я убеждаюсь, что вокруг никого нет, поднимаюсь по ступеням и иду по шпалам.

На черных стенах изображен ночной лес. Ветви деревьев пересекают тонкие флюоресцентные линии. Помимо слабых солнечных лучей, проникающих сквозь дыры в потолке, фосфоресцирующая краска – единственный источник света в помещении. В полутьме я едва различаю металлические рельсы на полу. Я продолжаю идти, открывая все новые и новые двери, и едва не описываюсь от испуга, когда на меня сваливается бутафорская сова и ухает прямо мне в лицо. Я с силой отталкиваю ее, и она еще несколько секунд раскачивается из стороны в сторону на своем креплении, продолжая ухать.

Свернув за угол, я улавливаю едва ощутимый запах дыма. Снова рисунки на стенах. Огни. Точнее, факелы в руках жителей из «Ночной птицы». Это одна из последних сцен в фильме, когда озверевшие горожане вышли на охоту за Пташкой. Здесь фальшивый дым как будто пахнет мясом. Может быть, поэтому жители города выглядят такими голодными.

Я собираюсь идти дальше, но тут что-то касается моей щеки. Вскрикнув, я судорожно отмахиваюсь и обнаруживаю, что это всего лишь тряпка. Кусок ткани, свисающий с потолка. От удара он откинулся в сторону и приоткрыл еще одну часть настенного рисунка. Здесь местные жители изображены более крупным планом. Оскаленные зубы, глаза, налитые злобой, и кулаки, сжимающие горящие факелы. Но это еще не самое ужасное. В самом центре композиции – пустое место. Глубокие вмятины, похожие на следы гигантских когтей, обнажают бледную древесину. Судя по размеру и форме, здесь были голова и плечи человека. Я знаю эту сцену из фильма. Знаю, кто там должен быть. Но почему с Пташкой поступили таким образом? Зачем ее вырезали из этой сцены?

Избавились от нее…

Я отпускаю висящую ткань и делаю шаг назад. Кто мог так поступить с моей мамой? Надо было очень постараться, чтобы сделать такие глубокие царапины. Я бы хотела знать, кто так сильно ненавидит ее. Это может быть любой местный житель. Или все сразу.

Я выхожу обратно на улицу и щурюсь от яркого дневного света. Рядом с забором из сетки-рабицы стоит фургончик с сахарной ватой, на боковине которого изображена реклама предстоящего парада с огромным портретом Лорелеи. Она повсюду в этом городе. Я оглядываюсь. Конечно же, там никого нет. Дверь «Харроуинга» открыта – но я ее и не закрывала. И все же меня не покидает ощущение, что за мной следят. Наверное, просто место такое. Многие вещи здесь кажутся удивительно знакомыми. Поэтому мне и некомфортно.

Боковым зрением я улавливаю какое-то движение. По ту сторону сетчатого забора кто-то есть. Деревья вплотную подступают к ограждению, но сейчас нет ветра, и листва не шевелится. Вот опять. Всего лишь мелькнувшая тень, но я точно видела ее. Я приближаюсь к забору. Среди деревьев маячит женский силуэт. Интересно, это та же девушка, которую я видела в лесу рядом с бабушкиным домом? Я не успела хорошо ее рассмотреть, но в этой фигуре есть что-то знакомое. По коже пробегают мурашки. Я вглядываюсь повнимательнее. По ту сторону забора прямо передо мной появляется человек, и я отскакиваю от неожиданности. Это Кора. Она курит сигарету.

– Вот ты где! – весело говорит она, как будто мы играли в прятки. – Я вроде видела, что ты пошла в эту сторону.

– Чего тебе? – грубо спрашиваю я, но Кору это ничуть не смущает.

– Я хотела убедиться, что все в порядке. То есть… Ты так быстро убежала из музея… Мне показалось, я задела тебя этими байками про Мистера Джиттерса. Это все сказки, – говорит она, махнув рукой.

Непохоже на извинения, но я и не ожидала от нее ничего такого. Нолан считает, что за «прости» и «спасибо» люди скрывают свои настоящие чувства.

Кора протягивает мне свою сигарету:

– Хочешь затянуться? В качестве примирения. Только осторожнее с забором.

– А что с ним не так?

Она подбирает с земли камень и бросает в сетку, разделяющую нас. Искры разлетаются во все стороны, и я непроизвольно отшатываюсь.

– Электричество работает всегда, даже когда парк закрыт. По идее это должно останавливать людей, но тебе, видимо, все нипочем.

Кажется, она пытается изобразить строгий взгляд.

– Ты же понимаешь, что это незаконное проникновение на закрытую территорию?

– Я не видела никаких… – Я останавливаюсь на полуслове, увидев прямо рядом с входом огромный предупреждающий знак желтого цвета.

– Ой!

– Ты лучше поосторожнее, чтобы тебя не поймал здесь кто-нибудь другой, – говорит Кора.

Она снова протягивает мне сигарету – очень уверенно, хотя стоит совсем рядом с забором. Смелая она, конечно. Мне это нравится. Но на кой черт здесь нужен электрический забор? Можно подумать, кто-то может вломиться сюда и стащить колесо обозрения.

– Спасибо за предупреждение. А от сигареты я, пожалуй, откажусь.

Я улыбаюсь в знак примирения.

– Наверное, нервишки немного шалят.

– Это уж точно, – соглашается Кора. – Но постепенно ты привыкнешь к странным вещам, которые происходят в этом городе.

Три дня. Максимум.

– Не успею, – отвечаю я.

– Это место все равно не отпустит тебя. Никуда не денешься, – отмахивается Кора.

Не знаю, что она имеет в виду, но я не успеваю спросить, потому что ее глаза расширяются от ужаса, увидев что-то за моей спиной. Она бросает сигарету в траву и спешно выдыхает последнее облако дыма. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, что ее испугало, и утыкаюсь лицом в чью-то грудь.

– Эй, вы! – говорит ее владелец.

Он выглядит немного старше меня. Квадратная челюсть, широкие плечи, загар – просто мальчик с ретрорекламы деревенского образа жизни. Но самое привлекательное в нем – это глаза потрясающего орехового цвета. Я могла бы подумать, что у него цветные контактные линзы, если бы мы не были в этом законсервированном городишке. Я в открытую пялюсь на него. Он делает то же самое.

– Вам нельзя здесь находиться. Парк закрыт до завершения летнего парада в конце следующей недели. И уж точно не стоит подходить к ограждению: это опасно.

Парень замирает, увидев Кору. Она тем временем бесшумно пятится назад, словно надеется раствориться среди деревьев.

– Господи, Кора! Разве сейчас не твоя смена в кафе? Постой-ка… ты что, опять курила?

Кора буквально рычит от раздражения:

– Отвали, Картер. Хэдфилд отправил меня за хлебом к миссис Маккейб.

Сначала я удивляюсь, что она говорит о моей бабушке, но потом вспоминаю горы выпечки, которые я видела утром на кухне, и ужасный приторный запах.

– Я просто слегка отклонилась от маршрута, когда заметила Лолу. Подумала, что ее стоит предупредить о заборе, пока ее не шарахнуло током.

– Ну конечно. Через парк к миссис Маккейб точно не попадешь. Тебе нельзя потерять эту работу, Кора. Нам нельзя потерять эту работу.

Гнев Коры мгновенно улетучивается, и она приобретает совершенно беспомощный вид.

– Мне пора, – говорю я, но рука Картера неожиданно оказывается на моем запястье.

Я пытаюсь вырваться, но он слишком сосредоточен на Коре, чтобы обратить на это внимание.

– Возвращайся на работу, – говорит он, вздернув подбородок, и она уныло плетется прочь.

По-прежнему держа меня за руку, Картер тащит меня по главной дороге в сторону ворот. Я упираюсь изо всех сил, и он наконец останавливается.

– Знаешь, я как-то слышала историю о парне, который вышел из дома рано утром и обнаружил посреди своего газона маленькую девочку. Она просто сидела к нему спиной, сгорбившись и накрывшись одеялом, – говорю я. – Он крикнул: «Эй, что ты делаешь на моем газоне?» Но она не ответила. Тогда он подошел поближе и схватил ее за плечо. Это же просто девчонка, не так ли? Что она сможет ему сделать? Но девочка обернулась, и тогда он увидел, что это вовсе не девочка, а койот, которого привязали веревкой в его саду. Койот откусил ему два пальца.

Я многозначительно смотрю на руку Картера, и он тут же разжимает пальцы. Кажется, он не понимает – смеяться или звать на помощь.

– Обещаю следить за руками, – наконец говорит он. – Не хотелось бы иметь дело с койотом.

– Или с кем-нибудь, кто привяжет койота в твоем саду.

Картер усмехается.

– Ты какая-то чокнутая, – говорит он с улыбкой, но она остается безответной. – Я так понимаю, ты и есть Лола? Я встретил Кору, когда она выходила из музея, и она сказала, что видела тебя.

– Ты ее брат?

– Картер Лэй, – говорит он, протягивая руку.

У него крепкое рукопожатие.

– Извини, что пришлось выдворить тебя отсюда, но тебе правда не стоит рисковать и шататься тут…

– Я просто хотела посмотреть.

Я имею полное право здесь находиться. Вообще-то этот парк аттракционов построен Ноланом.

– Ты остановилась у миссис Маккейб, да? Дядя сказал, ты приехала погостить, – говорит Картер. – Дядя Грант. Ты должна была познакомиться с ним в первый день. Он тут недалеко, чинит одну из машин.

Картер указывает на пустую дорожку для картинга, но я нигде не вижу Гранта.

– Он здесь работает?

– Я тоже. По крайней мере, пока не найду что-то более постоянное, – говорит Картер. – Здесь довольно паршиво с работой. Но во время фестивальной недели у нас полно дел, так что…

У него есть как минимум одна общая черта с Грантом: любовь к бесконечной болтовне. И у Коры, кстати, тоже.

– Ты не знаешь, что произошло с расписной стеной внутри «Харроуинга»? – спрашиваю я.

Картер следует за моим взглядом и смотрит на дверь, которую я оставила открытой, когда выбегала.

– Ты про стену с факелами? Ты, наверное, видела часть, где твою маму… м-м-м-да. Я бы не придавал этому большого значения.

Картер пытается изобразить нечто похожее на сочувствие, и я отвожу взгляд, чтобы не врезать ему.

– Это произошло много лет назад. Наверное, стоило бы отремонтировать, но стену расписывал мой отец, а он… больше не с нами, так что мы ее просто прикрыли. Если честно, я вообще об этом забыл.

– Не важно. Я просто спросила.

Мы приближаемся к главному входу, и тут я снова замечаю впереди какую-то девушку. В первый момент я думаю, что это Кора, но девушка одета в платье, похожее на мое, а не в брюки и рубашку. Она раскачивается на открытой калитке, как будто все это время поджидала меня, но, заметив нас, она тут же спрыгивает на землю и убегает. Ее длинные волосы развеваются на ветру. Я хмурюсь. В ней есть что-то очень знакомое. Интересно, это та же девушка, которую я видела ночью за окном? Сложно сказать.

– Все в порядке? – спрашивает Картер.

– Там кто-то был…

Но калитка больше не качается. Девочка бесследно исчезла.

Кто она такая, черт побери?

Возможно, какая-нибудь фанатка «Ночной птицы», которая решила следовать за мной по пятам, пока я здесь. Но мне уже реально не по себе от этого. Картер внимательно смотрит на пустую дорогу, и я начинаю жалеть, что открыла рот.

– Ладно, мне пора. – Я торопливо выхожу из калитки и, не оглядываясь, направляюсь домой мимо указателя с надписью «Городской парк “Ночной птицы”».

Калитка с грохотом захлопывается за моей спиной.

Глава восьмая

Я возвращаюсь к бабушкиному дому и встречаю Кору. Она спускается с крыльца с огромной корзиной хлеба в руке. Выглядит ужасно старомодно и неудобно – как и большинство вещей в этом городе.

– Значит, он тебя отпустил, – говорит Кора, перекладывая корзину из одной руки в другую. Буханка хлеба падает на землю, но Кора ловко подбирает ее, обтирает о штанину и кладет обратно.

– Кто отпустил?

– Мой брат, – говорит она с насмешливой ухмылкой. – Дай ему волю – и он будет говорить в сто раз больше меня.

Не поспоришь. Кажется, мой мозг уже перегружен всем, что я сегодня увидела и услышала: историями про чудовищ, танцующими куклами, изуродованными портретами матери и постоянными появлениями неуловимой девочки. Меня не покидает чувство, что я ее знаю.

«Как ты сказала? Чувство? – усмехается невидимый Нолан. – На чувства полагаются лишь те, кому недостает интеллекта».

– Кора, ты, случайно, не знаешь здесь девочку примерно нашего возраста, которая могла бы следить за мной? Мне показалось, я видела ее у своего окна прошлой ночью и сегодня в парке аттракционов.

– Как она выглядит?

Я пытаюсь составить список фактов, в которых точно уверена: слова Нолана по-прежнему звучат в моей голове.

– Она была в платье, с длинными волосами. Светлые волосы и кожа, если не ошибаюсь.

Кора приподнимает бровь:

– Ты увидела ее, когда выглянула в окно своей спальни, а потом в парке? Дай-ка угадаю – в зеркальном зале?

До меня не сразу доходит, что она имеет в виду.

– Это не я. Девочка была снаружи. А потом качалась на калитке. Естественно, я не пялилась на свое отражение!

Кора поднимает свободную руку и смеется.

– Ну мало ли. В таком случае ты описала половину девушек в Харроу-Лейке, нарядившихся к фестивалю. Если ты волнуешься из-за этого…

– Я не волнуюсь, – перебиваю я, с трудом сохраняя нейтральный тон. Повышать голос в присутствии незнакомого человека не оптимально. – Я даже не уверена, что это была одна и та же девушка.

– Ну ладно. Но если увидишь, что она снова следит за тобой, не стесняйся в выражениях. В этом городе люди постоянно творят какую-то дичь.

– Например, одеваются по моде столетней давности? – спрашиваю я.

Но Кора не смеется, она отстраненно смотрит в конец переулка.

– Просто здесь все какие-то… даже не знаю. Может, вода плохая… – Она натянуто улыбается. – Кстати, приходи к озеру сегодня на закате. Я буду там с подружками – Фэй, с которой ты сегодня познакомилась у мистера Брина, и ее сестрой Джесс. У меня есть пара бутылочек маминого самогона. На вкус – полное дерьмо, но действует отлично. Можешь потусить с нами, если хочешь.

«Им всегда что-то нужно от тебя, Лола».

Я собираюсь отказаться, но замолкаю на полуслове. У меня осталось всего два дня в Харроу-Лейке, и Нолан не сможет мне ничего запретить. Почему бы не провести время со сверстниками?

– Я подумаю, – отвечаю я наконец.

– Отлично, – говорит Кора, по-видимому восприняв это как положительный ответ. – Только, пожалуйста, не говори бабушке, что я уронила хлеб, ладно? Она стопудово нажалуется Хэдфилду, а он и так уже сделал мне последнее предупреждение.

Кора взваливает корзину с хлебом себе на бедро и уходит, не дожидаясь моего согласия. Теперь у нас с Корой есть общий секрет. Я прячу улыбку и захожу в дом. Сделаю заметку о том, что Кора уронила хлеб, и аккуратно спрячу ее между половицами в спальне. Я умею хранить секреты.

Все жуки снова закрыты в своих скорлупках. Наверное, бабушка постаралась. Мало того что я застряла тут без вещей – она хочет лишить меня даже иллюзии личного пространства. Я прохаживаюсь по комнате и смотрю, что еще передвинулось или исчезло. Вроде все на месте, но когда я добираюсь до туфель Лорелеи в нижней части шкафа, мое внимание привлекает пожелтевшая книжка – «А лиса в Стране Чудес». Разве она здесь лежала? Как будто встретила давнего друга. Я открываю книгу и вдыхаю запах старой бумаги. Я скучаю по своей комнате, где есть нормальные книжные шкафы от пола до потолка и сотни книг. В основном ужастики. Правда, Нолан любит прочитывать их быстрее меня, а потом указывать на косяки автора. Дома я постоянно читаю и пересматриваю фильмы по несколько раз. Влезаю в чужие головы и блуждаю по чужим фантазиям. А если Нолан берет меня с собой на какую-нибудь премьеру, или вечеринку, или любое другое значимое событие, я прячусь в своей голове, не забывая при этом улыбаться и говорить умные вещи, чтобы впечатлить его конкурентов.

Я не спеша перелистываю «А лису». Из книжки выпадает клочок бумаги и приземляется у моих ног. Это записка, нацарапанная маленькими корявыми буквами. Детский почерк.

Я сказала учителю, что Грант сегодня списывал на уроке. Папочка говорит, что нельзя сочинять сказки, иначе придет Мистер Джиттерс и заберет меня.

Я бы догадалась, кто это написал, даже если бы находилась не в ее спальне: именно Лорелея научила меня хранить секреты. Когда они становятся слишком большими и не помещаются в голове, нужно записывать их на листочках – чтобы выпустить. Я прячу их там, где никто никогда не найдет, так что мои секреты живут на воле отдельно от меня, и мне не нужно постоянно таскать их в своей голове. Я делаю так с тех пор, как научилась писать.

Я провожу пальцем по маленьким буковкам и вспоминаю фотографию отца Лорелеи на каминной полке. Он кажется таким серьезным и суровым. Неужели он мог рассказывать Лорелее такие глупости – что ее заберет монстр? Нолан никогда бы такого не сказал. Я кладу секретик обратно.

В старой комнате Лорелеи нет ничего примечательного, кроме полок с жучками и обоев, отстающих от стены в одном из углов под потолком. Я не могу спокойно на это смотреть, поэтому залезаю на кровать и пытаюсь прилепить обратно сыроватую обойную бумагу. Но как только я вытягиваюсь в полный рост, нога подворачивается на мягком матрасе, и я теряю равновесие. Машинально ухватившись за отставшие от стены обои, я падаю и под шелест рвущейся бумаги приземляюсь на кровать с целым обойным листом.

– Черт!

Я поднимаю глаза, чтобы оценить масштабы проблемы. Возможно, я успею все исправить, и бабушка ничего не узнает. Как-то не хочется сообщать ей о том, что я сорвала со стены ее страшные обои.

Под оторванным листом обнаруживаются все те же жуки, от которых рябит в глазах. Но, приглядевшись, я вижу, что рисунок на обоях все-таки немного отличается. Поверх жуков кто-то нацарапал маленькие фигурки. Много кривых, тонких, как палочки, человечков с ногами, вывихнутыми в обратную сторону… Нет, это одна и та же фигура. Воспроизведенная много-много раз. Мистер Джиттерс. Я отхожу от кровати, чтобы увидеть все рисунки. Только на той части стены, с которой я случайно сорвала обои, несколько десятков таких человечков.

Придет Мистер Джиттерс и заберет меня…

Я пытаюсь нащупать дверную ручку и задеваю локтем полку за моей спиной. Предплечье пронзает острая боль. Одна из скорлупок на полке открывается, и из нее выпадает маленький жук. Он отчаянно трясет металлическими лапками, и я снова слышу это невыносимое щелканье. Я захлопываю скорлупку, но звук никуда не уходит. Более того – он становится громче. Я накрываю скорлупку ладонью, но и это не помогает. Что делать? Стрекот не прекращается. Он приобретает новый неровный ритм, как будто в паузах появились четвертные ноты, потом снова меняется… Шум нарастает. Этого не может быть, но это так. Это действительно так.

Я шарахаюсь от полки и врезаюсь в дверь. Этот звук исходит не от одного жука. Теперь стрекочут все жуки в комнате. Они все издают одинаковый щелкающий звук внутри своих скорлупок. Он нарастает, как шум дождя, бьющегося в окно, как стук сотен зубов. Как будто все человечки на стенах одновременно ожили и танцуют, барабаня тонкими ножками по бумаге…

Топ-топ-топ-топ-ТОП!

– Хватит!

Закрыв уши, я выбегаю в коридор. Но как только дверь закрывается, наступает тишина. Я жду несколько мгновений, наблюдая за тем, как пылинки кружат в последних лучах солнца, пробивающихся сквозь окошко на лестничной клетке. По-прежнему тихо. Я прижимаюсь ухом к деревянной двери. Нужно просто представить, как Нолан советует мне успокоиться и говорит, что ничего страшного не произошло, что все это ерунда. Но на этот раз его голос в моей голове молчит. У меня даже не сразу получается воспроизвести в памяти его лицо, и это пугает едва ли не сильнее, чем звук, который я только что слышала.

Дрожащей рукой я медленно поворачиваю ручку двери. Жуки молчат. Все в порядке. Ну, в таком же порядке, как раньше. Оторванные обои по-прежнему лежат на кровати. Что за чертовщина тут происходит? Мне это мерещится или меня кто-то разыгрывает? Как бы то ни было, сейчас мне нужно скорее выбраться из этого дома.

Спустившись вниз, я останавливаюсь возле телефона. Как бы мне хотелось сейчас услышать спокойный голос Нолана! Он бы сказал, что не стоит волноваться, что он ждет меня дома и не хочет, чтобы я торчала в этом проклятом месте. Я поднимаю трубку и прислушиваюсь. Гудков нет. Я нажимаю на кнопку, но ничего не меняется: телефон не работает. Я вешаю трубку обратно, и тут на моем запястье смыкаются костлявые пальцы. Я вскрикиваю, схватившись за телефон, и трубка с грохотом падает на пол.

– Бестолковая девчонка! – шипит бабушка.

Я с силой вырываю руку:

– Ты меня напугала.

В полумраке коридора кажется, будто седая голова просто парит в воздухе над черной тканью ее платья.

– Кстати, кому ты звонила так поздно?

– Нолану, конечно. И сейчас только четыре часа!

– Нолану, конечно! – передразнивает она. – А завтра это будет другой мужчина, а послезавтра третий. Когда ты перестанешь выставлять себя напоказ и позорить нас с отцом?

– Я… Позорить?..

Понятия не имею, о чем она говорит. Единственный мужчина, которому я звоню, это Нолан.

– Прояви немного уважения, Лорелея. К себе и к своей семье!

Ох! Охх!

– Но… Бабушка, я не Лорелея.

Она щурится, и ее глаза превращаются в маленькие черные щелочки.

– Ты же знаешь это, правда?

Она отшатывается от меня. Ее руки, скрещенные на груди, напоминают двух блеклых мотыльков, которые вслепую пытаются выбраться из тьмы.

– Я знаю это, – тихо говорит бабушка. – Конечно же. Это просто тени – слишком много теней в этом доме…

С этими словами она разворачивается и торопливо поднимается по лестнице. Через несколько мгновений наверху захлопывается дверь, и я остаюсь наедине со сломанным телефоном.


Незадолго до заката я выхожу из дома, чтобы встретиться с Корой. Пересекая двор, я сначала не замечаю стоящего там человека и практически налетаю на него. Я отскакиваю и вскрикиваю от неожиданности, но с облегчением обнаруживаю, что это всего лишь Грант. В руках он держит клетку.

– Куда торопишься, красотулька? – спрашивает он.

Во рту пересохло. Я молчу и никак не могу оторвать глаз от клетки.

– А я тут ставлю ловушки для твоей бабули.

Грант отходит в сторону и кладет рядом с собой проволочную ловушку. Сейчас, когда он прислонился к дереву и искоса поглядывает на меня, он напоминает старомодного деревенского парня.

– А что вы рассчитываете поймать?

По размеру к летка не больше просторной коробки для обуви и, судя по отсутствию лезвий или колючей проволоки, жертва в ней не должна умирать.

– Крыс, – отвечает Грант и расплывается в широкой улыбке, когда я строю гримасу. – Твоя бабуля переживает, что они залезут в выпечку, – добавляет он, пожимая плечами. – А мой приятель отдает выловленных крыс собакам – поиграть, чтоб не теряли форму.

– Как мило, – говорю я, преодолевая отвращение.

– Я все равно собирался зайти – узнать, как ты обустроилась. Картер переживает, что произвел на тебя ужасное первое впечатление в парке.

– А, да. Я почти забыла, – бормочу я.

Грант хихикает:

– Только ему не говори. Парнишка не переживет, если узнает, что ты даже не вспомнила о знакомстве с ним.

Что-то я не уверена.

Грант качает головой, как будто я не понимаю очевидных вещей.

– Картер влюбляется как минимум раз в неделю. Уверен, такая сладкая булочка, как ты, точно привлекла его внимание.

Он заливисто хохочет, как будто сказал что-то невероятно смешное. Пожалуй, с меня хватит.

– Полагаю, вы не знаете, куда подевался мой чемодан, верно? – спрашиваю я.

Грант морщит лоб: он никак не ожидал, что я так беспардонно сменю тему.

– Твой чемодан?

– Вы отнесли его наверх, когда я приехала, но я нигде не могу его найти, и бабушка тоже не видела. Там все мои вещи, вся одежда, а мне уже скоро уезжать.

Да. Я свалю отсюда при первой же возможности.

– Я? Отнес наверх? Ну тогда, может быть, бабуля убрала его с дороги и забыла? – спрашивает Грант. – В другую комнату, например.

– Нет. Она искала. Его нигде нет.

Брови Гранта удивленно ползут вверх, и его лоб рассекают глубокие морщины.

– Я не знаю, что тебе сказать. Уверен, он найдется.

Как знать, как знать: а вдруг он весь день ходил в моем нижнем белье?

– А ты, случайно, не могла ничем ее расстроить? – неожиданно спрашивает Грант.

– Кого?

– Бабулю.

Я ничего не отвечаю, но вопрос, видимо, риторический.

– М-да. Я так и думал. Она иногда проделывала такое с Лорелеей – ну, прятала ее вещи, чтобы проучить, понимаешь? Хочешь, попробуй извиниться перед ней за что-нибудь.

Я вспоминаю, как она плакала на кухне, как выбросила завтрак, который приготовила для меня. Про жука, которого я стащила. Про мои вопросы о Лорелее. Про оторванные обои, о которых она еще не знает. Про ее реакцию, когда я пыталась позвонить. С тех пор как я приехала в Харроу-Лейк, у моей бабушки появилось множество мелких поводов для расстройства. Хотя я даже не пыталась ее огорчить. И все же это очень мелочно с ее стороны – спрятать мои вещи только потому, что я не показалась ей достаточно милой. Но тут я вспоминаю, что она только что назвала меня Лорелеей. Возможно, она подумала, что наказывает Лорелею, а потом и вовсе забыла об этом. Ненавижу это место.

– Я пошла гулять, – говорю я Гранту. – Может, найду свое барахло где-нибудь в лесу.

Он усмехается:

– Кто это тут говорит грязные словечки, а? – Грант кладет ловушку на землю. – Подожди, я составлю тебе компанию.

– Нет, не составите.

Мне не нравится этот человек, и мне плевать, если он об этом узнает.

– Только не забывай, что я говорил. Никогда не знаешь, что может случиться.

Рот Гранта искривляется в ухмылке – веселой и раздраженной одновременно. Он проводит языком по нижней губе и как ни в чем не бывало возвращается к крысиной ловушке. Только бы не побежать. Или не блевануть. Я изо всех сил стараюсь сохранять спокойный темп ходьбы, пока не скрываюсь за деревьями.


Сквозь листву пробираются лучи закатного солнца. Я никогда не видела, чтобы деревья росли таким образом: их ветви практически не соприкасаются друг с другом, как будто каждому нужно личное пространство. Снизу они напоминают негативное изображение засушливой местности с потрескавшейся землей. Я точно читала об этом явлении, называется «застенчивость кроны». Я всегда думаю про это, когда оказываюсь в людном помещении. В окружении людей тоже можно чувствовать себя отчужденной.

Я вспоминаю историю, которую рассказал мне Грант: про лес в безлунную ночь и про то, как человек может навсегда заблудиться, если остановится слишком надолго. Конечно же, я в это не верю. Очередные провинциальные байки в духе Мистера Джиттерса. Но меня продолжает мучить вопрос, будет ли сегодня луна. Наросты на стволах деревьев напоминают любопытные глаза, выслеживающие добычу. В скрипе веток на ветру слышится зловещий хруст костяшек.

Почему жуки в комнате Лорелеи начали стучать сегодня днем? Что заставило танцевать куклу Мистера Джиттерса?

«Не смеши меня, Лола», – говорит Нолан, и я решительно киваю. Я устала – вот и все. И возможно, немного не в себе после всего, что случилось с Ноланом в нашей квартире. Неудивительно, что подсознание играет со мной злые шутки, а мысли заводят в самые темные уголки памяти.

Я понимаю, что заблудилась, только когда дорожка виляет в сторону от озера, вверх по склону. Желудок болезненно сжимается от нарастающей паники, и я достаю из кармана юбки телефон, чтобы посмотреть, не появилась ли сеть. Вообще не ловит. Нужно зарядить его, как только найдется чемодан. Аккумулятор почти сдох.

Идти по этой дороге дальше или нет? Свернет ли она вниз к озеру или я буду по-прежнему идти в гору? Впрочем, не важно. В любом случае я либо вернусь в город, либо попытаюсь словить сеть наверху. Наконец деревья начинают редеть, и я вижу огромные металлические конструкции, нависающие над темными кронами. Странно, но я каким-то образом оказалась между парком и озером. Вообще я собиралась в другое место, но теперь я хотя бы понимаю, где нахожусь.

Вдруг тишину нарушает чей-то крик. С замиранием сердца я вглядываюсь в неясные тени вокруг.

– Эй! Есть тут кто? – зову я.

В сумеречном лесу мой голос звучит очень непривычно. Некоторые птицы умеют так кричать, ведь правда? Мне почти удается убедить себя в том, что это сова или ястреб, но тут крик раздается снова. Это точно не птица. Но и не вопль ужаса, как в первый раз. Идя на звук, я оказываюсь у берега озера, и к этому времени крики сменяются смехом нескольких человек. Женские голоса. Три или четыре, если не ошибаюсь. Я с облегчением узнаю один из них.

Кора.

Я уже подошла достаточно близко, чтобы разглядеть небольшой костер среди деревьев, но тут услышала, как кто-то произносит имя Нолана. Это не Кора. На Фэй тоже непохоже: слишком бойкая манера речи. Значит, это ее сестра. Джесс, кажется? Она говорит громко, проглатывая звуки. Я замираю и жду, что же она скажет дальше. Знакомый до мурашек азарт подслушивания.

– Видела его последний фильм? Что-то там про клетку… А, «К летка Синье». Да, точно. Боже, там столько кровищи!

Я чувствую легкое раздражение. Да, это действительно один из самых кровавых фильмов Нолана, но он ведь режиссер ужастиков – чего она еще ожидала?

– Мне показалось, это его лучший фильм, – отвечает другой голос. На этот раз Кора. – Кроме концовки. Она… как бы это сказать… не стыкуется со всей остальной историей. И как бы… В чем вообще фишка? Понимаешь, да?

Хотя «Клетка Синье» и не имела большого успеха в прокате, многие критики были в восторге. Это история о парне, который хотел прославиться как художник-сюрреалист в Лондоне 1920-х годов, когда мир искусства буквально сходил с ума от обилия талантливых молодых людей. Синье нанимает юную неудачливую актрису в качестве натурщицы, но постоянные разочарования повергают его в депрессию, и он запирает актрису в клетке в своей квартире. Постепенно отрезая части ее тела, он пишет серию полотен, изображающих ее трансформацию, пока она наконец не умирает. В конце фильма Синье, конечно же, становится знаменитым художником и покупает огромный особняк с вольером для птиц, в котором он размещает несколько к леток высотой в человеческий рост.

Но на самом деле у этой истории другой конец. Изувеченная и истекающая кровью женщина все же должна была выбраться из клетки и отомстить художнику, убив его перед толпой во время открытия выставки. Я знаю это, потому что «Клетку Синье» сняли по моему рассказу. Он совсем небольшой, но показался мне достаточно хорошим, чтобы оставить его на письменном столе Нолана.

В моей версии повествование шло от лица актрисы, Эванджелин. Я вложила в нее все, что могла, наделила остроумной речью и ироничным характером, и она осталась верна себе, даже несмотря на то, что герой-мужчина попытался изменить ее против воли. Эванджелин ожила для меня на страницах рассказа, и мне не терпелось поделиться своей историей с Ноланом. Но он так и не обсудил ее со мной. На протяжении нескольких недель я еле сдерживалась, чтобы не спросить, прочитал ли он мой рассказ. Но потом я узнала, что он работает над новым проектом, сюжет которого подозрительно напоминает мою историю (мою историю!), и чуть не лопнула от счастья. Правда, чуть позже выяснилось, что он внес в текст свои правки.

Впервые в жизни я вбежала в кабинет Нолана без стука. Я спросила, с какой стати он изменил сюжет таким образом, что повествование шло от лица Синье, и даже не посоветовался со мной.

– А разве это твоя история? Я думал, мне прислал кто-то из агентов.

Нолан – отличный лжец, но сейчас он даже не попытался придумать что-то правдоподобное.

– А что касается повествования, я думаю, зрители уже повидали достаточно бешеных женщин на своем веку. Разве нет?

Я пропустила его слова мимо ушей – вынужденно, потому что не хотела, чтобы он посмеялся надо мной и назвал истеричкой.

– А концовку-то зачем изменил? – не унималась я, несмотря на его предостерегающий взгляд. – Синье не должен был так просто отделаться!

Нолан расхохотался:

– Спустись с небес на землю, Лола. Твоя концовка очень слабая. Банальное клише. Очередная версия «Кэрри»[8].

Конечно, он был прав. Он всегда прав.

– Мой «Синье» показывает, что великое искусство важнее морали, – сказал Нолан и подмигнул.

Подмигивание – это так странно: оно переводит все в шутку, даже если шутят над тобой. Ненавижу подмигивания.

– Серьезно, Лола. Не расстраивайся. Тебе должно быть приятно, что ты внесла свой маленький вклад в создание такого великолепного фильма. Ты ведь всегда этого хотела – быть частью моей работы?

Я не могла решить, стоит ли злиться на него из-за того, что он переиначил мой текст на свой лад, или благодарить за то, что он усовершенствовал мою идею. И у нас наконец появилось что-то наше… Хотя он, наверное, считает это своим.

Это была моя последняя история. Я не пережила бы подобное разочарование еще раз.

Комментарий Коры по поводу концовки фильма, возможно, немного реабилитировал меня в собственных глазах. Но вместе с тем я ощутила жгучее чувство вины. Нолан – гений. И мнение каких-то левых подростков, критикующих его режиссерские решения, не заслуживает внимания.

– Как тебе его дочка? – спрашивает девушка – по-видимому, Джесс.

Я не знаю, почему мне так хочется услышать ответ, но замираю в ожидании.

– Лола? – Кора делает небольшую паузу, как будто действительно обдумывает свои слова. – Вообще она мне понравилась. Производит впечатление человека, с которым было бы интересно пообщаться.

– Ага, интересно, – добавляет Фэй, но, судя по ее тону, она подразумевает под этим словом нечто отрицательное в отличие от Коры. – Она разоделась точь-в-точь как ее мать.

Мне хочется подойти и поправить ее. Я не одевалась как Лорелея – я оделась как Пташка. Здесь есть большая разница. Нолан никогда бы не оценил, если бы я захотела выглядеть как моя мать. А вот оммаж Пташке он бы, пожалуй, одобрил. В любом случае выходить к ним я не буду. Останусь в укрытии.

– Мне кажется, она всего лишь пытается вписаться, – говорит Кора. – Просто она не знает, что вписываться сюда – не лучшая идея.

Ее друзья не смеются и не противоречат. Я начинаю думать, что Кора, наверное, права и с этим городом действительно что-то не так. Видел ли это Нолан, когда приехал сюда снимать «Ночную птицу»? Может быть, именно поэтому Харроу-Лейк показался ему таким привлекательным? Или он посчитал рассказы о чудовищах, лесах, которые забирают к себе людей, и «плохой воде» обычной суеверной ерундой? Да, именно так бы он и сказал: обычная суеверная ерунда. Но почему тогда так неприятно сводит живот? Почему по спине бегут мурашки и мне все время – даже сейчас – хочется оглянуться и убедиться, что в этих лесах за моей спиной нет никого и ничего опасного?

– Харроу-Лейк раскрывает в человеке худшие качества – как в моей матери, – говорит Кора. – Да что там – как во всех в этом чертовом городе. Рано или поздно все плохое лезет наружу. Поэтому я свалю отсюда на фиг при первой же возможности. Надо уехать до того, как зло вонзит свои когти слишком глубоко.

– Плохое есть везде, Кора, – говорит Фэй. – Видишь, что случилось с папой Лолы. Можешь себе представить, чтобы кого-нибудь из местных средь бела дня пырнули ножом? Надеюсь, ты не начала рассказывать ей истории о нашем городе?

На мгновение Фэй замолкает, но тут же взрывается:

– Господи, Кора! Она, наверное, и без того страшно напугана, особенно если учесть, что ее папа в больнице. А вдруг он умрет?

Вдруг он умрет?

Хватит.

С ним все будет хорошо.

Я повторяю эти слова снова и снова, углубляясь все дальше в лес, но никак не могу заглушить назойливый шепот в своей голове. А вдруг я правда осталась одна? Как я буду без него? Я провела без него всего одну ночь, и мои нервы уже на пределе. Нужно поговорить с Ноланом. Прямо сейчас.


Ветви платанов закрывают большую часть пунцового закатного неба, цвет которого плавно сменяется на сумеречный темно-синий. Я продолжаю идти наугад, то и дело поглядывая на экран телефона. Нет сети. В это время суток лес выглядит совсем иначе, чем в ночных сценах из фильма. Все кажется знакомым и незнакомым одновременно – как старая сказка, которую слишком давно не вспоминали. Но вокруг нет ни домов, ни других построек – вообще никаких примечательных мест, которые могли бы подсказать мне, куда я забрела. Я заблудилась. Эта мысль предательски просачивается в мой разум, но я прогоняю ее прочь. Я не заблудилась. Просто ищу место, где будет ловить связь в этой глуши. И сейчас еще достаточно светло. Ориентируясь на свой внутренний компас, я спешу в направлении, где, как мне кажется, находится дом бабушки. Но постепенно склон становится все более пологим, и я понимаю, что ушла совсем не в ту сторону. Судя по всему, это край котловины, в которой располагается Харроу-Лейк, а значит, дом остался далеко позади.

Проклятие! И что мне теперь делать?

Нолан!

Молчит.

Нолан!

Мне остается лишь идти вниз по склону и надеяться снова увидеть знакомый ландшафт. Время от времени я поглядываю на телефон, но сейчас пользы от него не больше, чем от обычного кирпича. Правда, когда я выхожу на маленькую полянку, на экране все же появляется одна палочка связи. Счастье!

Я устраиваюсь на узловатых корнях приземистого мертвого дуба прямо посередине прогалины. В телефоне одно за другим чирикают уведомления, но все это рекламный мусор. Ни одного сообщения ни от Нолана, ни от Ларри. Да уж. Как я докатилась до того, что меня расстраивает отсутствие сообщений от Ларри?

Я начинаю набирать Нолану, но в процессе понимаю, насколько это бесполезно. Даже Нолан не сможет мне помочь выбраться из леса в трех штатах от него. Только понервничает. Не оптимально. Вместо этого я набираю номер бабушки и слушаю гудки. Слегка запрокинув голову и прислонившись к дубу, я замечаю на ветках маленькие белые штучки, похожие на желуди. Кажется, если долго и пристально на них смотреть, то они упадут на землю. Гудки по-прежнему идут. Наконец они обрываются одним долгим «бииииииип», и наступает тишина. Я пытаюсь позвонить, но на экране снова появляется надпись «ТОЛЬКО ЭКСТРЕННЫЕ ВЫЗОВЫ». Господи, зачем я только забрела сюда одна? Почему нельзя было просто подойти к Коре и ее друзьям?

Ладно, все хорошо. Я посижу здесь пару минут, успокоюсь, потом поймаю связь и снова попробую позвонить бабушке. Никаких проблем. Уверена, она сможет меня найти. В конце концов, отправит Гранта с фонариком – сейчас я была бы рада даже этому. Я вдыхаю запахи леса: молодая травка, подступающая ночная прохлада, старые листья и легкое воспоминание о солнечном свете. Просто идиллия.

Я чувствую, как телефон выскальзывает из рук, и резко выпрямляюсь. Он падает на землю где-то у моих ног. Я наклоняюсь, но не нахожу его там, где ожидала. Присмотревшись, я обнаруживаю между корнями дерева, похожими на взбухшие вены, аккуратное круглое отверстие. Телефона нигде нет. Но зато есть нора размером с кулак. Только не это. Я пытаюсь представить, как опускаю туда руку и не нахожу там скользких ползучих тварей. Нет, нет, нет!

Однажды я нашла во дворе (да, тогда у нас был двор, хотя я не помню, где мы жили) паучье гнездо с паучатами, которые только-только появились на свет. Тысячи мелких черно-желтых паучков выползали на волю и единой волной подступали ко мне. Я орала как сумасшедшая. Не знаю, почему я не убежала, но уже через пару секунд из дома примчался Нолан и начал топтать пауков, одновременно крича на Лорелею – просто потому, что она стояла рядом.

«Почему ты ничего не сделала?» – рявкнул он.

Я хорошо помню, что испытала облегчение: он орал не на меня.

«Она должна научиться не бояться», – тихо и спокойно ответила Лорелея.

Я думала, что Нолан убил всех пауков, но позже тем же вечером, когда Лорелея укладывала меня спать, она нашла одного в моей одежде. Крепко взяв меня за запястье, чтобы я не могла вырваться, она положила паука мне на руку. Я, конечно же, оцепенела от ужаса, но вместе с тем я четко помню, как меня шокировала ее крепкая хватка. Это было так непохоже на нее, так решительно и настойчиво.

– Не бойся, – сказала она. – Если что-то тебя пугает, значит, оно имеет над тобой власть. Только посмотри, малышка, какой малюсенький паучок! Ты гораздо больше и сильнее него. Видишь?

Я была слишком напугана, чтобы закричать, и слишком озадачена ее словами, чтобы пошевелиться, поэтому просто закусила губу и попыталась унять дрожь. Я чувствовала, как лапки паука двигаются по коже. Ладошка похолодела оттого, что запястье по-прежнему крепко сжимали. Лорелея смахнула паука и, открыв окно, выпустила на улицу. Я все еще не двигалась. Лорелея отнесла меня в кроватку, поцеловала в лоб и уже собиралась уйти, но тут заметила, что моя рука, лежащая поверх одеяла, сильно покраснела. Паук укусил меня в ладонь.

– Умничка, – сказала Лорелея, погладив мои волосы. – Даже не пискнула.

Она смазала руку какой-то вонючей мазью и взяла с меня обещание, что я ничего не скажу Нолану. Но я и так уже умела хранить секреты.

«Храни свои тайны надежно, Лола. Иначе они могут причинить тебе боль. Если захочешь с кем-то поделиться, лучше запиши. Храни свои тайны», – учила Лорелея.

Когда она ушла, я описала произошедшее на клочке бумаги и приклеила на дно ящика для носков с обратной стороны. Я не стала рассказывать Нолану о пауке, но в этом не было необходимости. На следующее утро руку раздуло, как воздушный шар, и вены вспух ли под кожей: мазь Лорелеи, очевидно, не помогла. Нолан страшно разозлился. В нашем следующем доме уже не было никакого двора, а Лорелее больше не разрешалось укладывать меня спать.

Я не вспоминала об этом паучьем гнезде уже много лет. А теперь в памяти всколыхнулась огромная черно-желтая волна. Как жаль, что нельзя выкинуть из головы воспоминания.

В норе загорается экран телефона. Новое сообщение. Но он гаснет прежде, чем я успеваю прикинуть глубину. Что ж, по крайней мере, чехол спас телефон от верной смерти. И – бонус! – здесь ловит связь. Ха. Я закатываю рукав платья, не обращая внимания на холодный пот, выступивший на коже, и засовываю руку в дыру.

– Только не укуси, – бормочу я.

Сухая земля оседает на пальцах, словно пепел. Возможно, эта нора кишит ползучими извивающимися тварями, но я их не вижу, значит, будем считать, что их нет. Я погружаю руку еще глубже. Где чертов телефон? Как глубоко он мог упасть? Я ложусь на землю, чтобы достать еще дальше. И тут я слышу шум. Едва уловимый неровный гул. Или потрескивание. Похоже на скрип открывающейся двери поздно ночью, медленный и зловещий: «Ты спишь?» А еще… это похоже на скрежет зубов.

Я цепенею. Я уже слышала этот звук сегодня в комнате Лорелеи, когда сотни жучьих лапок начали одновременно топ-топ-топать в своих скорлупках. Нужно скорее достать телефон и выбраться из леса. И из этого стремного города.

Прижавшись плечом к земле, я наконец нащупываю кончиками пальцев гладкий край телефона и аккуратно придавливаю его к стенке норы. Но, ухватив его рукой, я чувствую что-то еще, шершавое и твердое. Вскрикнув, я выдергиваю руку и испуганно пячусь назад, пока не спотыкаюсь о собственную юбку и не шлепаюсь задницей о землю. Больно. Судорожно хватаю губами воздух. Дрожащей рукой поднимаю телефон. Если не считать нескольких грязных разводов, он цел и невредим. Но то, что я обнаруживаю рядом с ним, повергает меня в полнейший шок. Эта твердая штука, которую я нащупала на дне норы, оказалась ореховой скорлупкой с жуком внутри – точно такой же, как в комнате Лорелеи.

Глава девятая

При ближайшем рассмотрении этот жук оказывается немного крупнее остальных – почти с мою ладонь. Но под тонким слоем грязи на его скорлупке обнаруживаются точно такие же вырезанные вручную бороздки, как и на тех, что я видела дома. Как это вообще возможно? Откуда он здесь взялся? Этот предмет кажется здесь таким же неуместным, как если бы Пила из одноименного фильма проехался бы на своем трехколесном велосипедике по съемочной площадке ромкома «С любовью, Саймон».

– О, приветик!

Из-за деревьев появляется человек, и я едва сдерживаю крик. В свете фонаря, который специально держат низко, чтобы не ослепить меня, я вижу улыбающуюся женщину в симпатичной зеленой форме. На вид ей чуть меньше сорока; светлые волосы собраны в узел. Довольно обычной, но определенно приятной внешности.

– Мне показалось, что здесь кто-то есть. Я рейнджер[9] Крейн. А ты, наверное, внучка Мойры Маккейб?

Я ничего не отвечаю. Свет ее фонарика скользит по моему лицу, и она улыбается.

– Ты в порядке?

Я начинаю трясти головой, но тут ощущаю незримую поддержку Нолана.

– Все хорошо, – непринужденно отвечаю я. – Я просто уронила телефон в нору и услышала странный звук под землей, как будто что-то стучит. И нашла это…

– Звук? Какой еще звук?

Рейнджер Крейн садится на корточки рядом со мной, освещая землю фонарем. Очень странная штука, напоминающая автомобильный аккумулятор с ручкой. Наверное, такое мог бы придумать Жюль Верн. Рейнджер Крейн наклоняет фонарь и вглядывается в глубь норы, наклоняя голову то вправо, то влево.

– Ох, надеюсь, земля не начнет снова двигаться, – говорит она. – Это самое главное.

Я хочу остановить ее, предупредить, чтобы она не подходила слишком близко, но не успеваю сказать и слова, как фонарь начинает мигать и гаснет.

– Вот зараза, – говорит рейнджер Крейн.

Я покрываюсь потом, несмотря на вечернюю прохладу. Через пару мгновений лицо рейнджера Крейн снова освещается, на этот раз более мягким светом. У нее оказался еще один маленький фонарик на серебряной цепочке, который все это время висел на шее. Такие обычно продаются в магазинах электроники. Она изображает суровый взгляд:

– Никому не говори, что ты это видела. Мы должны создавать аутентичную обстановку 1920-х годов, пока в городе проходит фестиваль для фанатов «Ночной птицы». Если засекут с фонариком, за мной точно придут с вилами.

– Кто? – спрашиваю я.

Она усмехается:

– Жители города. Ну, знаешь, как в фильме твоего папы.

Я знаю, что она шутит, но мне почему-то совсем не смешно. Я открываю скорлупку с жуком и показываю ей.

– Вы не знаете, кому это может принадлежать?

И зачем я спросила? Я же знаю ответ. Внутри скорлупки лежит белый жук с красным узором на спинке. Его маленькие черные глазки сверкают в свете фонаря, а металлические ножки постукивают о скорлупу.

Топ-топ-топ-топ-ТОП.

– Это что, дрожащий жучок? Давненько я таких не видела…

Она протягивает руку, чтобы рассмотреть его поближе, но я захлопываю скорлупку и убираю его обратно. Рейнджер Крейн удивленно моргает.

– Ты нашла его здесь? Наверное, кто-то повесил его на Костяное дерево, – говорит она, осматривая ветви мертвого дерева над нами. – Ты уже слышала про Костяное дерево? Нет? Обычно местные привязывают на ветки свои зубы, но я слышала, что некоторые вешают и другие предметы, если они имеют для них особое значение.

Я наблюдаю за тем, как белые желуди раскачиваются на ветру, и слова рейнджера Крейн постепенно укладываются в моей голове. Это вовсе не желуди. Это зубы, висящие на дереве, – сотни и сотни зубов.

– Но… зачем?

– Примета, суеверие, понимаешь? Как говорится, «не клади кости в землю, если не готов лечь вместе с ними». Так вот, сто лет назад это дерево было самым высоким в Харроу-Лейке. И Мистер Джиттерс – слышала о нем? – в общем, дети думают, что, если потеряют выпавший зуб, Мистер Джиттерс попробует их кости на вкус и вылезет из пещер на охоту. Если они, конечно, не повесят зубы на Костяное дерево.

Она смеется, но я опять не вижу в ее словах ничего смешного. Я вспоминаю о том, что Кора говорила в музее: мертвых не хоронят в Харроу-Лейке.

– Конечно, среди местной детворы находятся и смельчаки. Они приходят сюда и по очереди выкрикивают его имя. Самые смелые даже засовывают руку между корней дерева. Если удастся досчитать до пяти, то Мистер Джиттерс точно придет. Правда, я ни разу не слышала, чтобы кто-то сумел досчитать до конца. Один мальчишка лишился кончика пальца, но я думаю, это просто был какой-то зверек…

Я только что совала руку в эту дыру. Уложилась ли я в пять секунд? Или нет? Не знаю… Мне показалось, прошло больше времени.

Мистер Джиттерс точно придет.

Я выросла на ужастиках, но никогда не испытывала от них таких неприятных эмоций. Мне хочется поскорее сбежать из этого места, от этой женщины, от тихого постукивания зубов, качающихся на мертвых ветвях у нас над головами. Их так много… и так много людей в этом городе верит – хотя бы чуть-чуть, – что монстр существует на самом деле.

Вот какого черта я уронила туда телефон?

Рейнджер Крейн касается моей руки и слегка качает головой:

– Это всего лишь байки. Чепуха, в самом деле. Но, возможно, тебе все же стоит повесить это туда, где оно висело.

– Жук не висел на дереве, – говорю я. – Я нашла его в земле.

– В земле… Ой! – На мгновение ее губы вытягиваются в тонкую ниточку. – Ну ты смелая, конечно.

– Я не знала, что туда нельзя совать руки.

Она постукивает ногтем по скорлупке с жуком:

– Наверное, кто-то оставил его в качестве подарка для Мистера Джиттерса.

На самом деле мне уже все равно, откуда взялся этот жук.

– Вы не могли бы показать мне, в какой стороне находится дом моей бабушки? Я немного заблудилась в вашем лесу: как-то не хватает дорожных знаков, знаете ли.

Прозвучало чуть грубее, чем я планировала, но мне все равно. Я просто очень хочу поскорее убраться из этого места.

Она стряхивает пыль с колен:

– Конечно. Я тебя провожу.

Мы идем через лес, и я прислушиваюсь к шелесту разобщенных крон над нами и мерному «тук-тук-тук» фонарика, бьющегося о грудь рейнджера Крейн.

– А вот и дом Маккейбов, – наконец говорит она, завидев между деревьев знакомую крышу.

– Спасибо, дальше я смогу дойти сама. – Я делаю несколько шагов вперед, но она останавливает меня.

– Знаешь, этот звук, который ты слышала… может, это просто кролик испугался, что в его нору залезла огромная рука. Или белка, например.

– Конечно, – говорю я, хотя с трудом представляю кролика, белку или любого другого грызуна, щелкающих таким образом.

Рейнджер Крейн энергично кивает:

– Ну и ладненько. Значит, тебе не о чем рассказывать другим людям, ведь правда?

Это угроза? Я не понимаю эту женщину. Я не отвечаю, и она тяжело выдыхает сквозь зубы:

– Тут просто ходят слухи о знаках, предвещающих новый масштабный оползень. Не научно обоснованные – ну, ты понимаешь, всякие приметы и прочая чепуха. Вот, например, ты слышала, что, если увидишь красную паутину, значит, кого-то из твоих знакомых задавит насмерть?

– Нет, не слышала.

Рейнджер Крейн усмехается: ее развеселил мой сухой тон.

– Ага, есть такое дело. Ну так вот. За последние пару месяцев красную паутину видели не меньше шести раз, а значит, новый оползень, конечно же, не за горами, – говорит она, закатывая глаза. – Лично я списываю это на детей и красный пищевой краситель. Правда, теперь добавился еще и крик…

– Какой крик?

– Мистер Брин держит петуха. Несколько дней назад он перестал кукарекать по утрам и сразу после восхода солнца начал издавать ужасные вопли, похожие на крик младенца. Мистер Брин уверен, что это дурной знак.

Я вспоминаю старичка из музея и, представив, как он трясется над петухом, едва сдерживаю смешок. Рейнджер Крейн, очевидно, трактует мое молчание как-то по-своему.

– Слушай, возможно, мне не стоит все это тебе рассказывать. Мы так увязли в наших страшных историях, что легко забываем о том, насколько дико это может звучать для неместных…

Она продолжает тараторить, но я возвращаюсь мыслями к Костяному дереву с сотнями зубов, свисающих с ветвей. Как вообще можно вырасти в этом городе и не верить в чудовищ?

– …Этого тебе только не хватало, – продолжает рейнджер Крейн. – И да. Я бы все же посоветовала тебе не выходить из дома после заката, ладно? Твержу то же самое своим двоим – но разве они слушают?

Она провожает меня взглядом до крыльца и исчезает в лесу.


– Боюсь, мистер Нокс сейчас спит. Что-нибудь передать?

– Просто… скажите, что я снова звонила.

Глава десятая

Я лежу в кровати и задумчиво тереблю в руках жука. Сквозь занавески в комнату проникает слабый звездный свет. Сегодня снова нет луны. Неудивительно, что рейнджер Крейн хотела поскорее выпроводить меня из леса. Возможно, мне не хватило нескольких секунд, чтобы самой стать его частью, а я даже об этом не догадывалась. Я пытаюсь избавиться от этой мысли, но она никак не уходит. Словно успела пустить корни. Возможно, мне не стоило брать жука. Если его оставили там в качестве подарка Мистеру Джиттерсу – Лорелея или кто-то другой, – то, наверное, не стоило уносить его оттуда. Черт!

Я откидываю одеяло и продолжаю неподвижно лежать в хлопковой ночнушке Лорелеи, надеясь, что сквозняк немного охладит вспотевшую кожу. Судя по всему, бабушка приклеила обои обратно, пока меня не было, но они уже снова начали отставать наверху. Я закрываю глаза. Если я чего-то не вижу, значит, этого нет. Я прокручиваю в голове диалоги – цитаты из моих любимых фильмов – и склеиваю из них новые сцены. Всегда так делаю, когда не получается заснуть. Например, представляю, как Эллен Рипли[10] расстреливает клоуна Пеннивайза[11] прямо в водостоке. Или устраиваю бои между Чаки из «Детских игр» и самыми жуткими обитателями «Кладбища домашних животных». Гремучая смесь из реплик постепенно превращается в белый шум, сознание отключается, и я наконец засыпаю.

Но сейчас это совершенно не помогает. Я по-прежнему слышу тихое шуршание отставших обоев. Весь этот лист может снова оторваться в любой момент и упасть на меня. Наконец я не выдерживаю и открываю глаза. Обои выглядят точно так же, как раньше. Да, отстают от стены. Но не сильнее, чем днем. Самый краешек листа отклеился и скрутился в небольшую трубочку. И тут я вижу это. Бумага шевелится. Нет – что-то шевелится под ней. Рисунок на обоях искажается и сдвигается. Нечто вздувает их изнутри, пробираясь к отстающему краю. Я слышу это. Шорох и пощелкивание.

Нужно действовать. Вылезти из кровати и сбежать из этого проклятого места – или хотя бы включить свет, – но у меня ничего не получается. Ни пошевелиться, ни закричать. Между листами обоев появляется тонкая, как лезвие, тень. Она становится все длиннее и длиннее – почти как мое предплечье. Затем она сгибается и начинает ощупывать стену вокруг себя. Выглядит как антенна или конечность гигантского насекомого.

Тук-тук-тук-тук-ТУК…

Я пытаюсь закричать. Получается лишь жалкий сдавленный стон. И тут, как будто отреагировав на звук, рядом с первой длинной тенью появляется еще одна. О господи! О господи! Это не лапки насекомого – это пальцы. Длинные, тонкие, как иглы, пальцы, постукивающие по стене.

Мистер Джиттерс.

Я сунула руку в нору. Я взяла его жука.

Из-за обоев выскальзывает тонкая кисть. Длинные пальцы по-прежнему постукивают по стене. Обои набухают в тех местах, где должны быть плечи и голова. Под бумагой происходит какое-то движение, и в следующее мгновение я различаю очертания маленьких глазниц и огромного раскрытого рта, который вот-вот заговорит. Сделав над собой колоссальное усилие, я сажусь на кровати и, размахивая руками, сбиваю что-то с прикроватной тумбочки. Дрожащими пальцами я дотягиваюсь до лампы, включаю свет и встаю, судорожно глотая воздух. Но на стене больше ничего нет, обои плотно прилегают к стене. Это был ночной кошмар. Мне все приснилось. Ночная рубашка пропиталась холодным потом.

Скорлупка лежит на полу, там же, куда я уронила ее секунду назад. Белый жучок поблескивает в свете лампы. Его ножки шевелятся с тихим тук-тук-тук-тук-ТУК.


– Где жуки? – спрашиваю я у бабушки за завтраком. Сегодня мой завтрак состоит из кофе с молоком. Наблюдая за тем, как бабушка крутится у плиты, я высыпаю в чашку огромное количество сахара.

– Жуки? – переспрашивает она, не глядя на меня.

– В моей комнате их больше нет.

Утром я пролежала в кровати около часа, пялясь на неподвижные обои, и ужасно злилась на себя за то, что позволила какой-то ерундовой сказочке просочиться в мои сны. И только потом я обратила внимание на пустые полки. Все жуки исчезли, только на самой верхней полке остались старинные дорожные часы. Видимо, бабушка просто не смогла их достать. Теперь у меня есть только один жук – найденный под Костяным деревом. Буду хранить его в кармане. По-хорошему, после сегодняшнего сна стоило бы выбросить эту проклятую штуку, но когда я уронила скорлупку с тумбочки, мне почему-то очень захотелось положить ее в карман очередного платья, позаимствованного у Пташки. Сегодня я выбрала темно-синее вязаное, в котором она убегала от погони.

– Может быть, жуки в том же месте, куда ты не клала мой чемодан?

Она наконец оборачивается. Кажется, она раздражена.

– О чем ты вообще говоришь?

– О жуках. Это ведь ты их убрала? Так же, как и мой чемодан.

В первую секунду мне кажется, что она вот-вот сломается и признает, что спрятала мои вещи. Но она лишь устало потирает виски, как будто я вызываю у нее мигрень.

– Прекрати так делать, пожалуйста, – говорит бабушка.

Только сейчас я замечаю, что все это время с остервенением размешиваю свой кофе, гремя ложкой о края чашки. Я кладу ложку в розетку.

– То есть ты хочешь сказать, что не прятала мой чемодан, чтобы мне пришлось носить костюмы Лорелеи из фильма? Чтобы я была больше похожа на нее? Чтобы тебе было легче забыть о том, что она бросила тебя и даже не оглянулась?

В ее глазах мелькает что-то похожее на боль.

– Но ведь она бросила не только меня, не так ли? – сухо замечает бабушка.

Я изо всех сил стискиваю чашку. Бабушка бросает на нее быстрый взгляд, видимо прикидывая, не собираюсь ли я плеснуть горячий кофе ей в лицо.

Что ты, бабушка, мне бы такое даже в голову не пришло.

– Я в глаза не видела твой чемодан, Лола, – говорит она. – И я не трогала жуков. Ну честное слово, неужели ты думаешь, что мне больше нечем заняться, кроме каких-то глупых игр?

Бабушка снимает передник и бросает на столешниц у.

– А сейчас, если позволишь, я пойду наверх, прилягу ненадолго.

– Подожди! – кричу я ей вслед. – Почему Лорелея их так любила? Своих жуков?

В первую секунду мне кажется, что она не ответит, но затем бабушка смягчается и с легкой озабоченностью в голосе говорит:

– Это все из-за звука, который они издают. Лорелея утверждала, что они помогают ей заснуть. У нашей девочки всегда было богатое воображение – и проблемы со сном.

– Жуки как-то связаны с Мистером Джиттерсом? Это ведь его она рисовала все время? Да?

Я вспоминаю рисунки, спрятанные под многочисленными слоями одинаковых уродливых обоев. Хотя я уже давно проснулась и солнце приветливо светит в окно, меня все еще передергивает от мысли о сегодняшних снах.

Тук-тук-тук-тук-ТУК…

Я достаю из кармана белого жука и выкладываю его на стол. Бабушка протягивает дрожащую руку:

– Где ты это взяла?

Я крепко держу жука в кулаке. Ей он не достанется! Рука бабушки сжимается вокруг моего запястья. Я пытаюсь освободиться из ее крепкой хватки, но ничего не получается.

– Где ты взяла этого жука? – повторяет бабушка еще более раздраженным тоном.

Кажется, еще немного – и она выхватит жука прямо у меня из рук.

– Нашла в лесу, – отвечаю я. – А что?

Бабушка хватает меня за рукав и тащит в гостиную. Подойдя к камину, она стучит острым ногтем по стеклу одной из фоторамок. Тот самый снимок, где Лорелея сидит на коленях у отца.

– Это был ее любимый. Я думала, она забрала его с собой.

Бабушка говорит не о снимке. На фото Лорелея сжимает в руке точно такого же жука, как у меня. Белая спинка с четким рисунком, блестящие, почти живые черные глазки. Я провожу пальцем по гладкому тельцу жука. Он теплый, словно впитал жар моих рук.

– Думаешь, это тот же самый?

Сначала бабушка не отвечает.

– Этого жука сделал для нее отец. Это был самый первый, а потом уже она научилась вырезать их самостоятельно. Она всегда любила его больше всех – подарок отца все-таки. Господи, он обожал Лорелею с самого рождения!

Я внимательно рассматриваю людей на фотографии. Девочка-подросток сидит на одном колене у отца. Он притягивает ее к себе, обнимая за талию. Это удар ниже пояса: Нолан никогда в жизни так со мной не сидел. Он никогда ничего не делает для меня – про фильмы я вообще молчу. Я была бы рада, если бы он смастерил что-нибудь для меня, пусть даже совсем маленькое… Черт, я была бы на седьмом небе от счастья, если бы Нолан сделал для меня хотя бы бумажный самолетик. Но это не в его правилах. Он не оказывает знаков внимания. И он вряд ли когда-нибудь изменится.

– Он избаловал эту девочку. А потом она разбила ему сердце, убежав из дома за первым же мужчиной, у которого оказался достаточно толстый бумажник, – язвительно говорит бабушка. – Предмет гордости твоего отца, между прочим.

Она опускается в скрипучее кресло-качалку за моей спиной. Как кукла Мистера Джиттерса в музее, безжизненно упавшая, когда Коре надоело с ней играть.

– Как это понимать?

Бабушка ничего не отвечает и молча буравит меня взглядом.

Я совершенно не стесняюсь того, что Нолан богат. Может, я и родилась в обеспеченной семье, а вот он – нет. Я никогда не видела его родителей, но знаю, что отец Нолана умер, когда тот был еще мальчиком, и мама растила его одна, работая на четырех работах одновременно, чтобы платить за жилье. Так что все свое богатство Нолан заработал самостоятельно.

– Да, у Нолана много денег, – говорю я. – Но он щедрый человек. В прошлом году он пожертвовал большие суммы для нескольких благотворительных проектов…

– О да! Он очень щедрый. Каждый месяц присылает свои драгоценные чеки, чтобы похвалить себя за заботу о родной старушке. Все равно он никогда не искупит свою вину за то, что забрал у нас дочь и не смог держать ее в узде, как положено мужу.

– Держать в узде?

Бабушка пропускает мои слова мимо ушей.

– Он поручил своему ассистенту звонить мне раз в год – ассистенту, понимаешь ли, ведь он слишком важный, чтобы позвонить самостоятельно и спрашивать, как я поживаю. – Она саркастически усмехается. – То есть не сдохла ли я наконец.

Я ничего об этом не знала. С одной стороны, это вроде бы мило со стороны Нолана, но с другой… если ему действительно не плевать на нее, почему он никогда не рассказывал мне о бабушке? Почему мы никогда не виделись раньше? Что могло заставить его поддерживать тайную связь с матерью женщины, которая ушла от него? Как бы то ни было, бабушка не имеет права говорить плохо о Нолане, особенно если он действительно ей помогает.

– Тебе повезло, что ему не все равно, – говорю я.

В отличие от Лорелеи. Я молчу, но эта неозвученная мысль повисает в воздухе.

Бабушкино кресло начинает раскачиваться быстрее. Я снова ее расстроила. Но мне все равно. Меня это не заботит.

– Пойду погуляю, – говорю я, направляясь к двери.


Я долго иду по краю котловины, в которой расположен город. Деревьев здесь немного. Земля настолько каменистая, что я невольно задумываюсь о паре хороших трекинговых ботинок. Я ищу Костяное дерево. Нет, вовсе не для того, чтобы вернуть жука Лорелеи Мистеру Джиттерсу (хотя, может, и стоило бы). Я хочу позвонить Нолану еще раз, а рядом с этим проклятым деревом точно ловит связь. Как часто Лорелея ходила по этому маршруту – от дома до Костяного дерева? Наверное, я похожа на одно из деревьев, о которых рассказывал Грант: я начинаю врастать корнями в эту землю и впитывать из нее дух Лорелеи. И наверное, я уже никогда не смогу быть к ней ближе, чем сейчас, повторяя ее шаги.

– Лола, стой!

Пробираясь через деревья, навстречу мне энергично шагает брат Коры, Картер. На нем та же мятая рубашка и штаны, что и в прошлый раз. Лицо раскраснелось, как будто он долго бежал. Я инстинктивно делаю шаг назад, заметив в его руке блокнот:

– Чего тебе?

Картер мотает головой:

– Нельзя сюда подниматься. Мы сейчас рядом со старой каменоломней, и склон не совсем стабилен. Дети видели тут знаки, указывающие на смещение почв, поэтому мама попросила меня осмотреть это место и сделать записи. Не советую шататься здесь одной, если не ориентируешься на местности.

Никогда не знаешь, что может случиться…

– Я поднялась сюда, чтобы поймать связь и позвонить, – объясняю я. – Кстати, ты какие знаки имеешь в виду? Как понять, что земля смещается? Я-то думала, вы узнаете о проблемах благодаря орущим петухам.

Картер хмурится, но в следующее мгновение расплывается в широкой улыбке:

– О, так ты слышала о петухе мистера Брина? Да уж. На самом деле все гораздо проще: чуть выше по холму упало несколько деревьев.

Я замечаю, что он милый, когда так улыбается. Настолько милый, что я забываю посмотреть, куда он показывает.

Я наедине с милым мальчиком посреди леса.

Это немного волнительно. Я не могу вспомнить ни одного раза, когда я вообще была наедине с симпатичным парнем.

«Он просто притворяется, – предупреждает меня Нолан. – Ему что-то нужно от тебя, Лола. Как и всем остальным».

– Тебе удалось связаться с отцом? – спрашивает Картер, будто прочитав мои мысли.

Звонок. Нолан. Больница. Вот о чем надо думать, а не о красивых карих глазах Картера.

– Я все время пытаюсь дозвониться Нолану, но, когда бы я ни позвонила, в больнице отвечают, что он или спит, или разговаривает с врачом, или не очень хорошо себя чувствует. Но ничего, уже через пару дней я вернусь домой.

Я слишком много рассказываю о себе этому незнакомому парню. Не оптимально. Надо держать рот на замке.

– Я слышал про твоего папу, – мягко говорит Картер.

Я пожимаю плечами.

– Извини, что был груб вчера. Я просто разозлился на Кору и вообще… Ладно, это уже другая история. Давай я хотя бы провожу тебя на твою сторону озера: там более стабильные почвы. Я знаю безопасный маршрут.

Мы идем по невидимой тропинке среди деревьев. Периодически слева от нас мелькает озеро, давая мне примерное представление о том, где я нахожусь. Солнце уже высоко над нами, лучи света падают на землю, прорезая ветви деревьев, словно лезвия. Картер молчит. Он явно чувствует себя как дома в этом лесу. Довольный. Каждый раз, когда на пути попадется булыжник, он запрыгивает на него, будто едва сдерживает накопившуюся энергию.

– Ты живешь где-то рядом? – обращаюсь я к его затылку.

– Прям вот здесь, – Картер указывает на группку низкорослых деревьев ниже по склону. – Видишь дом с красным пикапом во дворе?

– Ты живешь отдельно?

Домик, на который он указал, скорее напоминает бревенчатую хижину, и я с трудом представляю, как там может поместиться целая семья.

– Не. Мы живем вместе с мамой и Корой, – говорит Картер с широкой улыбкой, и я заливаюсь краской.

Наверное, он думает, что я та еще зараза.

– Пойдем. Миссис Маккейб не обрадуется, если из-за меня ты попадешь в оползень и кубарем покатишься к озеру.

– Ну не знаю. Я не уверена, что она в большом восторге от меня.

Впрочем, как и Картер. Наверное.

– Что ты такого натворила? – спрашивает Картер с ухмылкой.

Я задумываюсь.

– Задавала слишком много вопросов.

Картер усмехается и идет дальше. Мы перешагиваем через корни деревьев и камни. Картер то и дело останавливается, чтобы подождать меня, и протягивает руку на случай, если вдруг потребуется помощь. Но я делаю вид, что ничего не замечаю: от всех этих прогулок по лесам начали потеть ладошки.

Мы все идем и идем. Ноги горят: без мозолей теперь точно не обойтись. Я снова отстаю на несколько шагов и, в очередной раз перешагивая через груду камней, умудряюсь наступить на подол платья Лорелеи. Ткань рвется. Телефон выпадает из кармана и, перепрыгивая с камня на камень, укатывается куда-то в колючие заросли в нескольких футах от нас. Я уныло плетусь за ним, но, наклонившись, слышу странный шум: похоже на треск веток, только более приглушенный.

– Лола, беги! – кричит Картер.

Я успеваю лишь увидеть, как он бежит ко мне и земля уходит из-под ног.

Глава одиннадцатая

Я падаю так быстро, что даже не успеваю закричать. Темнота сгущается еще до того, как я попадаю в ледяную воду. Теперь я наконец кричу, но уже слишком поздно: мой рот мгновенно наполняется водой. Я не понимаю, в какую сторону выплывать. Куда бы я ни посмотрела, везде лишь черная вода. Я представляю, как навстречу мне движется бледное костистое лицо. Кукла Мистера Джиттерса оживает и освобождается из стеклянной клетки.

Это неправда. Это неправда!

Я барахтаюсь в воде, пока не нащупываю ногой что-то твердое. По осыпавшимся камням я пытаюсь понять, в какой стороне выход к воздуху и жизни. И вот наконец я вижу цель – маленькое пятнышко света где-то надо мной. Только бы дотянуться… Я начинаю разгребать камни, но тут кто-то хватает меня за предплечье. Вода приглушает мой испуганный вопль. Высвободив руку, я карабкаюсь в сторону полоски света и мысленно молюсь, чтобы впереди оказалась земля, а не очередное подземное озеро. Мне уже кажется, что ребра вот-вот треснут под давлением, но тут я вырываюсь на поверхность, судорожно хватаю губами воздух и закашливаюсь оттого, что наглоталась внизу воды и песка. И вдруг меня снова тянет вниз.

– Лола!

Кажется, как будто мое имя звучит где-то вдалеке, но в следующее мгновение цепкая рука хватает меня за талию, и я проваливаюсь обратно.

«Мистер Джиттерс! – беззвучно кричу я. – Я разбудила чудовище…»

Я с силой бью по руке, но меня не отпускают. Легкие горят от нехватки кислорода. И тут я снова оказываюсь на твердой поверхности. Я пытаюсь оттолкнуть, ударить монстра, но он по-прежнему крепко держит меня.

– Отпусти!

Мой каблук упирается в часть его тела, и тут он шипит мне прямо в ухо:

– Господи, Лола! Прекрати уже наконец!

Голос Мистера Джиттерса очень напоминает…

«Нет, – с трудом соображаю я. – Это не Мистер Джиттерс, это Картер. Картер».

Я медленно поворачиваю голову, чтобы убедиться в этом, и чувствую щекой его мокрые волосы. Одним неуклюжим движением я обхватываю шею Картера – настолько крепко, что ему, наверное, нечем дышать, – но он не отталкивает меня.

Прямо над нами неровные края ямы, сквозь которую виднеется блеклый лоскут неба. Мимо проплывают облака. Картер не отпускает меня, пока мы полностью не выходим из воды, а потом продолжает поддерживать меня за талию, чтобы я не упала. Свободной рукой он ощупывает свою грудь, и через несколько секунд в темноте загорается слабый свет.

– Все хорошо, – говорит Картер. – Просто дыши ровнее.

Так вот откуда свет: у него на шее висит фонарик – такой же, как у рейнджера Крейн, только не на цепочке, а на кожаном шнурке. Я оглядываюсь. Черная гладь подземного озера мирно поблескивает за нами и утекает тонкими ручейками в трещины, которыми испещрены скалистые своды пещеры.

– Ты в порядке? Можешь идти? – спрашивает Картер.

– Все норм, – отвечаю я сквозь зубы.

– Почему ты не послушалась и сошла с тропы? – Голос Картера отзывается эхом в пустой пещере. – И почему ты так отбивалась от меня? Неужели ты настолько упрямая, что предпочтешь утонуть, чем принять помощь?

Он зол на меня. Впрочем, ничего удивительного – после того, как я его пнула. Как я могла настолько потерять над собой контроль? Пусть лишь на долю секунды, но я правда поверила в россказни Коры о чудовище, живущем в пещерах Харроу-Лейка. И на этот раз я даже не могу списать это на ночной кошмар.

«Вот что бывает, когда надеваешь несчастливое платье», – говорю я себе. Но думать так не оптимально.

– Мы могли погибнуть! И все еще можем, если не свалим отсюда к чертовой матери! – ворчит Картер.

– Я же не специально упала! – Я с силой вырываю руку, и мое предплечье пронзает острая боль.

Я опускаю глаза и с удивлением обнаруживаю кровь на пальцах.

– Ты поранилась. – Картер наклоняется поближе, чтобы рассмотреть рану с фонариком.

– По ощущениям похоже на укус. – Я провожу руками по своей коже, но больше никаких порезов или царапин вроде нет. Скорлупка с жуком по-прежнему в кармане. Почему-то я не удивлена.

– Наверное, это был Мистер Джиттерс, – говорю я с истерическим смешком.

– Так вот за кого ты меня приняла, – отзывается Картер, осматривая укус.

– Нет, конечно! Я же не ребенок.

С потолка падают звонкие капли. Кап, кап, кап. Как жуки, одновременно стучащие лапками в комнате Лорелеи в сбивчивом, тревожном ритме. Или как длинные тонкие пальцы, постукивающие по стене в моем сне.

– Ты это слышишь? – шепчу я.

– Что именно?

Я не отвечаю. Картер, наверное, и так уже считает меня дурой, которая не смотрит под ноги и психует из-за несуществующих монстров.

– Давай просто выберемся отсюда, – дрожа, говорю я.

Картер указывает на слабый свет в углу пещеры:

– Кажется, там можно вылезти. Пойдем, я осмотрю твою руку снаружи. Наверное, ты поранилась при падении.

Мы идем на свет и обнаруживаем узкую щель в горной породе. Кое-как протиснувшись между камней, мы попадаем в небольшой туннель. Картер идет впереди, освещая дорогу фонариком. Туннель приводит в небольшое помещение с настолько низким потолком, что нам приходится согнуться. А вот и источник света – прекрасного, яркого, согревающего солнечного света: небольшое отверстие примерно на уровне наших колен. Не шире кулака. Мы никак туда не пролезем.

– Мы заперты, – шепчу я.

Он был заперт под землей очень-очень много лет…

Но Картер уже начал выталкивать наружу камни и грязь, постепенно расширяя края дырки. Наконец она становится достаточно большой, чтобы пролезть, и Картер жестом пропускает меня вперед. Я буквально отпихиваю его в сторону и выбираюсь на волю. К мокрой одежде липнет сухая земля. Кажется, будто из темноты кто-то наблюдает за моим бегством.

И вот я наконец на свободе, дышу и впитываю мягкий свет солнца, скрывшегося за облаками. Картер вылезает из ямы следом за мной. Его мокрые грязные вещи липнут к телу, как и мои.

– Садись, я осмотрю твою руку, – говорит Картер, указывая на плоский камень.

Я устраиваюсь поудобнее и закатываю рукав, обнажая красный порез на пару дюймов выше запястья. Сильно знобит. Я так рада, что Нолан сейчас не рядом и не видит, каких кирпичей я успела наложить всего за несколько минут. Стоп. О чем я вообще думаю? Я не рада, что его нет рядом! Было бы здорово, если бы я могла записать все это на бумаге и спрятать где-нибудь.

– Очень в тему, – стуча зубами, говорю я и касаюсь фонарика на шее Картера указательным пальцем.

– И не говори. Мамин подарок.

Мне хватает одной секунды, чтобы собрать картинку воедино.

– Стоп. Рейнджер Крейн твоя мама?

– А вы с ней уже знакомы? Хотя чему я удивляюсь в этом городе. Вообще на самом деле мне нельзя носить фонарик на шее во время фестивальной недели – мы же тут типа в двадцатых, – говорит он.

Я представляю Картера рядом с женщиной, которую встретила у Костяного дерева. Вспоминаю ее милую улыбку и непринужденное поведение в ночном лесу. Можно было догадаться, что они родственники.

– Она подарила мне этот фонарик, когда я решил пойти учиться на рейнджера, – добавляет Картер.

– Ты хочешь стать рейнджером, как она? – спрашиваю я.

Я, как никто другой, знаю, каково это – восхищаться своим родителем и хотеть, чтобы тобой гордились. Но Картер почему-то мрачнеет.

– Хотел. Но мама не подписала согласие на мое заявление вовремя, и меня завернули.

– Обидно. Наверное, она ужасно расстроилась.

– Не скажи, – сухо возражает Картер. – Впрочем, не важно. Я вполне могу подать еще одно заявление в следующем году.

Судя по тому, как он напрягся, это больная тема. Картер встает и пытается отряхнуть грязь с мокрых колен. Безуспешно.

– Наверное, стоит зайти ко мне.

От этих слов сердце начинает биться быстрее, хотя я до сих пор не отошла от того, что с нами произошло, и, наверное, напоминаю мокрую облезлую крысу.

– К тебе? Зачем?

– В твоей ране что-то застряло, и я не смогу вытащить это без щипцов. К тому же мы совсем рядом с моим домом.

– Застряло? – Я выдергиваю руку и ощупываю края пореза. Жутко больно, но я не обращаю на это никакого внимания.

Он прав: внутри раны есть что-то твердое. Внутри меня.

– Вытащи это. Вытащи!

Картер берет меня за плечи.

– Все хорошо, – говорит он. – Я обо всем позабочусь…

Но я больше не могу терпеть. Сильно сдавив кожу, я выталкиваю твердый предмет к краям раны. От нестерпимой боли из глаз брызжут слезы, но я должна с этим покончить, достать эту штуку и… Прямо под кожей появляется что-то белое, и я выковыриваю это ногтями. Все руки в крови, но мне сразу становится легче. И тут я наконец вижу, что же застряло в ране. Это зуб. В моей руке застрял зуб.

Глава двенадцатая

– Пойду схожу за аптечкой, – говорит Картер, приглашая меня войти.

Когда я попала к бабушке, у меня сразу возникла ассоциация с музеем, а вот в доме Картера я чувствую себя путешественником во времени. Одноэтажная бревенчатая хижина с кривой трубой и малюсенькими окошками стоит прямо на склоне котловины. Возможно, здесь даже нет электричества. Стены, пол, потолок – все сделано из древесины. Немногочисленные предметы мебели выглядят так, будто их смастерили вручную из дерева и необработанных шкур животных. Ньюйоркцы обычно ездят в похожие места, чтобы отдохнуть от современного мира на выходных, но я даже представить себе не могла, что в таких домах можно жить.

Я прохожу за Картером в малюсенькую комнатку, которая оказывается его спальней. Когда я осознаю это, в первый момент мне хочется молча сбежать. Но это смешно. Мы зашли сюда за аптечкой – и все.

Невероятно, но комната Картера в два раза меньше моей ванной в Нью-Йорке. Хотя здесь уютненько. В бревенчатую стену рядом с окном встроены две небольшие картины, изображающие птичье гнездо на верхушке дерева и змею, свернувшуюся кольцами посреди листвы. Просто и красиво. Я начинаю сочинять историю про змею и птиц.

«Не оставайся в одном месте слишком долго, иначе всех твоих птенцов съедят».

Черт! Еще чуть-чуть – и я заговорю как местные.

В нашей квартире в Нью-Йорке нет никаких постоянных элементов вроде этих картин, вмонтированных в стену. Если вынести оттуда все наши вещи, останется лишь пустая оболочка. Если мы уезжаем в другой город или другую страну, уже через год в этой квартире от нас не остается и следа.

Над кроватью Картера к стене приколото несколько листов бумаги. Наброски, сделанные легкими, быстрыми штрихами. Я представляю, как он торопливо делает эскиз, чтобы успеть запечатлеть детали и нюансы, прежде чем все исчезнет. На первом рисунке изображено колесо обозрения в парке аттракционов, на втором – вид на Мейн-стрит. На третьем – развалины церкви. Я сразу узнаю это место: именно здесь убили Пташку в «Ночной птице».

– Я еще не видела церковь, – говорю я.

– И не увидишь, – отвечает Картер. – Она в самом низу большого провала, и туда можно попасть только через пещеры, но вход закрыли сразу после съемок.

Я хочу возразить, что очень глупо прятать от туристов одну из ключевых локаций в фильме, но тут Картер кладет руки мне на плечи и говорит:

– Садись.

Я замираю на несколько секунд, но потом все же опускаюсь на стул у окна. Картер дал мне теплое шерстяное одеяло, чтобы укутаться, но я все равно дрожу от холода. Я высовываю поврежденную руку, на которой по-прежнему видны слабые чернильные линии. Возможно, Картеру интересно, откуда они взялись, но он не спрашивает – лишь молча закатывает мой рукав. У меня перехватывает дыхание от прикосновения его неожиданно теплых рук.

Нолан впал бы в бешенство, если бы увидел губы незнакомого парня в опасной близости от моей щеки, а сейчас расстояние между мной и Картером так мало, что я чувствую его дыхание на своей шее. Но ведь Нолана здесь нет, и он ничего не узнает.

В углу раздается громкий крик, и я подпрыгиваю от испуга. На комоде Картера стоит клетка с маленькой черной птичкой. Открывая несоразмерно большой клюв, птенец вскрикивает снова. Я отстраняюсь от Картера и подхожу к комоду. Я еще никогда так близко не видела дикую птицу. Иссиня-черные перья, гладкие и блестящие на крыльях и пушистые на грудке. Наверное, детский пушок. Красивая.

– Ого, у тебя домашняя птица?

– Ну, на самом деле она не совсем домашняя. Ее зовут Ко. Сокращение от Коры, как говорит моя сестра. Это детеныш ворона. В смысле Ко, а не Кора, – с улыбкой добавляет Картер.

Я впервые замечаю его сходство с Корой. У них похожие зубы – немного неровные резцы. Нолан бы назвал это несовершенством. Но Картеру идет.

– Я вечно притаскиваю из леса каких-нибудь животинок. Мама страшно бесится.

– Твоя мама лесничий и не любит животных?

– Любит, но не дома. Знаешь, до того, как я решил стать рейнджером, я хотел быть ветеринаром, – продолжает Картер. – Но потом я увидел, сколько лет там учиться и сколько стоит обучение… Эй, ты что творишь?

На самом деле я не собиралась трогать клетку. Или собиралась? Но внезапно мне очень захотелось выпустить птицу. Хотя это, наверное, странно: она ведь не моя и не мне ее отпускать.

– Я просто… хотела ее погладить, – неуверенно говорю я.

– А-а. Ну все же не стоит, я думаю. Она неприрученная и пугливая. Я взял ее, только чтобы подлечить крыло.

Картер берет меня за руку и настойчиво тянет к табуретке.

– Ко выпала из гнезда, – объясняет он. – Если я выпущу ее слишком рано, она не сможет летать и ее съест кто-нибудь противный и большой.

Картер выходит из комнаты и возвращается с тазиком мыльной воды и чистым лоскутом. Я протягиваю руку за тряпкой.

– Самую сложную часть работы ты уже сделала. Дай мне обработать рану, – говорит Картер.

Я не выпускаю ткань из рук. Он смеется:

– Судя по всему, ты не привыкла к посторонней помощи.

– Мне помогает только Нолан, – говорю я, но отпускаю тряпку.

Картер приступает к работе, ловко смывая с моей руки кровь и грязь.

– Значит, вы с ним близки? – спрашивает Картер.

Не знаю, как описать мои отношения с Ноланом, чтобы Картер или кто-либо другой смог понять. Это особый мир двух людей, который может казаться огромным и очень тесным одновременно.

– Да, мы очень близки, – наконец отвечаю я.

– Здорово. Я так и не успел нормально пообщаться с отцом, – говорит Картер.

Я обращаю внимание на прошедшее время.

– Он умер или где-то не здесь?

Картер отводит глаза:

– Умер. Это случилось в парке аттракционов несколько лет назад. Отец работал поздно ночью, и туда забежала свора бродячих собак. Электрический забор не помог.

– Твоего отца разорвали собаки?

Я представляю, словно на экране кинотеатра, как разрисованные собаки на карусели оживают. Мужчина, напоминающий повзрослевшего Картера, спотыкаясь, бежит между металлическими каркасами аттракционов, но свора собак окружает его и загоняет в угол. Скрежет зубов. Пена, стекающая из пастей. Повсюду кровь…

– Какой ужас! – говорю я, а сама думаю про Нолана, лежащего на полу собственного кабинета. – Ты это видел?

– Нет, я пришел позже. Я увидел следы, ведущие к входу в пещеру в дальней части парка… – Картер резко останавливается. – Черт! Прости, пожалуйста. Я не должен всего этого говорить, когда твой папа в больнице и все такое.

– Все норм, – говорю я. – Я в порядке.

Картер выдерживает долгую паузу, как будто ожидает от меня другого ответа.

– А что с твоей мамой? – наконец спрашивает он.

– В каком смысле?

– Ну, вы с ней ладите?

– В последний раз я видела ее, когда мне было пять. Я почти ничего о ней не знаю.

Картер кивает, как будто мои слова подтверждают его догадку.

– Думаешь, ты сможешь познакомиться с ней здесь?

– Она не в Харроу-Лейке, – растерянно отвечаю я.

– Это понятно. Но ты можешь узнать о человеке очень много по местам, где он жил. По вещам, которые он оставил.

Слова Картера задевают за живое. Лорелея оставила не только этот город, но и меня. Что это может сказать обо мне?

– Думаю, я мог бы помочь тебе с этим, – продолжает Картер. – Я имею в виду поискать информацию о твоей маме. Я помогаю в музее, просматриваю старые записи и отбираю экспонаты для выставок. Уверен, мы сможем найти о ней что-нибудь интересное.

– Зачем тебе это? – спрашиваю я.

– Помогать в музее?

– Нет. Почему ты хочешь помочь мне?

Картер пожимает плечами:

– Считай это дружеским жестом. У тебя разве нет друзей там, откуда ты родом?

Я чувствую, как лицо начинает гореть. Он не должен задавать мне такие личные вопросы. Господи, мне нельзя оставаться с ним наедине.

– Ты имеешь в виду в современном мире, где люди живут в нормальных домах с электричеством, встроенной канализацией и – не знаю даже – Wi-Fi?

Мои слова эхом отзываются в звенящей тишине. Картер смотрит на меня так, словно раздумывает, стоит ли вышвырнуть меня отсюда прямо сейчас или чуть позже.

– Не шевелись, пока я не закончу, – сухо говорит он и сосредоточивается на моей ране.

В комнате повисает гнетущее неловкое молчание, и это моя вина. Мне хочется кричать: «Пойми, я просто не могу впустить тебя! Мне нужны мои стены».

Хочется объяснить ему все, но я не уверена, что это прозвучит адекватно. Но вместе с тем маленькая мятежная часть меня жаждет, чтобы Картер снова посмотрел на меня, как несколько мгновений назад, и я начинаю перебирать в уме подходящие фразы, которые могут подтолкнуть его к новым вопросам. Ничего оптимального.

– Однажды у меня была подруга, – говорю я. – И ничего из этого не вышло.

Он слушает, но по-прежнему не смотрит на меня.

– Почему?

– Она была ненастоящей.

Картер останавливается и поднимает глаза, и я не могу сдержать улыбки.

– Мэри Энн была куклой чревовещателя.

Картер удивленно вскидывает брови, и мне становится очень смешно.

– Мне было шесть, когда Нолан подарил мне ее. Это реквизит из «Рапсодии по колючей проволоке», – начинаю я.

По глазам Картера я сразу понимаю, что фильм ему незнаком, поэтому добавляю:

– Ужастик Николая Брева.

Картеру это явно ни о чем не говорит.

– Там еще Сильвина Люпа снималась в главной роли. Ладно, не важно. В общем, Нолан поспорил с Николаем Бревом, кто получит премию «Сатурн» в том году, и, конечно же, выиграл. И в качестве приза Нолан потребовал отдать ему Мэри Энн.

Видимо, Нолану показалось забавным подарить куклу мне: ведь Бреву было бы еще обиднее, если бы маленькая дочка его главного конкурента играла в куклы с символом его лучшей работы.

– Наверное, эта кукла стоила кучу денег, – замечает Картер и на мгновение ставит меня в тупик.

Я никогда не задумывалась, что Мэри Энн могла представлять ценность как кинореквизит. Для меня она была просто куклой. Просто другом. Ничего не ответив, я продолжаю:

– В фильме ее никак не звали, поэтому я сама придумала имя.

Точнее, выбрала из последней книжки, которую мне прочитала Лорелея, прежде чем навсегда исчезла из моей жизни. «Алиса в Стране Чудес». Мэри Энн была всего лишь второстепенным персонажем, но мне понравилось имя, и я почему-то его запомнила.

– Мэри Энн была примерно размером с меня в тот момент, с большими зелеными глазами, длинными черными ресницами и пухлыми алыми губками, которые выглядели так, будто она напилась крови. Мне жутко нравились ее блестящие красные туфельки с ремешками, и я даже уговорила Нолана купить мне такие же, – с улыбкой вспоминаю я. – Но потом Мэри Энн ему надоела. Мне кажется, его раздражало – даже больше, чем самого Брева, – что я постоянно с ней играю. Поэтому Нолан спрятал ее. Вот и все.

На самом деле не все. Я долго искала ее (без особой надежды, потому что не решилась копаться в вещах Нолана без его разрешения), а потом легла в кровать и плакала от злости, пока не отключилась. А когда я проснулась, у меня было четкое ощущение присутствия Мэри Энн, будто она сидит на кровати и шепчет в темноте. То, чего я так сильно хотела, осуществилось. Мэри Энн больше не была куклой: она выглядела и двигалась как настоящая девочка. Как ребенок – такой же, как я. Ее кожа стала гладкой и живой, исчезли бороздки в местах, где к лицу на шарнирах крепился подбородок. И с тех пор я видела ее только такой в темных и тихих местах, где Нолан бы точно нас не нашел. Вероятно, я уже тогда понимала, что видеть несуществующую девочку не оптимально.

– То есть… она была твоим воображаемым другом? – уточняет Картер.

– Типа того. Примерно год.

Наверное, я должна ощущать неловкость, рассказывая об этом едва знакомому человеку, но мне очень комфортно. Возможно, дело в успокаивающей невозмутимости Картера, а может, меня просто заводит мысль о том, что я могу взять и рассказать какой-нибудь секретик из своей биографии. Я не произносила имя Мэри Энн вслух с тех самых пор, как Нолан пригрозил мне последствиями, если я не перестану ломать комедию. Сейчас мои слова, кстати говоря, тоже могут привести к нехорошим последствиям – если Картер решит использовать Мэри Энн против меня. Я представляю, как он дает интервью по телевизору, называет меня ужасными словами и смеется, но почему-то это никак не клеится с образом парня, который выхаживает воронят и бережно обрабатывает рану на руке незнакомой девушки, несмотря на то что она была с ним груба.

– Где она сейчас? – спрашивает Картер.

– Потерялась при переезде.

Это почти правда. Я помню, как сидела на заднем сиденье машины Нолана и в последний раз оглядывалась на наш старый дом. Во дворе копошился Ларри, который всегда уезжает последним. Он торопливо запихивал что-то в мусорный бак. Нет, не просто что-то – а Мэри Энн. Или, по крайней мере, ее кукольную версию. Я не видела куклу с тех пор, как Нолан отобрал ее.

Я не могла оторвать глаз от бледной руки, торчащей из мусорного бака. В памяти навсегда застыл распахнутый рот чревовещательной куклы, беззвучно зовущей на помощь. Она была для меня настоящим другом, но сейчас я могла лишь беспомощно наблюдать за тем, как Ларри в исступлении захлопывает крышку бака снова и снова, пытаясь затолкать ее в мусор. Когда машина выехала на большую дорогу, лицо Мэри Энн показалось из-под крышки в последний раз – испещренное трещинами, с выбитым зубом, торчащим изо рта. Потом мы повернули за угол, и она исчезла навсегда. Как бы мне ни хотелось увидеть живую версию Мэри Энн в новом доме, она больше не приходила ко мне. Ларри уничтожил эту часть моего воображения с такой же садистской улыбочкой, с какой разбивал красивое, искусно выточенное личико Мэри Энн. Думаю, именно в этот момент я начала по-настоящему, до глубины души ненавидеть его.

Я сглатываю подступивший к горлу комок и тихо добавляю:

– Ну, она все равно не смогла бы остаться со мной навсегда.

– Но почему бы не завести новых друзей? – спрашивает Картер. – Ну, знаешь… которые могут быть с тобой всегда?

Из его уст это звучит как самая простая вещь на свете.

– Не вижу смысла.

– Не видишь смысла в дружбе?

– Ага. В моей жизни некуда впихнуть друзей. Нолан предпочитает, чтобы я всегда была с ним, даже во время работы, а нам приходится часто переезжать. Да и потом, мне с собой не скучно. У меня куча книг, и фильмов, и игр… и всякой другой фигни. Я могу построить из этого целую крепость. Настоящую офигенную крепость.

Вот теперь Картер наконец смеется. Не знаю как, но этот маленький бессмысленный кусочек моей биографии сумел разрядить обстановку. Кажется, я наконец наткнулась на что-то оптимальное.

– Ты никогда не пробовала писать, Лола? Какие-нибудь рассказы, например? – спрашивает Картер.

Я пристально смотрю на Ко, тихонько сидящую в своей клетке на комоде, и думаю о «Синье».

– Нет. А что?

– Да я все никак не могу забыть твою историю про койота в одежде девочки, которую ты рассказала в парке. Мне кажется, из тебя бы получился неплохой писатель.

– Тебе понравилась история про койота?

– Ага, – отвечает Картер.

Мне очень приятно это слышать. Приятнее, чем следует.

«Какое тебе дело до мнения какого-то мальчишки?» – осуждающе спрашивает Нолан в моей голове, но я пропускаю его слова мимо ушей.

За окном уже давно сгрудились серые набухшие тучи. Первые крупные капли дождя ударяются о стекло. Я возвращаюсь мыслями к пещере и снова слышу, как вода монотонно капает в подземное озеро. Интересно, слышала ли Лорелея этот звук, когда бежала сквозь пещеры в образе Пташки? Вспоминала ли она в этот момент о своих любимых жуках?

– А что ты обычно делаешь летом в дождливые дни? – спрашивает Картер, проследив за моим взглядом.

– Обычно?

Я не сразу понимаю, что он имеет в виду мою жизнь на Манхэттене. На самом деле сейчас я должна была быть во Франции, слушать Нолана, придирчиво оглядывающего новую квартиру, и смотреть в тысячный раз очередную часть «Пилы» с Ларри (я просто ненавижу этот фильм, а вот он как раз обожает, ведь Ларри – типичный белый мужик среднего возраста с нездоровым интересом к насилию).

– Конечно, тусуюсь со своими многочисленными друзьями.

– Сегодня, видимо, придется довольствоваться мной.

Ему больше не нужно держать меня за запястье: я не вырываюсь. Стараясь вести себя непринужденно, я кладу ладонь на внутреннюю сторону его предплечья. Кожа в этом месте такая мягкая… Я легонько провожу по ней пальцами, очерчивая невидимые линии, похожие на те, что я нарисовала на своей руке. И тут я наконец замечаю, что он застыл и едва ли не перестал дышать. Я поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются. Картер судорожно выдыхает. Я отдергиваю руку и чувствую, как мое лицо приобретает свекольный оттенок. О чем я вообще думала, трогая этого незнакомого парня в его спальне?

«Ты, очевидно, вообще не думала», – рычит Нолан.

Ощущая его невидимое присутствие, я краснею еще сильнее и начинаю сосредоточенно опускать рукав.

– Ты закончил?

– Э-э-э… Ну… Да, почти, – говорит Картер.

Кажется, он удивлен. Интересно, что было бы, если бы я задержала руку чуть дольше? Он отшатнулся бы или придвинулся ближе? А чего бы хотелось мне?

– Знаешь, я тут подумал об этом зубе. Скорее всего, его потерял олень или другое крупное животное. Может быть, он упал в яму одновременно с тобой.

Не сомневаюсь, сейчас он просто пытается заполнить словами созданную мной неловкую пустоту, но воображение тут же рисует белое лицо с пугающей ухмылкой, выплывающее из-под воды. Дождь за окном усиливается. Кап-кап-кап. Прямо по мозгам. Звук нарастает, становится быстрее и пронзительнее. Капли барабанят по неровному оконному стеклу, напоминая стрекот насекомых.

Тук-тук-тук-тук-ТУК…

– Подожди пару секунд, я сейчас закончу. Думаю, тебе повезло: я никогда не видел раньше таких укусов, – говорит Картер, перевязывая бинтом мою руку. – Твоя одежда по-прежнему мокрая. Я могу дать тебе что-то из вещей сестры…

– Нет.

– Ага… Ну ладно, без проблем, – быстро говорит Картер. – Или ты, наверное, можешь взять что-то мое.

– Я переоденусь, когда вернусь к бабушке.

Будет непросто объяснить, почему я вернулась в мокрой и грязной одежде. Но еще сложнее будет объяснить, почему на мне чужие мужские вещи.

– Слушай, я тебя чем-то расстроил?

Мне хочется огрызнуться, но я не понимаю почему. Картер не сделал ничего плохого. Я просто нервничаю и чувствую себя неловко. И хочу поскорее уйти.

– Лола, я, конечно, не хочу показаться занудой, но знаешь, было бы неплохо сказать «спасибо», нет? – говорит он. – Спасибо, что предложил мне свою одежду. Спасибо, что обработал мою рану. Спасибо, что прыгнул за мной в долбаную яму.

Нолан считает слова «спасибо» и «прости» бесполезными и пустыми. «Если я благодарен, ты обязательно об этом узнаешь», – всегда говорит он. Но Картер был так добр ко мне. Может быть, Нолан в чем-то неправ?

– Спасибо, – говорю я Картеру.

Я пытаюсь подобрать еще какие-нибудь оптимальные слова, чтобы он снова улыбнулся, как раньше, но это не нужно: он уже улыбается. «Спасибо» оказалось достаточно.

– Всегда пожалуйста. – Он откашливается и внезапно приобретает смущенный вид. – Две секунды – и я провожу тебя домой.

Домой. А слово «дом» Нолан тоже считает пустышкой? А я?

Глава тринадцатая

Что я знаю о зубах

1. У взрослого человека тридцать два зуба (если он ни одного не потерял): четыре клыка, восемь резцов, восемь премоляров и двенадцать моляров.

2. В одном музее я видела ожерелье из двухсот человеческих зубов. Оно лежало рядом с черепом человека, чьи резцы были размером с мой мизинчик[12].

3. Зубная эмаль – самая прочная ткань в теле человека.

4. Зубная ткань оленей не содержит металлов.


Я жду в гостиной, пока Картер переодевается. Покачиваясь в старом кресле-качалке, я думаю о том, что Нолан оценил бы атмосферу «Психо», царящую в этом доме. Мне уже лучше. Я уже достаточно успокоилась, чтобы пнуть себя за потерянный телефон. Не прошло и двух дней, как он оказался на дне подземного озера.

Проклятие!

Дощатые полы отражают малейший звук, поэтому я мгновенно слышу, как закрывается дверь в задней части дома. Когда мы пришли, Картер громко поздоровался, чтобы понять, дома ли мама и сестра, но никто не ответил. А теперь в другой комнате отчетливо слышны шаги и какой-то непонятный звон. Может быть, это Кора вернулась со смены в кафе? Или их мама?

Я перестаю качаться в кресле и тихонько подхожу к двери. В прихожей полутемно. Я очень надеюсь, что из спальни сейчас выйдет Картер, но, судя по звукам, доносящимся из комнаты, он все еще переодевается. Чуть дальше по коридору я замечаю распахнутую дверь, мимо которой проходит женщина и тут же исчезает из виду. Это рейнджер Крейн.

Я инстинктивно прижимаюсь к двери. Почему-то очень хочется спрятаться. Может быть, из-за нашей встречи под Костяным деревом. А может быть, потому, что я у нее дома, в то время как ее сын одевается в другой комнате. А может, из-за того, что Картер облегченно вздохнул, не обнаружив никого дома.

Сквозь дверную щелку я вижу, как рейнджер Крейн что-то ищет в ящике под раковиной. Прошептав нечто похожее на молитву, она достает стеклянную бутылку. На ней нет никаких надписей, но золотистая жидкость внутри очень напоминает виски. Рейнджер Крейн дрожащей рукой откручивает крышечку, делает большой глоток, а затем с размаху опускает бутылку на столешницу и отодвигает в сторону, как будто она может взорваться в любой момент. При этом она издает такой невыносимо тоскливый и отчаянный стон, что мне хочется провалиться сквозь землю. Сейчас она совсем не похожа на бодрого рейнджера, которого я встретила в лесу.

Я отступаю от двери, и деревянный пол протяжно скрипит под босыми ногами. Рейнджер Крейн не оборачивается. Я крадусь обратно в гостиную, но, закрыв за собой дверь, понимаю, что ошиблась комнатой. Повсюду коробки с бумагами, в углу – письменный стол. Единственный источник света в комнате – маленькое низкое окошко. В воздухе летает мелкая пыль. Эта комната напоминает склеп. Мне не следует здесь находиться. Я тянусь к дверной ручке, но тут в тонкой полоске солнечного света замечаю на письменном столе черно-белую фотографию – совсем небольшую, не крупнее моей ладони. На ней изображены две юные девушки, сидящие на надгробном камне. В первый момент мне кажется, что одна из них Кора, но я точно ошибаюсь, потому что вторая девушка на фото – Лорелея.

– Ну здравствуй.

Я резко оборачиваюсь. Рейнджер Крейн стоит в дверном проеме и молча смотрит на меня.

– Я жду Картера…

Она нетерпеливо отмахивается:

– Конечно, дорогая. Мне бы даже в голову не пришло, что ты собралась воровать наше барахло.

Она улыбается вяло и не совсем дружелюбно:

– С другой стороны, я вот сейчас задумалась и вспомнила, что твоя мама имела обыкновение брать чужое. Возможно, это маленькое яблочко упало недалеко от яблоньки.

Меня сложно обидеть таким заявлением: за последние месяцы я украла кучу вещей. Понятия не имею, воровала ли моя мама, но меня почему-то греет мысль о том, что мы похожи не только внешне. Но тут рейнджер Крейн прерывает мои размышления одной фразой:

– Шучу-шучу. Лорелея никогда не брала того, что ей не принадлежит, если, конечно, не считать парней с чересчур любопытными взглядами. Пожалуй, пока ты здесь, стоит надеть на Картера поводок.

Она смеется, но мне почему-то совсем не весело.

– Хорошо мы тут получились, правда? – Рейнджер Крейн кивком указывает на фотографию на письменном столе.

Это она сидит рядом с Лорелеей, просто тогда ее волосы были значительно темнее.

– Вы дружили? – спрашиваю я, хотя в этом нет необходимости.

Как говорит Нолан, камера всегда показывает правду, и только правду, а Лорелея на этом снимке выглядит очень счастливой.

Рейнджер Крейн вздыхает:

– Мы были близки. Ну, до того, как я начала встречаться с Тео. Отцом Коры и Картера. Этот парень постоянно делал фотографии. Но после этой… – Она подходит ко мне так близко, что мне становится не по себе, и стучит ногтем по стеклу фоторамки. – После этой фотографии я поняла, что с Лорелеей пора завязывать, если ты понимаешь, о чем я.

На мгновение в ее улыбке проскальзывает ностальгия с оттенком сожаления. Но затем она досадливо добавляет:

– Впрочем, Тео все равно до последнего хранил этот проклятый снимок.

Она перестала дружить с моей матерью из-за фотографии? Я не могу с ходу понять, в чем здесь проблема. Лорелея обнимает рейнджера Крейн за плечи, со смехом притягивая ее к себе. Рейнджер Крейн тоже улыбается. Но теперь я, кажется, вижу: снимок сделан под таким углом, что рейнджер Крейн оказалась сбоку, а Лорелея в центре и на переднем плане. Да, на фото изображены они обе, но главная здесь – Лорелея. Судя по всему, Тео был в числе парней с «чересчур любопытными взглядами».

– Она вряд ли обрадовалась бы, узнав, что ты здесь, – говорит рейнджер Крейн, нависая надо мной.

Позади письменный стол, поэтому выйти отсюда я смогу, только если отодвину ее в сторону.

– Почему? Неужели мама не хотела бы, чтобы я побывала в ее родном городе?

Но уже произнося эту фразу, я понимаю, что она права. До приезда в Харроу-Лейк я даже не представляла, сколько всего здесь связано с Лорелеей. Она повсюду. Ее образ навсегда вплетен в канву города. Я жадно впитываю все истории о ней, хотя сама Лорелея не захотела, чтобы я была частью ее жизни. Мне больно от этой мысли, но сейчас мне нужна именно такая эмоция. С какой стати я должна думать о том, чего хотела или не хотела бы Лорелея?

Рейнджер Крейн кладет руку мне на плечо, и ее большой палец непринужденно ложится прямо на мою шею. Посторонний человек мог бы подумать, что мы очень близки. Я убираю ее руку. Рейнджер Крейн лишь улыбается и отступает ровно настолько, чтобы я не задохнулась от перегара.

– Лорелея ненавидела этот город, – говорит она. – Клялась, что больше никогда сюда не вернется. Потом они с твоим отцом поженились, и она действительно больше здесь не появлялась, пока не помер ее старик. И тогда… ну… скажем так… Она не оставила о себе хороших воспоминаний в доме матери. Знаешь, поговаривают, что этот город навсегда меняет людей, которые задерживаются в нем слишком долго, – и не в лучшую сторону. Видимо, что-то не так с водой, и она подпитывает в человеке все самое плохое. Иногда я думаю, что в этом есть определенная доля правды.

По спине пробегают мурашки, как будто вдоль позвоночника провели острым когтем.

– Я думала, ей будет хорошо с твоим отцом. Думала, он даст ей все, о чем она мечтала, и она наконец будет держаться подальше от Харроу-Лейка. Но, видимо, месяцев, которые он провел здесь, хватило, чтобы изменить его. В итоге его дрянная сущность просто раскрылась с другой стороны.

– Не смейте так говорить о Нолане. Вы ничего о нем не знаете.

Мой голос окреп и приобрел металлические нотки, но внутри я чувствую себя совершенно иначе.

– Уезжай отсюда, пока с тобой не произошло то же самое.

Рейнджер Крейн подается вперед и шепотом добавляет:

– Если еще не слишком поздно.

Запах виски в полную силу ударяет мне в нос. Кто-то идет сюда, и когда рейнджер Крейн оборачивается, наконец отвлекшись от меня, я быстро сую в карман юбки маленькое фото в рамке. Рейнджер Крейн, не оглядываясь, выходит из комнаты, и через мгновение в дверном проеме появляется Картер. Только сейчас, глядя на него, мне удается избавиться от неприятного ощущения, оставленного пальцем его матери.

– Все в порядке? – спрашивает Картер.

– Да. Я готова идти.

Глава четырнадцатая

Войдя в дом, я обнаруживаю в коридоре бабушку с телефонной трубкой в руках. Она слушает, недовольно поджав губы, и, глядя на нее, я неожиданно наполняюсь радостью и надеждой. Я подбегаю к ней и практически выхватываю трубку из рук:

– Нолан?

Телефон невнятно скрипит в ответ.

– Нолан? Ты слышишь?

Он все знает.

Эта мысль абсолютно абсурдна, но я почему-то с ужасом осознаю, что Нолан каким-то образом узнал о том, что я делаю в Харроу-Лейке. Увидел, как я расхаживаю по городу в вещах из шкафа Лорелеи. Посещаю места из фильма в неправильной одежде и не в том порядке. Захожу в спальни незнакомцев. Краду фотографии своей матери.

– Лола?

Это не Нолан. Это Ларри. Последние капли надежды растворяются и исчезают, как размокшая сахарная вата. И все же я рада слышать голос, который знаю так же хорошо, как собственный.

– Нолан в порядке? Как прошла операция? Он уже дома?

Ларри откашливается:

– Нолан…

Кажется, пока он подбирает нужные слова, земля перестает вращаться.

– Все не так хорошо, как мы рассчитывали. Врачи говорят, он поправится, просто это займет больше времени. Такие дела. Его переводят в частную клинику, где он сможет восстановиться, прежде чем отправится домой.

– Господи, Ларри! Я думала, ты собираешься сообщить, что Нолан умер.

Выбирай слова, прежде чем позвонить мне в следующий раз, козлина.

Ларри замолкает: наверное, считает до десяти в уме.

– Он проведет там некоторое время. Думаю, пока тебе лучше остаться там, где ты есть.

– Остаться здесь?! Но ты же говорил про три дня! Где Нолан? Я хочу поговорить с ним.

Костяшки пальцев белеют: в гневе я хватаюсь за край столика, на котором стоит телефон.

– Он только расстроится, если поговорит с тобой сейчас. Лола, надо просто немного подождать…

– Вот ты всегда, всегда так делаешь, Ларри, – пытаешься избавиться от меня! Мне нужно домой.

Молчание. Наверное, он прикрывает рот рукой и обзывает меня последними словами.

– Дай мне поговорить с Ноланом. Я так и не смогла с ним связаться после приезда сюда.

– Скоро, – говорит Ларри и продолжает, не давая мне вставить и слово: – Полиция арестовала нападавшего. Судя по всему, какой-то бомж. Они предполагают, что он проник через черный вход и собирался ограбить квартиру.

– Просто бездомный?

Что-то здесь не так. Конечно, я размышляла над тем, кто мог к нам вломиться и напасть на Нолана, но очень абстрактно: в такой ситуации сложно представить конкретного человека. Но… просто какой-то левый мужик? Как он вообще мог попасть в «Слоновую кость»? И почему ничего не пропало? Эти полицейские вообще включают голову, когда работают?

– Вчера Нолан опознал его. Мы сейчас быстренько тут все порешаем, и тогда ты сможешь вернуться домой. Думаю, управимся за пару недель.

– Недель?

Сердце останавливается. Когда я наконец нахожу в себе силы заговорить, получается только едва различимый шепот:

– Нолан не ждет меня?

– Да ж дет, конечно же, – отмахиваетс я Ларри. – Ты серьезно думаешь, что он отпустит тебя? Слушай, Лола, у меня звонок по второй линии. Поговорим еще, ладно?

Ларри вешает трубку, не дожидаясь ответа. А я продолжаю стоять с открытым ртом, крепко сжимая в руке телефон. По идее я должна была обрадоваться, что они нашли человека, который ранил Нолана, но я по-прежнему чувствую себя крайне паршиво. Единственное, чего мне сейчас хочется, – это сесть в самолет до Нью-Йорка и увидеть Нолана.

– Лола, все в порядке? – спрашивает бабушка.

Кажется, она повторяет эти слова не в первый раз, просто я все это время ее не слышала. Я качаю головой. Я не могу больше здесь оставаться. В этом городе все кажется искаженным – даже я сама.

Только вот Нолану все равно.

– Лола, ты можешь оставаться здесь сколько угодно. И я уверена, что с твоим папой… – начинает бабушка, но я не слушаю.

Я взбегаю по лестнице с одной лишь мыслью: найти чертов чемодан и убраться отсюда. Рядом с моей комнатой есть еще две спальни и ванная, но ни там, ни там моих вещей нет. Я впадаю в ярость и начинаю обыскивать каждый уголок в доме бабушки. Мне совершенно плевать, что она слышит, как я бегаю из комнаты в комнату у нее над головой. Все комнаты похожи друг на друга: блеклые, пыльные, безжизненные. Они буквально кричат: «Здесь ничего нет!» Этот дом не приспособлен для жизни: здесь можно только ждать и существовать. Но чего ждет моя бабушка?

Наконец я беспомощно опускаюсь на пол в комнате Лорелеи, и в следующее мгновение в дверях появляется бабушка – в черном платье, со скрещенными на груди руками. Почему она всегда одевается как на похороны?

– Ты закончила разносить мой дом? – В ее голосе столько снисхождения, что мне хочется кричать. – Ей-богу, оттого, что ты злишься, ничего не изменится. Иди умойся, а я пока заварю нам чаю.

– Где мой чемодан, черт возьми?

– Опять ты за свое! – Она всплескивает руками, будто я капризный ребенок, который клянчит мороженое.

Я просто хочу домой. Неужели так сложно понять? Мне плевать на Лорелею и на чудовищ, обитающих в Харроу-Лейке. Я хочу вернуться в квартиру, носить свою одежду и жить в окружении своих вещей, вдыхать запах сигар Нолана и чувствовать твердую почву под ногами. Я слишком увлеклась погоней за образом Лорелеи, и теперь меня словно наказывают за это.

– Когда закончишь дуться, жду тебя внизу, – говорит бабушка.

Я запрокидываю голову и прислоняюсь к стене, прислушиваясь к ее затихающим шагам.

Соберись, Лола.

Я встряхиваюсь, выпрямляю плечи и пытаюсь разбудить в себе Серсею Ланнистер, или Эллен Рипли, или чертову Червонную королеву. Но у меня ничего не выходит. Я не Червонная королева. Я Алиса. Я попала в непонятный мир и гонюсь за кроликом, за которым мне вообще не следовало идти.


Когда я прихожу в музей следующим утром, колокольчик над дверью громко оповещает о моем появлении, но мистер Брин даже не поднимает глаз от книги. Впрочем, у меня все равно нет времени на любезности.

– Картер не заходил? – громко спрашиваю я.

Раз уж я застряла в Харроу-Лейке, действительно можно поискать информацию о моей матери. Попытаться как можно больше узнать о человеке, благодаря которому я появилась на свет. Сейчас это кажется мне оптимальным. А Картер сам предложил помощь.

Мистер Брин подозрительно смотрит на меня:

– Что тебе от него нужно?

– Хочу совратить его всякими городскими штучками, – улыбаюсь я во все тридцать два зуба.

Мистер Брин кивает в сторону одного из бесчисленных коридоров, ведущих в глубь здания, похожего на лабиринт.

– Архив, – бросает он и возвращается к книге.

Я вхожу в тот же коридор, который в прошлый раз привел меня в комнату с Корой и куклой Мистера Джиттерса.

– Эй! – зову я, но звук заглушается пыльными книгами, окружающими меня со всех сторон.

Я осторожно крадусь между стеллажами, как будто боюсь разбудить спящие тома. Тут из-за книжного шкафа возникает голова Картера, и от неожиданности у меня вырывается нервный смешок.

– Лола? Что ты здесь делаешь?

Он отходит в сторону, пропуская меня в небольшую комнату без окон. Над нами неровно мигает лампочка.

– Я решила принять твое предложение, если оно еще в силе, – объясняю я. – По поводу Лорелеи.

Сейчас я Легкая Лола. Легкая Лола делает все, что захочет, даже если Нолан бы это не одобрил. Ведь, как выясняется, ему все равно.

– А, да! – Картер улыбается, и на душе сразу становится легче.

– На самом деле я уже начал поиски. Так, на всякий случай… Здесь пока совсем немного, но я просто не в курсе, что именно ты хочешь о ней узнать, – говорит он.

Я сохраняю невозмутимый вид, хотя сердце начинает биться быстрее.

– Всё. Я хочу понять, какая она – настоящая Лорелея.

И почему она бросила меня.

Я моргаю, и перед глазами снова появляется бледное лицо под водой. Зуб, торчащий из раны на моей руке.

Она приглянулась чудовищу…

– Ты начинай с того конца, а я с этого, – говорит Картер, сразу же приступая к работе.

Одну из стен полностью занимает алфавитная картотека. Я начинаю с нее. Интересно, есть ли тут данные о Мистере Джиттерсе? Вроде ничего. Зато есть несколько записей о семье Маккейб. Я достаю тонкую папку с именем Лорелеи. В ней лишь несколько вырезок из газет, в которых говорится об утверждении на роль в «Ночной птице».

Я перемещаюсь к коробкам, сложенным в углу, и обнаруживаю спрятанную за ними пробковую доску с эскизами. Я сразу же узнаю этот стиль: такие рисунки были в комнате Картера, только с колесом обозрения. Здесь же изображены пейзажи с мутными реками, в которых плавают тела, и склоны с глубокими черными дырами, похожими на ту, в которую я провалилась. Наверное, эти рисунки посвящены оползню и погибшим жителям города. На одном из эскизов я сразу узнаю церковь из «Ночной птицы», где Пташку принесли в жертву. Обломки стен и надгробий разбросаны вокруг, словно вырванные ногти. А еще здесь есть другие наброски: белое лицо с неестественно широкой ухмылкой.

Мистер Джиттерс.

Рядом появляется Картер с кипой бумаг:

– Только сейчас осознал, что эта комната выглядит как логово серийного убийцы.

Я указываю на стену дрожащей рукой:

– Это все ты нарисовал?

– Ага. Я. – Картер непринужденно кивает в сторону эскизов, на которых изображены всплывшие трупы. – Просто Мистер Брин подумал, что было бы неплохо организовать экспозицию, посвященную оползню. Поскольку я не смог найти фотографий, пришлось…

– А это? – Я по-прежнему не могу оторвать глаз от портретов Мистера Джиттерса.

Он так же пристально смотрит на меня:

– А, да.

Я бросаю на Картера быстрый взгляд, и он смущенно пожимает плечами:

– Я использовал музейную куклу в качестве натуры. Просто для практики.

Звучит неубедительно, но я не переспрашиваю.

– А это что за лицо под водой?

Рисунок, который я видела при первом посещении музея, лежит на стопке старых газет. Взглянув на него, я снова возвращаюсь мыслями к подземному озеру и вспоминаю это жуткое ощущение, когда не понимаешь, идешь ли ты ко дну или выбираешься наверх. В памяти всплывает белое пятно, приближающееся ко мне в темноте, я снова чувствую зубы на своей коже… и под кожей.

– Это не я рисовал, – отвечает Картер.

Он вглядывается в рисунок, потом поднимает его ближе к лампе и указывает на подпись в нижнем углу листа. Я вижу дату и инициалы – «ТЛ». Мозг автоматически начинает расшифровывать эти буквы.

Темный Лес.

Трепещи, Лола.

Только Лорелея.

– Это инициалы моего отца, – говорит Картер. – Тео Лэй. Папа в основном фотографировал, но иногда и рисовал. Этот набросок он сделал за несколько недель до смерти, – рассказывает он, прикалывая рисунок к пробковой доске. – Подожди здесь, я принесу еще одну коробку: думаю, я оставил ее в мезонине.

Шаги Картера эхом разносятся по коридорам. В этой комнате так душно и тесно. Не представляю, как Картер может работать здесь. Несмотря на навязчивое желание убежать, я возвращаюсь к его рисункам. Мистер Джиттерс смотрит на меня, обнажив зубы в зловещей ухмылке. Кажется, он недоволен тем, что его заточили в бумажную тюрьму. Интересно, оживут ли рисунки, если я выключу свет? Я представляю, как десятки маленьких копий Мистера Джиттерса наполняют комнату, расползаясь, как насекомые.

Тревожно сглотнув, я беру в руки набросок, сделанный отцом Картера. Лицо под водой непохоже на Мистера Джиттерса – по крайней мере, ни на одну из версий, которые мне довелось увидеть. Кажется, это женщина. Волосы раскинулись по водной глади вокруг нее, но сама она неподвижна. Ее лицо выражает умиротворенность. Я складываю рисунок и прячу в карман. Думая о том, что Картер может заметить пропажу, я ощущаю давно забытое приятное волнение. Он может увидеть меня такой, какая я есть, без привязки к Нолану, Лорелее, Голливуду, деньгам и славе. Потому что все это на самом деле не про меня. И думаю, мне хотелось бы, чтобы Картер меня разглядел.

Я поднимаю взгляд, услышав приближающиеся шаги:

– Ну что, нашел?

Никого нет.

– Картер?

Тишина. Но я точно слышала кого-то за дверью. Я медленно подхожу и выглядываю в темный коридор. Пусто. Но, посмотрев в другую сторону, я улавливаю какое-то движение, как будто кто-то только что свернул за угол.

– Эй!

Я выбегаю в коридор, не сомневаясь, что сейчас наконец поймаю девчонку, которая преследует меня с самого первого дня в Харроу-Лейке. Но за углом никого нет. Просто еще один узкий коридор. Наконец я замечаю дверь, встроенную прямо в очередной книжный шкаф. Мерцающий холодный свет сочится из дверного проема. Изнутри раздается чуть слышное жужжание, похожее на отдаленный звук старого самолетного пропеллера. Я вхожу в крошечный кинозал. В рассеянном свете проектора я вижу четыре ряда тесных кресел, повернутых к экрану. Они пусты.

– Картер!

Тишина. Я уже собираюсь выйти из кинозала, но тут узнаю фильм на экране. Это «Ночная птица», правда с эффектом зернистости, как будто снимали на старую кинопленку. Фильм порезан на короткие фрагменты и смонтирован заново. Нолан был бы в ярости. Кадры беззвучно прокручиваются задом наперед под треск проектора. Кто это сделал? И зачем?

Появляется Пташка с застывшим расфокусированным взглядом, и когда кадр расширяется, я вижу городских жителей, пожирающих ее тело. Только теперь их движения оживляют ее: они вставляют на место оторванные куски плоти, и она проглатывает свой предсмертный вопль. Потом сцена обрывается и сменяется той, где Пташка должна выбираться из пещеры, в которой пряталась. Но все наоборот: она пятится к темному входу, движения кажутся обрывистыми и неестественными. Ее воспаленный взгляд в последний раз появляется на затухающем экране, и затем она исчезает.

Зачем кому-то понадобилось монтировать «Ночную птицу» таким образом? Фильм и без того достаточно страшный, а сейчас он превратился просто в бессвязный кошмар. Городские жители с высоко поднятыми фонарями должны гнаться за Лорелеей через пещеры, но они двигаются в обратном направлении. Они одеты точно так же, как люди, которых я видела на Мейн-стрит.

Сцена снова сменяется, и в кадре появляется священник. Он шагает по руинам церкви задом наперед, а затем на несколько секунд экран полностью гаснет: видимо, здесь не удалось чисто смонтировать два отрезка. Затем экран вспыхивает снова, только на этот раз кадр построен таким образом, словно зритель видит происходящее чужими глазами. Взгляд смотрящего устремлен вниз, на покрытую листьями землю и узкие маленькие туфельки с закругленными носами. На экране появляется девочка с длинными черными волосами, снятая со спины. Среди деревьев виднеется ее тоненькая тень. Девочка берет кого-то за руку – кого-то с длинными, похожими на иглы пальцами. Теперь, когда я вижу ее кисть крупным планом, я замечаю, что бледная кожа покрыта трещинами, как разбитый фарфор. Экран снова гаснет. И опять какие-то хаотичные кадры.

Мистера Джиттерса не было в «Ночной птице». Не было. И девочки с длинными черными волосами тоже… По спине пробегают мурашки, и я пытаюсь убедить себя, что это от холода, а вовсе не оттого, что девочка кажется мне такой знакомой, хотя я даже не вижу ее лица…

На экране снова появляетс я видео. Теперь Пташка бежит сквозь пещеры вдоль подземного лодочного маршрута, испуганно озираясь, как будто слышит в темноте чьи-то шаги. Мистера Джиттерса и странной девочки больше нет. Сцена зацикливается, проигрывается то в нормальном, то в обратном порядке, ускоряется, замедляется. Наконец изображение начинает расплываться, и я закрываю глаза буквально на секунду. В голове по-прежнему навязчиво жужжит проектор. И тут все прекращается. Я моргаю, но вокруг лишь густая темнота. Единственный источник света – тонкая полоска под дверью. Я вскакиваю с кресла, встряхиваю руки и ноги, которые успели онеметь и замерзнуть (и когда я успела сесть?), и на ощупь пробираюсь к выходу.

– Картер! – кричу я.

Нет ответа.

– Мистер Брин!

В коридоре с книжными шкафами чуть светлее, хотя свет выключен. Куда подевался чертов Картер? Я бегу в фойе музея. Нужно поскорее отсюда выбраться.

За стойкой у входа никого нет. Кресло мистера Брина пустует. Полки и стеклянные шкафы отбрасывают длинные тени. Стены сжимаются.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Мои слова прокатываются по пустым коридорам и затихают в темноте.

– Картер!

Сколько времени я здесь провела? Почему Картер не пришел за мной? Я заснула? Нет. Это просто такое место, такой город, где время не движется вперед как положено. Где истории застревают в голове, словно зуб, впившийся в кожу. Кажется, Харроу-Лейк начал проникать в меня. Я бросаюсь к входной двери, мысленно молясь, чтобы она была открыта, и едва не спотыкаюсь о невидимую в темноте преграду. Поворачиваю дверную ручку. Дверной колокольчик издает громкое «диннь», и я подпрыгиваю от испуга. Слава богу, дверь не заперта. Кстати, почему она не заперта?

Снаружи город выглядит иначе. На Мейн-стрит припарковано несколько машин, но на улице уже темно, и все витрины магазинов давно погрузились в сон. Вокруг ни души. Дорогу освещают лишь уличные фонари, согнувшиеся, словно старушки. Харроу-Лейк – это замерший вдох.

Подобрав юбку, я торопливо сбегаю по ступенькам. Вдруг под пальцами что-то хрустит, и я испуганно отдергиваю руку. Спокойно, это всего лишь рисунок, который я стащила из архива и спрятала в карман.

Впереди маячит силуэт раскидистой плакучей ивы. Я ускоряю шаг, она уже совсем близко. Ветер теребит ветви дерева, и листья ивы тихонько шелестят в темноте, как будто кто-то гладит ее огромной рукой.

Но я не чувствую ветра.

Я отгоняю от себя эту мысль и смотрю вперед, на Мейн-стрит. Но тут кто-то тянет меня за платье, и я с трудом подавляю крик. Резко обернувшись, я вижу, что слишком близко подошла к дереву и одна из веток зацепилась за юбку. Я делаю несколько шагов назад. Кто-то затаился в тени ветвей. Я точно знаю.

– Кто здесь? Картер?

Тишина.

Он идет…

Я представляю Мистера Джиттерса в этом пустом замкнутом пространстве. Огромного тощего богомола с ужасающим оскалом.

Это невозможно.

Но когда ты один в темноте, невозможное обрастает костями и плотью.

«Не смеши меня, Лола. Я ожидал от тебя большего», – слышу я голос Нолана.

Боже, как бы я хотела поговорить с ним по-настоящему! Но мне ведь не может мерещиться этот тихий звук, исходящий из-под ветвей ивы? Словно скрип двери… Я бегу прочь, подгоняемая монотонным ритмом собственных шагов, который замедляется лишь тогда, когда я вижу впереди бабушкин дом. Лес поглощает все посторонние звуки.

Только поднявшись к себе, я обнаруживаю, что рисунок пропал из кармана юбки – как будто из тени плакучей ивы вылезла длинная рука с тонкими пальцами и незаметно умыкнула его. Я взяла набросок, чтобы Картер обратил на меня внимание. Что ж, я добилась внимания. Только не от него.


Я просыпаюсь в слезах. Грудь горит от всхлипов. По-прежнему темно. Кажется, время остановилось. Тишина. Лишь поскрипывают и тихо стонут деревянные перекрытия – как будто старый дом решил потянуться. Но я уже привыкла к этим звукам. Не помню, что мне снилось, но по-прежнему чувствую неприятное послевкусие. Ощущение полной разбитости. Меня словно разорвали на куски, а потом собрали обратно в случайном порядке, как в том фильме в музее.

Деревья тихонько колышутся на ветру. Я спала с открытым окном, потому что задыхаюсь без свежего воздуха в этом доме. Поднимаю глаза к потолку. Узоры занавесок отбрасывают причудливые тени, превращаясь в странных чудовищ. Недосягаемые, они нависают надо мной, двигаются и танцуют, и я не могу оторвать от них глаз. Я встаю, чтобы закрыть окно и прекратить этот театр теней на потолке, но, выглянув на улицу, вижу ее. Она снова там.

Сейчас спущусь и выцарапаю ей глаза. Будет знать, как следить за мной.

Она двигается с места, только на этот раз не в сторону леса, как раньше, а к дому. Она исчезает из поля зрения, и я слышу, как внизу хлопает дверь. Я круто разворачиваюсь и озираюсь: надо срочно забаррикадироваться. Но она уже здесь. Смотрит на меня из темного угла. Прикусив язык и изо всех сил сдерживая крик, я пячусь к кровати. Забравшись на нее, я прижимаюсь спиной к холодной стене. Но за моей спиной тоже прячутся чудовища. Под обоями.

– Лола.

Я различаю едва слышный шепот, только когда ее лицо освещается слабым лунным светом, проникающим сквозь занавески. Тянусь за телефоном. Только телефона-то и нет: теперь он где-то на дне подземного озера. Я нащупываю в темноте выключатель лампы, стоящей на прикроватной тумбочке.

Мне наконец удается разглядеть ее, и я в ужасе прикрываю рот рукой. Ее кожа покрыта паутиной шрамов, идущих от виска вниз по левой щеке, шее и тонкой бледной руке. Худое изможденное лицо, пристальный взгляд зеленых глаз. Ее идеальную улыбку портит лишь один покосившийся зуб. Мэри Энн. Но это невозможно. Она выглядит совершенно иначе: не как сломанная кукла, выброшенная в мусорный бак, но и не как маленькая черноволосая девочка, которую оживило мое воображение. Это абсолютно новое существо, рожденное в одном из самых темных уголков моего подсознания. Она росла вместе со мной и превратилась… пока не знаю во что.

– Лола, – шепчет она, совершенно не смущаясь света. – Ты плакала. Тебе снова снилась Лорелея?

Я растерянно мотаю головой. Этого просто не может быть. Мэри Энн искоса смотрит на меня. Почему-то сейчас она напоминает мне Ко, которую я видела в клетке в комнате Картера.

– Не ожидала меня увидеть? Разве ты не знаешь, что я никогда не оставлю тебя, несмотря ни на что?

Это та самая девочка, которую я видела за окном в первую ночь в Харроу-Лейке. И еще позже – когда она раскачивалась на калитке парка аттракционов. И в этой жуткой версии «Ночной птицы», которую я видела в музее, тоже была она. Она постепенно возвращалась, находя меня в минуты растерянности и отчаяния. А теперь она, кажется, окончательно выбралась из глубин подсознания.

– Двигайся, – шепелявит она, забираясь на кровать.

Я чувствую, как прогибается матрас. Слышу, как скрипят пружины. Замираю. Боюсь пошевелиться. Мэри Энн выключает свет и упорно тянет меня за руку, пока я не ложусь рядом. Ее кожа гладкая и прохладная. Я рассматриваю ее профиль. В том месте, где Ларри пробил ей голову, пепельную кожу покрывают заметные шрамы. Они напоминают следы чернильных линий на моей руке.

Кровь в трещинах…

– Что ты здесь делаешь? – шепчу я.

Она не отвечает.

– Что тебе нужно?

– Просто засыпай. И больше никаких плохих снов.

Я лежу в темноте, слушая ее мерное дыхание и нарастающий рев ветра за окном – кажется, целую вечность. И наконец до меня доходит. Конечно же, это сон. Очередной сон. Очень странный, но не более того. Я пытаюсь расслабить скованные мышцы, но ничего не выходит. Я отчетливо ощущаю ее рядом. Она кажется такой настоящей. Когда я просыпаюсь утром, ее уже нет. Ветер стих. Вокруг лишь звенящая тишина.

Глава пятнадцатая

Спина болит после беспокойной ночи, поэтому, выйдя из дома, я пытаюсь немного размяться. Сегодня официальное открытие фестиваля, и я надеюсь увидеть там Картера. Я хочу знать, что, черт возьми, произошло вчера в музее. Если бы он не бросил меня там, я бы никогда не наткнулась на этот кинозал. И возможно, тогда мне не снились бы кошмарные воображаемые девочки всю следующую ночь.

Когда я добираюсь до Мейн-стрит, парад уже в самом разгаре. Мимо людей, выстроившихся вдоль тротуара, проезжают ретроавтомобили – ранние модели «форда», «шевроле» и «дюрана», о которых я знаю лишь благодаря увлечению Нолана. Капоты и окна парадных автомобилей украшены гирляндами из осенних листьев. Следом за ними идут люди, одетые в толстые шерстяные пальто и шляпы, которые совершенно неуместны в летнюю жару, но в точности соответствуют осенним декорациям «Ночной птицы». За ними – толпа неряшливых подростков в костюмах одичавших горожан из последних сцен фильма. Они несут деревянные биты и вилы, словно вот-вот готовы загнать Пташку в угол. Но при этом все в прекрасном настроении, весело машут друзьям в толпе и поигрывают оружием. Нолан был бы в шоке.

– Ну разве не прелесть? – щебечет женщина рядом со мной и хватается за голову, приглядевшись к моему темно-синему платью. – О боже, ты так на нее похожа, просто жуть! Где ты раздобыла это очаровательное платьице? Выглядит так аутентично!

Она говорит с сильным южным акцентом, а ее версия вязаного платья Пташки настолько отвратительна, что мне даже становится немного обидно. Я молча киваю и едва заметно улыбаюсь в надежде, что она отстанет и пойдет болтать с кем-нибудь другим. Но нет.

– Волосы, конечно, длинноваты и немного темнее. Но даже без макияжа ты невероятно, просто до жути похожа на нее, милая. Слушай, я бы очень хотела выложить твое фото на фейсбуке: держу пари, мои друзья решат, что я встретила настоящую Пташку! Ты ведь не будешь против?

– Буду, – сухо отвечаю я.

Женщина хмурится, как будто не совсем поняла мои слова, поэтому я добавляю:

– Никаких фотографий.

Она внимательно приглядывается ко мне:

– А что, нельзя? Стой… ты… это… какая-то эта? Типа знаменитость?

Она начинает лихорадочно рыться в сумке, видимо, чтобы найти телефон и сфотографировать меня, хочу я этого или нет. Ребра распирает от нарастающей паники. Обычно в этот момент появляется Нолан – или хотя бы Ларри – и следит за тем, чтобы никто не смог подойти со своим чертовым фотоаппаратом.

«Прочь от моей дочери! Встретимся в суде! Понятно?» – слышу я рев Нолана за спиной.

Убежать? Накричать на нее? Какая реакция оптимальна?

Нолан! Что делать?

Нет ответа.

Черт!

Женщина торопливо нажимает какие-то кнопки на экране, и тут, не успев даже подумать, я выбиваю телефон из ее рук. Он падает на тротуар прямо под ноги участникам парада.

– Эй! Если ты сломала мой телефон, милочка, придется заплатить…

Но я уже ухожу прочь. Сердце стучит так громко, что я едва слышу вопли и ругательства женщины, летящие мне в спину. Вскоре я растворяюсь в толпе, которая образует между нами надежную подушку безопасности. Отойдя на приличное расстояние и убедившись, что меня точно не видно, я выбираю новое место для наблюдения за парадом и расплываюсь в довольной ухмылке. Может, и не стоило этого делать, но я почему-то почувствовала, что это оптимально.

Я всматриваюсь в лица жителей Харроу-Лейка, участвующих в шествии, и пытаюсь разглядеть среди них официальную исполнительницу роли Пташки. И наконец я вижу ее. Она идет перед оголодавшими горожанами в сливовом платье, в котором Лорелея была в финальной сцене. Волосы опускаются на плечи аккуратными светлыми волнами, на лице идеальный макияж: яркие губы и темные растушеванные тени. Я не видела ее раньше. Но зато я знаю девушку, идущую рядом с ней в грязной рубашке и с киркой в руках. Словно почувствовав мой взгляд, Кора оборачивается. Она выглядит точно так же, как обычно, – только щеки немного запачканы грязью, а выражение лица недвусмысленно говорит о том, что она не в восторге от происходящего. Кора ускользает из процессии и пробирается через толпу ко мне.

– Ты же вроде собиралась уехать до парада? – спрашивает она, наклоняясь поближе, чтобы я могла расслышать ее сквозь гомон толпы.

– Планы слегка поменялись, – натянуто отвечаю я: по-прежнему жутко злюсь на Ларри.

– Ну я рада, что ты смогла сюда дойти и не потерялась в очередной раз, – язвительно замечает Кора. – Если бы мама не сказала, что нашла тебя ночью в лесу, когда ты должна была встретиться со мной и моими друзьями у озера, я бы страшно обиделась. Картер тоже переживает: вчера ты исчезла из музея без каких-либо объяснений. Но я сказала, что, скорее всего, он тебе ужасно надоел и ты запрыгнула в ближайший самолет до Нью-Йорка.

– Он здесь? – спрашиваю я, озираясь.

Когда я поворачиваюсь обратно, Кора хитро улыбается.

– Что?

– Скоро придет. Ладно, в любом случае рада тебя видеть. Ты напоминаешь мне о том, что за пределами Харроу-Лейка реально есть другой мир.

Не знаю, какой мир она себе представляет, глядя на меня, но, по крайней мере, Кора не видит во мне копию матери, и мне это нравится. Я киваю в сторону девушки, одетой как Пташка. В данный момент она хватается за волосы в поддельном ужасе; процессия движется дальше. Судя по тому, как шевелюра сползает на макушку, девушка в парике.

– Кто это?

Кора неприязненно морщится:

– А, это Мэри Коннер. В этом году она впервые играет роль Пташки.

– А тебе когда-нибудь приходилось? – интересуюсь я.

– Мне? Играть Пташку? – усмехается Кора. – Боже упаси! Гретхен, сестра Мэри, была Пташкой три года подряд, но прошлым летом бесследно пропала. До нее была Мэйси Паркс. В последний раз ее видели плавающей в озере – весной, за год до того, как ее сменила Гретхен. Так что нет, спасибо: в обозримой перспективе я бы не хотела иметь никакого отношения к этой роли.

Кора окидывает взглядом мое платье и немного ежится.

– Ты хочешь сказать, что здесь уже много лет подряд пропадают девушки, одетые как Пташка, и никто ничего не предпринимает? – спрашиваю я, скрестив руки на груди.

Кора вздыхает:

– А что делать? Полиция говорит, что Гретхен просто сбежала, а Мэйси… Сказали, что, скорее всего, утонула. Но так или иначе, с 1928 года в Харроу-Лейке все время кто-нибудь пропадает.

– Ты хотела сказать, с тех пор, как Лорелея попросила Мистера Джиттерса забрать всех других пташек, – сухо замечаю я.

Кора пожимает плечами:

– За что купила, за то продаю. Может, твоя мама и ни при чем. Может быть, Мистера Джиттерса разозлили неразбериха и суета, принесенные в наш город съемочной группой. То есть… Ты же слышала про оператора, который пропал во время съемок? Да, возможно, Мосс просто заблудился в пещерах. Возможно, люди, так или иначе связанные с фильмом, пропадают один за другим по чистой случайности. Возможно, тот факт, что настоящую Пташку в последний раз видели именно в Харроу-Лейке, тоже ничего не значит. Но я не люблю случайностей и не хочу приглянуться чудовищу. И вообще я делаю это только для того, – говорит Кора, размахивая киркой, – чтобы порадовать туристов. Иначе мы тут все подохнем от голода.

Действительно ли Лорелея исчезла здесь, как говорит Кора? Нолан говорил, что никогда больше не видел ее после поездки в Харроу-Лейк, но, судя по его рассказам, она лишь ненадолго заехала в родной город, перед тем как отправиться навстречу приключениям. Или я что-то не так поняла? Интересно, когда именно Лорелея уехала в Харроу-Лейк: после того, как сообщила Нолану, что уходит, или до? Я была еще совсем маленькой, а Нолан терпеть не может эту тему, поэтому со временем воспоминания совсем стерлись.

«Не переживай из-за всякой ерунды», – звучит голос Нолана, но я едва слышу его из-за внезапной пульсирующей боли в висках. Я пытаюсь отвлечься и сосредоточиваюсь на лицах людей вокруг. Все улыбаются и веселятся.

– То есть ты хочешь сказать, полиция вообще не занимается этими пропавшими девушками?

Кора пожимает плечами:

– Ну, наверное, они развешивают ориентировки, проверяют информацию в банках, что там еще… Но в итоге копы обычно вздыхают и говорят: «Вы представляете, как сложно найти человека, который не хочет быть найденным?» Они просто прекращают поиски, и все. И больше про них никто не вспоминает, – заключает Кора с натянутой улыбкой. – Ладно. Я, может быть, и не Пташка, но Человек с Киркой № 3 сейчас точно попадет в беду, если немедленно не вернется к своей роли, так что мне пора. Придешь на пикник?

– Думаю, да, – рассеянно отвечаю я и возвращаюсь к своим мыслям.

– Отлично. Увидимся там. И да… просто забудь про то, что я говорила. – Кора ободряюще толкает меня плечом. – Меня обычно никто не слушает. – С этими словами она торопливо возвращается на свое место, и праздничное шествие продолжается.

За людьми в костюмах тянется толпа туристов, как будто они тоже хотят присоединиться к одичавшим горожанам, которые вот-вот разорвут Пташку на части.

Когда процессия достигает музея, я немного отстаю и останавливаюсь, чтобы посмотреть на здание снаружи. Оно выглядит пустым и заброшенным. Музей не украшен к фестивалю ни плакатами, ни гирляндами. Он словно в стороне от празднеств и молча наблюдает за происходящим. Кажется, будто из темного дверного проема сейчас появится высокая костлявая фигура. Я встряхиваю головой и поспешно присоединяюсь к немногочисленным зевакам, тоже отставшим от основной толпы. Мы приближаемся к парку. Ворота открыты. Внутри горит свет, играет музыка и грохочут аттракционы. В дальнем конце парка вращается колесо обозрения. Я узнаю жутковатую, нарочито веселую мелодию. Это песенка Лорелеи из «Ночной птицы». По спине пробегают мурашки. А вдруг эта музыка только в моей голове?

Я вхожу в ворота. Это второй раз, когда я оказываюсь в парке. Яркий солнечный свет придает насыщенности поблекшей росписи, и парк оживает. Сейчас он выглядит совсем по-другому. Вдоль главной дороги тянутся длинные столы, за которыми сидят люди. Они смеются, едят и веселятся.

– Прости, Пташка!

Незнакомый мужчина хватает меня за руку и останавливается прямо передо мной. Он шутливо угрожает мне вилами, но уже через несколько секунд расплывается в улыбке. Он думает, что я тоже участвую в маскараде.

– Я не…

Но он уже направляется прямиком к столу с закусками.

Я рассматриваю гостей за столом. Мистер Брин и Грант сидят на ближнем конце стола. Чуть дальше, рядом с Фэй и, судя по всему, ее сестрой Джесс, – девушка в парике Пташки. Напротив них среди множества незнакомых лиц я замечаю Картера и Кору. Кажется, они снова ругаются. Я с облегчением наблюдаю за ними: может, они пока еще не стали моими друзьями, но, по крайней мере, проявляют дружелюбие.

Но, увидев Картера, я понимаю, что все еще зла на него. Как он мог просто оставить меня одну в музее?

– Привет! Рада, что ты все-таки пришла! – Рейнджер Крейн подходит ко мне и довольно ощутимо сжимает мое плечо.

– Да уж. Кажется, мне придется немного задержаться в городе, – говорю я и тут же вспоминаю о ее словах. В прошлый раз рейнджер Крейн сказала, что Лорелея не обрадовалась бы моему появлению в городе. Хотя сейчас она делает вид, будто этого разговора не было.

– Отлично! Пойдем, съешь кусочек тортика. Можешь присоединиться к нам с детьми. Уверена, они будут рады. Такие хорошие у меня дети. Просто замечательные. – Рейнджер Крейн кивает в сторону Коры и Картера, которые демонстративно игнорируют друг друга. Она снова улыбается во весь рот и полна энергии. Сама бодрость. Интересно, это потому, что она уже выпила? Или наоборот?

– Конечно. С удовольствием.

Я рассматриваю тарелку, которую мне только что вручили, и замираю. Там лежит кусок красного торта с бледно-розовой глазурью и густым, вязким красным джемом, вытекающим из середины. Выглядит отвратительно.

– Не любишь «Красный бархат»? – спрашивает она.

– Ну-у…

Вообще это не очень похоже на «Красный бархат». По крайней мере, на те торты, которые мне приходилось пробовать. Я очень осторожно отламываю небольшой кусочек красного бисквита и осматриваю, прежде чем положить в рот. Хочется сразу выплюнуть: невыносимо приторно. Рейнджер Крейн радостно предлагает мне еще кусочек:

– Пойду принесу тебе еще одну порцию.

Она направляется к столу с тортом и встает в очередь. Это очень длинный торт, в нем не хватает уже нескольких кусков. Очень похоже на… Нет. Не может быть. Торт сделан в виде женщины в натуральную величину – женщины, подозрительно похожей на Пташку. На Лорелею. Они едят мою мать.

Я отворачиваюсь, но мой взгляд падает на Гранта. Он берет огромный кусок торта и медленно облизывает крем с пальцев. Темно-красный джем капает с его рук на стол и растекается в трещинках древесины. Все жадно набивают рты тортом под аккомпанемент ужасной джазовой мелодии, которая перемешивается с гомоном гостей, становясь все громче и невыносимее. Я закрываю уши, и моя тарелка с грохотом падает на пол.

Тишина. Теперь все смотрят на меня. Картер встревоженно вскакивает из-за стола. Кажется, съеденный торт сейчас попросится обратно. Мне хочется скорее избавиться от него, выскрести из себя до последней крошки. Я не хочу, чтобы он был внутри. Я выбегаю сквозь открытые ворота. Картер кричит мне вслед, но я не останавливаюсь. Едва добравшись до дороги, я складываюсь пополам, и меня вырывает на обочину, поросшую травой.

– Лола, что случилось? Все в порядке? Куда ты исчезла вчера? Я тебя обыскался…

Картер совсем рядом. Я вытираю рот рукавом и отталкиваю его.

– Отстань, – огрызаюсь я.

И бегу. Бегу домой, не оглядываясь и не думая о том, бежит ли за мной Картер и смеются ли надо мной за столом. Пошли все к черту.


Нолан, мне очень нужно поговорить с тобой. Просто почувствовать твою поддержку. Пожалуйста…

Глава шестнадцатая

Я взбегаю по лестнице. Возможно, бабушка еще спит, но мне все равно. Ее дверь в любом случае закрыта. Иду прямиком в ванную. Смотрю в зеркало. Макияж безобразно растекся, пряди волос слиплись от рвоты. Фу. Мне уже почти удалось отмыть лицо, но тут я слышу отчетливый скрип за дверью. Наверное, бабушке нужен туалет.

– Минутку, – кричу я, наскоро вытирая руки.

Но когда я выглядываю в коридор, там никого нет.

– Видимо, перетерпела, – бормочу я себе под нос.

Ой! Дверь в мою комнату открыта. Хотя я точно знаю, что она была заперта, когда я поднялась. Серьезно? Она опять роется в моих вещах? Только в комнате темно. Что она может делать там в темноте? Дверь в спальню бабушки по-прежнему закрыта, и сейчас я слышу ее тихий храп. По спине пробегают мурашки. В моей в комнате кто-то или что-то есть.

Я скидываю обувь и наклоняюсь за туфлей. Паршивое оружие, но другого под рукой нет. Тихонько крадусь по коридору и включаю свет. Сидя у изножья кровати, на меня с улыбкой смотрит Мэри Энн.

– Вернулась наконец, – говорит она.

Я вскрикиваю и бросаю в нее туфлю, но Мэри Энн ловко ловит ее и кладет на комод.

– Что ты… как?..

– Я же сказала, что не оставлю тебя, – говорит Мэри Энн и похлопывает по стулу рядом с комодом. – Ну чего ты?

Я застыла в дверном проеме. Мэри Энн беспечно напевает себе что-то под нос, приглаживая волосы перед зеркалом и прикрывая ими самые глубокие трещины на лице. Я узнаю мелодию: это та же самая песенка, которую я слышала в парке аттракционов, – песенка Лорелеи из «Ночной птицы». В голове звучат слова Коры:

Он был заперт под землей

Очень-очень много лет,

Но, отведав мертвечины,

Снова смог повеселеть…

Оглянувшись, Мэри Энн обнаруживает, что я не сдвинулась с места.

– Ты куда-то уходишь?

Вот сейчас меня охватывает настоящий ужас. Я стою посреди чужой спальни, таращусь на несуществующую девочку… и мне некуда бежать. Не к кому. По крайней мере, в Харроу-Лейке.

Мэри Энн берет меня за руку. Я чувствую ее. Это невозможно, но я действительно чувствую ее холодную гладкую кожу. Она ведет меня к зеркалу и сажает на стул. В отражении я вижу свое бледное лицо и бескровные губы. Видок у меня, конечно, как будто увидела привидение. Ха!

– Ты уже знаешь, где искать дальше? – спрашивает Мэри Энн. Из-за выпавшего зуба она сильно шепелявит. Дальфе.

– Что искать? – шепчу я.

– Лорелею, конечно же.

Раньше мы постоянно искали ее. Когда Лорелея ушла от нас, Нолан не разрешал говорить о ней, но с Мэри Энн все было по-другому. Однажды ночью мы даже попытались выбраться на улицу и поискать там, но обнаружили, что заперты на замок. Тогда Мэри Энн предложила запустить из окна сигнальный фейрверк. Лорелея увидела бы нас и поняла, что мы очень ждем ее дома. Естественно, никаких фейерверков у нас не было. Поэтому мы решили поджечь снежинки. В качестве снежинок послужили кусочки бумаги, вырезанные из рукописи, которую мы нашли на письменном столе Нолана, пока его не было дома. Мы поджигали их на кухонной плите и выбрасывали в окно, наблюдая за тем, как они вспыхивают и танцуют на ветру. Лорелея так и не вернулась, но первое время я все же не теряла надежды.

Мэри Энн щурится, разглядывая наши отражения в зеркале. Меня посещает неприятное ощущение, будто она читает мои мысли. Я стараюсь не смотреть на нее, словно это может заставить ее исчезнуть, но взгляд постоянно возвращается к ее лицу. Трещины на щеке. Испорченная улыбка.

– Нолан опять тебя игнорирует, да? – спрашивает она.

Я не отвечаю.

– Наверное, злится. А ты знаешь, каким он становится, когда злится.

Злится, что Лорелея ушла. Злится, что я – не она. Злится от мысли, что я тоже от него когда-нибудь уйду. Стоп… а вдруг это оно?

Я могла бы прямо сейчас уехать из Харроу-Лейка, сесть в самолет и уже через несколько часов вернуться в Нью-Йорк. Но… вдруг станет только хуже? Вдруг он разозлился из-за того, что я уехала сюда? Или из-за сорванных съемок? Тогда мое возвращение может плохо отразиться на его здоровье. Если я, конечно, не научусь быть идеальной дочерью. Оптимальной.

На комоде лежит небольшая косметичка, которую бабушка заботливо откопала для меня. Нолан любит Пташку. Он любил ее еще до того, как полюбил Лорелею или меня. Он выбрал ее. Я достаю карандаш, подвожу свои темные, почти черные глаза и слегка растушевываю. У Пташки были голубые, но в черно-белом кино все равно непонятно. Мэри Энн с улыбкой наблюдает за тем, как Пташка постепенно оживает в зеркале.

– Тебе надо сделать такую же стрижку, как у нее, – замечает она.

Мэри Энн права. Я должна выглядеть идеально. Достаю ножницы.


Мы с Мэри Энн провели большую часть ночи в лесу, отыскивая деревья, которые были в «Ночной птице». Я произносила реплики Пташки и повторяла ее движения. Потом мы вернулись домой, и я рухнула в кровать. Мне так хотелось спать, что я даже не переживала из-за Мэри Энн, которая молча наблюдала за мной в темноте. Сейчас все это кажется сюрреалистичным, словно полузабытый сон. И вообще, о чем я думала, когда шла за ней в лес?

Когда я проснулась, Мэри Энн уже не было. Поэтому сейчас я выхожу из дома одна, чтобы отметить в своем списке еще одно знаковое место из фильма: закусочную Easy Diner. Теперь на мне правильное платье: бледно-желтое с рюшами и вышитыми бутонами роз. На Мейн-стрит я замечаю Картера, идущего мне навстречу.

О господи!

Весь город видел, как я бросила тарелку и убежала. И еще неизвестно, сколько человек видело, как меня выворачивало наизнанку за воротами парка. И Картер точно был среди них.

Я торопливо забегаю в Easy Diner и замираю, пораженная тем, насколько здесь сохранилась аутентичная атмосфера «Ночной птицы». Нержавеющая сталь и красная кожа. Потолок слегка закруглен, как в старых поездах. За спиной старика у стойки такое же древнее радио, как у бабушки, похожее на готический собор. Вдоль одной из стен располагаются столики, отделенные перегородками. Над третьим от двери висит черно-белый кадр из фильма, где Пташка сидит за этим же столиком, пьет молочный коктейль и искоса поглядывает на молодого человека сбоку от нее. (К концу фильма этот парень превращается в одного из психов с факелом и, конечно же, участвует в убийстве.) На Пташке то самое платье, что сейчас на мне.

В кафе полно народу. По радио играет веселый джаз, но слишком тихо, чтобы узнать мелодию. Я стою в дверях и пытаюсь угадать песню, но тут кто-то вваливается в дайнер прямо за мной.

– Значит, это все-таки ты спряталась тут от меня, – с широкой улыбкой говорит Картер. – Думал, у меня уже глюки. Честное слово, ты как будто вышла прямо из «Ночной птицы». Красивая стрижка.

– Я не пряталась, – отвечаю я. – Не увидела тебя.

Я беру на стойке меню и делаю вид, будто сосредоточенно изучаю его, несмотря на табличку «Только наличные» над кассой. Картер садится на барный стул рядом со мной и ждет, пока я отложу меню.

– Можно угостить тебя кофе? – спрашивает он. – Или еще чем-нибудь?

– Что тебе нужно, Картер? – вяло спрашиваю я.

Может, это и не он так ужасно смонтировал фильм, но он оставил меня одну.

Как Нолан.

Как Лорелея.

– На самом деле сразу несколько вещей. – Он старается не улыбаться. – Во-первых, хотел убедиться, что ты в порядке, после того как пропала в музее и убежала с парада. Во-вторых, извиниться от имени всех, кто был на пикнике: мы просто не подумали, насколько это дико – есть торт в виде твоей мамы у тебя на глазах. И наконец, в-третьих, я хотел бы газировки. А ты?

– Я…

А чего я хочу, в самом деле? Хочу, чтобы позвонил Нолан и потребовал немедленно вернуться домой. Хочу, чтобы меня перестали мучить ночные кошмары с чудовищами. И еще я хочу узнать, почему Лорелея бросила меня и бесследно исчезла.

– Твое предложение все еще в силе? Поможешь мне найти информацию о маме? И я никуда не пропадала в музее. Это ты пропал.

– Нет, это ты исчезла. И я пошел тебя искать. И да, конечно, я помогу, – говорит Картер.

Хотя он и старается казаться сердитым, я вижу, что он расслабился. Возможно, он ожидал, что я снова начну истерить, как во время пикника.

– Твоя мама дружила с Лорелеей, когда они были в нашем возрасте, – говорю я.

– Да, я знаю.

– Я видела их общую фотографию. Где они сидят на надгробном камне.

Судя по лицу Картера, он не понимает, о чем я. Неужели он ни разу не видел фотографию, которую я стащила из кабинета его отца? Или он просто не обращал внимания на девушку рядом с его мамой?

– Мне показалось странным, что они на кладбище: Кора говорила, вы не хороните людей в пределах города. Потом я, правда, вспомнила сцену из «Ночной птицы», где Пташку приносят в жертву на могильном камне. Значит, на фото, скорее всего, провал с руинами церкви. Жутко интересно увидеть это место вживую.

– Во время съемок там была куча строительных лесов и кранов, чтобы доставать и опускать оборудование и все остальное, – осторожно замечает Картер.

– Но ты же вроде говорил, туда можно попасть другим путем? – не унимаюсь я.

Картер начинает нервно ерзать на стуле:

– Там сейчас закрыто.

– Но ты знаешь, как пройти туда через пещеры, не так ли? – спрашиваю я, вспоминая наброски из его комнаты.

Он явно рисовал церковь не по кадрам из фильма.

– Или ты хочешь сказать, что никогда не был внутри? Боишься разбудить Мистера Джиттерса? – шутливо добавляю я.

Картер заминается буквально на несколько секунд, но эта пауза говорит о многом.

– Туда нельзя ходить. Но я спрошу у мамы, может, она знает что-нибудь интересное о твоей матери, – говорит он, вставая со стула. – Плюс мы можем снова покопаться в музейных архивах, если ты не против.

– Конечно, – сухо отвечаю я.

Картер хмурится:

– И все-таки куда ты пропала в тот день в музее? Вроде была на месте, а в следующую секунду уже исчезла. Я подумал, может, ты узнала что-то плохое о маме… или я тебя чем-то расстроил?

Кинозал, перекроенный фильм, Мэри Энн. Я могла бы рассказать, что она вновь стала приходить ко мне. Но может быть, проблема вовсе не в этом городе? А во мне?

Твоя мама была помешана на Мистере Джиттерсе…

Мне нравится, что Картер видит во мне просто Лолу, а не дочь известного кинорежиссера. Что он ставит меня на место, если я веду себя нагло и грубо, и искренне улыбается, если я говорю что-то оптимальное.

– Совсем забыла: я обещала бабушке зайти за продуктами, – говорю я, и Картер кивает, как будто это что-то само собой разумеющееся.

В первую секунду мне даже становится немного обидно, что он не раскусил обман, но мои эмоции не имеют значения, ведь Картер по-прежнему чужой человек.

– Не волнуйся за меня.

Глава семнадцатая

Ночь. Я стою посреди какого-то холодного замкнутого пространства. Босыми ногами я ощущаю твердую почву. Где-то рядом капает вода.

Кап-кап.

Очень холодно. На мне лишь тонкая хлопковая ночнушка Лорелеи. Сердце колотится как сумасшедшее, практически заглушая мерный звон капель. Что я здесь делаю? Я ходила во сне? В голове туман, и я не могу вспомнить, как попала сюда. Но рядом со мной в темноте есть что-то еще. Не Мэри Энн. Что-то… нехорошее. Я чувствую. Оно пришло за мной. Я делаю шаг назад, и рыхлая хрупкая почва хрустит под босой ногой. Еще один шаг – и хруст становится еще громче.

Хрум-хрум-хрум-хрум-ХРУМ.

Звук нарастает – или пространство вокруг меня сокращается, и постепенно я начинаю различать в темноте очертания безгубого рта со стучащими зубами.

Мистер Джиттерс.

Его холодные пальцы касаются моей щеки. Медленно скользят по коже, вниз по плечу и наконец добираются до раны на запястье. Тонкий палец очерчивает круг – один, другой, третий, а потом резко проникает в глубь раны.

Я вырываюсь, но падаю на камни. Сверху на меня сыплется земля. Я отталкиваюсь, пытаясь снова подняться на ноги, но вместо гравия рука нащупывает что-то твердое и гладкое. И это вовсе не камень. Это кости. Целая воронка посреди пещеры, наполненная черепами и костями. Я слышу приближающиеся шаги. Наконец я вижу его и понимаю, что это вовсе не Мистер Джиттерс. Это Нолан. Он идет в мою сторону, но не замечает меня. Я открываю рот, чтобы позвать его, но начинаю задыхаться и… выплевывать зубы. Не свои зубы. Они переполняют мой рот, забивают глотку…

Я просыпаюсь. Ноги запутались в простынях; сильно знобит. Но когда мне наконец удается сфокусировать взгляд, я узнаю комнату, освещенную слабым лунным светом.

Спальня Лорелеи.

– Он идет, – шепчет Мэри Энн рядом со мной. – Нам нужно пойти к Костяному дереву.

– Что?

Я не могу пошевелиться. Вспоминаю об этом корявом мертвом дереве и белом жучке, которого нашла между корней.

– Нам нужно уходить прямо сейчас. Мистер Джиттерс идет. Я видела его, – шипит Мэри Энн. – Он смотрит в замочную скважину, когда тебя нет, и все жучки начинают одновременно издавать этот невыносимый звук. Я слышала их, пока ты спала.

Возможно, я и сейчас во сне. Когда я была маленькой, я иногда ходила во сне, пока Мэри Энн рассказывала мне о разных приключениях. Мы выбирались из комнаты и гуляли, но потом Нолан начал запирать меня из страха, что однажды я уйду насовсем.

– Нам нужно пойти к Костяному дереву, – нетерпеливо повторяет она.

Я отмечаю, что Мэри Энн больше не шепелявит, как раньше.

– Мистера Джиттерса не существует, – говорю я.

Эти слова звучат так заученно, будто я произносила их тысячи раз. На мгновение я представляю, как на верхнем слое обоев вновь проступают маленькие человечки, но на самом деле это всего лишь орнамент с жуками. Всего лишь обман зрения.

– Он попробовал тебя на вкус, и теперь он точно придет. Тебе нужно повесить свои волосы на Костяное дерево.

– Волосы?

В лунном свете я замечаю в руках Мэри Энн пучок волос, которые я отрезала, чтобы больше походить на Пташку. Я думала, что выбросила их в урну.

– А еще у меня выпал зуб, – добавляет она.

Теперь я понимаю, почему она так странно звучит. Мэри Энн протягивает мне маленький белый кубик – передний зуб, который выбил ей Ларри.

«Тебя нет», – думаю я.

Но она хватает меня за руку и вкладывает в ладонь зуб. Я чувствую острый приступ тошноты.

– Мистер Джиттерс знает, что ты ищешь Лорелею, – шепчет Мэри Энн. – И он не хочет, чтобы ты ее нашла.

«Хватит тратить время на этот бред!» – рявкает Нолан в моей голове, но мне все сложнее сосредоточиться на его голосе.

– Если честно, мне все равно, что там думает Мистер Джиттерс, – говорю я с фирменной улыбкой Пташки – широкой, но слегка неискренней.

Мэри Энн медленно мотает головой:

– Ты можешь игнорировать его сколько угодно, Лола. Но он уже здесь.

Глава восемнадцатая

Ночью довольно прохладно, и вязаная шаль, которую я взяла из шкафа Лорелеи, совсем не согревает. В руках Мэри Энн болтается выпавший зуб, подвешенный на ниточку. Я связала пучок своих волос шерстяными нитками, которые достала из холщовой сумки рядом с бабушкиным креслом-качалкой, и теперь он лежит в кармане, как мертвый грызун. Я думала, мысли прояснятся, когда я выйду из дома, но Мэри Энн последовала за мной.

Я вздрагиваю от малейшего звука. Звездный свет отражается от блестящих корпусов винтажных автомобилей, неровных стекол в окнах Easy Diner, от свежевыметенного тротуара, по которому совсем недавно ходили десятки жителей Харроу-Лейка. Сейчас это сложно представить. Город выглядит заброшенным. Услышав щелчки, я останавливаюсь.

– Ты это слышишь? – Глаза Мэри Энн округляются от ужаса.

Из темноты доносится чей-то шепот:

Он был заперт под землей

Очень-очень много лет,

Но, отведав мертвечины,

Снова смог повеселеть…

Из невидимых динамиков доносится мелодия – настолько тихая, будто кто-то вполголоса напевает ее прямо над моим ухом. Волосы на затылке поднимаются дыбом.

Тра-та-та-та-та-та-та,

Опустилась темнота.

С тихим шорохом и стуком

Выйдет он из-под земли!

Убегай или умри.

Тик-так, тик-так,

Он придет не просто так…

Песня обрывается так же неожиданно, как началась. Я прижимаю руку к груди, словно это поможет унять бешеное биение сердца. Вспоминаю, как Лорелея тихонько напевала мне песни, когда смывала с волос шампунь и прикрывала мое лицо, чтобы от пены не щипало глаза. Как двигались ее губы. Как она пахла. Ощущение, как будто с меня слой за слоем снимают кожу.

Мэри Энн тянет меня за рукав:

– Быстрее!

Я киваю. Может, она наконец отстанет, если я пойду к Костяному дереву, как она просит? По-моему, было бы легче пройти через комнату, кишащую серийными убийцами, чем по этой пустынной улице. Наконец мы добираемся до высоких ворот парка. На мгновение мне кажется, будто я слышу случайные ноты из песни Пташки. Словно ветер разносит их над темным парком. Я подаюсь вперед и прислушиваюсь.

– Аккуратнее! – Мэри Энн показывает на знак: «Осторожно! Электрический забор!»

Вздрогнув, я отхожу на безопасное расстояние от сетчатого забора и иду вверх по каменистому склону. На этой стороне холма не так много деревьев, поэтому дорога освещается достаточно хорошо. Вскоре я вижу впереди прогалину почти идеально круглой формы. В середине возвышается Костяное дерево, моя тень тянется навстречу ему. Я случайно задеваю ногой небольшой камешек, и он с тихим постукиванием катится через поляну. Ветра нет, ничто не тревожит застывшие деревья. Краем глаза я улавливаю движение. Замираю.

Мистер Джиттерс?

Нет.

«Хватит, Лола. Спустись с небес на землю», – жестко, ободряюще говорит Нолан.

– Лола!

Слава богу.

– Картер!

Он бежит мне навстречу. В ветвях Костяного дерева вскрикивает птица и взлетает, шумно хлопая крыльями. Падает несколько листьев.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, покосившись на Мэри Энн.

Она куда-то исчезла. В свете луны фигура Картера кажется бесцветной. Волосы всклокочены и небрежно спадают на лицо.

– Мне поручили разобраться с подростками, которые пытались отключить электрический забор в парке, – говорит он. – Обычно они перелезают через ворота, но сегодня решили взяться за забор. Каждый год одно и то же. Девушка, которая изображает Пташку на параде, должна оставить послание у самого входа в пещеру, чтобы Мистер Джиттерс не забрал ее.

Даже в темноте я замечаю, как он бросает на меня быстрый взгляд и отводит глаза.

– Какое еще послание? – спрашиваю я.

Картер откашливается и бормочет что-то невнятное.

– Что?

– «Лорелеи больше нет», – повторяет он.

Как будто удар под дых.

– Но это ничего не значит. Идиотское суеверие. Просто половина жителей этого города жутко завидуют твоей маме, что она все же смогла отсюда выбраться. Но в любом случае далеко не всем удается преодолеть забор.

– А ты не можешь их впустить?

Картер удивленно вскидывает брови:

– Зачем?

На случай, если это правда. Слова застревают где-то по пути – и слава богу. Но что, если все эти пропавшие Пташки, о которых рассказывала Кора, просто не успели оставить послание для Мистера Джиттерса у входа в пещеру?

Я пожимаю плечами:

– Ну это же что-то типа традиции в вашем городе.

– А, ну да, – говорит Картер, доставая что-то из кармана и протягивая мне.

– Кстати, я решил повесить это на дерево, раз уж вышел.

В свете луны я вижу в его руке зуб, обвязанный ниточкой:

– Это тот зуб, который застрял в моей руке?

Он уже здесь.

– Ага. Я знаю, технически это, конечно, не твой зуб, но он был внутри тебя, поэтому я решил перестраховаться.

– Спасибо… за заботу.

Картера забавляет мой пренебрежительный тон.

– Вот уж традицию вешать зубы на Костяное дерево мы точно уважаем.

Я похлопываю по карману, где лежит пучок моих волос:

– Я принесла волосы, чтобы повесить на дерево. Не знаю, правда, это считается или нет.

– Не повредит, – отвечает Картер. – Я не знал, что ты в курсе про Костяное дерево.

– Твоя мама рассказала.

Я подхожу к основанию дерева. Между корявыми толстыми корнями, словно в сжатом кулаке, лежат светлые камни. Если вытянуться в полный рост и поднять руки, я как раз достану до самой низкой ветки. Но это недостаточно высоко. Надо забраться повыше – чтобы Мистер Джиттерс не достал.

– Я никогда не залезала на дерево, – признаюсь я.

Понятия не имею, как это делается. Картер проворно взбирается наверх и протягивает руку. Немного помедлив, я хватаюсь за нее. Свободной рукой я тянусь к нижней ветке, но тут что-то двигается прямо у меня под ногой, и я соскальзываю. Картер удерживает меня. Но теперь что-то пробегает по моей обуви. И еще что-то – совсем рядом со мной. Я дергаю ногой, и оно взвизгивает.

Крысы.

Мой пинок, кажется, пробуждает всех остальных зверьков, затаившихся в корнях (и я засовывала туда руку!), и из-под дерева выбегает целая стая черных мохнатых крыс.

– Прыгай! – кричит Картер.

Я с визгом подскакиваю. Ноги скользят и съезжают по коре, но в конце концов Картеру все же удается подхватить меня под ребра и затащить на ветку рядом с собой. Я вцепляюсь в его рубашку и чувствую, как его сердце лихорадочно колотится под пальцами.

– Крысы умеют карабкаться по деревьям? – спрашиваю я.

– Тш-ш, не подкидывай им идеи, – хихикает Картер, разряжая обстановку.

– Хотя, если бы крысы все же умели лазать по деревьям и сожрали бы нас живьем, в городе, скорее всего, замяли бы эту историю.

– Ой, это точно! Это же может плохо сказаться на туризме, – соглашается Картер.

– Значит, они сожгли бы наши останки дотла. Только при кремации нельзя сжечь все, ты знаешь об этом? В одной из наших квартир у Нолана была урна с прахом на каминной полке – купил на аукционе. Просто прах какого-то левого чувака. Как-то раз мне было скучно, и я решила заглянуть внутрь. И там был не только пепел: еще какие-то маленькие твердые кусочки и куча зубов.

Заткнись, Лола!

Но меня уже понесло:

– Знаешь, зубы ведь не горят. А значит, когда местные сожгут то, что останется от нас с тобой, им все равно придется что-то делать с зубами. Может быть, их тоже повесят сюда.

– Ну и фантазия у тебя, Лола Нокс, – замечает Картер.

Я чувствую тепло его дыхания на своей щеке, он совсем-совсем близко. На ветке рядом со мной появляется Мэри Энн и пристально смотрит вниз, в темноту, кишащую крысами.

– Иногда я об этом жалею, – тихо отвечаю я.

Я не могу различить отдельные фигурки извивающихся и бегущих крыс, но слышу, что они по-прежнему копошатся под Костяным деревом.

– Думаю, нам стоит повесить твои волосы и этот зуб, пока мы наверху, – говорит Картер.

Мэри Энн наблюдает за мной из-за его плеча. Тяжело сглотнув, я киваю. Картер привязывает большой старый зуб к ветке над нами и протягивает мне руку. Я достаю из кармана прядь волос. Мэри Энн растерянно смотрит на землю.

– Я уронила свой зубик, – говорит она.

– О нет…

– Ты в порядке? – спрашивает Картер.

Он выглядит обеспокоенным, как будто увидел в моем лице то, что я пыталась от него скрыть.

– Это просто дурацкое суеверие, Лола. Не нужно бояться Мистера Джиттерса… да и крыс в принципе тоже.

Кажется, они наконец попрятались по норам. Картер касается моей руки:

– Пойдем, нужно вернуться домой, пока твоя бабушка не отправила никого на поиски.

Мэри Энн исчезла. Мы с Картером двигаемся ближе к краю ветки и спрыгиваем, стараясь не попасть на корни и не потревожить крыс. Словно сговорившись, мы молчим всю дорогу, пока не выходим на тропинку к дому бабушки. Я жду Мэри Энн, но она все не появляется.

– Я, наверное, не пойду дальше, – тихо говорит Картер. Его голос немного приглушается звуками леса и шелестом листвы. – Твоя бабушка может увидеть.

– Хорошо.

– А! Забыл сказать: я нашел твой телефон. Он застрял в кустарнике рядом с тем местом, где ты упала. Он у меня дома.

– Правда?

Это последняя ниточка, связывающая меня с моей прежней жизнью и миром за пределами Харроу-Лейка. Реальным миром. Картер не знал, насколько это важно для меня, но все равно спас мой телефон.

– Я думала, он потерялся, – говорю я сдавленным голосом.

– Сможешь зайти ко мне завтра после работы? Я отдам. Не уверен, что твоя бабушка будет в восторге, если я зайду.

Я вспоминаю, как она разозлилась, приняв меня за Лорелею, разговаривающую по телефону с парнем. Пожалуй, Картер прав.

– Ладно, – говорю я, но этого, кажется, недостаточно, поэтому я добавляю: – Спасибо.

Глава девятнадцатая

– Ну и где тебя носило так поздно? Я слышала, когда ты пришла. Было уже за полночь, – говорит бабушка за завтраком.

Мэри Энн больше не появлялась с тех пор, как исчезла рядом с Костяным деревом прошлой ночью. Даже не знаю, переживать или радоваться.

А может быть, ее вообще никогда не было.

Я наблюдаю за тем, как бабушка ест тост с персиками, и стараюсь не блевануть в чашку с кофе: наш новый утренний ритуал.

– Я…

Как мне сказать ей, что я ходила к Костяному дереву? Я вообще удивлена, что бабушка со мной разговаривает. Нолан точно не стал бы.

– Я решила прогуляться.

– Прогуляться? Одна?

– Ага. Ну, я встретила Картера по дороге. А что?

– Так я и знала. – В голосе бабушки появляются железные нотки. – А я говорила Гранту, что так будет.

– При чем тут вообще Грант?

– Я позвонила ему вчера вечером и сказала все, что думаю о его племянничке. Когда я услышала, что ты шастаешь где-то по ночам, я сразу предположила, что это он виноват.

– В чем виноват?

Бабушка смотрит на меня с нескрываемым раздражением.

– Уже пошла молва, Лола. И чтобы ты понимала, я не позволю своей внучке крутить шашни с мальчишкой Билли Крейна, – решительно заявляет она. – Эта женщина совершенно не уважает свой город. Думает, что может вести себя как угодно и не думать о последствиях. Представь себе, она даже не была замужем за отцом этих детей! – Бабушка осуждающе фыркает. – Не говоря уже о том, что прадед Билли Крейна был одним из виновников трагедии в 1928 году.

Я непонимающе моргаю:

– Ты… имеешь в виду оползень?

– Да. Когда рухнули их туннели, погибло девяносто девять ни в чем не повинных людей, и на склоне стало опасно жить. И это еще без учета наводнения, которое произошло ниже по течению реки в результате оползня. Там вымерла целая деревня: мужчины, женщины, дети – все они были найдены мертвыми в своих постелях, когда вода отступила. Так много смертей! Эти жадные дураки не могли вовремя остановиться и продолжали бурить все глубже. Чуть не похоронили нас всех.

Я обращаю внимание, что она не упоминала никаких бутлегеров, пострадавших от оползня.

– И все же обрушение никак не связано лично с Картером или его мамой.

– Не спорь со мной, девочка!

Я молча испепеляю ее взглядом. С меня хватит. Если уж я застряла в этой дыре, я буду проводить время так, как захочу. Бабушка сосредоточенно размешивает чай и не замечает, что он расплескивается на блюдце.

– Не знаю, что они разбудили там в этих пещерах, но оно больше не покидало наш город.

– Что они разбудили?.. – Кажется, сердце сейчас выпрыгнет из груди.

Она говорит про Мистера Джиттерса.

Услышав мой вопрос, бабушка снова раздражается:

– Только не начинай этот бред заново. Честное слово, Лорелея, ты подумала, что скажет отец?

– Бабушка… Я Лола, не Лорелея, – медленно говорю я.

– Да знаю я! – огрызается бабушка, как будто я ее оскорбила.

Стукнув чашкой о столешницу, она уходит. Я слышу, как она поднимается по лестнице и хлопает дверью. Тонкий фарфор чашки пересекает едва заметная трещина. Я беру ложку и начинаю постукивать по этому месту. Трещина расширяется и становится глубже. Я ударяю по чашке еще раз, и она раскалывается. Чай растекается по столешнице и капает на шахматный пол. Надо валить.

Глава двадцатая

Когда я возвращаюсь домой через час, бабушка суетится на кухне. Я вышла, чтобы немного проветриться, но в итоге постоянно пялилась себе под ноги в поисках ям и вздрагивала от скрипа веток и шелеста листьев.

Разбитой чашки уже нет, и бабушка не упоминает о нашей ссоре. Она протягивает мне передник:

– Готовила когда-нибудь вишневый коблер?[13]

Я отрицательно мотаю головой и с недоверием смотрю на фартук.

– Ну почему бы не попробовать? Надевай, детка.

Мне все равно нечем заняться, пока Картер на работе, поэтому я безропотно следую бабушкиным инструкциям. Взвешиваю ингредиенты на ее древних весах, помешиваю фрукты на плите, пока они не превращаются в кашу, и с недоумением наблюдаю за тем, как все это становится приторно пахнущем коблером. Наконец пирог готов. Бабушка достает из печи две формы и кладет их на стол. Затем она снимает фартук. Я делаю то же самое, и мы молча садимся за стол, чтобы поесть. На вкус такая же невыносимая сладость, как и все остальное.

Бабушка слабо улыбается:

– Кажется, ты совсем не сладкоежка.

– Он очень… липкий, – рассеянно отвечаю я.

За спиной бабушки только что появилась Мэри Энн. Она сидит на столешнице и смотрит в окно. Костяшки ее пальцев побелели от того, как сильно она вцепилась в край столешницы. Теперь трещины на ее коже выделяются еще сильнее. Она ждет Мистера Джиттерса.

– Наверное, ты привыкла к более изысканным блюдам, живя с отцом, – сухо замечает бабушка, отвлекая мое внимание от Мэри Энн.

– Почему ты разрешаешь мне оставаться здесь? – спрашиваю я, толком не успев подумать.

– Ты моя внучка.

– Да, девочка Лорелеи. Но вы с Лорелеей, как я поняла, не особо близки. Тогда зачем тебе здесь ее дочь?

Мэри Энн бросает на меня быстрый взгляд и едва заметно улыбается. Кажется, мой вопрос действительно застал бабушку врасплох.

– Ты думаешь, я не любила свою дочь?

– Ну, ты говоришь в прошедшем времени, так что…

– Да. Про любимых людей, которые ушли, так и говорят. Я не могу говорить о ней так, будто она когда-нибудь вернется!

Я с ужасом понимаю, что она едва сдерживает слезы.

– Ну почему? Может, когда-нибудь…

Бабушка откидывается в кресле:

– Ты, кажется, правда, не знаешь. Я думала, это просто больная тема для тебя, но ты, похоже, действительно не понимаешь.

– Ты о чем?

Мэри Энн исчезает и тут же появляется за моим плечом, как будто с нетерпением ждет ответа. Если раньше мне было просто не по себе, то сейчас стало по-настоящему жутко.

Бабушка делает глубокий вдох:

– Твоей матери больше нет. Она не вернется, потому что она мертва. Лорелея умерла!

Что? Не может быть. Нолан никогда не стал бы скрывать от меня такое.

– Посмотри на нее: она врет, – шепчет Мэри Энн.

Целых двенадцать лет Нолан боялся, что Лорелея вернется и заберет меня. Она не может быть мертва.

– Зачем ты говоришь это? Зачем ты мне врешь? – спрашиваю я.

Бабушка растерянно протягивает ко мне руки. Я встаю, громко скрипнув стулом. Нас разделяет полкомнаты, но я не чувствую этого расстояния.

– Это случилось после того, как ты приезжала сюда в последний раз…

– Я ни разу не была здесь до этого, черт возьми! Я не Лорелея!

Вот теперь я вижу в глазах бабушки гнев.

– Я прекрасно знаю, кто ты такая. Следи за языком. Я имею в виду, когда Лорелея приезжала сюда после смерти отца. Ты была с ней.

– Лорелея не…

– Вот! Смотри! – Бабушка выходит из кухни и возвращается с фотографией пятилетней Лорелеи, которую я видела до этого на каминной полке. Только присмотревшись, я замечаю, что у девочки на фото карие глаза, а не голубые. Это вовсе не Лорелея.

– И как ты тогда объяснишь это?

Я бросаю взгляд на Мэри Энн, ожидая, что она снова уличит бабушку во лжи, но Мэри Энн больше нет. Пульс учащается. Конечно, этот дом показался мне знакомым. Как будто я видела его раньше, причем не в кино.

– Видишь? Мы сфотографировали тебя в тот день. Ты стояла в соседней комнате.

Рассматривая снимок, я наконец вижу детали, которые не замечала раньше: красные лакированные туфельки с перепонкой, которые я обожала в детстве; завиток, который долгие годы торчал на макушке. Маленькая родинка рядом с левым ухом… Лорелея говорила, что эта родинка – след феи, которая приходила ко мне каждую ночь и рассказывала добрые сказки. Как я могла забыть это? Как я могла забыть Лорелею?

– По правде говоря, в тот раз Лорелея вела себя просто ужасно по отношению ко мне – говорила мерзкие, обидные вещи… Поэтому я позвонила твоему отцу и попросила его забрать жену и дочь. И он приехал за вами. Лорелея страшно ругалась на меня из-за этого, как будто я сделала что-то плохое, сообщив ее мужу, что вы здесь! Если честно… она просто… как с цепи сорвалась, поэтому, когда Нолан позвонил мне на следующий день, я сразу поняла, что она сделала какую-то глупость.

Какую-то глупость?..

– Что ты имеешь в виду?

– Он обнаружил ее в ванной. Сказал, что она наглоталась таблеток, – говорит бабушка дрожащим голосом. – Лорелея всегда была проблемной, импульсивной девочкой.

Она заблуждается. Где-то на кромке моего сознания назойливо маячит что-то неясное, но с каждым последующим словом бабушки это ощущение становится все сильнее, и я не могу поверить в ее слова. По версии Нолана, уходя, Лорелея оставила записку, в которой говорила, что собирается навестить мать, а потом хочет начать новую жизнь без нас где-нибудь в другом месте; что дорога сама приведет ее в нужное место или что-то в таком духе. В общем, какая-то легкомысленная ерунда. Но теперь я знаю, что по крайней мере часть из этого – ложь: она забрала меня с собой. Может, она хотела начать новую жизнь вместе со мной? Может быть, бабушка разрушила все ее планы, позвонив Нолану? Могло ли это стать причиной самоубийства?

Нет.

– Зачем Лорелея вернулась сюда? – спрашиваю я и мысленно отмечаю, как бабушка меняется в лице. – Что она тебе сказала?

– Она приехала, чтобы извиниться за то, что пропустила похороны отца, – отвечает бабушка.

Ни секунды не сомневаюсь, что она лжет. Если раньше я не могла быть уверена, то сейчас все очевидно. Дрожащими руками она мнет складки юбки и не может посмотреть мне в глаза. Но почему я не помню, как мы приезжали сюда?

– Какие у нее могли быть мотивы для самоубийства? – шепчу я, обращаясь скорее к себе, чем к бабушке.

– Откуда мне знать? – говорит она, но я вижу в ее глазах что-то похожее на мучение. Вина? Стыд? Из-за предполагаемого самоубийства Лорелеи или потому, что она лжет? Не могу понять.

– Давай закроем эту тему.

– Но ведь похорон не было, – не унимаюсь я. – В новостях не говорили о ее смерти.

Иначе я бы знала об этом. В любом случае до меня дошли бы слухи, даже если бы Нолан решил не рассказывать мне об этом.

Он не рассказывал тебе, потому что ЭТО НЕПРАВДА. Но вместе с тем он никогда не говорил, что я бывала в Харроу-Лейке…

– Твой отец боялся огласки. Он думал, что репортеры начнут охотиться за тобой. А еще в том же месяце у него выходил новый фильм, и, наверное, он не хотел…

Я поднимаю руку, чтобы остановить ее. Мне надо переварить всю эту информацию. Все мои нервы буквально зудят от злости, отвергая каждое слово бабушки.

– Ну и где она похоронена в таком случае? – с вызовом спрашиваю я. – Послушай, что бы там ни произошло между тобой и Лорелеей, это не дает тебе права делать вид, будто она умерла. Знаменитая актриса не может просто взять и умереть, чтобы никто об этом не узнал.

Из бабушкиного шиньона выпадает локон и сворачивается у горла, как серебряная гадюка.

– Я не знаю, что он наговорил проклятым журналистам! Возможно, он сказал им то же, что и тебе, – что она ушла от него. Я не знаю!

– Почему ты никому не сказала? Почему никто в Харроу-Лейке не знает, что Лорелея мертва? Это бред! – визжу я.

Губы бабушки дрожат. Из шиньона выпадает еще одна седая прядь. Сейчас она не выдержит.

– У твоей… твоей мамы всегда были проблемы, с раннего возраста. Она вечно выдумывала какие-то бредовые истории, в которые сама же и верила.

Какие еще истории? Про Мистера Джиттерса?

«Бредовые истории про чудовищ и воображаемых друзей», – шепчет Нолан мне на ухо, но я не обращаю внимания на его слова.

Я думаю о рисунках, спрятанных под обоями. Это отец рассказал Лорелее о Мистере Джиттерсе. Интересно, знает ли об этом бабушка?

– Когда она познакомилась с Ноланом и уехала, я думала, что все наконец закончилось и она переросла свои детские глупости. Возможно, так и было, по крайней мере до тех пор… пока не умер ее отец. Я была удивлена, что она не приехала на похороны, но потом она объявилась через несколько дней вместе с тобой. Видимо, она была не в силах приехать раньше. У пап и дочерей всегда особые отношения, не правда ли? – говорит бабушка, беспокойно заламывая руки. – Когда Лорелея вернулась сюда, она снова начала рассказывать эти дурацкие истории про человека в пещерах, как в детстве. Умоляла меня поверить ей.

Бабушка трясет головой, словно пытается отогнать воспоминания.

– Я так надеялась, что Нолан вытащит ее из бредовых фантазий, но он не сделал этого – или не смог. Нолан сказал, у нее был нервный срыв. Но как я могла знать, что она сделает? Я не знала. Я не знала…

Бабушка погружается в воспоминания. Когда она наконец продолжает, я задаюсь вопросом, помнит ли она, что я еще здесь.

– Я не хотела, чтобы кто-либо узнало ее смерти, – еле слышно произносит она. – Твой дедушка всегда так гордился своей малышкой! Если бы люди узнали, что Лорелея покончила с собой, это навсегда запятнало бы его память.

– Ты хочешь сказать, ты стыдишься ее смерти?

Серьезно? И это называется «мама»?

– Я бы не вынесла, если бы люди смотрели на меня так, будто в этом есть моя вина. Что бы ни говорил твой отец, я не виновата!

Бабушка протягивает ко мне руку, и я пулей вылетаю из кухни. Громко хлопнув дверью, я пробуждаю белого жука. «Это не может быть правдой», – бормочу я, шагая из стороны в сторону. Как она вообще может говорить такие вещи? Мог ли Нолан солгать ей, что Лорелея мертва? Но для этого нужна была бы веская причина. Он никогда не делает ничего без причины. Может, он решил сорваться на единственном родном человеке Лорелеи – ее матери – из-за того, что она ушла? Это маловероятно, но возможно. И уж точно лучше, чем если бы она действительно умерла.

Жук лежит там же, где я оставила его, – на прикроватной тумбочке – и яростно стучит лапками. Еще чуть-чуть, и я разобью его о стену. Но тут я слышу шаги бабушки на лестнице. Я заслоняю собой дверь. Бабушка дергает за ручку.

– Я знаю, это больно слышать, – говорит она. – Мне жаль, что именно мне пришлось сообщить тебе об этом. Просто я не хочу, чтобы ты искала человека, которого больше нет.

Пауза.

– Зачем мне тебе врать, Лола? Скажи, пожалуйста!

Но она ведь наврала насчет чемодана, не так ли?

Дверь содрогается, но я сильнее. Если бы можно было запереться! Но замочная скважина пуста, и я ни разу не видела здесь ключа. Бабушка перестает греметь дверной ручкой, и я слышу отдаляющиеся шаги. Подождав минуту, я выскальзываю из комнаты. Надо рассказать Нолану. Он ни за что не позволит мне оставаться здесь, если узнает, какую чушь затирает мне бабушка. Я жду еще немного и тихонько спускаюсь вниз. Сердце бьется в такт лапкам жука, которого я спрятала в карман. Я выхожу в коридор, делаю глубокий вдох и беру трубку. Тишина. Нет ни гудков, ни ставшего привычным потрескивания. Я нажимаю на кнопку несколько раз, пытаясь оживить этот древний телефон, но гудков по-прежнему не слышно. Хотя провод подключен правильно. Телефон просто сдох.

– Черт!

Мой мобильный по-прежнему у Картера, так что без домашнего телефона я полностью отрезана от внешнего мира. Нужно срочно вернуть мой телефон.


– Эй, Лола! Постой!

На полпути к домику Картера меня нагоняет Грант на своем грузовичке.

– Куда идешь? – спрашивает он. – Подвезти?

– Нет, я просто вышла погулять.

Ни за что не хочу снова оказаться в этой машине с Грантом. Продолжаю идти. Хлопает дверь, и я слышу за спиной тяжелые шаги. Обернувшись, я утыкаюсь прямо в грудь Гранта.

– Эй, куда торопимся? – спрашивает он.

Грант стоит слишком близко и держит меня под локоть. У него разбиты костяшки. Я думаю о койотах и откушенных пальцах и отступаю на несколько шагов, до того как поддамся искушению укусить его за ру к у.

– Ты почему постоянно убегаешь?

Я злобно смотрю на него, и дурацкая ухмылка наконец-то сходит с его лица.

– Как хорошо вы на самом деле знали Лорелею? Только честно.

– Очень хорошо. Эх, были времена… – медленно отвечает Грант, словно пытается определиться, стоит сейчас врать или нет. – А что?

– Как вы считаете, она похожа на самоубийцу? Вы не замечали ничего необычного – например, когда она приезжала сюда после смерти отца?

– Чего? Самоубийца?

Теперь он наконец отступает на несколько шагов. Я явно заставила его задуматься.

– Ты хочешь сказать, она умерла? Я правильно понимаю?

Грант, очевидно, шокирован. Но я не знаю, что ему ответить. Если Лорелея действительно умерла, почему Нолан так яростно защищает меня от внешнего мира?

А это точно защита? Или контроль? Может быть, он хочет контролировать тебя, потому что не смог удержать ее?

Заткнись!

Нет. Если бы Лорелея была мертва, Нолан не стал бы мне врать. Значит, она жива. Она не могла умереть. Но у меня нет никаких доказательств, как, впрочем, и у бабушки, которая не может внятно ответить, где похоронена ее дочь.

– Нет, я не думаю, что она умерла, – наконец отвечаю я. – Просто мне сказали, что это возможно. Что она могла свести счеты с жизнью после отъезда из Харроу-Лейка.

Грант медленно, с облегчением выдыхает:

– Без вариантов. Это непохоже на Лорелею. Иногда, конечно, она могла показаться безрассудной, но она точно не сделала бы такого. Она всегда хотела лишь одного: выбраться из этого города. Мне, конечно, не очень приятно это признавать, но твой отец дал ей все, чего она хотела: ребенка и новую жизнь подальше отсюда.

– Тогда зачем она ушла от нас? Бросила меня? – Теперь уже я хватаю Гранта за руку.

Он начинает нервничать.

– Я не знаю.

– Зачем она вернулась сюда?

– Я не знаю! – Грант вырывает руку.

На его запястье остался красный полумесяц: след от моего ногтя. В том же месте, где в мою руку впился зуб. Он с нескрываемым раздражением растирает кожу.

– Я знаю лишь то, что Лорелея с радостью уехала из Харроу-Лейка. Я поймал ее в парке аттракционов, перед тем как она увиделась с твоей бабушкой. Она выдалбливала долотом свое изображение со стены внутри «Харроуинга».

Я вспоминаю царапины на дереве, глубокие выбоины, напоминающие следы когтей. Значит, на мою маму не нападал безликий незнакомец. Она сама сделала это. Но зачем?

Грант, видимо, улавливает ход моих мыслей.

– Я спросил, на кой черт ей понадобилось уродовать свое изображение, но она повернулась ко мне с широкой улыбкой и сказала: «Грант, я покидаю это место раз и навсегда, и я не оставлю здесь ни частички себя». Она была так счастлива, что наконец обрела свободу. Я предположил, что у них с твоим отцом не все гладко, но мне и в голову не пришло бы, что она могла… Нет. Лорелея никогда не была такой хрупкой, как считает твоя бабуля. У этой девушки в глазах были мечты, а не кошмары.

– Тогда почему местные говорят, что она была одержима чудовищем?

– Я знаю, ты уже наслушалась всяких историй про этот город, – говорит Грант. – Про то, что якобы скрывается в пещерах. Но Лорелея любила туда ходить. Она не боялась темноты и всего такого. Мы с Тео даже дразнили ее иногда – надевали маски и подстерегали в лесу, чтобы напугать. Но она только смеялась и говорила, что мы не заметим монстра, даже если он подкрадется и укусит за задницу.

Он едва заметно улыбается, и в эту секунду мне кажется, что за его шутливым тоном скрывается подлинная нежность.

– Правда, иногда она могла зацикливаться на всяких бредовых идеях. Услышала историю, например, или увлеклась чем-то – и все, говорила только об этом.

Грант задумчиво зарывает носок ботинка в грязь.

– Может, тогда она вернулась именно за этим. Хотела выяснить, что из этого правда, а что лишь ее фантазии.

– Вы про Мистера Джиттерса?

Грант проводит рукой по редеющим волосам.

– Не знаю, возможно, она так сказала, чтобы подразнить меня. А может, она правда верила, что в этих пещерах кто-то живет… Не знаю. В любом случае она вернулась сюда явно не ради меня. Но одно я тебе точно скажу: в тот день она точно не была похожа на человека, планирующего самоубийство.

Я сгибаюсь под тяжестью вопросов, оставшихся без ответа. Бабушка считает, что Лорелея покончила с собой. Грант думает, что она вернулась в поисках чудовища. Кора утверждает, что ее забрал монстр. А Нолан… что думает Нолан? И почему он не говорил мне, что я бывала в Харроу-Лейке? О чем еще он мне врал?


Я схожу с дороги и иду через лес, освещенный косыми лучами солнца, к дому Картера. Я не замечаю, как редеют деревья, пока не оказываюсь на прогалине, с которой открывается вид на парк аттракционов. На расстоянии он кажется совсем маленьким. Я поднимаю глаза, услышав тихое постукивание. Прямо рядом со мной Костяное дерево, с ветвей которого свисают подвешенные зубы. Я отступаю. Не хотелось бы снова разбудить крыс.

За спиной раздаются быстрые шаги, и я резко оборачиваюсь. В меня на полном ходу врезается девушка, и я вскрикиваю от неожиданности. Мы падаем в углубление между узловатыми корнями Костяного дерева. Лицо – в слезах и соплях, рыжие волосы спутались. Я не сразу узнаю ее без светлого парика Пташки.

– Мэри?

Кажется, она испугалась еще больше, когда я назвала ее по имени.

– О боже! Ты – Лорелея!

Всхлипывая, Мэри пятится от меня и поспешно встает.

– Да не Лорелея я, – бросаю я в ответ, отряхиваясь и ощупывая свежие синяки на ногах.

– Какого черта ты тут…

– Это он тебя отправил?

– Что? Кто?

– Это он тебя подослал, да?

Мэри продолжает пятиться от меня, вцепившись руками в волосы, как будто хочет их вырвать. Ее глаза полны ужаса.

– Я слышала его у своего окна каждую ночь после парада – этот ужасный звук, который проникает прямо в мозг и никак не затихает! Он идет за мной, да? Он заберет меня!

– Мистер Джиттерс? – едва слышно спрашиваю я. Сердце бьется о грудную клетку, словно кто-то колотит по ребрам кулаком.

Мэри снова начинает плакать. Я протягиваю руку к ее плечу, но она уворачивается.

– Ты его видела?

– Я хотела оставить послание, но не смогла попасть внутрь! – воет Мэри.

Она говорит о пещерах, о послании для Мистера Джиттерса, о котором рассказывал Картер. Она хотела напомнить чудовищу, что не та, кого он ищет. Не та, которой удалось сбежать.

Но удалось ли Лорелее сбежать?

– Прошу, не дай ему забрать меня! – умоляет Мэри, вцепившись в мое запястье. Ее пальцы больно впиваются в рану, откуда мы с Картером достали зуб. – Прошу, Лорелея…

– Я не Лорелея! – кричу я, выдергивая руку.

Мэри отшатывается, как будто я толкнула ее.

– Послушай, все хорошо. Не бойся…

Она срывается с места. Я стою на прогалине еще несколько секунд, а потом бросаюсь следом за ней. Она испуганно всхлипывает, и я бегу на звук, но она гораздо быстрее, поэтому вскоре звук затихает, и я уже не могу понять, правильно ли выбрала направление.

– Мэри!

Тишина. Я останавливаюсь и прислушиваюсь, но не слышу ничего, кроме обычных звуков беспокойного леса.

– Мэри!

По лесу прокатывается вопль. Я бегу на звук, продолжая звать Мэри. Она все еще кричит – ужасно, душераздирающе, как будто ее тело разрывают на части. А потом все прекращается. Лес словно затаил дыхание. Ни единого звука.

– МЭРИ!

Я бегу среди деревьев, но не вижу ни следов борьбы, ни провалов в земле. Ни крови, ни следов когтей. Она просто исчезла. А потом я слышу щелканье, которое постепенно нарастает и наконец охватывает весь лес, окутывая меня, как густой туман.

Мистер Джиттерс идет.

Я бросаюсь прочь.

Глава двадцать первая

Пока я бегу к дому Картера, стук и щелчки продолжают преследовать меня. Я несколько раз спотыкаюсь на неровных участках, но даже не останавливаюсь, чтобы отряхнуть грязь с ладоней. Уже через несколько минут я барабаню в его дверь. Стараюсь немного отдышаться и параллельно прислушиваюсь к звукам вокруг, но больше не слышу ничего необычного.

Рейнджер Крейн открывает дверь:

– Привет, Лола. Чем могу помочь?

В первую секунду я не знаю, что сказать. А потом меня прорывает:

– Там Мэри Коннер – девочка, которая была Пташкой на параде… По-моему, ей больно…

Или еще хуже.

– Но я не смогла ее найти!

Улыбка сходит с лица рейнджера Крейн.

– Где ты ее видела?

– В лесу рядом с Костяным деревом. Я слышала, как она кричала, а потом она просто… исчезла.

Картер и Кора останавливаются в прихожей за маминой спиной.

– В смысле, почему ты не смогла ее найти? – спрашивает Картер, выглядывая из-за ее плеча. – Куда бы она делась, если получила травму?

– Откуда я знаю! – огрызаюсь я. – Она была где-то рядом, а в следующую секунду просто исчезла.

Рейнджер Крейн подозрительно щурится:

– Как ты думаешь, Лола, она не могла тебя разыграть?

– Что? Нет! Вы бы видели ее: она была очень напугана. Думаю… Думаю, ее кто-то преследовал.

Я хочу, чтобы она догадалась сама и мне не пришлось произносить это имя. Рейнджер Крейн переглядывается с детьми. Наконец она кивает, как будто они беззвучно о чем-то договорились.

– Пойду посмотрю, – говорит она. – Возможно, там… еще одна яма.

– Я с тобой, – подключается Картер, и они торопливо проходят мимо меня.

Я наблюдаю за ними с порога и испуганно подскакиваю, когда Кора кладет мне руку на плечо.

– Господи, да ты вся дрожишь! – говорит она. – Надеюсь, ты не собираешься хлопнуться в обморок?

Кажется, уровень адреналина в крови наконец немного спадает. Я чувствую себя опустошенной и бесполезной.

Она не упала в яму. Этот звук, который я слышала… это он.

Я должна была помочь ей.

– Я знаю, что тебе нужно, – говорит Кора, щелкнув пальцами. – Жди здесь.


Кора стоит на краю карьера рядом с домом и смачно плюет вниз. Я прислоняюсь к дереву и чувствую, как спина намокает от росы. На Харроу-Лейк опускаются сумерки. Мы выпили уже почти целую бутылку домашней браги, которую Кора называет «красным глазом». Кора немного пошатывается, но до сих пор умудряется стоять на ногах.

– Они не найдут Мэри, это уже ясно, – глухо бормочет она.

Холодное, тяжелое чувство в груди подсказывает мне, что она права. Я рассказываю Коре, что Мэри говорила в лесу, но опускаю подробности о Лорелее и не упоминаю ни о том, что сказали бабушка и Грант, ни о Мэри Энн, ни о Мистере Джиттерсе. Я не готова сейчас слушать пространные теории Коры о моей матери.

– Ты хорошо ее знаешь? – спрашиваю я.

Кора пожимает плечами:

– В таком малюсеньком городишке все друг друга знают. Если ты имеешь в виду, нравится ли она мне…

Я не прерываю ее.

– Ответ «нет». Мэри всегда много выпендривалась. Но это не значит, что я бы хотела, чтобы с ней случилось что-то плохое.

– Я думаю, все же случилось, – мрачно замечаю я. – Как и с другими Пташками.

Кора хмурится и делает еще глоток «красного глаза».

– Я решила, что не собираюсь застревать здесь, как все остальные. У меня есть план. Я стану специальным корреспондентом, таким, знаешь, которых отправляют освещать большие события. Всякие там убийства, коронации, войны. Хочу поездить по миру и посмотреть на все это дерьмо. Просто… если я останусь здесь, меня или похитят, как других девушек, или я проведу ближайшие десять лет, планомерно превращаясь в мою маму.

Кора теряет равновесие и падает рядом со мной:

– А ты?

– Я?

– Ага. Ты хочешь стать кинорежиссером, как отец?

Кем-кем? Ха! Представляю реакцию Нолана, если бы я решила увековечить свое имя в его мире. Думаю, он вряд ли обрадовался бы. Но чего он ожидает от меня, если не этого? Что мне остается?

Я создам свой собственный мир. Десятки миров. Сотни.

Эта идея пришла мне в голову только что. Она совсем сырая и неоформленная, но она уже искрится и сверкает. Я беру из рук Коры «красный глаз» и делаю глоток, чтобы эта искорка загорелась ярче.

– Я хочу стать писательницей.

– Какой писательницей? Какой ты себя видишь? – спрашивает Кора, и я расплываюсь в улыбке.

– С хорошими историями и плохими привычками.

Мы чокаемся и делаем по большому глотку «красного глаза».

– Я возьму псевдоним, чтобы никто не знал, кто я такая. Мое имя будет на обложке книги. Десяти книг. Я поселюсь где-нибудь в маленьком домике и выкрашу его в светло-желтый цвет. Заведу кошку, которая будет фыркать, шипеть и постоянно убегать из дома, но всегда возвращаться.

А лкоголь прожигает клетки мозга насквозь, но зато теперь хотя бы не дрожат руки. Я возвращаю бутылку Коре, и она с улыбкой смотрит на меня.

– Думаю, надо назвать ее Корой, – говорит она. – Кошка по имени Кора.

Я обдумываю это предложение и решительно киваю:

– Хорошо. Так и будет.

– Супер. Мне нравится думать, что однажды где-то за пределами Харроу-Лейка будет жить сердитая шипящая Кора.

Она снова отпивает из бутылки.

– Ты правда ненавидишь это место? – спрашиваю я.

– А ты меня осуждаешь?

В памяти всплывает перекошенное от ужаса лицо Мэри.

– Нет.

Я тянусь за бутылкой в руках Коры. Она смотрит на другой берег озера, где видны огоньки проезжающих по Мейн-стрит автомобилей.

– Я бы вырвала Харроу-Лейк с корнями, если бы могла.

– Ну так попробуй.

– Нет. Возможно, на самом деле я не хочу этого. Может, это сам город отравляет мои мысли.

Она больше не смеется. В ее глазах загорается решимость, и мне почему-то кажется, что у нее все получится.

– Картер говорит, надо сначала окончить школу, а потом уезжать, – продолжает Кора. – Но я не вижу смысла ждать. Если я останусь здесь, то застряну так же, как он. Картер никогда не уедет. Он просто сделает ребенка какой-нибудь девочке и женится – убедит себя, что нашел настоящ ую любовь и все такое. Хотя я-то знаю, что он бы не раздумывая свалил отсюда, если бы перестал вестись на мамины манипуляции. Она только и делает, что вызывает в нем чувство вины. А у этого балбеса мозгов меньше, чем у птицы в его комнате.

Кто-то многозначительно откашливается, и мы с Корой испуганно оборачиваемся.

– Ворон – очень умная птица, не спорю, – говорит Картер.

Он стоит, прислонившись к дереву, всего в нескольких метрах от нас. Не знаю, давно ли он нас слушает: в сумерках его почти не видно. Кора вздыхает:

– Я так понимаю, Мэри не оставила никаких следов?

Картер понуро мотает головой:

– Ничего. Родители Мэри сказали, она должна была вернуться домой несколько часов назад. Они просто сходят с ума.

– Они звонили в полицию? – спрашиваю я.

– Ага, – отзывается Картер. – Толку-то? Ну повесят плакаты, начнут поиски, если она не объявится в течение пары дней. Мы уже это проходили, когда в прошлом году пропала сестра Мэри, Гретхен. Полицейские, скорее всего, скажут, что Мэри тоже сбежала.

Я вспоминаю, как Кора рассказывала мне о Гретхен на параде. Теперь ее родители потеряли вторую дочь. Как семья может пережить такое горе?

Картер пинает пустую бутылку из-под «красного глаза».

– Мама будет искать, когда вернется, – говорит он Коре. – Попробуй переставить бутылки в ее заначке, может, она не заметит.

Кора вскакивает на ноги. Ее больше не шатает из стороны в сторону.

– До скорого, Лола.

Она скрывается за углом дома.

– Ну и что Кора втирала тебе на этот раз? – спрашивает Картер. – Кроме бухла, разумеется. Которое, как она прекрасно знает, трогать нельзя.

– Она превратится в койота, если вы будете постоянно на нее давить, – замечаю я.

– Я знаю. – Картер протягивает мне руку, и я неуклюже поднимаюсь. – Но у нее будет больше шансов нормально устроиться в жизни, если она окончит школу, прежде чем уехать.

– Если доживет до окончания школы, – мрачно добавляю я, вспоминая о Мэри. И о Лорелее. И о ее незаконченных делах.

Где ты, Лорелея?

– Я смог, и Кора сможет, – отвечает Картер, отталкиваясь от дерева, и решительно смотрит на меня.

– Но…

Я обрываю на полуслове, наконец разглядев его лицо. Я не присматривалась до этого, но сейчас вижу, что уголок рта припух, а нижняя губа разбита и вокруг нее уже начал расползаться лиловый синяк.

– Что с тобой?

– Упал с лестницы, – отвечает он.

– В твоем доме нет лестниц!

Картер горько усмехается:

– А еще Wi-Fi, как ты точно подметила. Правда, туалет у нас все-таки есть, так что мы не такие уж пещерные люди, как тебе кажется.

Я сказала это всего несколько дней назад, но из его уст мои слова звучат гораздо жестче. Почему я была такой грубой? Уже не помню.

– Послушай, Лола, возможно, тебе лучше вернуться домой к бабушке.

– Наверное.

Я продолжаю пялиться на его ссадины. Картер открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом передумывает.

– Что?

– Ты рассказывала бабушке о том, что происходит между нами? – спрашивает он.

Вопрос ошарашивает меня, но еще больше меня удивляет плохо скрываемое раздражение в голосе Картера.

– Ты имеешь в виду… типа… что мы… – Я тщетно пытаюсь подобрать правильное слово. – Я… э-э-э… нет.

– Хорошо. Прости. Конечно же, ты ничего бы не сказала. Впрочем, уже не важно.

Картер проводит рукой по волосам, высвобождая несколько прядей.

– Судя по всему, она не хочет, чтобы мы продолжали общаться. Поэтому я отдал твой телефон дяде Гранту. Он занесет.

– Отдал?

Черт! Наверное, мой телефон все это время валялся в грузовике у Гранта, пока тот играл дома в свои стрелялки, а он не сказал мне ни слова.

– Ага. И он ясно дал понять, что мне надо держаться от тебя подальше.

– Он что? Ой… о-о-о-ой.

Я поднимаю руку, но останавливаюсь в нескольких сантиметрах от уголка губ Картера, где вспухла внушительная гематома. Вспоминаю разбитые костяшки Гранта.

– Серьезно? Это он сделал? Что, черт возьми, не так с людьми в этом городе? Конечно, давайте избивать своих детей и до смерти пугать их чудовищами! Ведь это так нормально! А что такого?

– Слушай, – говорит Картер, ссутулившись и спрятав руки в карманы. В нем сейчас нет и следа той живой энергии, которую он всегда излучал. – Это все ерунда. И знаешь, мы не все в Харроу-Лейке такие.

Он выглядит таким подавленным… а я только расстраиваю его еще сильнее.

– Я, наверное, пойду. Я только «накликиваю беду», как говорит бабушка.

Прямо как Лорелея.

– Постой! Не уходи.

Картер ловит мою руку. У него такая теплая грубоватая кожа. Может, стоило бы расслабиться хоть на пару минут, пока я с ним? Интересно, а что будет, если просто коснуться губами его губ? А если наши тела соединятся, как кусочки пазла? Нет уж, мой пазл и так слишком сложен, и я вообще не понимаю, что делать со всеми разрозненными фрагментами.

– Эй, ты в порядке? – спрашивает Картер.

Хотя сейчас, когда в городе пропала очередная девушка, не самое время для откровений, мне почему-то не хочется врать и снова скрывать свои тайны.

– Бабушка сказала, что Лорелея умерла.

– Что? – Картер открывает рот, чтобы продолжить, но не может подобрать нужных слов. – Но… когда?

Я с облегчением отмечаю, что Картер действительно поражен. Значит, он не знал до этого и ничего от меня не скрывал.

– Если верить бабушке, много лет назад, – говорю я. – Но я не верю. Она сказала, Лорелея умерла от передозировки, и они с Ноланом решили утаить эту информацию, потому что опасались скандала. Но я все думаю, почему Нолан не сказал об этом мне. Как будто я бы побежала звонить во все крупные газеты. И потом Лорелея – моя мама, в конце концов. Это не может быть правдой. Сам подумай: об этом никогда не сообщали в СМИ, и я ни разу не видела никаких слухов на эту тему на фан-сайтах «Ночной птицы» – а там сплетничают буквально обо всем. Я просто не представляю, как это могло остаться незамеченным, если это правда.

– Значит, она жива, – уверенно говорит Картер. – И тебе нужно ее найти.

– В любом случае я хотела бы знать, что с ней произошло.

Если верить Гранту, то Лорелея хотела выяснить, существует ли Мистер Джиттерс на самом деле, когда приезжала сюда в последний раз. Но что, если Лорелея исчезла именно потому, что нашла ответ на свой вопрос?

«Бред», – шепчет мне Нолан. Но я не могу просто отказаться от этой идеи, ни разу не увидев пещер своими глазами. Если я хочу понять, что произошло с ней на самом деле и куда она исчезла, нужно с чего-то начать. Но что, если я найду там его? Не самая заманчивая перспектива.

А если не найду?

Я не знаю, как рассказать Картеру о том, что навязчивые идеи мамы теперь стали моими, так же как ее жуки и платья. Картер кладет ладонь мне на предплечье. Пульс учащается. Я вспоминаю, как мы впервые оказались наедине в его комнате, увешанной карандашными набросками. На одном из рисунков была изображена разрушенная церковь – сверху, как будто Картер делал зарисовку, находясь у края провала. Похожий набросок был и в музее. Но в прошлый раз Картер ушел от ответов на мои вопросы.

– Ты ведь был в пещерах, так? Несмотря на запрет?

Картер теребит кожаный шнурок от фонарика, висящего на шее. Хмурится, будто думает о чем-то неприятном.

– Никто не ходит в пещеры, Лола. Там опасно.

Теперь я знаю, как он выглядит, когда врет.

– Я все равно хочу.

Если я увижу эти пещеры, вдохну этот воздух, возможно, я смогу понять, зачем она ходила туда и осталась ли там насовсем.

– Мне плевать на эти дурацкие страшилки, Картер. Я просто хочу посмотреть.

Он сомневается, я вижу. Нужно просто немного его подтолкнуть. Что оптимально для Картера? Если бы на его месте была Кора, убеждать бы точно не пришлось. Но Картер не из тех, кто пришел разнести этот мир к чертям: он хочет всех спасти. И если надо, я готова стать для него птичкой со сломанным крылом.

– Помоги мне, Картер. Пожалуйста. Боюсь, я не справлюсь сама.

Я опускаю глаза, заламываю пальцы. Бросаю на него быстрый взгляд из-под ресниц. Немного противно от самой себя.

– Хорошо, – мгновенно отвечает он; я даже немного разочарована, что он так быстро согласился. – Но это будет наш секрет, ладно?

– Я умею хранить секреты.


Когда я возвращаюсь домой, бабушка дремлет в кресле-качалке. Я замечаю мобильник рядом со своим фото над камином – видимо, бабушка оставила его там в знак примирения. Я хватаю телефон с полки. Экран не горит, аккумулятор давно разрядился. Я прислоняюсь к оконной раме и наблюдаю за тем, как мерно вздымается и опускается грудь бабушки. Сейчас она кажется такой слабой и уязвимой. Как Нолан в больнице. Ее было бы очень легко задушить подушкой, которую она давно вышивает. Подержать всего несколько минут, пока она не обмякнет. Видимо, почувствовав на себе мой взгляд, бабушка вздрагивает и просыпается.

– Давно у тебя это? – спрашиваю я, сжимая в руке телефон.

Бабушка рассеянно моргает – видимо, еще не до конца проснулась.

– Давно? О нет… совсем недавно. Грант занес. Я положила на каминную полку, чтобы ты сразу заметила. Но домашний телефон теперь снова работает, если тебе нужно позвонить.

Она выглядит очень сонной и уставшей.

– Я слышала, в городе пропала девочка. Ты в порядке? – спрашивает она. – После нашего разговора?

Это очень правильные вопросы. Их задала бы правильная бабушка. Оптимально. Подозрительно.

– Мне нужно знать, что произошло на самом деле, – говорю я. – Почему Лорелея привезла меня сюда? Что с ней случилось? Могла ли она получить травму или с ней произошло что-то другое? Понимаешь, о чем я?

Бабушка избегает моего взгляда. Думала, у меня закончились вопросы.

– Она правда верила в существование Мистера Джиттерса? – снова начинаю я.

Бесполезно.

– Почему ты не можешь сказать, что произошло на самом…

– ОН НИКОГДА НЕ ТРОГАЛ ЕЕ!

Я отшатываюсь так резко, что ударяюсь спиной о каминную полку. Одна из фоторамок с треском падает на пол, но я не могу оторвать глаз от бабушки. Костяшки пальцев, сжимающих подлокотники, побелели. Взгляд выражает неконтролируемую ярость. Я не знаю, как мне быть. Не понимаю, что скрывает эта женщина.

– ЛОРЕЛЕЯ БЫЛА ЛГУНЬЕЙ! ГРЯЗНОЙ МАЛЕНЬКОЙ ЛЖИВОЙ ДРЯНЬЮ, ТАКОЙ ЖЕ, КАК ТЫ, И Я РАДА, ЧТО ОНА УМЕРЛА!

Я смахиваю со щеки каплю слюны и опасаюсь, что бабушка сейчас набросится на меня, но неожиданно она падает в свое кресло-качалку, как марионетка, у которой обрезали нити. Она остервенело раскачивается в кресле, и некоторое время в комнате раздается только протяжный скрип половиц. По щекам бабушки бегут две черные струйки, но она даже не пытается стереть растекшуюся тушь. А потом она неожиданно начинает напевать себе что-то под нос.

Опять эта песня. Песня Лорелеи.

Нолан? Где ты? Ты вообще получаешь мои сообщения?

Глава двадцать вторая

Мы с Картером договорились встретиться у парка после заката. В глубине души я надеюсь, что он не придет, но нет: он уже ждет меня у ворот.

– Привет. – Его лица почти не видно в сумерках. – Я тебя даже не заметил издалека.

– Ну так почти ночь на дворе.

Надо же, у меня даже получилось справиться с дрожью в голосе.

– Есть новости о Мэри?

– Нет, – вздыхает Картер. – Но кто знает, может быть, завтра…

Фраза повисает в воздухе, незаконченная и неубедительная. Картер достает большую связку ключей и открывает ворота.

Внутри темно, и мне начинает казаться, что у нас ничего не получится, но тут я замечаю на шее Картера кожаный шнурок: фонарик спрятан у него под рубашкой.

– Готова?

– Как попасть в пещеру? – спрашиваю я, чтобы не отвечать «нет»: я совершенно не готова.

– Самый простой путь, – говорит Картер, – через заброшенный лодочный маршрут.

Темные силуэты аттракционов нависают над нами, и теперь это место кажется мне опасным. В тени нас может ожидать что угодно. Когда мы проходим мимо карусели, мне кажется, что одна из разрисованных собак дышит, и я с опаской заглядываю в ее дикие глаза без век.

– Нельзя включать свет, пока не доберемся до пещер, – говорит Картер. – Иначе нас могут заметить. Но когда мы попадем внутрь, до церкви останется совсем немного.

Не стоит этого делать.

Что-то касается моей кисти, и я подпрыгиваю от испуга, но потом понимаю, что это Картер пытался взять меня за руку.

– Нервничаешь? – спрашивает он.

– Думала, ты паук.

– Класс, спасибо, – хихикает Картер.

Во рту пересохло, а вот на спине выступил холодный пот. Картер кладет руки мне на плечи и поворачивает лицом к скале, которая возвышается в дальнем конце парка.

– Вон там, – шепчет он, хотя вокруг никого нет. Проведя вниз по моим рукам, он легонько прижимает меня к себе.

– Ничего не вижу…

Но в этот момент в слабом лунном свете я замечаю деревянный фасад, вмонтированный в скалу. Он расписан вручную, как и все указатели в этом парке. Над входом надпись «Гондольер». Лорелея была здесь. Стояла там, где я стою сейчас. Интересно, Мэри удалось добраться сюда? Смогла ли она оставить послание для Мистера Джиттерса? Значит ли это, что сейчас мы идем по ее следам? И по следам Лорелеи?

– По этому маршруту на самом деле никто никогда не катался, – шепчет мне на ухо Картер. – Здесь был вход в пещеру. Твой отец просто оформил фасад и построил вокруг парк аттракционов.

Типичный Нолан.

– Ты говорил, ты знаешь, как попасть внутрь?

Картер поддевает край деревянного фасада и отрывает его от скалы, оставляя достаточно большую щель, чтобы мы могли пролезть внутрь.

– Они повесили замок на дверь, но забыли закрепить петли, – с улыбкой говорит он и включает фонарик.

Его слабого света достаточно лишь для того, чтобы разглядеть туннель, скалистые стены по обеим сторонам и узкую дорожку, ведущую в глубь холма. Туннель настолько узок, что мы можем пройти по нему только друг за другом. Картер поворачивается и освещает ближайшую стену, и тут я замечаю на ней надписи. Три строки, нацарапанные тремя разными людьми.


Мистер Джиттерс

Я провожу по буквам дрожащей рукой. Стена влажная и холодная.

Может, мне тоже стоит оставить послание, чтобы не исчезнуть, как Мэри…

Капли ударяются о землю в назойливом, непостоянном ритме. Этот звук эхом отражается от стен, напоминая скрежет зубов. «Это просто вода, – говорю я себе. – Просто вода». Картер выходит вперед. Но ведь все это нужно мне. Это я хочу узнать, что находится внизу, в темноте.

– Дай мне фонарик, – говорю я.

Немного помедлив, Картер развязывает кожаный шнурок и передает мне фонарь. Я освещаю путь. Свет отражается от влажных стен; туннель то расширяется, то сокращается; по пещерам волнами прокатывается монотонный гул. Воздух здесь спертый и затхлый.

– Смотри на дорогу, держись правее, – направляет Картер.

Теперь большую часть дорожки заполняет ручей. Вот откуда этот звук: капли ударяются о поверхность воды. Я направляю фонарик вверх и едва не роняю его от испуга: прямо из потолка пещеры торчат гигантские зубы. Луч фонаря хаотично мечется по стенам, но я заставляю себя успокоиться и держать его ровно.

– Сталактиты, – говорит Картер.

Я видела их только на картинках: известковые наросты, которые образуются в пещерах из-за воды, столетиями капающей с потолка. Это место не просто старое – оно древнее. Я вспоминаю слова Коры о том, что Харроу-Лейк давно мертв и медленно разрушается. Здесь это чувствуется сильнее, чем где-либо.

– Ты дрожишь, – замечает Картер. – Хочешь, вернемся? Церковь совсем недалеко, но если тебе некомфортно…

– Я не вернусь, – решительно говорю я, и эхо умножает мои слова. – Я хочу увидеть церковь.

Мне нужны ответы на мои вопросы. Куда ходила Лорелея? Что она там видела? Что скрывается во тьме под этим городом? Руки предательски дрожат. «Холодно, – успокаиваю я себя. – Просто холодно». Картер непринужденно берет меня за руку, и мне почему-то очень хочется его поблагодарить. Дорожка становится еще уже, и я дважды оступаюсь, промочив ноги в ледяной воде. К тому времени, когда мы попадаем в седьмой или восьмой зал пещерной системы, я уже не чувствую пальцев. Гул, стоящий в туннеле, раздражает нервные окончания, и я стучу зубами, словно отбивая ритм мелодии. С каждым шагом мне кажется, что вот-вот я почувствую на шее костлявые заостренные пальцы.

– Ну, собственно, вот, – говорит Картер, убирая фонарик.

Мы выходим из туннеля на открытое пространство. В лунном свете я вижу провал диаметром около пятнадцати-двадцати метров. Стенки ямы почти отвесные, и теперь я понимаю, почему сюда легче пробраться сверху. А в центре провала открывается очень знакомый вид: повсюду обломки каменных плит; одна стена церкви уцелела, но стоит под наклоном. Пустые стрельчатые окна напоминают гигантские петли для пуговиц. И надгробия. Много-много надгробий. Скорее всего, их поставили вертикально во время съемок «Ночной птицы», а потом больше не трогали.

Где-то рядом журчит вода, но звук немного отличается от того, что мы слышали в пещерах. Я выхожу из тени и попадаю в луч лунного света, проникающего сквозь пустое центральное окно церкви. Кровь насыщается адреналином. Вот оно, то самое место, где ее убили. Пташку, конечно же. Когда Нолан и Лорелея были здесь со съемочной группой, камера располагалась где-то наверху, в пустом окне. Она стояла на том же месте, где я сейчас. В серебристом свете луны ее лицо выглядело безжизненным и окостенелым. В следующем кадре она отступала в тень, чтобы спрятаться от озверевших горожан. А потом ее выволакивали к алтарю и жестоко убивали.

– При дневном освещении все выглядит иначе, – говорит Картер. – Видишь много лишнего. Окурки, крышки от бутылок – в общем, следы присутствия других людей, пусть и очень давние. А ночью легко представить, будто мы – первые, кто обнаружил это место.

Картер останавливается в дальнем углу каменного постамента. Это алтарь. То самое место, где Лорелея позировала на фото, обнимая рейнджера Крейн. Место, где Пташку разорвали на части. Пальцы в крови. Зубы, впивающиеся в плоть. Обезумевшие от голода люди.

– Почему церковь так и не восстановили? – спрашиваю я. – Где-нибудь в другом месте, например?

Судя по тому, что я успела увидеть, все остальные постройки в Харроу-Лейке были восстановлены, и жители города тщательно делают вид, что ничего не было. Так почему же церковь не отстроили заново?

– Возможно, местные решили, что Бог их уже не спасет, – говорит Картер.

Скорее всего, он шутит – а может, и нет.

– Думаю, церковь разрушилась еще до того, как провалилась под землю. Ты не обращала внимания, что ни на одном надгробии нет дат? Странно, не правда ли? Я так и не смог найти сведений о том, когда была построена церковь, или о том, что она использовалась по назначению когда-либо в истории Харроу-Лейка.

– И что это означает? – спрашиваю я, изучая плиты вокруг нас.

Картер прав. Хотя надписи побледнели и почти стерлись, их все же можно различить, и здесь действительно нет ни одной даты.

– Думаю, церковь была здесь раньше города.

– Но кому понадобилось строить церковь посреди леса в нескольких милях от ближайшего населенного пункта? А главное, зачем?

– Это всего лишь теория, – неуверенно начинает Картер, – но мне кажется, люди уже пытались поселиться здесь раньше, но быстро поняли, что это плохая идея.

По спине пробегают мурашки. Меня снова посещает то же смутное ощущение, что и в туннеле: какое бы неизвестное зло ни обитало в Харроу-Лейке, оно созревало здесь долгие-долгие годы.

Нужно уходить отсюда.

Пещера, из которой мы только что вышли, выглядит словно трещина, рассекающая темноту.

– Тот оператор пропал где-то внизу, – говорю я, размышляя вслух.

Вот это смерть! По-моему, оптимально: стать историей в процессе создания другой истории.

– Вроде да, – отзывается Картер. – После этого твой отец как раз и поручил обнести парк электрическим забором. Наверное, хотел убедиться, что никто больше не сунется в пещеры и не пострадает.

Скорее всего, Нолан установил электрический забор на случай, если кто-то хотел сорвать ему съемки и подстроил гибель оператора. Но я лучше промолчу.

А лтарь напоминает саркофаг. Один угол осыпался, а каменная платформа лежит криво. Но прикоснувшись, я с удивлением отмечаю, что камень сохранил тепло солнечных лучей. Теплый, как живое существо. Как будто Лорелея только что встала и ушла. Я ложусь на камень вместо нее. В небе обязательно должны быть звезды, но сейчас нас освещает только прохладный лунный свет.

– Слушай, все забываю сказать: Ко улетела, – с гордостью говорит Картер.

Я слушаю его вполуха.

– Правда?

– Ага. Маленькая, но очень сильная птичка.

– Это хорошо. Я рада.

Я свешиваю руки с камня и чувствую, как прошитая вручную заниженная талия платья медленно ползет вверх по бедрам. Кстати, на мне нет белья.

– Вот так? – спрашиваю я. – Так она выглядела в сцене с алтарем?

– Пташка?

Я киваю. Он понимает, что я имела в виду не Лорелею. Понимает разницу. Это приятно.

– Знаешь, – говорит Картер, выдержав паузу, – я должен кое в чем признаться.

Внутри все сжимается, и я мысленно готовлюсь к удару.

– Что такое?

– Я не смотрел «Ночную птицу».

На мгновение я теряю дар речи, и Картер смущенно морщится.

– Ты никогда не видел фильм, снятый в твоем родном городе?

Он прячет руки в карманы:

– Я просто не фанат ужастиков, если честно.

Я не могу сдержать улыбку. Вот, значит, каково это – делиться секретами! Мне теперь тоже хочется кое-что ему рассказать.

– Я тоже должна кое в чем признаться. Помнишь, я рассказывала о воображаемой подруге, которая была у меня детстве? – торопливо говорю я. – Мэри Энн. Так вот, она вернулась.

– В смысле?

– Да, вернулась. Я видела ее. В своей комнате. На улице. Не знаю, что ей от меня нужно.

– Ты сейчас серьезно? – Картер подается вперед, как будто хочет взять меня за руку, но неуверенно замирает. – Лола, такое уже бывало раньше? Я имею в виду, после того, как она исчезла? Тогда, давно, когда ты была маленькой?

Он ведет себя так, словно загнал в угол упрямое животное. Он мне не верит.

– Забудь, – говорю я. – Дурацкая шутка.

Я двигаюсь, чтобы слезть с алтаря, но тут Картер делает шаг вперед и прижимает меня к камню. Колени упираются в его живот и неприятно трутся о шероховатую каменную плиту на внутреннем сгибе.

– Мне больно, – говорю я, и Картер отступает.

– Я не хотел. Прости. Пожалуйста, не закрывайся от меня. Я хочу помочь…

Но эхо многократно умножает мои слова, и они начинают распирать череп изнутри, словно мощная приливная волна: «Мне больно…»

«Нолан, не надо! Мне больно!»

Что за бред? Я никогда не произносила этих слов. Нолан ни разу в жизни даже пальцем меня не тронул. И тем не менее эта фраза повторяется в моей голове так отчетливо, как будто кто-то кричит мне прямо в ухо.

– Лола! – Картер протягивает руку, но я грубо отмахиваюсь от него. – Лола, что случилось?

Я не отвечаю. В темноте что-то есть… звезды? Две белые точки в небе прямо над силуэтом Картера. Сверкают, как острие иглы. Нет, не в небе. Это вовсе не небо, а зияющий вход в пещеру. Неожиданно точки исчезают. В памяти снова всплывают кадры из видео в музее, где сцены из «Ночной птицы» прокручивались задом наперед, и Лорелея с затравленным видом исчезала в пещере. Но мы не в кино.

И это не звезды. Это глаза.

Крошечные точечки – такие же, как у куклы Мистера Джиттерса. Он наблюдал за нами все это время. Я отталкиваю Картера и начинаю кричать. Кричу, кричу и не могу остановиться.


Картер тащит меня к выходу.

– Давай же, Лола! Поговори со мной. Пожалуйста!

Но я ничего не соображаю и не могу вымолвить и слова. Стараюсь не дышать, пока мы в темноте.

Господи, эти глаза…

Я молчу всю дорогу до бабушкиного дома, и Картер оставляет попытки меня разговорить. Я останавливаюсь у калитки.

– Я зайду к тебе утром, хорошо? – спрашивает Картер.

Но тут ум наконец проясняется, и я четко понимаю, что делать дальше. Я больше не могу здесь оставаться. Я не вынесу больше ни одного дня. Нужно выбраться отсюда. Харроу-Лейк что-то делает со мной, меняет меня. Все было в порядке, пока я не приехала сюда. Здесь все напоминает о ней. О чудовище, которым она была одержима. О ней с Ноланом и их жизни до меня. Обо всех тайнах, спрятанных здесь. У меня и без того секретов хватает. Своих собственных. Правда, когда я решила поделиться одним из них, Картер странно посмотрел на меня. А потом пришел монстр.

– Можешь отвезти меня в аэропорт?

Картер удивленно моргает:

– Что? Прямо сейчас?

– Да. Прошу.

Он делает глубокий вдох:

– Вообще могу. Но, может, стоит подождать до завтра? Поговорить с бабушкой, например, посмотреть ближайшие рейсы и все такое?

Я не хочу подталкивать его к отказу.

– Ладно, ты прав, – говорю я с натянутой улыбкой. – Тогда с утра пораньше, хорошо?

Я провожаю Картера взглядом и в глубине души надеюсь, что вижу его не в последний раз. Раскатистый храп бабушки слышно уже с порога. Мне бы, пожалуй, тоже стоило поспать, но сейчас, когда у меня наконец появился план побега, я слишком взбудоражена. Я поднимаюсь к себе, достаю фотографию, которую припрятала в шкафу рядом с «Алисой в Стране Чудес», и отношу ее в гостиную. Я аккуратно ставлю фотографию на самую середину каминной полки, рядом с моей запиской. Возможно, бабушке не понравится эта фотография из-за рейнджера Крейн, но мне хотелось бы ошибиться. Это единственный снимок в доме, где Лорелея улыбается. Единственное фото, где она кажется настоящей. Лорелея с лучшей подругой – незадолго до того, как та прекратила с ней общение. Я чувствую внезапный укол совести: а вдруг Кора тоже будет думать, что я ее бросила? Надеюсь, нет.

Я раскачиваюсь в кресле туда-сюда, туда-сюда. Может быть, удастся задремать хоть на пару минут. Отключаюсь. Когда я открываю глаза, лампочка надо мной мигает со звуком, напоминающим шелест крыльев мотылька. Но меня разбудило не это. Перед старым радио в раскрытой скорлупке лежит белый жук и торопливо постукивает лапками. Наверное, это я положила его туда и, видимо, забыла. Я закрываю скорлупку и кладу в карман. Складки юбки приглушают топот металлических ножек. Это любимый жук Лорелеи. Я заберу его с собой, когда уеду из Харроу-Лейка.

Подняв глаза, я обнаруживаю Мэри Энн во дворе за окном. Она не двигается, но я чувствую на себе ее взгляд. Она хочет, чтобы я пошла за ней. Не знаю, почему мне так кажется, но она явно ждет меня. Все еще темно, Картер придет не скоро. Сонно зевнув, я растворяюсь в предрассветных сумерках вслед за Мэри Энн.

Глава двадцать третья

Я чувствую этот запах, как только открываю дверь в квартиру: запах пустоты. Если вам не приходилось часто менять квартиры, скорее всего, вы не знаете, как пахнет пустота. Затхлый воздух, призрачные запахи предыдущих жильцов с непонятным кисловатым оттенком, который можно ощутить, если лечь на старый ковер и глубоко вдохнуть.

Когда я была в Харроу-Лейке, я не задумывалась о том, что возвращение домой будет именно таким. Что будет так тихо… и пусто. Я всматриваюсь в темный коридор. Боюсь, я не смогу справиться с тошнотой, если увижу в щелях между паркетинами кровь Нолана. Да, Ларри, конечно, должен был навести здесь порядок – но мало ли что.

Как же мне не хочется переступать порог одной! Я захлопываю дверь и дожидаюсь щелчка замка. Дежавю накрывает меня холодной волной. Дверь в гостиную открыта, и я четко понимаю: что-то не так. Все не так. Мебель, фотографии на стенах, телевизор… ничего нет. Нет ни ящиков, ни коробок, которые стояли по углам, когда я была здесь в последний раз, когда Нолан сбросил на меня бомбу со словами: «Ой, я разве не говорил тебе о Париже?» И мы поссорились. И я ушла. А потом вернулась и обнаружила его в кабинете. И его кровь была повсюду – на моей одежде, у меня под ногтями…

Сейчас в квартире пусто. В прихожей нет ничего, кроме телефона, мигающего красным светом. Странно: только одно сообщение на автоответчике. Я нажимаю на кнопку, чтобы прослушать. Не от бабушки, хотя я даже немного надеялась. И не от Коры. И не от Картера, у которого мне стоило украсть хотя бы один поцелуй. Всего лишь надо было ненадолго сделать вид, что я именно та, кого он ищет, а он тот самый парень, с которым я буду чувствовать себя спокойно и уверенно. Просто сказка.

После сигнала как минимум три секунды нет никаких звуков, а потом просто тихий гул. Что-то со связью. И тут я слышу голос. Едва уловимый шепот.

Тра-та-та-та-та-та-та,

Опустилась темнота.

С тихим шорохом и стуком

Выйдет он из-под земли!

Убегай или умри.

Тик-так, тик-так,

Он придет не просто так…

Это песенка Лорелеи. Ее голос. Мир вокруг сжимается, обрушивается на меня, и я беспомощно сворачиваюсь калачиком. Прижимаюсь щекой к отполированному паркету. Легким невыносимо тесно в грудной клетке. Я моргаю. Один раз, другой. И тут я понимаю, что с полом что-то не так. Прихожая в нашей квартире выложена плиткой, а не паркетом. Но это точно наша квартира – одна из предыдущих. Дом, который давно перестал быть нашим домом.

– Лола?

Мэри Энн хлопает огромными зелеными глазами и протягивает мне руку. Она выглядит как маленькая девочка – как в детстве. Я беру ее за руку и испытываю странное ощущение невесомости.

Стены здесь темно-зеленого цвета: выбор Нолана. Такие стены были в нашей чикагской квартире, которую мы давным-давно снимали на одно лето. Не выпуская моей руки, Мэри Энн подносит палец к губам. И тут я слышу голоса. Где-то совсем рядом. Нолан и Ларри. Мы осторожно подкрадываемся к резной дубовой двери кабинета (здесь нет витража с пазлом, но она тоже очень красиво украшена). Я заглядываю в замочную скважину. Вижу Нолана. Не пепельно-серого и безжизненного, как в больнице, а молодого Нолана из давно ушедших времен, когда его волосы были темнее. На лице меньше морщин. Он сидит за письменным столом в идеальном обрамлении замочной скважины. Держится за голову. Взгляд устремлен в одну точку где-то на полу. Потом его заслоняет Ларри, расхаживая по кабинету между столом и дверью. Наконец Ларри прислоняется к мини-бару. Он выглядит абсолютно расслабленным.

– Она сказала, что собирается уйти от меня… – почти шепотом говорит Нолан.

Ларри раздраженно фыркает:

– Ты не виноват, Нолан. Ты делал для нее все, что мог, а она никогда тебя не ценила. Вечно норовила сбежать, знаем мы таких.

Я напрягаюсь: они могут посмотреть на дверь и обнаружить меня в любой момент, но пока ни разу не повернулись в мою сторону. Мне не стоит подслушивать.

– И что мне теперь делать, черт побери? – говорит Нолан.

Звучит как риторический вопрос, но Ларри все же отвечает.

– Я же сказал, я обо всем позаботился. Она так сильно хотела в Харроу-Лейк? Ну что ж, туда она и отправилась. А ты больше ничего не знаешь, ясно? – настойчиво спрашивает Ларри.

Нолан отвечает не сразу:

– А ее мать…

– О ней я тоже позаботился. И буду продолжать заботиться, если она не будет делать лишних движений. Я же сказал, я все уладил.

Наконец Нолан поднимает глаза. Они налиты кровью, как будто он не спал несколько недель.

– А что я скажу Лоле? Как, интересно, ты уладишь этот вопрос?

Ларри сухо усмехается:

– Возможно, ей было бы лучше отправиться вслед за своей мамашей.

– Чего? – огрызается Нолан. – Ты вообще думаешь, что говоришь?

Ларри останавливается:

– Шучу. Слушай, не парься насчет Лолы. Она же ребенок. Скажи, что Лорелея ушла и не вернется. Это ведь правда, да?

– Но ведь она видела…

Ларри садится за письменный стол Нолана, и я вижу, как он кладет мохнатые руки на бедра.

– Она видела, как вы ссорились. Всё.

– Но…

– Слушай. Ты слишком много волнуешься. Я понимаю, у тебя на носу премьера «Красной красотки» и скоро начинаются новые съемки… Слишком много стресса вдобавок в тому, что происходит в твоей жизни. Но ведь у тебя есть я!

Нолан пристально смотрит на Ларри. Это недобрый взгляд, от которого хочется съежиться и раствориться в воздухе. Ларри молча достает из кармана чековую книжку и подталкивает к Нолану.

– Я забочусь о тебе, а ты обо мне. Как настоящие друзья. Не правда ли?

Нолан раздраженно берет чековую книжку и, выписав чек, швыряет ее обратно.

– Мы больше никогда не будем это обсуждать, – отчеканивает Нолан, вставая из-за стола.

Он приближается к двери, за которой я прячусь, и сердце отчаянно пытается выпрыгнуть из груди. Мэри Энн тащит меня к гардеробу в коридоре, и мы успеваем скрыться там за секунду до того, как открывается дверь кабинета. Мы крепко прижимаемся друг к другу в темноте, спрятавшись среди пальто и зонтов. Нолан сердито топает по квартире. А вдруг он ищет меня? Тогда нужно скорее выбираться отсюда, иначе он найдет меня и догадается, что я пряталась и подслушивала. А сколько раз он уже говорил мне не делать этого? Сколько раз он повторял, что следить за ним – не оптимально?

Он уходит, и я пытаюсь пробраться обратно к двери сквозь пальто и куртки, но никак не могу найти ее. Я запутываюсь в тканях, как будто одежды вокруг меня становится все больше и больше. В какую бы сторону я ни повернулась, двери нигде нет. Я зацепляюсь за вощеный дождевик и начинаю паниковать.

– Нолан! – кричу я, но никто не отвечает. – Ларри!

Тишина. И тут я слышу первые аккорды песни, которую кто-то включил в одной из комнат. Мелодия заползает в щели гардероба и подбирается ко мне. T’ain’t No Sin. Музыка впитывается в мои поры, проникает под кожу и плетет там узор, заставляя забыть о секретах, спрятанных глубоко внутри. Снова и снова. Господи, как же я ненавижу эту песню! Всегда ненавидела. В тот день, когда Лорелея ушла, она тоже играла на полную громкость – чтобы заглушить крики. В этом Ларри был прав, я вспомнила: они действительно сильно поругались в тот день. Возможно, поэтому T’ain’t No Sin всегда вызывает у меня необъяснимую тревогу и раздражение.

Но есть что-то еще… Маячит где-то на кромке сознания и не дает мне покоя. Похожее ощущение я испытала, когда бабушка соврала мне насчет Лорелеи. Мне нужно расковырять это, докопаться до сути, чтобы выпустить наружу все тайны. Но разве можно сосредоточиться, пока играет эта проклятая песня?

Ненавижу!

Мелодия затихает, и во время короткой паузы перед следующей песней напряжение в голове нарастает до предела. Как будто кто-то барабанит заостренными пальцами прямо по черепной коробке. Это треск, рассекающий безжизненный воздух, это звук иглы, соскакивающей с пластинки в конце песни. А еще это звук, который издает чудовище, когда пытается выбраться из-под обоев. Звук опасности, затаившейся в темноте.

– Мэри Энн!

Нет ответа. Стоп. В задней части шкафа, наверное, должна быть еще одна дверь. Может, я смогу выбраться с той стороны… Я поднимаю голову. Где-то здесь должна висеть цепочка, с помощью которой можно включить свет. Но она слишком далеко, слишком высоко. Под потолком, в самом углу шкафа, я замечаю темный силуэт. Неестественно длинный и слишком крупный, чтобы поместиться в таком тесном пространстве. Костлявые конечности изгибаются под невероятными углами. Сердце лихорадочно бьется о грудную клетку: кто это, кто это, кто это, черт побери?

Но я уже знаю ответ. Узнаю эти щелчки и постукивания. Это Мистер Джиттерс. Он приближается, и его тень нависает прямо надо мной. Я пытаюсь спрятаться за куртками и пальто, но их слишком много. Я запутываюсь и застреваю.

– Лола! Он здесь! – Мэри Энн тоже видела его.

Я тянусь за ней, но ухватываю только ткань. Я пытаюсь закричать, но что-то давит на грудь, душит и не позволяет сдвинуться с места. Пробую поднять руку. Ничего не получается. Я могу управлять только движением глаз и крепко зажмуриваюсь.

Мистер Джиттерс медленно проводит жестким холодным пальцем по моей ключице и останавливается у горла. Он зажимает пульсирующую артерию, словно хочет проверить, как сильно можно надавить и сколько я готова вытерпеть. Я пытаюсь отпихнуть его ногой, вскинуть руки и оттолкнуть, но мышцы сводит, и я чувствую себя совершенно беспомощной.

Его звуки заполняют весь шкаф. Этот отвратительный треск проникает в каждую клеточку моего тела. Душит меня. Поглощает меня. Разрывает на части и выворачивает наизнанку. А потом все прекращается. Давление ослабевает, и я вываливаюсь из шкафа в коридор. Судорожно, до боли в легких я глотаю воздух, чтобы кричать, кричать и кричать. Оглядываюсь. Обычный шкаф, на вешалках – четыре-пять курток и пальто. И больше ничего. И никого. Мистер Джиттерс исчез. Мэри Энн тоже.

Глава двадцать четвертая

Нет, нет, нет, нет, НЕТ…

Я резко просыпаюсь. Сердце колотится как сумасшедшее. Сквозь кружевные занавески в комнате Лорелеи пробивается тусклый серый свет. Только я не в комнате Лорелеи. И никакие это не занавески. Надо мной подрагивают ветви дерева, с которых свисают маленькие белые желуди. Я лежу под Костяным деревом. Пытаюсь подняться, но моя правая нога не двигается. Я с ужасом понимаю, что заснула здесь. И судя по освещению, провела здесь слишком много времени. Леса Харроу-Лейка забрали меня к себе. Теперь я пущу здесь корни и останусь навсегда.

Нет. Нет!

Но разве вчера не было полнолуния? Я пытаюсь пошевелить ногой, и она свободно двигается – только ботинок застрял под корявым корнем дерева. Когда мне наконец удается достать его, я отступаю от Костяного дерева на несколько метров. Сердце отчаянно бьется о грудную клетку. Что я здесь делаю? Я ведь была в квартире… нет, это был сон. Я ждала Картера, чтобы поехать в аэропорт, а потом Мэри Энн… Больше я ничего не помню. Я снова ходила во сне вместе с Мэри Энн. Мы подслушивали разговор между Ноланом и Ларри. Интересно, это воспоминание или сон? Или и то и другое? Не знаю.

Но в одном я не сомневаюсь: Мистер Джиттерс забрал Мэри Энн. И теперь я одна посреди леса. Черт!

Неужели я опоздала? Пропустила встречу с Картером? Я понятия не имею, который час. Я разворачиваюсь и бегу прочь от Костяного дерева, но спотыкаюсь о проклятые корни. Больно приземлившись на колени, я замечаю, что из моего кармана выпал какой-то предмет. Это скорлупка с белым жуком, она открылась при падении. То есть не просто открылась, а раскрылась. Дно скорлупки выскочило, и под ним открылось секретное отделение, где малюсенькими буквами нацарапана лишь одна фраза:

ХРАНИ СВОИ ТАЙНЫ НАДЕЖНО.

Лорелея часто повторяла мне эти слова. Она говорила это каждый раз, когда я записывала свои секретики на клочках бумаги. В потайном отделении скорлупки тоже лежит маленькая записка. Дрожащей рукой я достаю и разворачиваю ее.

Я не хочу, чтобы это чудовище снова прикасалось ко мне. Почему он не отпускает меня? Пожалуйста, пусть это закончится.

Я роняю записку. Ветер подхватывает и уносит ее. Это был почерк Лорелеи. Не кривые детские каракули. Наверное, она уже была подростком, когда написала это. Еще до встречи с Ноланом? Задолго ли до нее? Рассказывала ли она ему о Мистере Джиттерсе? Мне нужно выбраться из Харроу-Лейка и поговорить с Ноланом.

Я беру белого жука и спешу домой к бабушке. Когда я прихожу, ее нет у плиты, где она обычно бывает в это время. На кухне пусто, плита выглядит холодной и безжизненной. Ни в одной из комнат на нижнем этаже ее тоже нет. Наверху дверь в спальню закрыта. Я стучу – сначала тихо, потом громче. Она не отвечает, поэтому я дергаю за ручку. Дверь открывается с негромким щелчком. Кровать заправлена. Всё на своих местах, только бабушки нет. Я закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной. Куда она подевалась? На всякий случай я прохожусь по двору, но бабушки нигде нет. Кажется, она впервые вышла из дома за все время моего пребывания в Харроу-Лейке.

К черту это все. Только заберу пару вещей и пойду искать Картера. Вернувшись в дом, я взбегаю по ступеням и громко, с удовольствием хлопаю дверью в комнату Лорелеи. Жучки тут же просыпаются и начинают стрекотать, словно смеются надо мной в своих скорлупках… Они вернулись. Жуки снова на месте, аккуратно лежат на полочках в открытых скорлупках. Они наблюдают за мной.

Да пошли вы все к черту!

Я захлопываю каждую скорлупку. Одну за другой, одну за другой. Это особый, пугающе холодный, типичный для Нолана вид гнева. Вдвоем мы могли бы уничтожить этот проклятый город. Стереть его с лица земли вместе со всеми тайнами и больше никогда не вспоминать ни о Лорелее, ни о ее чудовищах. Я расскажу Нолану, что Ларри скрывал от него мои сообщения и отправил меня сюда, хотя я очень хотела остаться рядом. Просто избавился от меня – впрочем, как обычно. Позаботился. Нолан взорвется, если узнает. Сотрет его в порошок. Один раз такое уже было: Нолан со всей силы заехал Ларри в глаз. Помню, у него тогда остался здоровенный синяк и отек на пол-лица. Почему Нолан был так зол? Это было очень давно, но я напрягаю память, и размытые образы постепенно обретают форму. Нолан плохо выглядит, небритый и вонючий. В руке стакан виски.

– Эта сука сломает твою жизнь! – исступленно орет Ларри.

Нолан замахивается – и в следующую секунду Ларри уже лежит на полу. Это воспоминание настолько шокирует меня, что я начинаю сомневаться в его достоверности. Я никогда не видела Нолана таким пьяным и запущенным. Я с силой сдавливаю виски, прямо как бабушка. Может быть, если надавить сильнее, все наконец встанет на свои места.

Я протягиваю руку, чтобы достать из шкафа свежую одежду, но тут за моей спиной, где-то рядом с кроватью, скрипит пол. Жуки молчат. Но ведь еще минуту назад все они стучали лапками по скорлупкам? Наверное, прислушиваются. Под кроватью темно и почти ничего не видно из-за покрывала, свисающего с одной стороны. Там может скрываться что угодно. Я осторожно опускаюсь на пол. Там точно кто-то дышит. Как в шкафу.

В фильмах ужасов это тот самый момент, когда героине пора бежать, но она почему-то тупит.

Значит, надо бежать. Я мчусь по лестнице и выскакиваю во двор. Но добежав до калитки, я зачем-то оглядываюсь и вижу лицо в окне на верхнем этаже. В комнате Лорелеи. Поскользнувшись, я падаю коленом в грязь. Кто это был? Бабушка? Я встаю и бегу через двор. Войдя в дом, я слышу чьи-то быстрые шаги на верхнем этаже. Через секунду я уже лечу по ступеням.

– Где ты? Бабушка! Мэри Энн!

Я слышу слабый звук удаляющихся шагов, как будто кто-то бежит вверх по лестнице. Вот только я стою на последней ступеньке единственной лестницы в этом доме. Дверь в комнату бабушки открыта. Я тихонько крадусь босиком и заглядываю внутрь. Мэри Энн здесь нет – по крайней мере, я не вижу. Комната выглядит как обычно. Но мое внимание почему-то привлекает закрытая дверь гардероба. Интуиция подсказывает, что стоит туда заглянуть. Я медленно подношу руку к дверце. Делаю несколько глубоких вдохов. А потом одним резким движением дергаю за ручку. Внутри нет ничего примечательного. Только старушечьи платья. Ни бабушки. Ни Мэри Энн. Ни чудовища. Но я точно что-то упускаю. Меня не покидает странное ощущение, что шкаф гораздо глубже, чем кажется, что там есть потайное отделение.

Посмотри за платьями.

Я сдвигаю всю одежду в одну сторону. Вот оно! Еще одна дверь. На самом деле это просто пара сколоченных досок, но когда я толкаю их, передо мной открывается вид на ветхую лесенку. Наверное, она ведет на чердак. Это же очевидно, как я раньше не догадалась? Конечно же, в шкафу скрывалась дверь на чердак. Я уже видела ее раньше.

Я никак не решаюсь войти: все не могу оправиться от страшного сна и чувствую необъяснимую тревогу.

– Мэри Энн, ты здесь?

Я замираю в ожидании. Что бы сказал Нолан, если бы увидел меня? Я трясусь, как испуганный ребенок! Стиснув зубы, я решительно поднимаюсь по ступеням. На самом верху лестницы я спотыкаюсь о какие-то старые коробки, громко выругиваюсь, но тут замечаю под карнизом большой синий предмет.

– Это что, мой чемодан?

Я вытаскиваю его, открываю защелки и распахиваю. Содержимое чемодана вываливается прямо на пыльные доски, но мне все равно. Здесь моя одежда, стопка книг и несколько пар обуви, которые Ларри, видимо, забросил в последний момент.

– Кто это сделал? Кто спрятал здесь мой чемодан?

Нет ответа. От пыли свербит в носу. Пыль покрывает здесь все, кроме моих следов. Моих и чьих-то еще. Эти следы чуть поменьше и подозрительно напоминают бабушкины. Это она. Она спрятала мой чемодан. Но зачем? Я оглядываю свое платье. Вспоминаю, как она обрадовалась, когда я воспользовалась косметикой Лорелеи. Все эти оговорочки, когда она забывала, что я ее внучка, а не дочь. Интересно, она вообще помнит, что спрятала чемодан здесь?

Тишину нарушает тихое постукивание. Это ветка стучится в чердачное окно. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Как же приятно снова надеть свою одежду, даже если это всего лишь бесформенный черный свитер, серые узкие джинсы и кроссовки. Возможно, это не то, что я выбрала бы из всего своего гардероба, но, по крайней мере, я больше не выгляжу как живая копия Пташки. Или Лорелеи. Я больше не выгляжу как часть Харроу-Лейка. Я снова стала собой.

Пробую дозвониться до Картера, но его, видимо, нет дома. Может, он ищет меня? Надеюсь, нет. Не хочу, чтобы он думал, будто я пропала, как Мэри. А может, он и не собирался за мной приходить. Может, он больше не хочет меня видеть после того, как я устроила истерику в пещере.

Нет. Картер держит слово.

Весь последний час я провела, разбирая мамины вещи. Сначала я хотела просто убедиться, что не забыла ничего своего, но через некоторое время поняла, что ищу ее секреты – как тот, что был спрятан в скорлупке с жуком. Я открыла все ящики, посмотрела за фоторамками и под расшатанными половицами. Где-то должны быть еще записки. Еще следы. И возможно, ответы на вопрос, зачем она вернулась в Харроу-Лейк. Я уже ничего не понимаю, но одно теперь знаю точно: уходя от Нолана, Лорелея забрала меня с собой. Если я смогу отыскать ее секретики, возможно, они подскажут мне, что было дальше.

Я нахожу еще одну записку под оконной рамой в комнате Лорелеи. Осторожно поддеваю ногтем, вытягиваю наружу, и скрученная бумажка наконец падает на пол. Здесь говорится о каком-то парне с карьера, с которым они целовались на развалинах церкви. Я тоже была там с парнем, живущим у карьера, – буквально прошлой ночью. Когда я увидела две сверкающие точки у входа в пещеру. Кто-то наблюдал за нами. Я вздрагиваю и пытаюсь сосредоточиться. Под доской на дне шкафа обнаруживается еще две записки.

Я опрокинула мамин вазон во дворе и свалила вину на Гранта. Он говорит, я теперь его должница.

Судя по почерку, Лорелея писала это в подростковом возрасте.

Папа узнал, что я сделала. Он сказал, я буду наказана за вранье.

Написано дважды. Почему она не записывала никаких подробностей? Это даже и тайнами не назовешь.

Следующая записка обнаруживается внутри рамки от фотографии, где Лорелея изображена вместе с отцом. Вставляя снимок обратно, я снова чувствую прилив ревности. Они так близки, в ее руках белый жук, подаренный отцом. Сразу видно, что между ними тесная связь. Почему у меня нет такого с Ноланом? Почему он не подпускает меня к себе? Но тут я читаю записку.

Он снова приходил прошлой ночью. Я проспала предупреждение жучков.

Всё. Но этого достаточно, чтобы внутри меня все сжалось. Она имеет в виду Мистера Джиттерса.

Я продолжаю поиски и обнаруживаю еще несколько записок – одну в замочной скважине ее шкафа, а другую в основании торшера в коридоре на нижнем этаже. Но здесь ничего интересного: неровные детские каракули. Я проверяю под кроватью еще раз – очень внимательно и медленно – и тут снова обращаю внимание на странные потертости на полу вокруг ножек кровати. Я пытаюсь представить, как Лорелея со смехом прыгает на кровати или занимается жарким сексом прямо через стенку от спальни родителей. И то и другое маловероятно. Я передвигаю кровать, чтобы ножки стояли ровно на протертых местах. И проверяю снова. Я что-то явно упускаю. Возможно, еще один тайник – дырку в стене или половицу, которая отходит, если на ней не стоит кровать. Но тут нет ничего похожего. Я встаю, отряхивая пыль с колен. Чего я не замечаю?

За окном уже светло, а значит, я провела в поисках уже несколько часов. Наверное, уже почти полдень. Где же Картер? Я смотрю на старинные часы, стоящие на верхней полке, но, судя по всему, они не идут уже много лет. А может, вообще никогда не шли. Зачем здесь вообще эта сломанная бесполезная вещь?

И тут я наконец замечаю. Расположение кровати, часы, высота полки. Я взбираюсь на кровать, не обращая внимания на жалобный скрип пружин, и осторожно ставлю одну ногу на спинку. Должно быть, я примерно одного роста с Лорелеей: вытянувшись насколько возможно, я достаю до часов. Аккуратно тяну на себя – и они с грохотом, похожим на хруст черепной коробки, падают на пол, пробуждая всех жуков одновременно. Старый деревянный корпус часов разлетается в щепки, их задняя стенка отваливается, и на пол высыпаются десятки, сотни, маленьких бумажных квадратиков, сложенных в несколько раз. Целый тайник.

Что я узнала благодаря сломанным часам

1. Мистер Джиттерс приходил в ее комнату ночью.

2. После каждого визита Лорелея вырезала нового жука. Она верила, что их звук предупреждает об опасности. Мэри Энн тоже говорила об этом, не так ли?

3. Лорелея отчаянно хотела выбраться из Харроу-Лейка, но боялась, что Мистер Джиттерс найдет ее везде. Так вот в чем дело! Может быть, она бросила меня и скрылась в неизвестном направлении, потому что боялась?


Чем больше я узнаю о Лорелее, тем меньше понимаю.

Глава двадцать пятая

Я спускаюсь вниз, чтобы позвонить Нолану… Ларри… хотя бы кому-нибудь, но телефон не работает. Опять. Этот город словно вцепляется в меня крепче и крепче, чтобы я не могла сбежать. Перерыв весь чемодан, я выяснила, что Ларри не положил зарядку, а значит, мобильник тоже бесполезен. Внезапно мне кажется, что этот пустой, безжизненный дом хочет поглотить меня. Надо скорее выбираться отсюда. Если домашние телефоны тоже отключены, надо просто найти Картера. Я выбегаю из дома. Но дойдя до Мейн-стрит, я замираю. Прислушиваюсь. Опять эта песня. Песня Лорелеи. Но это единственный звук на всей улице: Мейн-стрит пуста. Сейчас, наверное, обеденное время, но на улице нет ни души. Все магазины закрыты. За прилавками никого нет. Ни малейшего движения за стеклами.

– Эй! – Мой голос вклинивается в мелодию.

Тишина. Я совершенно одна. Я бегу. Как же удивительно легко! В своей одежде, своих кроссовках. Наконец можно двигаться нормально. Ничего нигде не давит, и я не превращаюсь в дерево, врастая корнями в землю. На подходе к высоким воротам парка я замедляю ход. Они обмотаны цепью с замком. Внутри все спокойно и неподвижно, в тишине слышится лишь слабое жужжание тока, исходящее от забора. Я возвращаюсь на дорогу и уже готовлюсь снова побежать, но спотыкаюсь о какой-то предмет, наполовину утонувший в грязи. Наклонившись, я поднимаю маленький знакомый фонарик. Застежка на цепочке сломана. Это фонарик рейнджера Крейн. Наверное, она где-то рядом. Я оборачиваю цепочку вокруг прутьев ворот: так она сразу его заметит.


Я удаляюсь от берега озера по узкой неровной тропинке к дому Картера, и деревья обступают меня со всех сторон. Бегу вверх по склону, но пугающая пустота, оставшаяся позади, придает мне сил. Опустевший город выглядит очень неуютно. Как съемочная площадка Нолана после окончания съемок. Боковым зрением я замечаю, что вокруг будто сгущается темнота, и ненадолго останавливаюсь у дерева, чтобы перевести дух. Но это не просто оптическая иллюзия от быстрого бега и нехватки кислорода. Я и без часов могу сказать, что сейчас точно недостаточно поздно, чтобы начало темнеть. И тем не менее небо темнеет.

Я чувствую странную дрожь в ногах, но не сразу понимаю, в чем дело. Это земля подо мной вибрирует и рокочет, словно зверь, который проснулся и готовится распрямиться в полный рост. Мистер Джиттерс.

Беги.

Я лечу, не разбирая дороги, и замечаю дом Картера только тогда, когда чудом избегаю столкновения с его пикапом, припаркованным у крыльца. Свет не горит. Ни у него, ни у соседей. Я заношу кулак, чтобы постучать, но тут дверь распахивается. В дверном проеме появляется Картер. Он выглядит ошарашенным.

– Лола? Что ты здесь делаешь?

– Где все? Почему так темно? – спрашиваю я.

На Картере ботинки и куртка, как будто он собирался выйти.

– Ты уходишь?

– Ага, типа того. А ты что здесь делаешь? Я думал, ты уже уехала. Тебя не было дома, когда я заходил с утра.

– Я…

Я собираюсь с силами, чтобы рассказать ему, как проснулась под Костяным деревом, как Мистер Джиттерс забрал Мэри Энн, как я нашла записки Лорелеи… Но не могу. Слова комом застревают в горле. Вдруг Картер оказывается прямо передо мной, и я молча утыкаюсь лицом в его грудь. Меня немного мутит, и почему-то кажется, что он читает мои мысли. Если бы он действительно мог достать из моей головы все эти разрозненные осколки и собрать цельную картинку! Но это невозможно. Я должна сделать это сама. На улице совсем стемнело. Но этого не может быть, я знаю! Меня не покидает ощущение, что время стремительно убегает вперед, а я безнадежно отстаю.

– Зайди на минутку, – говорит Картер и приглашает меня в дом.

Я стою в прихожей, пока он зажигает и вешает на стену керосиновую лампу.

– Где все? – спрашиваю я, пока он зажигает еще одну лампу в гостиной. – Кажется, в городе нет никого, кроме нас с тобой.

– И моей мамы, – вздыхает Картер, выглядывая в окно, как будто рейнджер Крейн может появиться там в любую минуту. – Весь город в срочном порядке эвакуирован. Рядом с карьером обрушилась часть холма, и есть высокий риск новых обрушений и оползня. Большого, как в 1928 году. Всех вывезли из города до проведения оценки рисков.

Я смотрю вниз на простой дощатый пол, как будто прямо сейчас подо мной может разверзнуться пропасть.

– Тогда почему ты еще здесь?

– Я должен найти маму, – говорит Картер. – Она ушла в лес и… В общем, мне нужно ее найти.

– Я нашла ее фонарик у ворот парка, – говорю я. – Может, она там?

– Я уже проверял, – глухо отзывается Картер.

Я всматриваюсь в его профиль. Что-то не так. Он избегает моего взгляда.

– Картер? Картер, что случилось? О господи… твоя мама пропала, как Мэри?

Как Лорелея?

– Нет-нет.

Он медленно поворачивается, видимо, чтобы не шокировать меня сразу. Левая половина лица превратилась в одну сплошную лиловую гематому. Глаз заплыл так сильно, что почти не открывается.

– Что случилось? – едва слышно спрашиваю я, протягивая руку, но не решаясь коснуться.

– Я тут повстречал лошадь… – Картер пытается улыбнуться, но, увидев мое ошарашенное выражение лица, снова становится серьезным. – Да просто небольшие проблемы. Ничего такого.

– Какие проблемы?

Картер трет челюсть, но отдергивает руку, коснувшись синяка.

– Мы с мамой поссорились. В основном из-за того, что она пьет. – Картер расстроенно качает головой. – Надо было просто оставить ее в покое. Она не хотела меня слушать, а нам уже нужно было уезжать. Когда она сбежала, я сказал Коре ехать вместе с семьей Фэй. Собирался быстро найти маму и поехать вслед за ними на грузовике.

Картер смотрит на меня опустошенным взглядом.

– Я искал несколько часов. Вернулся сюда на случай, если она пришла домой и отрубилась, как обычно бывало. Но ее нигде нет. И тут появляешься ты.

– Ты хочешь сказать, это мама сделала такое с твоим лицом?

Я никак не могу переварить эту информацию. Мамы так не поступают. То есть поступают, конечно. Я знаю. Я читала об этом. Но сейчас я вижу это собственными глазами – эти ужасные следы на коже Картера, оставленные его матерью. И это совсем другое. Это совершенно не укладывается в мои представления о том, какой может быть мама.

– Это она?

– Проехали, Лола, – устало говорит Картер. – Лучше скажи мне, почему ты все еще здесь. Ты же вроде мечтала поскорее уехать?

– Нет, не проехали. Она не имеет права поступать так с тобой!

Я не должна кричать на Картера. Неожиданно меня посещает противная мысль.

– Это из-за меня?

– Нет, – торопливо отвечает он. – Ну то есть не совсем. Когда я пошел к твоей бабушке и тебя не оказалось дома, она позвонила моей маме и сказала, что я убедил тебя сбежать. Мама сказала ей, что из-за твоего побега земля снова начала двигаться, но она просто опять напилась и несла всякий бред…

– Она решила, что мой отъезд разозлил Мистера Джиттерса? – запинаясь, спрашиваю я.

– Как я уже сказал, это бред. Ну так вот… после этого, – Картер с грустной улыбкой указывает на свое лицо, – она как раз и убежала из дома.

Он прижимается к окну. Сквозь мутное стекло не видно даже деревьев.

– Как думаешь, где она может быть?

– Не знаю. Я посмотрел уже везде, где только мог предположить. В лесу, в парке, в рейнджерском пункте, вокруг озера… Черт, это просто самое дерьмовое время для того, чтобы свалить.

– Может, она и не уходила, – говорю я, но тут же жалею об этом.

Картер настораживается – как тогда, когда я рассказала ему о Мэри Энн в церкви. Я торопливо продолжаю:

– Может, ее забрал Мистер Джиттерс.

– Нет, Лола… Слушай, это не первый раз, когда моя мама сбегает из дома после ссоры, о'кей? Просто забудь о Харроу-Лейке и всех его гребаных ужасах и возвращайся домой в Нью-Йорк.

Я не могу стерпеть этот взгляд: он смотрит на меня как на дуру. Как будто я мешаю ему.

– Но…

– Но что?

Я хочу рассказать ему, что видела чьи-то глаза в разрушенной церкви, что Мистер Джиттерс наблюдал за нами, что моя мама видела его. Я сую руку в карман, выгребаю оттуда целую гору смятых записок и протягиваю их Картеру.

– Что это? – подозрительно спрашивает он. – Лола, у нас сейчас нет на это времени…

– Просто прочитай, – говорю я. – Прошу.

Он садится за стол у окна и начинает распрямлять записочки, одну за другой. Я наблюдаю за тем, как он читает, и жду, когда он наконец все поймет.


Я могу лишь лежать здесь и с ужасом ждать, когда скрипнет дверь… На самом деле я никогда не верила в монстров. Мама говорит, я все выдумываю. Но почему никто не замечает происходящего? Как бы я хотела просто уйти, уехать из этого места, но он никогда не отпустит меня… Мне никто не поверит…

– Ну? – спрашиваю я. – Разве это не доказывает, что она видела Мистера Джиттерса?

– Ну это лишь одна из версий.

– Одна из версий? Мы точно читали одни и те же записки? – Я собираю бумажки со стола и кладу обратно в карман. – Она видела его. И я тоже видела. А теперь твоя мама пропала…

Картер выдерживает паузу, а потом медленно и вкрадчиво произносит:

– Эти записки действительно мог написать человек, который видел Мистера Джиттерса. А еще их мог написать очень напуганный человек, который чувствовал себя загнанным в угол и не видел выхода из тяжелой ситуации. Человек, который боялся прямо написать о своих настоящих страхах, который хотел спрятаться от другого чудовища… например, от жестокого родителя.

Я ошеломленно молчу. Снова разворачиваю записки, перечитываю несколько раз, чтобы убедиться, что Лорелея писала именно о Мистере Джиттерсе… а не о бабушке с дедушкой. Если я ничего не путаю, имя Мистера Джиттерса было на листочке, который я обнаружила в скорлупке с жуком. Ведь так? Черт! Если бы я могла перечитать ту записку… Но она затерялась где-то между корнями Костяного дерева.

Я слышу голос бабушки: она как-то говорила об особой связи между Лорелеей и отцом и упоминала, что тот души в ней не чаял. Вспоминаю фотографию на каминной полке: пожилой мужчина крепко обнимает Лорелею за талию. Лорелея загнана в угол. Никто из них не улыбается на фото. Нолан ни разу в жизни не поднимал на меня руку. Но отец Лорелеи, возможно, был другим. Я могла упустить это из виду, потому что даже не думала в этом направлении.

– Ты хочешь сказать, что не веришь в Мистера Джиттерса? – дрожащим голосом спрашиваю я.

Картер поджимает губы и отводит взгляд. Нет. Я уже видела слишком многое, чтобы не верить в его существование.

Например, я видела Мэри Энн.

– Хорошо, тогда что случилось с Мэри? – с вызовом спрашиваю я.

Картер по-прежнему не смотрит в глаза.

– Возможно, она провалилась под землю так же, как ты…

– Но я знаю, что это не так! Я видела его, и Лорелея тоже! Почему ты не хочешь признать, что он существует?

Хочется биться головой об стену. Расколоть собственный череп, чтобы из него, словно маленькие записочки Лорелеи, посыпались все детали истории и я могла бы разложить их в правильном порядке. И больше никаких секретов. Никакой лжи.

– Ты не прав, Картер. Конечно, Лорелея старалась выбирать размытые формулировки – на случай, если кто-либо найдет ее записки. Она пишет, что здесь ей никто не поверит. И ведь правда бы не поверили! Разве нет?

– А ты уверена, что эти записки писала твоя мама? – спрашивает Картер.

– В смысле? А кто же еще?

Он пристально смотрит на меня:

– Ты.

Я сжимаю в кулаке клочок бумаги:

– С какой стати мне выдумывать вранье о собственной матери, Картер?

– Я не думаю, что в этих записках говорится о твоей маме, – осторожно замечает он. – Я думаю, здесь речь о Нолане. О том, как он подавляет тебя и не дает жить собственной жизнью.

– Чего?

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, к чему он клонит.

– Ты думаешь, это я написала о Нолане?

Я замахиваюсь, чтобы ударить его. Но Картер не двигается с места, и я неуверенно опускаю руку.

– Нолан защищает меня.

Я хочу, чтобы Картер увидел за моим гневом правду.

– Он всегда желает для меня лучшего.

Чтобы я была в безопасности в своей маленькой клеточке, как украшение интерьера. Идеальный трофей. «Отличная работа, Нолан. Такая милая малютка, не правда ли? Она должна быть счастлива иметь такого отца, как ты».

Кровь в трещинах…

На лбу Картера появляются глубокие морщины.

– Господи, Картер! Только не вздумай жалеть меня. Просто поверь!

«Мама говорит, я все выдумываю…»

Моя бабушка не верила собственной дочери. А теперь Картер не верит ни мне, ни Лорелее. Он пытается придать ее словам другой смысл. Но я не позволю. В секретиках Лорелеи скрывается правда. Она писала о Мистере Джиттерсе. Он существует. Су ществует.

Но почему тогда из головы не выходит та фотография, где Лорелея сидит у отца на коленях?

– Слушай, давай разберемся со всем этим позже, – устало говорит Картер. – Сейчас мне нужно найти маму. А тебе – выбраться отсюда.

Я знаю: Картер просто не понимает этого. Не понимает меня. Поэтому я надеваю маску – только на этот раз это не вымышленный персонаж. Это я, решительная и неуязвимая.

– Не надо проецировать дерьмо из своей собственной жизни на меня, Картер.

Он жмурится, как будто я дала ему пощечину.

– Мой отец никогда…

– Я не про отца, – перебиваю я. – Я про то, что вся твоя семья относится к тебе как к мусору: Грант бьет тебя, мама тоже. Ко всему прочему, она всеми силами лишает тебя возможности когда-либо уехать отсюда. Даже Кора говорит о тебе так, будто ты безнадежен. Посмотри на свою жизнь, Картер.

Повисает звенящая тишина. Как будто пустота, которую я почувствовала на Мейн-стрит, наконец настигла нас.

– Это неправда, – тихо говорит Картер, с трудом сдерживая слезы. – Моя мама нездорова. Я нужен ей…

– Она твоя мама. Она должна желать тебе лучшего.

Картер хватается за фонарик, висящий у него на груди.

– Я не писала этих записок, – говорю я. – Мистер Джиттерс существует, и моя мама видела его. И я тоже. Он забрал Мэри Энн.

А вот этого мне говорить не стоило. Картер мгновенно забывает о боли, которую я ему причинила, и встревоженно смотрит мне в глаза.

– Лола, хватит. Нет никакого Мистера Джиттерса. И Мэри Энн тоже нет. Забудь об этом и возвращайся домой.

– Мистер Джиттерс существует, и я докажу это!

Картер издает досадливый стон, но я отталкиваю его и выбегаю из дома. Он неуверенно выходит во двор следом за мной.

– Лола, стой! Склон может провалиться в любую секунду!

– Я не уйду без ответов. И я не позволю похоронить их здесь.

– Хорошо, я тебе верю! – кричит Картер. – Лола, пожалуйста…

– Прости.

Пожалуй, Нолан прав: «прости» – пустое слово.

Глава двадцать шестая

Город действительно совершенно пуст, как мне и показалось с другого берега озера. Я иду той же дорогой. Одежда пропиталась потом, и с каждой минутой мне становится все холоднее. На подходе к воротам парка я замечаю слабый свет. Фонарик висит там же, где я его оставила, только теперь он горит, освещая открытые ворота. Я отвязываю фонарик. Картер сказал, что уже искал в парке. Странно, как он мог не заметить?

Неожиданно дорога заливается светом, и парк за забором оживает. Аттракционы со скрипом и грохотом приходят в движение. Из динамиков доносится веселая джазовая мелодия 1920-х годов, которая постепенно ускоряется с каждым аккордом. Я застываю, разинув рот от удивления. Здесь явно кто-то есть: ворота ведь открыты. Кто-то включил свет – и он сейчас внутри парка.

Я продвигаюсь вперед, будто ветер, которого на самом деле нет, подхватил мое невесомое тело и несет к неизвестной цели. К мелодии присоединяется тихое тук-тук-тук в одном ритме с моими шагами. Знакомый, завораживающий, убаюкивающий звук. Я приближаюсь к его источнику.

Мама была права. Мистер Джиттерс существует, и я докажу это. Проход к подземному лодочному маршруту по-прежнему перекрыт, но дырка, сквозь которую мы пролезли с Картером в прошлый раз, не заколочена. Этот странный гул, который преследует меня и вызывает невыносимый зуд в ушах, исходит оттуда. Внутри темно, но я все равно замечаю там какое-то отрывистое, неестественное движение. В темноте мелькает что-то белое. Как кости.

Он здесь.

Я медленно отступаю к воротам. Сквозь навязчивую мелодию пробиваются его щелчки и скрежет, и хотя я увеличиваю расстояние между нами, они становятся только громче. Что-то заставляет меня оглянуться, и я обнаруживаю, что остановилась в нескольких метрах от ворот и всего в шаге от забора, тихонько жужжащего под напряжением. Каким образом я могла так промахнуться? Еще одно движение – и меня бы убило током. И почему ворота закрыты? Я их точно не трогала. Я подбегаю ближе, тяну створки ворот на себя, но они не поддаются. Цепи с замком нет, но я просто не могу сдвинуть ворота с места, как будто что-то невидимое удерживает их.

Черт!

С чего я взяла, что приходить сюда – хорошая идея? В чем смысл доказывать существование монстра, если я не смогу выбраться отсюда живой?

Глупая Лола!

В дальнем конце парка снова что-то мелькает – опять это мертвенно-белое лицо. Потом за одной из служебных построек появляется длинный силуэт и тут же исчезает за тиром. Он уходит от лодочной станции. Он идет сюда.

Ворота закрыты. Через электрический забор не перелезть. Вскарабкаться по отвесной скале, внутри которой начинается подземный лодочный маршрут, я тоже не смогу. Последний известный мне выход отсюда – в пещерах. Если я отыщу церковь, то смогу выбраться через провал. Парк полностью освещен. Если я останусь, он точно найдет меня. И к тому моменту, когда все наконец вернутся в город, я исчезну так же, как и все остальные. Как будто меня никогда и не было.

Туннели. Мне нужно пройти через туннели. Я торопливо отодвигаю расшатанную дверь, загораживающую проход к лодкам, и проскальзываю внутрь. Она захлопывается за мной, и я остаюсь один на один с темнотой. Снаружи по-прежнему шумно, но теперь звук приглушен досками. Я тянусь за фонариком, который нашла у ворот парка. Пространство вокруг освещается слабым светом.

Лорелеи больше нет.

Словно сами стены шепчут мне эти слова, нацарапанные испуганными девочками в надежде, что чудовище их не тронет. Я стискиваю зубы. Звук, идущий снаружи, не изменился, но как будто стал немного ближе. Слышит ли он меня? Не знаю, но не хочу рисковать. Надо торопиться. Кем бы ни был Мистер Джиттерс и чего бы он ни хотел, он ждет меня прямо сейчас.

Я иду по узкому уступу вдоль потока. В кроссовках, конечно, удобнее, но меня не покидает ощущение, что кто-то преследует меня, подкрадывается сзади в темноте, и от этого влажные камни кажутся в сто раз более скользкими. Звук моих шагов соединяется со звоном капель, падающих в черную воду. Я почти чувствую, как ко мне тянутся жесткие длинные пальцы. Я не помню, чтобы церковь была так далеко, когда приходила сюда с Картером, но в темноте время и пространство растягиваются, а тени становятся длиннее. Я упираюсь прямо в стену, чуть не уронив фонарик. Впереди тупик. Мне нужно вернуться туда же, откуда я пришла. Но тут кто-то зовет меня из туннеля. Я замираю. Мэри Энн? Это ее я видела в парке аттракционов? Нет. Тот, кого я заметила наверху, был неестественно высоким. Но она могла прийти за мной сюда. Что ей от меня нужно?

– Лола… – напевно зовет кто-то в темноте, и я чувствую, как волосы встают дыбом. – Ло-лааааа…

Она пришла помочь или, наоборот, заманить меня внутрь? Вдруг я иду навстречу чудовищу? Я дважды поскальзываюсь, больно подвернув лодыжку, а потом оступаюсь и попадаю ногой в мелкую речку, текущую сквозь пещеры. Кроссовки наполняются ледяной водой, брюки промокают от брызг. Я теряю равновесие и с размаху приземляюсь на каменистую дорожку. Стараюсь не всхлипывать. Не получается. Череп распирает от назойливого шума, но голос, звавший меня, затих.

– Мэри Энн! – зову я. – Мэри Энн, где ты? Чего ты хочешь?

Нет ответа. Я жду, но слышу лишь шум воды и ритмичный звон падающих капель. Может, мне померещилось?

Я не знаю, не знаю, не знаю.

По пещере прокатывается странный звук, разбиваясь на сотни мелких осколков и отражаясь от стен, окружающих меня со всех сторон. Щелк-щелк-щелк-щелк-ЩЕЛК! Это Мэри Энн? Или Мистер Джиттерс? Или Картер был прав и прямо сейчас надо мной сдвигается земля? Очень холодно. Несмотря на теплый свитер, по спине пробегают мурашки, когда я касаюсь ледяной стены пещеры.

Давай, Лола. Просто найди церковь – и ты выберешься отсюда.

Это не Нолан. И не Мэри Энн. Это мой собственный голос. Я иду в обратную сторону, внимательно смотря на землю под ногами. Фонарик слабо освещает мне путь. Я оставляю за собой мокрые следы, которые исчезают в темноте.

– Черт, – бормочу я, останавливаясь в очередной раз.

Я снова у той же каменной стены, в том же самом тупике. Неужели я опять пропустила поворот? Видимо, путь к провалу гораздо длиннее, чем я думала. Сложно собраться с мыслями, когда вокруг столько непонятных шумов. Обувь промок ла насквозь, и у меня сильно замерзли ноги. С каждым следующим шагом они немеют все сильнее и сильнее. Через несколько метров я оступаюсь и попадаю на острый камень. От внезапной боли сводит икру. Выругавшись, я наклоняюсь, чтобы размять мышцу. И тут что-то касается моих волос. Я вскидываю голову, но вокруг никого нет. Пустота.

– Мэри Энн! – шепчу я. – Ты здесь?

Я знаю, что она не ответит. Я совсем одна.

Глава двадцать седьмая

Кажется, я иду уже несколько часов. Поскальзываюсь, спотыкаюсь, перебираюсь из одного зала в другой. Щелчки и стук преследуют меня, окутывают, словно плотное одеяло. Этот звук напоминает топот жучков Лорелеи. Интересно, думала ли она об этом? Может, она делала их именно для того, чтобы они напоминали ей об этом темном месте и предупреждали о монстрах, которые проникали по ночам в ее комнату?

Свет фонарика становится все слабее. Я пыталась не замечать этого, но сейчас он едва освещает мне путь. Скоро темнота поглотит меня полностью. Станут ли меня искать? Я начинаю тихонько петь, чтобы немного отвлечься, и мои слова эхом возвращаются обратно:

Он был заперт под землей

Очень-очень много лет,

Но, отведав мертвечины,

Снова смог повеселеть…

Истерически усмехаюсь. Если бы это было черно-белое кино, сейчас меня бы кто-нибудь вырубил.

Лодыжка пульсирует от боли. Нужно скорее выбираться отсюда. Но все туннели выглядят одинаково, и я поворачивала туда и обратно уже столько раз, что не понимаю, откуда пришла. В какую сторону текла река? В пещеру или из нее? Не важно, сейчас я все равно не смогу увидеть направление течения. Я сажусь на корточки и растираю лодыжку, параллельно стараясь унять дрожь. Что бы посоветовал Нолан? Я пытаюсь прислушаться к нему. Но слышу лишь щелчки, многократно умножаемые эхом. И всё.

– Прекрати, – изображаю я голос Нолана. – Из этих пещер как минимум два выхода: через церковь и там, откуда ты пришла.

Я встаю, распрямляю спину до хруста позвонков. Этот звук сливается с рокотом пещер. Иду вперед. А что еще остается делать? Одной рукой я держусь за стену и ощупываю шероховатую поверхность камней, чтобы не пропустить поворот. Через несколько минут фонарик на шее начинает мигать и гаснет.

– Без паники, – говорю я в темноту. Мой голос спокоен.

Спокойно. Я совершенно спокойна.

– Держи руку на стене. Ты найдешь путь наружу, если не будешь паниковать.

Паниковать, паниковать, паниковать, паниковать…

Эхо окружает меня со всех сторон. Мистер Джиттерс здесь, он смеется надо мной. Он приближается. Он уже слишком близко.

– Я никогда не оставлю тебя, как она, – шепчет Мэри Энн, но потом ее голос меняется, и прямо над моим ухом раздается скрежет зубов: – Как все они.

Я чувствую, как она двигается в темноте, распрямляется, превращается в монстра. В Мистера Джиттерса. Он проводит заостренным пальцем по моему позвоночнику, оставляя на спине мокрую дорожку, и я изгибаюсь, как скорпион. А потом бросаюсь бежать.

Не успев сделать и пяти шагов, я спотыкаюсь на полном ходу и лечу вниз головой в неизвестность. Я думала, что попаду в воду или на мокрые камни, но неожиданно приземляюсь на гладкую поверхность, которая раскачивается от столкновения. Больно прикусываю щеку. Запястье горит от неудачного падения. Перелом? Я еще никогда ничего не ломала и не знаю, как это определить, но болит просто адски. Во рту появляется солоноватый привкус крови. Зажмурившись, я наконец сглатываю.

Умничка. Даже не пискнула.

Кажется, я в лодке. Узкой, деревянной и достаточно длинной, чтобы поместиться там лежа. Я вспоминаю сцену из «Ночной птицы», где Пташка бежит по узкой дорожке и прыгает в гондолу, которую принесла в пещеры подземная река. Это ее лодка: реквизит из фильма. В первый раз она спасла Пташку от оголодавших горожан, которые гнались за ней с вилами. Может, теперь спасет и меня.

Я переворачиваюсь на бок и упираюсь во что-то твердое – явно не борт лодки. Оно обернуто тканью. Жесткое, холодное. Дрожащими пальцами я провожу по твердым выступам.

О господи!

Я с трудом подавляю всхлип. Вот изгиб грудной клетки, вот круглый плечевой сустав. И тут костяшками пальцев я чувствую волосы.

– Нет, нет, нет, нет, нет…

Мне хочется скорее выбраться из лодки и с воплями убежать в темноту, но я заставляю себя коснуться этих жестких, сухих волос, провести пальцами вверх по челюсти, к виску, где нащупывается зазубренный край. Взвизгнув, я отдергиваю руку. Череп проломлен.

Нет. Это просто игры разума. В этой лодке нет никакого тела. Это просто реквизит из «Ночной птицы». Нет. Это не тело. Точно не ее тело.

Но… Мэри?

Может, это она. Мне хочется найти какое-нибудь обнадеживающее объяснение, хотя умом я понимаю, что это бесполезно. Нет. Эти кости лежали здесь многие годы. Достаточно долго, чтобы плоть полностью разложилась, а волосы стали сухими, как солома. Рядом со мной Лорелея.

Несколько секунд я молча прислушиваюсь к звукам пещеры, словно пытаюсь услышать ответы на свои вопросы. Но слышу лишь монотонное потрескивание. По щекам ручьями текут слезы, но я не смахиваю их. Я не хочу прикасаться к коже после… этого.

Тук-тук-тук-тук-ТУК…

Этот мерный стук… Теперь я вспоминаю этот звук. И все остальное.

– Ты говорила, мы отправимся в приключение, – шепчу я куда-то в темноту, на самом деле обращаясь к Лорелее. – Но сначала тебе нужно было уладить кое-какие дела дома, в Харроу-Лейке.

В памяти постепенно начинают всплывать давно забытые слова и события.

– Но ты оставила меня.

Нет. Это звучит как-то неправильно. Это неправда. Она забрала меня с тобой, но потом бабушка позвонила Нолану и сказала, где мы находимся. И Нолан примчался за нами из Чикаго. Забрал нас домой. И в глубине души я почувствовала облегчение, потому что Лорелея выглядела очень несчастной, пока мы были в Харроу-Лейке. Я очень радовалась, что мы вернулись обратно к Нолану, пока не начались крики. Я вспоминаю ссору и эту ужасную пластинку, играющую на полную громкость.

Монотонный стук разбивает все на мелкие осколки, переиначивая истории, которые Нолан раз за разом повторял мне, пока я не поверила… Он лгал. Лорелея не бросила меня. Мы уехали вместе. Если бы бабушка не позвонила ему и не рассказала о нас…

Дверь в комнату закрыта, чтобы защитить мои маленькие ушки. Граммофон орет на полную громкость. T’ain’t No Sin. Но какой бы громкой ни была музыка, она не может заглушить вопли. И грохот.

– Прекрати! Нолан, не надо! Мне больно!

– Мне больно, – бормочу я себе под нос.

Это был ее голос. Это Лорелея кричала. Страшный вопль, который оборвался, словно пластинка соскочила с иглы. А потом я тихонечко вышла из комнаты и увидела…

Кровь в трещинах. Растекающуюся ровными линиями между досками паркета. Бледную, худую, безжизненную руку на полу за приоткрытой дверью. А потом меня накрыло тенью, и Нолан заполнил собой весь мой мир.

– Быстро в комнату, Лола! Уберись отсюда, черт возьми!

Там лежала мертвая Лорелея. Она пыталась уйти. Забрала меня с собой… но он нашел нас. И теперь она лежала там одна в огромной луже крови. Когда отец захлопнул за мной дверь, его руки тоже были в крови.

Шипение и скрежет граммофонной иглы постепенно затихают. Я заперта, и выхода нет. Я слышала этот звук в тот день, когда умерла моя мама. Тот же звук я слышала тогда, когда постучала в дверь кабинета Нолана. Я уже и так была на взводе, но его небрежное «Ой, я разве не говорил тебе?» привело к настоящему взрыву, и из дальних закоулков памяти наконец вырвалась страшная правда, от которой мой мозг ограждал меня долгие годы, чтобы я могла по-прежнему любить отца. Несмотря на то, что он сделал. Сколько же крови… сколько крови… Но тут я вижу другую сцену. Нолан выбегает за мной в коридор.

– Куда ты собралась? Немедленно вернись!

– Нет! Я ухожу.

– Думаешь, ты можешь просто так уйти от меня? Забыть обо мне, как будто я пустое место? Ты не лучше Лорелеи!

Вот оно. Ее имя на его губах. То, о чем мы никогда не говорили. То, что было долгие годы спрятано где-то очень глубоко. Вот оно.

– Почему ты не мог просто отпустить ее? Мама хотела забрать меня с собой, я помню. Она говорила тебе сотни раз, что ты сломаешь меня, если мы не уйдем! Сломаешь так же, как сломал ее!

– Не смей так со мной разговаривать! Ты будешь делать то, что я тебе скажу, и тогда, когда я захочу. Я НИКОГДА не позволю тебе уйти от меня.

Он загнал меня в угол у входной двери. В моей руке кухонный нож. В мозгу пульсирует бесконечное «НИКОГДА».

– Отпусти меня!

О господи! Это была я. Это я, это я, это я. Я больше не могла совладать с яростью, растекающейся по венам, словно жгучая черная волна. И когда лезвие вошло глубоко в тело, этот импульс показался мне таким правильным, таким неизбежным… что я сделала это снова.

– Лола, хватит!

И снова.

– Кровь в трещинах, – бормочу я в темноту, и пещера поглощает мои слова.

Я так замерзла, так устала. Все тело ноет. Я закрываю глаза. Всего на минуту. Видимо, я задремала, потому что внезапно в пещере становится тихо, как в склепе. Кости по-прежнему лежат рядом со мной, на том же самом месте. Кости Лорелеи. Я не вижу ее, но знаю, что наконец нашла ее. Все это время я ждала, что она вернется за мной, хотя в глубине души всегда знала, что это невозможно. А она лежала здесь и ждала, пока ее найдут. В памяти снова всплывает подслушанный разговор между Ноланом и Ларри, только теперь я вижу его в новом свете. Нервная реплика Нолана: «Она сказала, что собирается уйти от меня». И ободряющее «Я обо всем позаботился» Ларри. Теперь я знаю, что все это значит. Что Нолан сделал с Лорелеей. Как Ларри прикрыл его задницу и привез тело моей мамы сюда, чтобы спрятать ее, как постыдную тайну. Если бы ее когда-нибудь нашли, ее смерть выглядела бы как несчастный случай. Или можно было бы предположить, что кто-то другой – из Харроу-Лейка – поступил с ней таким чудовищным образом.

– Я не могу остаться с тобой, – шепчу я.

И она не хотела бы, чтобы я осталась здесь, в темноте. Она не хотела бы, чтобы я боялась. Я знаю это. Я помню. Она была смелой и хотела, чтобы я выросла такой же. Как я могла забыть ее?

Я лезу в карман джинсов и достаю жука. Оставлю с ней хотя бы его. Я открываю скорлупку и хочу положить рядом с мамой, но тут замечаю, что жук светится. Красно-белый узор на его спинке светится в темноте – точно так же, как краска в комнате страха. Только сейчас этот узор превращается в лицо Мистера Джиттерса. И тут пазл наконец складывается.

Папочка говорит, что нельзя сочинять сказки, иначе придет Мистер Джиттерс и заберет меня.

Храни свои тайны надежно.

Картер был прав. Не насчет того, что я писала записки, но насчет сущности Мистера Джиттерса: он сама темнота, но темнота более настоящая и более пугающая, чем любое чудовище. Отец Лорелеи сделал для нее этого жука. И спрятал в нем тайное послание – лицо монстра. В качестве напоминания. И угрозы.

Папочка говорит, что нельзя сочинять сказки…

Он использовал ночной кошмар, чтобы заставить ее замолчать и не выдать их страшную тайну.

иначе придет Мистер Джиттерс и заберет меня.

Я не хотела замечать этого раньше, я так отчаянно хотела нащупать хоть какую-то связь с мамой – даже если этим связующим звеном было чудовище, – что в упор не видела жуткую правду в ее словах.

– Прости меня, – обращаюсь я к Лорелее. – Я верю тебе.

Мистер Джиттерс не единственное чудовище, порожденное этим городом, и Лорелея это знала. И нет, я не оставлю белого жука рядом с ее телом. Моя мама заслуживает лучшего. Я сжимаю скорлупку в руке, чтобы бросить ее в холодную тьму. И тут я слышу этот звук. Его песню, перескакивающую с камня на камень, оплетающую все вокруг черной паутиной, звенящую над темной поверхностью воды. Дрожащими губами я шепчу слова:

Трата-та-та-та-та-та,

Опустилась темнота.

С тихим шорохом и стуком

Выйдет он из-под земли!

Убегай или умри.

Тик-так, тик-так,

Он придет не просто так…

Сердце трепещет, как крылышки колибри. Пещера оживает, словно очнувшись после долгого сна. Он идет. Жук в моей руке стучит лапками, предупреждая об опасности. И тут я вижу. Две светящиеся точки в темноте. Ближе. Ближе. Я отступаю. Прочь от него. Прочь от этого. Гондола содрогается, ударившись о скалу или берег. Я теряю равновесие и в последний раз касаюсь маминых волос. Мистер Джиттерс приближается. Надо бежать. Я выпрыгиваю из лодки наугад. Ледяная вода сковывает движения, но я упорно иду вперед, прочь от этих маленьких жутких огоньков. Его звуки по-прежнему окружают меня со всех сторон. Постепенно озеро мельчает, вода отступает, и я наконец оказываюсь на влажных камнях.

Куда идти? В какую сторону?

В кромешной тьме ничего не видно. Я прижимаюсь спиной к холодной стене. Прислушиваюсь. На фоне тихого щелканья и стука появляется еще один звук: что-то вылезает из воды. Я кричу, замахиваюсь и со всей силы кидаю скорлупку с жуком в темноту. Она попадает в цель и с треском раскалывается. По пещере прокатывается рев чудовища. Я закрываю уши руками, но никак не могу заглушить этот звук. Но внутри меня созревает что-то еще. Несмотря на холод и страх, я ощущаю, как во мне поднимается огненная смертоносная волна. Ему недостаточно моего страха. Недостаточно того, что я заперта в темноте в полном одиночестве. Кем бы я ни являлась и что бы я ни делала, ему всегда недостаточно, поэтому я наконец выпускаю свою ярость наружу.

– ОТ-ПУ-СТИ!

И мой крик громче его. Громче биения сердца, готового выскочить из груди. Громче самого конца света. И вот теперь я чувствую, как твердая порода под моими ногами, и за моей спиной, и повсюду вокруг начинает дрожать. Сама пещера восстает против чудовища и оглушает своим рыком. Раздается громкий треск, и с потолка падает булыжник. Потом еще один. И еще десять. Пещера рушится прямо у меня на глазах. Я прикрываю голову руками и, крепко прижавшись к стене, шепчу лишь одно слово: «Отпусти, отпусти, отпусти, отпусти, отпусти!»

Мелкие камешки и грязь отскакивают от меня. Грохот нарастает, и мне кажется, что это уже никогда не закончится. Но постепенно шум начинает стихать. Земля больше не дрожит, и я наконец решаюсь посмотреть наверх. Ночной воздух наводняет пещеру. Вокруг меня плотное облако пыли, но я вижу сквозь него. Там, где минуту назад было подземное озеро, вырос огромный курган из земли и камней. По образовавшемуся склону можно выбраться наружу, навстречу луне. Внизу, под обломками, погребен Мистер Джиттерс. И моя мама. От этой мысли хочется реветь.

Я ковыляю к насыпи и начинаю искать, за что ухватиться. Я готова раскопать эту груду обломков руками, лишь бы выбраться к небу. Вокруг осыпается земля. Запястье горит, лодыжка вот-вот вывихнется окончательно, но осталось совсем чуть-чуть. Я хватаюсь за корень дерева, подтягиваюсь все выше и выше, пока наконец не перелезаю через край провала. Навстречу рассвету. Слабый свет чуть касается верхушек деревьев, и я судорожно вдыхаю сладкий, свежий воздух, лежа на траве и гальке. Я соткана из историй. Небо надо мной усыпано звездами, и они тоже хранят в себе старые истории, память о давно погибших вселенных. Звезды наблюдают за тем, как я встаю на ноги и устало бреду через лес. Возможно, все это – глаза чудовищ. А может, их вовсе нет.

Год спустя

Нолан

Запись интервью с Ноланом Ноксом, режиссером «Ночной птицы», для журнала Scream Screen (специальный выпуск по случаю двадцатилетнего юбилея премьеры фильма). – ПРОДОЛЖЕНИЕ

К. Д. Л.: Ходят слухи, что в ближайшее время вы планируете вернуться в Харроу-Лейк и снять продолжение «Ночной птицы». Это правда?

Н. Н.: Да. Мы планировали выпустить фильм к двадцатой годовщине «Ночной птицы», но возникли проблемы с графиком съемок, и мы, как вы видите, ничего не успели.

К. Д. Л.: Потому что в прошлом году на вас напал незнакомец прямо в вашем пентхаусе?

Н. Н.: Что, простите? Я не собираюсь разговаривать с вами об этом. Давайте дальше.

К. Д. Л.: Дальше? Может быть, тогда поговорим об убийстве вашей жены? Или о загадочном исчезновении вашей дочери, которую вы отправили подальше отсюда после того, как – повторюсь – незнакомец нанес вам многочисленные ножевые ранения?

Н. Н.: (пауза) Какого черта тут происходит? Вы пытаетесь шокировать меня или что? Кажется, вы еще не доросли до интервью. Серьезно, о чем думали в Scream Screen, когда отправляли ко мне обнаглевшего ребенка?

К. Д. Л.: (смеется) В Scream Screen были счастливы, когда я пообещала им беспредельный эксклюзив. А теперь отвечайте на вопросы, Нолан.

Н. Н.: (срывается на крик) Какой, на хрен, эксклюзив? Это совершенно неприемлемо, мисс (Шорох бумаги.) Лэй. Стоп. Кора Джин Лэй… Откуда я знаю эту фамилию? Вы, случайно, не родственники с мальчишкой, который был главным подозреваемым в связи с исчезновением Лолы?

К. Д. Л.: Картер – мой брат, и да – думаю, вы и без меня прекрасно знаете: с него сняты все подозрения в причастности к исчезновению Лолы. А вот вы, Нолан, пожалуй, заслуживаете более пристального внимания полицейских. Впрочем, как и люди, работающие с вами. Скажите, кому вы приплатили, чтобы вам не задавали вопросов, почему все женщины в вашей жизни имеют склонность… исчезать?

Н. Н.: (пауза) Чего вы тут добиваетесь, мисс Лэй?

К. Д. Л.: (смеется) О, мы снова вернулись к формальному стилю? О'кей, мистер Нокс. Давайте поговорим с вами о том, что ваша жена – которая, по вашим словам, ушла от вас тринадцать лет назад, – была убита.

Н. Н.: Ну уж нет, мисс Лэй. Если бы вы как следует подготовились к нашей встрече, то знали бы, что моя жена уехала в свой – и ваш, как я понимаю? – родной город и пропала без вести. Если с ней что-то произошло, я не имею к этому никакого отношения. Лорелея была признана погибшей в связи с безвестным отсутствием, это стандартная процедура в таких случаях. Насколько я знаю, сейчас она проживает в Мексике.

К. Д. Л.: А вы забавный, мистер Нокс. Видите ли, мой отец погиб вскоре после исчезновения Лорелеи. Да, печально, но он вел себя как полный козел по отношению к моей маме…

Н. Н.: Меня не интересует ваша биография. Или говорите по делу, или катитесь к черту из моего кабинета.

К. Д. Л.: Ох, мистер Нокс, вижу, вы изо всех сил пытаетесь закончить нашу беседу. Не так ли? А Лола, между прочим, любила рассказывать истории, и вам это даже нравилось, если я правильно понимаю. Ладно, ближе к делу. Я тут недавно разбирала бумаги отца и нашла конвертик с негативами фотографий. Я проявила снимки – и вы не поверите, что я обнаружила! Попробуйте угадать. (Пауза.) Не знаете? Ну хорошо. Давайте я тогда лучше покажу. (Шорох бумаг.) Посмотрим на первый снимок. Здесь мы совершенно четко видим вашего ассистента, мистера Лоуренса Брауна, рядом с автомобилем, ранее зарегистрированным на ваше имя в период, когда вы жили в Чикаго. И, зная Харроу-Лейк вдоль и поперек, могу с уверенностью сказать, что машина запаркована рядом с заброшенным карьером. Согласны? Замечательно. А согласны ли вы, что тело, которое он пытается вытащить из багажника, подозрительно похоже на вашу пропавшую супругу?

Н. Н.: (пауза) Что вам нужно?

К. Д. Л.: Так, не торопитесь! Сначала нам нужно взглянуть еще на несколько снимков. Вот этот, например: кажется, здесь очень хорошо видна рана на голове Лорелеи. (Пауза.) Но самая интересная фотография, на мой взгляд, вот эта. Я решила творчески подойти к ее интерпретации, но думаю, вы не будете против. Да? Отлично. Видите ли, моя мама всегда говорила, что отец был просто помешан на Лорелее. Думаю, вы можете его понять. Готова поспорить, мой дорогой папуля не мог спокойно жить, зная, что тело бедняжки Лорелеи лежит в воде, постепенно сморщиваясь и разбухая. Поэтому он вытащил ее труп из карьера и уложил в лодку, как вы можете видеть на последней фотографии. Это даже немного романтично, не правда ли? Смотрите, как он сложил ей ручки. Убрал волосы с лица. А может быть, папа просто хотел сохранить более весомые доказательства вашей вины, чем просто снимки? Хотел убедиться, что сможет снова найти тело Лорелеи, если возникнет необходимость? Только вот он почему-то умер до того, как смог использовать все это против вас. Совпадение? Не думаю.

Н. Н.: (смеется) Ага. Значит, теперь я убил еще и вашего отца, верно? Я говорю «еще», потому что, по вашим словам, я якобы убил Лорелею, а мой ассистент помог мне избавиться от тела. Правильно? Вот это история, мисс Лэй! Интересно, и чем же все это закончится?

К. Д. Л.: А вот это, мистер Нокс, хорошая часть истории. Она закончится тем, что вы заплатите за убийство своей жены и моего папы. И за то, что вы сделали с Лолой: не сомневаюсь, вы прекрасно знаете, что с ней произошло после таинственного исчезновения. И если вы вдруг задаетесь вопросом, с какой стати должны признаваться во всех этих преступлениях – а вам придется сознаться, уж поверьте, – то имейте в виду: если вы не признаетесь добровольно, я вам немного помогу.

Н. Н.: (смеется) Вы собираетесь опубликовать эту бредятину? Я засажу вас за решетку еще до того, как вы покинете это здание, мисс Лэй. А еще созвонюсь с вашим редактором и позабочусь о том, чтобы вы никогда больше не работали ни в его журнале, ни в каком-либо ином печатном издании и других СМИ. Как вам такой финал? То, что вы тут показываете, – фото актрисы с кинопроб, которые она не прошла. Мой ассистент помогал в постановке сцены. Еще вопросы?

К. Д. Л.: Есть еще одна небольшая деталь. Тело.

Н. Н.: (пауза) Что?

К. Д. Л.: Ой, а вы не знали? Забавно. Понимаете, после прошлогоднего оползня была проделана огромная работа по восстановлению Харроу-Лейка. Долгая, медленная работа. На самом деле пока удалось лишь укрепить вход в туннель в дальней части парка аттракционов. Вот пару недель назад закончили. И знаете, что они нашли в гондоле прямо у входа в пещеру?

Н. Н.: (тихое ругательство.)

К. Д. Л.: Неприятно, конечно, сообщать плохие новости – а я не сомневаюсь, для вас это плохие новости (впрочем, я думаю, вы не очень удивлены), – но мой брат был с рабочими в этот момент и сказал, что в лодке обнаружились останки женщины.

Н. Н.: Наверное, они были в шоке, мисс Лэй. Но если эта несчастная женщина действительно моя жена, как вы утверждаете, почему же полиция до сих пор не выступила с сенсационным заявлением?

К. Д. Л.: (смеется) Судмедэкспертиза – дело небыстрое. Наверное, им нужно быть уверенными на сто процентов, прежде чем приходить к легендарному Нолану Ноксу с такими заявлениями, как вы думаете?

Н. Н.: Тогда я не понимаю, что вы хотите извлечь из этой небольшой… беседы.

К. Д. Л.: Сейчас-сейчас, давайте по порядку. Вижу, вас не особо впечатлили фотографии, которые я вам только что показала. А знаете, кого они впечатлили?

Н. Н.: Явно не полицейских, потому что иначе они бы давно уберегли меня от этого бесполезного разговора. Пустая трата времени.

К. Д. Л.: Нет, полицию мои фотографии не убедили, вы правы. А вот Мойру Маккейб – вполне.

Н. Н.: (пауза) Вы показали это Мойре?

К. Д. Л.: Да. И знаете, ее реакция была несколько иной, чем ваша. Оказалось, она думала, что Лорелея уехала из Харроу-Лейка тринадцать лет назад вместе с вами, после того как ненадолго приезжала к ней вместе с Лолой. А на следующий день Лорелея покончила с собой в вашей чикагской квартире. Миссис Маккейб утверждает, что услышала такую версию событий именно от вас. Очень любопытно. Если Лорелея просто ушла от вас, как вы утверждаете, зачем было звонить ее матери и сообщать, что ее дочь умерла?

Н. Н.: Ну, я… Я был расстроен из-за того, что жена решила от меня уйти, и… Знаете что, Мойра все это выдумала. Она всегда меня недолюбливала. Так и не смогла простить мне, что я забрал ее драгоценную дочь. Она лжет. И кстати, с какой стати она молчала все эти годы, если знала, что Лорелея мертва? Как вы это объясните?

К. Д. Л.: Элементарно, мистер Нокс. По словам миссис Маккейб, вы сказали, что это она довела Лорелею до самоубийства. Она не вдавалась в подробности, но, насколько я поняла, она испытывает колоссальное чувство вины за то, что игнорировала насилие, от которого Лорелея страдала все свое детство. Тринадцать лет назад Лорелея вернулась в Харроу-Лейк именно для того, чтобы высказать матери все, что она думала на этот счет, и вы решили шантажировать этим миссис Маккейб, чтобы та держала рот на замке. Довольно бессердечно с вашей стороны, мистер Нокс. Но каким же бессердечным сукиным сыном надо быть, чтобы поручить своему ассистенту отвезти труп вашей жены обратно в Харроу-Лейк и выбросить там – чтобы она навсегда осталась в городе, из которого отчаянно пыталась сбежать? Или вы хотели подстраховаться на случай, если тело когда-нибудь найдут? Чтобы сказать потом, что она не уезжала из Харроу-Лейка и вы не были последним, кто видел ее живой? Никто ведь не знал, что вы приезжали в город, не так ли? Интересно, что было бы, если бы миссис Маккейб не согласилась взять деньги, которые вы предложили ей за молчание?

Н. Н.: Нет… Я… Черт! ЧЕРТ! (Пауза.) Что вам от меня нужно? Деньги? Роль в следующем фильме? Что?

К. Д. Л.: Вы меня невнимательно слушаете, мистер Нокс. Мне не нужны ни ваши деньги, ни роль в вашем сраном фильме. Мне ничего от вас не нужно. Я делаю это ради Лолы.

Н. Н.: (смеется) Думаешь, ты знаешь мою дочь? Думаешь, вы с ней заодно, малышка? Ничего ты не знаешь. Лола – неблагодарная тварь, которая сбежала в Харроу-Лейк, пока я был в больнице, только для того, чтобы меня разозлить. И с тех пор от нее ни слуху ни духу. Спуталась с каким-нибудь деревенщиной, наверное опять же, чтобы меня позлить. Вот она какая, твоя Лола.

К. Д. Л.: Может, проясним еще некоторые моменты, пока едут копы? Уверена, они уже в пути. Если учесть заключение судмедэксперта, мои фотографии, показания миссис Маккейб и это интервью, у них, пожалуй, уже достаточно оснований, чтобы арестовать вас по обвинению в убийстве жены. И это при том, что мы пока не выяснили, как вы расправились с Лолой. Если хотите хотя бы немного улучшить ситуацию, у вас все еще есть шанс на чистосердечное признание.

Н. Н.: Дочь я не трогал!

К. Д. Л: То есть вы признаете, что убили Лорелею?

Н. Н.: Нет! Конечно, нет! Знаешь что? Забирай свои чертовы фотографии и всю эту лживую чушь и проваливай отсюда! Scream Screen не напечатает ни слова без доказательств, поэтому твое интервью – полное дерьмо.

К. Д. Л.: Я бы, пожалуй, согласилась, только вот я веду прямую трансляцию с той самой секунды, как мы с вами сели.

Н. Н.: Ты… что? (Звук стула, скрипящего по полу.)

К. Д. Л.: (громко) Мистер Нокс, у меня с собой электрошокер. Вы ведь не хотите приземлиться на задницу и оставить лужу на вашем красивом ковре? Лучше сядьте, пока я его не применила. (Отдаленные звуки сирен.) О, прекрасно. Не хотите ли сказать что-нибудь своим поклонникам напоследок по этому поводу? Или подождем пикантных подробностей?

Н. Н.: Ах ты маленькая дрянь! Не смей мне угрожать! ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ… (Глухой стук, бессвязные звуки.)

К. Д. Л.: Я предупреждала, Нолан. Что ж, теперь наши слушатели, видимо, уже не смогут вас услышать. Но, думаю, они уже услышали все, что нам следовало узнать от Нолана Нокса. Дорогие слушатели! С вами была Кора Джин Лэй, и это прямая трансляция слегка несанкционированного интервью журналу Scream Screen из кабинета кинорежиссера Нолана Нокса. Кажется, наши добропорядочные копы уже на пороге, так что мне остается лишь пожелать вам всем прекрасного дня! И да, Лола, если ты меня слышишь, надеюсь, ты все же напишешь чертову книгу.

Два года спустя…

Рецензии Star Reads

Книга месяца: «Алисы больше нет» Л. Эванджелин

Устав от мрачных семейных тайн и постоянного контроля со стороны властного отца, Алиса отправляется в умопомрачительное путешествие в мир чудовищных существ и страшной магии, чтобы найти свою пропавшую мать. Этот феминистический оммаж «Алисе в Стране Чудес», вдохновленный событиями из собственной жизни автора, позволяет читателю с надеждой взглянуть на восстановление молодой женщины после страшной психологической травмы. На следующий год уже запланирована киноадаптация этого изумительного дебютного романа. «Алисы больше нет», без сомнений, оставит след в сердцах читателей и поклонников кино.

5 ЗВЕЗД

Примечания

1

«Кричащий экран» (англ.) (Здесь и далее, помимо отмеченных особо, – примечания переводчика.)

2

Район на западе Манхэттена в Нью-Йорке.

3

Эмансипированные девушки, олицетворявшие поколение «ревущих двадцатых».

4

Персонаж из романа Брэма Стокера «Дракула»: пожилой пациент психиатрической лечебницы, который поклонялся Дракуле и питался мухами и пауками.

5

«Это не грех» (англ.) – веселая джазовая песня о танцах.

6

Персонаж из романа Брэма Стокера «Дракула»: пожилой пациент психиатрической лечебницы, который поклонялся Дракуле и питался мухами и пауками.

7

Фильм ужасов режиссера Дрю Годдарда (2012).

8

Роман Стивена Кинга.

9

Здесь: лесничий. (Примеч. ред.)

10

Главная героиня серии фильмов «Чужой».

11

Монстр из романа «Оно» Стивена Кинга.

12

Персонаж из романа Брэма Стокера «Дракула»: пожилой пациент психиатрической лечебницы, который поклонялся Дракуле и питался мухами и пауками.

13

Фруктовый пирог, состоящий из сочной начинки и тонкого слоя теста сверху. Традиционно выпекается в большой форме.


home | my bookshelf | | Мистер Джиттерс |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу