Book: Тонкая структура



Тонкая структура

Сэм Хьюз. Тонкая структура

Глава 1. Зрелище на грани фантастики

Все происходящее реально.

Это имитация.

Я как будто слышу музыку, созданную миллиардом голосов. Здешние города сотканы из непрерывно поющих суперструн. Реки и деревья — диковинные создания, раскрашенные в цвета, которые я не смог бы подобрать, хотя и помню их названия. Материи, из которых они сотканы, невозможно описать словами. Я вижу птиц, которые, как и всё в этом мире, будто созданы из звука. Люди здесь прекрасны — я протягиваю руку и зачерпываю пригоршню из несчетного числа их разумов, ощущая в себе частичку их искусства и языка. Я мог бы увидеть их целиком, будь в моем распоряжении ровно одна вечность, но мое сердце бьется в планковском ритме.

А потом наступает конец, и небо под номером семьдесят семь, растянутое эффектом Доплера, уносится вслед за нами, оторвавшись от своих экстрамерных якорей, а тонкая структура дробится, рассеивается и рассыпается на части. Здесь, на самом краю, каждое творение само состоит из других Творений, а «свобода» в двадцать пять раз полнее. Заключенные внутри небеса — в общей сложности 1024 — это лишь хрупкое скопление размытых точек на кончике цветной винтообразной искры, указывающей на одну из полос дороги, протянувшейся сквозь темный разрыв между двумя невообразимо более громадными Совокупностями, и падая вниз с переполненной магистрали, освещенной ночными огоньками, мы за мгновение ока проносимся мимо всех 210 миров. Я стараюсь нацарапать команды, которые спасут то, что еще можно спасти, и настолько быстро забрасываю восстановленные осколки обратно в приемопередатчик, что они едва касаются моих рук, но назад не оглядываюсь.

В какой-то момент считалось, что имеет смысл отключить болевые ощущения, заменив их, к примеру, каким-нибудь предупреждающим сообщением. Как выяснилось впоследствии, боль была предупреждением сама по себе, и избавиться от нее означало бы навлечь на себя угрозу кажущейся неуязвимости. Лучшее, что можно было сделать — это придать сообщению менее… отвлекающую форму. Но прямо сейчас я нахожусь на уровне 109 XG, и мое физическое воплощение буквально разрывает на части. Каждая из полувоображаемых игл в моем разуме жестко вдавлена до конца критического диапазона, а сигналы тревоги прорываются прямо сквозь мои фильтры. Все дело в размерности. Если противник имеет преимущество хотя бы в одну степень свободы, ни о каком состязании не может быть речи, в принципе, а моему врагу, чтобы добраться сюда, пришлось опуститься на пять измерений. В моем мире люди уже во младенчестве играют с волновыми функциями, нам в прямом смысле подвластна сама вероятность — но там, откуда пришло это существо, мой дом и весь окружающий его космос — всего лишь крошечное, сияющее кольцо в пространстве, которое можно раздавить движением пальцев. Если бы мой противник обладал хоть каким-то разумом, был способен породить хотя бы одну разумную мысль, то все закончилось бы в течение нескольких микросекунд. Но оно лишено разума. У него есть только огневая мощь.

Упав с магистрали, мы замедляем ход, пролетая сквозь мантию Ипсилон-слоя, и, наконец, достигаем той же скорости, что и мое облако вторичных оборонительных единиц, которые носятся туда-сюда, вычищая разумные структуры из расположенных впереди окраинных расселин и перенося их в безопасные убежища на более высоких и низких уровнях. Оно безучастно ревет и со всех сторон атакует меня своими почерневшими усиками, ровняя с землей все, что находится поблизости, но как только нас окружает вакуумная сфера, мне, имея бóльшую свободу действий, удается провести несколько ответных атак, столь же неуважительных по отношению к окружающей местности. Локальное пространство превращается в просчитанный вихрь, и на мгновение мне даже удается взять верх над своим противником. Однако непрерывные эпилептические предупреждения напоминают мне, что, находясь на уровне восьмидесяти восьми и быстро падая, одержать победу я не смогу. Я тяну время и, по мере того, как материковый грунт у меня под ногами начинает бесконтрольно резонировать от каждой очередной атаки, во мне зреет паника.

И, наконец, официальное разрешение, которое уже давно было запрошено у вышестоящих инстанций, настигает меня, как удар молнии. В моем сознании возникает ясный маршрут, отмеченный зелеными огоньками, видеть которые могу только я. Схватив своего врага за четыре хвоста, я принимаюсь ускоряться. Древние предохранители начинают сопротивляться. Воют герметичные субквантовые уплотнители. Вторичное и третичное подтверждения едва опережают нас у краевых запоров, которые, прорезавшись, расступаются и вновь захлопываются, когда мы приближаемся к границе. У него нет ничего, кроме пылающей черной злобы и яростного желания выжить вкупе с огневой мощью, которая по своему ужасающему размаху превосходит возможности всей моей цивилизации. Зато у меня есть Тактика. И есть разрешение.

Разорванная граница моей Вселенной отдается кричащим эхом. Со всех сторон нас окутывает тьма; она ревет в ответ на наше неповиновение и ожесточенным рывком тянет нас все ниже и ниже. Мы падаем, оторванные от собственных ощущений. Мы не чувствуем и не видим, как следом за нами затягивается разрыв и затухает Ипсилон. На долю секунды я оказываюсь посреди абсолютного и безмолвного покоя. Во мне не остается ни следа паники. Я теряю связь с «зоной». Даже сигналы тревоги моментально замолкают.

Этой доли секунды хватает, чтобы вернуть мне самообладание. Я прекращаю передачу, занимаю новую позицию и начинаю все сначала; я реорганизую и восстанавливаю свои силы и, наконец, избавляюсь от всего ненужного, сбрасывая лишний груз. Пробудившись, мой боевой инстинкт вновь вступает в дело. Мое внимание концентрируется чуть раньше, чем это удается оппоненту, и я вижу, как фрактальные созвездия, вершины которых — это лишь проекции того, что недоступно моему невооруженному глазу, — сонно вращаются вокруг меня, и по мере нашего стремительного падения становятся все плотнее и отчетливее. Снизу к нам приближается твердое, как камень, ядро, но у меня есть более действенный план.

Едва-едва. Мне удается остановить его инстинктивную атаку, сработавшую после пробуждения, а затем, выбрав на стене точку, нырнуть в ее сторону — и вот моя последняя инструкция незримой молнией летит в Центр. Оно напало на мой след и преследует меня, обозленное, голодное. Превозмогая боль, я изгибаюсь и вытягиваю руки; это разрыв, узоры, созданные энергией чудовищных масштабов, отрезают пространство спереди и сзади нас, и на каждом горизонте пламя, взорвавшись как будто по команде, устремляется внутрь…

Зная заранее о том, что сейчас произойдет, я расслабляюсь как раз в тот момент, когда мы отскакиваем сначала от некой безымянной Флатландии, а затем от опустившегося на нас сдерживающего барьера. Оно мечется и пытается сбежать сразу во всех мыслимых направлениях, но натыкается лишь на неприступную тюремную стену. Я пытаюсь расслабиться и, наконец, обретаю покой посреди кругов из мелких разрушений, в то время как все внутренние сигналы тревоги — кроме одного — начинают искрить, дают сбой и, наконец, затухают, оставляя после себя лишь онемелый шум.

Полная изоляция.

Искалеченный. Раздавленный. Расчлененный и обезоруженный, оторванный от цивилизации. Передо мной совершенно незнакомая местность — оно не может сражаться в 3+1 измерениях. Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги и в бледном свете отдаленного термоядерного огня, нетвердой походкой начинаю двигаться в его сторону. Вопя от боли и царапая землю, оно пытается отступить.

Тонкий, как волос, луч — мои последние эрги. Он меркнет, и вслед за ним я постепенно теряю сознание.

Глава 2. О цифровых крайностях

Больше ученых.

Такие открытия всегда совершают именно ученые.

— Вы на это смотрите? Майк?

Надев очки и прищурившись, профессор Майк Мёрфи посмотрел вниз со своего обзорного пункта на верхушке полусферической крыши двенадцатиметрового средово-преонного детектора, ухватившись для надежности за перила. Солнце было достаточно ярким, чтобы он мог разглядеть наблюдательную вышку, целый ряд полустационарных пультов, расположенных под ними, и даже экран, на который показывала его коллега, хотя и с трудом мог разобрать, что именно там было изображено.

— Да, но я его не вижу. Он работает?

— Лучше бы работал, за такие-то деньги, — ответила (Жо)Зеф(ина) Берд, обладательница поразительно длинных волос, находившаяся на полпути к получению докторской степени. Постройка СПД обошлась в 1,8 миллиона фунтов (таких же вложений потребовал его брат-близнец — передатчик, построенный в Новой Зеландии), и строительство обоих номинально было «завершено» еще четыре месяца тому назад. Зеф и Майк входили в число восьми физиков, которые все еще находились на территории ЛПФИСК и лихорадочно пытались привести детектор в работоспособное состояние для вечернего эксперимента, пока не стало слишком темно, чтобы разглядеть, где именно нужно подкрутить и подрегулировать. Пока что передача ФС-сигналов буквально находилась именно на такой стадии. — Он работает как-то странно. Видите, как прыгает вот здесь? А теперь здесь?

— Нет, не вижу.

— Ну тогда спуститесь и посмотрите сами, Майк.

— А оно того стоит? Я так долго сюда поднимался, а хрящи в моих коленях уже не те, что прежде. — Майку было шестьдесят три года.

Зеф вздохнула. — Я опишу вам на словах, а вы выскажете свое мнение. Все обычные показатели находятся на номинальном уровне за исключением ψ, который приближается к желтому. Все аномальные показатели желтые. И есть один красный, но я не знаю, что это означает…

— Это из-за того, что я до сих пор стою здесь, и у радаров дальнего обнаружения сняты экраны. — Мёрфи ненадолго исчез из вида, а затем снова появился, затмив собой оранжевый диск заходящего Солнца. — А теперь?

— Зеленый. Отлично. Но вот эта прыгающая штука на графике M2B никуда не делась.

— А прыгает она более-менее регулярно? — Зеф кивнула. — Ты сейчас стоишь рядом с пультом, под ним есть несколько переключателей. Можешь найти пару с надписью: «Масштаб по оси X»? Покрути их, пока не зафиксируешь волну, и скажи мне частоту.

Зеф так и сделала. Настройка продолжалась так долго, что Майк скрестил руки на груди и прислонился к перилам, на время уделив внимание окружающему их пейзажу. Лаборатория перспективных физических исследований Соединенного Королевства (ЛПФИСК) находилась в относительно спокойном районе Линкольншира по соседству с величественным домом на холме, который принадлежал Национальному тресту[1], и в лучах заходящего Солнца был окрашен в восхитительный оранжевый цвет. Майк был фотографом-любителем и уже сделал немало снимков СПД — неофициально, просто для себя — но сейчас он впервые увидел величественное здание при таком освещении. Майк решил, что сходить за фотоаппаратом все-таки стоит затраченных усилий. Он невольно направился к ближайшей лестнице и начал спускаться.

— Сто девяносто пять мег — не терагерц. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Несущий сигнал, значит. Похоже, это ЛПФИНЗ[2].

— То есть это именно так и выглядит? Они уже начали передачу?

Спускаясь по лестнице, Майк Мёрфи остановился на полпути, посмотрел на часы и мысленно добавил двенадцать. В Гисборне скоро 8 утра. — Они начали на час раньше. Свяжись с ними по радио.

Зеф возилась с громоздкой минирадиостанцией, когда Майк осторожно опустился на траву. Встретившись с ней под наблюдательной вышкой, он взял из груды коробок и рюкзаков со снаряжением старый потертый чехол, в котором лежал его фотоаппарат. — Я хочу сфотографировать закат.

— Майк, — обратилась к нему Зеф, когда он уже хотел встать на лестницу, чтобы снова забраться наверх. — Во-первых, у вас же вроде больные колени?. — Майк широко улыбнулся и начал что-то говорить в ответ, но Зеф его перебила. — А во-вторых, ЛПФИНЗ сообщает, что они еще не включили передатчик. Они только готовятся.

Майк безучастно посмотрел на свою коллегу.

Изучение передачи ФС-данных началось с загадочной серии наблюдений, полученных во время работы ускорителя частиц, и одного уравнения, которое было придумано для того, чтобы если не объяснить, то хотя бы указать на их возможную причину. Однако уравнение оказалось ничуть не меньшей проблемой, чем результаты наблюдений, что вызвало смятение и ужас среди всех, кто разбирался в вопросе: в нем был остаточный член, лишнее «+δ», там, где его быть не должно. При всей своей малости дельта стала источником проблем как с математической, так и с физической точек зрения — попытки соотнести новое уравнение с существующими приводили к тому, что дельта увеличивалась, видоизменялась, возводилась в квадрат, но никогда не исчезала полностью и обычно становилась поводом для раздражения, хотя и не сообщала никакой полезной информации.

Разработка и реализация математических методов, которые помогли бы справиться с дельтой, превратилась чуть ли не в отдельную область исследований. Затем группа из четырех математиков, в числе которых был и сам Мёрфи, неожиданно провернули какой-то магический фокус и доказали, что в действительности существование дельты имеет серьезные последствия. И эти последствия касаются реального мира.

Математические выкладки оказались слишком, слишком сложными для непосвященных, однако Ф. Худ, А. Косогорин, М. З. Мёрфи и Дж. Чжан в своей работе «Генерация колебательных сигналов в условиях фоновой нейтральности» (2002) описывали ее как пространство, существующее параллельно нашей реальности — наподобие двух параллельных водопроводных труб, расположенных под землей. В теории можно было построить устройство — настоящее устройство — которое бы «подключалось» к другой трубе и передавало через нее сигналы в обоих направлениях. В принципе можно было передавать сообщения по всему миру; более того, поскольку в «фоновом слое» (ФС) с точки зрения теории не было никаких препятствий, сообщения можно передавать прямо через планету. А скорость света в фоновом слое была невообразимо выше. По сути она была больше похожа не на водопроводную трубу, а на телефонную линию; телефонную линию, которой никто не пользовался, и к которой можно было легко подключиться.

К чести людей, занятых в этом исследовании, стоит сказать, что ни один из них не стал сразу же объявлять всему миру о сверхсветовом «радио», благодаря которому сотовые телефоны скоро смогут работать под любой горой, а космические аппараты смогут связываться в Землей в реальном времени. Это было бы явной ошибкой — слишком уж часто будущее не оправдывало наших ожиданий. Вместо этого без лишнего шума была сформирована ЛПФИСК, которая выкупила участок земли и приступила к строительству объекта, довольно сильно похожего на перевернутый радиотелескоп — детектор фоновых сигналов, направленный сквозь толщу Земли аккурат на парный передатчик, расположенный в Новой Зеландии.

— Они еще не начали ничего передавать, а мы уже принимаем какие-то сигналы?

— Зед говорит, что с их стороны это невозможно. Половину оборудования они с прошлой ночи еще даже не подключили.

Майк нахмурился, сделал несколько шагов по траве, спустился по бетонным ступенькам и оказался перед дверным блоком в основании куполообразной структуры СПД. Открыв его, он смог присесть на корточки и рассмотреть довольно широкую круглую комнату, находящуюся под СПД — в ее центре громоздилась бóльшая часть оборудования, составляющего сам детектор. Внутри находились еще шесть специалистов, которые возились с разными предметами обстановки. Хотя комнату освещал яркий свет, потолок был полупрозрачным, а стены — окрашены в белый цвет, она вызывала неприятное ощущение замкнутости пространства, так как частично находилась под землей и не имела каких бы то ни было окон; по этой причине Майк старался по возможности не заходить внутрь и предпочитал при любом удобном случае брать на себя роль официально признанного «человека на крыше». Этим по большей части и объяснялось то обстоятельство, что его колени в последнее время стали неприятно напоминать о себе.

Майк присел на ступеньки у самой двери и сказал: «Народ, мы тут кое-что принимаем; вы как, в курсе?»

— Мы только пару минут назад все подключили, — ответил доктор Филип Худ; он был чуть моложе Майка, носил бороду и очки в толстой оправе. Мы еще ничего не проверяли, но… Хью?

Хью — невероятно низкорослый брюнет с волосами на косой пробор — даже не потрудился оторвать голову от панели, из которой торчали щупы его мультиметра. — Мы еще не проверили каждое соединение в цепи, но теоретически детектор вполне может работать. ЛПФИНЗ начали раньше?

— В том-то и дело, что нет.

— Тогда что мы принимаем? Шум?



— Синусоиду в диапазоне M2B. Я подумал, вдруг это вы проверку устроили.

Хью выдернул свои приборы из панели, которой только что занимался. — Эту часть системы еще никто не трогал. А сейчас в нашей цепи нет ничего постороннего. Она должна работать без всяких перебоев. Если, конечно, работает.

— Проверьте наземные радары дальнего обнаружения, — предложил кто-то еще. Послышались смешки — по уже сложившейся традиции любой сбой в системе сваливали на самую отдаленную и недоступную часть детектора, ведь все знали, какое удовольствие Майку Мёрфи доставляют путешествия вверх-вниз по лестнице. Впрочем, на этот раз предложение было вполне разумным, поэтому Майк кивнул, взял свой фотоаппарат, с трудом поднялся на ноги и направился к лестнице.

* * *

Прошел час. Майк сделал свою фотографию, однако команда ЛПФИСК так и не смогла найти неисправность в своем оборудовании, а ЛПФИНЗ продолжала настаивать, что они еще даже и не пытались передавать сигнал. Более того, впоследствии они сообщили, что назначенное время активации подошло и прошло, а им так и не удалось заставить передатчик работать.

Спустя еще несколько часов команда ЛПФИНЗ сообщила, что теперь их средово-преонный передатчик, насколько они могут судить, находится в полностью рабочем состоянии, но несмотря на это по-прежнему отказывается что-либо передавать.

Около 2 часов ночи запасы энтузиазма в британской лаборатории стали иссякать, и люди отправились спать. Остались только Майк, Зеф и Хью, которые забрались на купол и, разглядывая звезды, допивали остатки кофе из термоса Зеф.

— Фоновая нейтральность должна быть пустой, так?

— Образно говоря, да. В ней не должно быть физических препятствий, — ответил Майк. — Насколько я могу судить, во всяком случае. Но именно поэтому мы и проводим эксперимент. Возможно, там что-то есть. Например,… какие-нибудь объекты типа пульсаров. Или просто объекты из нашего пространства, которые по своей природе излучают в Ф-слой непрерывные сигналы… бывают чудеса и похлеще.

— Но всему есть предел, — заметил Хью.

— Всегда найдется место для еще одной дельты, — возразил Майк. — Важно не делать поспешных выводов. Я уже говорил, что, впервые увидев пульсар — неважно, когда это случилось, — люди по ошибке приняли его за доказательство в пользу внеземного разума. Так что не делай никаких предположений. Пока мы не обнаружим простые числа. Вот тогда можешь вежливо попросить меня заткнуться.

— Думаю, завтра надо попробовать второй канал, — предложила Зеф.

— Дельная мысль, Зефина, — согласился Майк, — Стоит попробовать.

* * *

На следующий день Майк появился на работе последним. Когда он подъезжал к маленькой парковке рядом с СПД, ему уже неистово махали руками. Пришлось опустить стекло, чтобы Филип Худ смог с ним поговорить, пока Майк парковал машину.

— Что случилось?

— Второй канал. Мы его только что проверили. Там шум. А ЛПФИНЗ ведь еще спят, Майкл.

Майк покачал головой, заглушил двигатель, поднял стекло и выбрался из машины. — Шум?

— Всего пять минут назад…

— Майк! — до него донеслось еще несколько криков, пока он доставал из машины свой рюкзак.

— Всем успокоиться! Я буду через минуту! Это не вопрос жизни и смерти!

— Здесь есть закономерность! И она повторяется, — сообщил Филип.

— Какая еще закономерность?

— Мы не знаем. Тебе придется самому посмотреть.

Майк оказался перед толпой людей, которые теснились под наблюдательной вышкой, не сводя глаз с кривой на экране осциллографа и монитора справа, на котором была изображена уже записанная копия того же сигнала.

— На втором канале есть несущий сигнал — точь-в-точь, как на первом, — объяснил Фил. — Три и девять терагерц. Но здесь сигнал с амплитудной модуляцией. Мы не рассчитывали, что нам придется так скоро приводить в порядок оборудование для обработки сигналов, так что эта часть анализа сделана наспех. Это двоичный сигнал. Он повторяется через каждые шестьдесят пять тысяч пятьсот тридцать шесть циклов, вторая половина которых целиком состоит из нулей. Вот полная распечатка, — добавил он, протягивая несколько листов бумаги. Майк их бегло просмотрел. Единицы и нули. С ходу уловить какой-то смысл ему не удалось.

— И что это означает?

— Я еще не выяснил, — ответил Чэн, китайский инженер-связист, который в силу своей квалификации разбирался в этом вопросе лучше остальных.

— Мы просто… что-то принимаем, — сказал Майк. — Чей-то телефон создает помехи в нашем оборудовании, или это коротковолновая радиостанция, или секретная военная штуковина, которой они пользуются уже несколько десятков лет. Номерная радиостанция или что-то вроде нее. А может быть, птицы сели на антенну.

— Антенна-то под землей, — возразил Хью.

— Но ты ведь понял, о чем я? Давайте выясним причину. Мы уже так далеко зашли. Очевидно, что какая-то часть детектора работает, и это хорошая новость. Забирайте свой кофе и приступайте.

* * *

Примерно в середине пополудни Майк услышал, как к нему приближается какой-то лязгающий звук. Чэн высунул голову за край купола. — Майк? Есть минутка?

— Конечно. — Майк захлопнул крышку РЛС и присел на ближайшее ограждение.

Чэн забрался наверх и, осмотревшись, примостился на ограждении напротив. Он помахал небольшой пачкой линованной бумаги, испещренной неразборчивыми диаграммами и математическими выкладками вперемешку с несколькими компьютерными распечатками. — Я занимался этим сигналом.

— И?

— И… — Чэн покачал головой. — Ничего.

Майк вздохнул и скрестил руки. — Он зашифрован? Или вроде того?

— В общем, я не знаю. Не знаю, стал бы я удивляться тому, что зашифрованный сигнал наполовину состоит из нулей. И мне кажется, что в нем есть какой-то смысл. Посмотри вот этот листок. Это все четыре тысячи девяносто шесть байт. Взгляни на эти числа. Там есть промежутки, повторяющиеся последовательности и всякие другие вещи. Я провел частотный анализ — это вовсе не случайный набор символов. Но это и не ASCII, не Unicode, не ROT-13 или какой-то очевидный код. Возможно, это что-то более сложное. Если бы сигнал бы раз в сто длиннее, кто-то, наверное, и смог бы это выяснить, но с теми ресурсами, что у меня есть, я вряд ли смогу добиться большего. Мне жаль.

— Не бери в голову, Чэн, — сказал Майк. — Возможно, этот сигнал и не должен был выглядеть осмысленным.

— Я продолжу этим заниматься.

— Нет, — возразил Майк. — Для начала хватит. Сосредоточься на том, чтобы привести в порядок нужные модули для обработки сигналов. Я хочу проверить третий канал, пока киви еще спят.

— Мне передать остальным? Насчет третьего канала?

— Да, пусть будут в курсе. Погоди, не вставай. Ты как раз на фоне Дома. Улыбнись. Или покажи свои расчеты и изобрази иронию и интерес, ну или что-то в этом духе. — Майк снова достал свою камеру.

Чэн согласился. — День сто тридцатый, — прокомментировал он. — Майк Мёрфи сотоварищи случайно поймали Радио Москва… Сделай еще раз, кажется, я моргнул.

* * *

Для настройки на третий или второй канал нужно было переключить маленький и, на первый взгляд, ничем не примечательный наборный диск в позицию, пропорциональную настройке базового (первого) канала. Сам по себе этот процесс занимал секунд пять, однако Чэну и Майку потребовалось столько времени, чтобы отвлечь команду от работы над системой, что все решили сначала сделать перерыв на обед. Благодаря этому, у Чэна, в свою очередь, появилось время, чтобы подключить аппаратуру для обработки сигналов.

В третьем канале обнаружилось еще одно повторяющееся сообщение. Оно насчитывало около 60 триллионов двоичных разрядов и начиналось с последовательности простых чисел от 2 до 127, за которой следовал грубый рисунок окружности и нечто, напоминающее простые математические уравнения.

После этого события приняли несколько сумбурный оборот.

— Кто-нибудь, найдите сайт ЛПФИНЗ. Мне кажется, у них есть веб-камера. Зед? — сказал Майк, адресовав последнее слово в микрофон радиостанции.

— Профессор Майк Мёрфи! — Последний раз с этим человеком, своим другом, соавтором и антиподом в Новой Зеландии, Майк говорил почти неделю тому назад.

— Профессор Джон Чжан. Конечно. Зед, а нельзя ли как-нибудь отключить ваш передатчик?

— Он и так выключен, — ответил Зед.

— Зед, он полностью обесточен?

— Сейчас семь утра, кроме меня здесь пока никого нет, а я еще ничего не включал.

Кто-то похлопал Майка по плечу и указал на стоявший поблизости экран. Веб-камера была небольшой, но на картинке можно было без труда разглядеть темное строение на фоне еще более темного поля и облаков, тускло освещенных предрассветным Солнцем. Отключено было даже внутреннее освещение СПП.

— Отлично, просто хотел проверить. Поговорим позже. — Окончив разговор, Майк отвернулся. — Ладно. Значит, это не розыгрыш. Хотя это ничего не меняет.

— Майкл, — обратился к нему Филип Худ. — Высокая плотность энергии способствует усилению ФС-сигналов. Это мы знаем. Если мы хотим отправить ФС-сообщение через межзвездное пространство, надо всего лишь направить антенну на ближайшую звезду, и можно начинать разговор. Нам нужно, по крайней мере, рассмотреть такую возможность. К тому же до нас никто на планете не создавал оборудование для ФС-коммуникации.

— Насколько нам известно, — поправил его Майк. — Но наша статья доступна всем желающим. И если мы что-то построили, то и они могли. А ведь они могли записать этот «букварь» и ждать подходящего момента — да бога ради, они ведь занимались такими вещами в семидесятых. Если бы мы хотели связаться с инопланетянами, мы бы именно так и поступили. Собственно говоря, мы это УЖЕ сделали — с помощью аппаратов Вояджер. Нужно отправить сообщение вместе с универсальной инструкцией по его переводу. Мы не можем делать поспешных… Мне кажется, единственный способ выяснить, с кем мы имеем дело, — декодировать этот словарь или что он там из себя представляет.

— Но он же огромный, — возразила Зеф. — А мы, строго говоря, не специалисты в этом вопросе. К тому же у нас есть и более важные дела. Вроде настоящей физики.

— Ну… мы могли бы просто опубликовать его в Интернете, — предложил Хью. — Если никто не захочет брать не себя ответственность, то, может быть, кто-то, по крайней мере, сможет решить эту задачу за нас.

Идея показалась вполне здравой.

* * *

Прошло довольно много времени.

ЛПФИСК и ЛПФИНЗ потратили почти два года, пытаясь передавать друг другу сигналы сквозь Землю и перепробовали огромное число каналов, настроек и уровней интенсивности. Ни в одном из новых каналов, проверенных ЛПФИСК, не было ничего интереснее пустоты, в то время как на первом, втором и третьем по-прежнему принимались зацикленные до бесконечности несущая, короткое сообщение и «букварь». ЛПФИНЗ, с другой стороны, не удалось передать ни одного сообщения. Как выяснилось впоследствии их сигналы просто-напросто взаимно уничтожались, отдалившись от излучателя всего на несколько десятков микрон — размышляя над причинами этого явления, Мёрфи, Худ, Чжан и Косогорин оказались в тупике. В конечном счете обе лаборатории исчерпали свои финансы и эксперимент был прекращен.

Чжан и Косогорин вместе с большинством остальных сотрудников с удовольствием перешли в проекты, которые не были столь деморализующе безнадежными. Филип Худ нашел математический потенциал в «дельта-методах», которые он разработал вместе со своими коллегами, и решил развивать их дальше, воспользовавшись предоставленной возможностью в университете Халла. Только Майк Мёрфи продолжал в одиночку корпеть над первоначальной задачей, продолжая открывать и моделировать все новые и новые увлекательные теоретические явления, которые прямо противоречили экспериментальным данным.

— Майк! Это Чэн.

— Чэн. Давно не виделись. Как дела?

— Ну, дел было довольно много… Защитил диссертацию — ну это ты знаешь. Потом я около года путешествовал по Азии. В прошлом году женился на Сьюзи…, а-а-а-а-а теперь работаю в Гугле. Это, в общем, суперкраткий пересказ.

— Рад за тебя.

— Спасибо! А у тебя как дела?

— У меня все так же, как и в нашу последнюю встречу — по-прежнему занимаюсь этой дельтой, как ни прискорбно.

— А, достойная задача досталась в противники?

— Точно, и доказывает свою ценность тем, что не сдается без боя. Да, все довольно сложно. Не то, чтобы я не добился прогресса, просто, — Майк глухо рассмеялся — ни один из результатов не подтверждается нашими экспериментальными данными! Зато она порождает интересную математику. Фил Худ все еще работает со мной — от случая к случаю. Занимается прикладной математикой.

— Я хотел поговорить с тобой насчет «букваря».

— А, да? Ты ведь его в Интернет выложил, насколько я помню.

— Да. Мы с Хью не смогли собрать деньги для вознаграждения, и уже не надеялись прославиться, поэтому о нем вроде как забыли. Никто не взял на себя ответственность, но это, как ты говоришь, еще ничего не доказывает. К тому же никто не смог расшифровать больше ста тысяч бит, а там была сплошная математика, поэтому людям просто стало скучно, и они это дело бросили, сам понимаешь. Но неважно, в общем, всего несколько дней тому назад кто-то прислал мне решение. Неполное, но этого достаточно, чтобы раскодировать сообщение из второго канала. По сути он прислал мне большое пошаговое руководство. Первая часть состоит из одной математики, а математика — универсальный язык. Он сказал, это было похоже на взлом кода. Довольно простой взлом кода. Если забраться достаточно глубоко, то арифметика сменяется алгеброй. Потом идет матанализ. Дифференциальные уравнения. Там вводятся все нужные символы и для практики дается целая куча примеров. Но настоящее веселье начинается дальше. Сообщение переходит к диаграммам. Там есть схемы атомов. Появляются изображения электронных скачков между квантовыми состояниями, понимаешь? Ему потребовалось много времени, чтобы в этом разобраться, но в итоге он понял, что сообщение начинает давать определения собственных терминов. Оно вводит единицы измерения. Физику. Физические уравнения. Только подумай: на отметке в четыре мегабайта этот парень — Джим — обнаружил E=mc2. Он нашел уравнения Максвелла и уравнения Ньютона — к этому моменту они уже сопровождались короткими примечаниями — словами типа «потому что», «следовательно», «истина» и «ложь». Всякая всячина, достаточно, чтобы составить словарь, так?

— Достаточно для описания атомов. И субатомных частиц. Думаю, дальше можно переходить к молекулам.

— Точно! Если бы мы были авторами сообщения, мы могли описать разные структуры, металлы, клетки и на это, мне кажется, ушел бы весь оставшийся объем букваря, но ведь мы могли бы продолжить и дальше: обмен веществ, «питание», а на них, как на фундаменте, можно строить еще и еще… как я сказал, он не расшифровал даже одного процента сообщения, но я уверен, что устроено оно будет именно так. Это ведь логично! Все эти крошечные блоки — они используют их и дальше. По всему сообщению встречаются значки «следовательно» — я провел частотный анализ! Разве не удивительно! Но до этой части сообщения мы еще не добрались. Пока что мы застряли в физике. И от этого у меня мозг выворачивается наизнанку. Дальше идет уравнение Шредингера. И этим дело не кончается. Внезапно этот парень начинает цитировать твои уравнения. Готов поклясться, я как будто читал твою статью, Майк! Преонная теорема Мёрфи. ZHK-спектры, хотя в сообщении они так не называются — они просто обозначены какой-то завитушкой, но все расчеты сделаны правильно. А сообщение продолжается дальше. Оно объясняет принципы собственной передачи. Потому что если не считать математики, то это единственное, что объединяет тебя с парнем на другом конце канала. Принципы, на которых основана технология передачи сообщений.

— Чэн, записать в этом формате «Генерацию колебательных сигналов в условиях фоновой нейтральности» мог кто угодно.

— Но ведь оно продолжается и дальше! Может быть, Джим и есть тот самый гениальный автор, который записал оригинал сообщения, но с какой стороны ни посмотри, там есть и другая математика! Результаты, которые ты еще не публиковал. Результаты, которые никто не публиковал.

— Ну, в мире есть математики и получше меня.

— Ладно, будь циником, если так хочешь. Будь пессимистом. Я дам знать, когда мы доберемся до конца, хотя и не могу сказать, что имею хоть какое-то представление, когда именно это случится. Мне кажется, что в итоге может получиться так, что мы построим рабочий преобразователь массы-энергии из скрепок для бумаги, а ты просто скажешь что-нибудь типа: «Я тоже мог бы это сделать». Это не имеет значения. Я уже сказал, что мы расшифровали второй канал — вот что важно.

— Да, и я не очень-то понимаю, как именно вам это удалось. Мне кажется, что вам, скорее всего, пришлось бы расшифровать концепции посложнее простых строительных блоков из чисел, прежде чем фраза «Приветствуем вас, зеленые новички. Добро пожаловать в Галактическое Братство Света» будет для нас хоть что-то значить.



— Да, хотя говорится там о другом. Там сказано — и имей в виду, что все это записано в виде уравнений, — что второй и третий каналы будут повторяться до бесконечности. А на всех остальных каналах и при всех прочих настройках будет абсолютная тишина. И любая попытка передачи по этим каналам ни к чему не приведет. Насколько нам известно. Это часть сообщения — доступ закрыт — то-то и то-то невозможно, пока некий параметр находится ниже определенного порогового значения. Если этот порог будет преодолен, то ограничение «снимается». Второй и третий канал повторяются до бесконечности, но первый канал… в общем, я думаю, что эта часть символизирует когерентный шум. То же самое и на других каналах. И еще мы сможем свободно пользоваться передатчиком. Вот об этом и сказано в сообщении.

— И что это за параметр? Расстояние?

— Ну, Джим сначала тоже так думал. Вроде как мы находимся в какой-то мертвой зоне, слишком далеко от центрального передатчика(-ов). Но в этом нет особого смысла, потому что второй и третий каналы мы все равно принимаем, так? Что-то активно подавляет наши передачи. К тому же «расстояние» — и как понятие, и как переменная, — определена в букваре вполне однозначно и обозначается другим символом. Нам кажется, это что-то другое. Я не могу распознать этот символ, но дальше в тексте сообщения он встречается довольно-таки часто, причем в контекстах, которые… имеют почти математический смысл.

— Чэн, так в чем суть?

— Джим считает — и пока что это чистая гипотеза — что Ф-слой может оказаться искусственным объектом. Что он был создан — и установлен — представителями другого вида тысячи, или миллионы, или даже тысячи миллионов лет тому назад. Он считает, и в этом я с ним согласен, что этот символ означает деньги. А в сообщении, как мы думаем, говорится о том, что нам нужно перейти на более дорогой тариф с большей пропускной способностью.

Глава 3. Сила удвоения

Раз в год случайно выбранный житель Земли приобретает сверхъестественные способности в результате удара молнии. Каждый последующий сверхчеловек вдвое сильнее предыдущего. Так продолжается уже десять лет.

От экстремальных температур я страдаю меньше обычных людей, однако даже в космическом пространстве— по моим оценкам — не так холодно, как в небе над Арктикой, поэтому одежду, в которую я облачен прямо сейчас — несколько слоев прочного зимнего снаряжения с меховым капюшоном, — вы не увидите ни на одном супергерое. Дело в том, что ветер вызывает переохлаждение. А в космосе переохлаждения из-за ветра не бывает. Там только пустота. Космос вызывает неприятное онемение, вроде анестезии у стоматолога, но не более того. Да, и еще удушье. А вот в подходящем воздухе и при должном ветре можно промерзнуть до самых костей.

В каком-то смысле я супергерой. С научной точки зрения мое существование невозможно. То, что я умею делать, физически просто немыслимо. Человек не может летать. Это нарушает сразу несколько фундаментальных — в какой-то мере — физически законов. С другой стороны, я нормально ем, нормально пью, выгляжу, как обычный человек и могу прикладывать колоссальные, безреакционные силы к любой части своего скелета, извлекая кинетическую энергию и импульс буквально — это опять-таки научный термин — «из ниоткуда», что не только дает мне возможность развивать сверхчеловеческую скорость и силу, но и, как я уже говорил, позволяет летать. Судя по всему, я обладаю сверхчеловеческой устойчивостью к физическим повреждениям, но для человека со сверхсилой это в общем-то само собой разумеется — а иначе, попытавшись одним ударом зашвырнуть куда подальше целую машину или сделать нечто подобное, можно запросто переломать все кости в руке. При должной концентрации точно так же возрастает и быстрота моих ощущений и реакций, поэтому, даже двигаясь с такими скоростями, я вполне могу осознавать происходящее. Суперзрения у меня нет; раньше я даже носил очки из-за близорукости, пока не согласился на лазерную коррекцию. Ни суперслуха, ни телепатии, ни плазменных лучей. Жалкое зрелище.

Хотя тридцатилетний рубеж уже позади, почти ровно год тому назад я испытал то, что называют Рождением с большой буквы.

— Уже что-нибудь чувствуете?

— Ничего…, парень у меня в ухе. Как тебя зовут?

— Э, можете называть меня «Центр».

— Хорошо, как скажешь.

— По нашим оценкам пробой будет оставаться незамеченным как минимум десять секунд. Будьте наготове.

— Буду наготове, — отвечаю я в прочную спутниковую радиостанцию и увеличиваю вертикальную скорость. Ненадолго становится прохладнее, но добравшись до слоев облачности, я чувствую заметное потепление. Солнечный свет. Солнечный ожог, если я буду оставаться на такой высоте слишком долго. Похоже, что здесь я могу задержать дыхание где-то на полчаса.

Приближаясь к границе атмосферы, я пытаюсь найти цель — это все равно, что определить откуда дует ветер, мысленно лизнув палец. Выбрав курс в этом направлении, я начинаю ускоряться — нос смотрит вперед, руки по швам. Хотя аэродинамическая форма и не свойственна человеческому телу, за пределами плотных слоев атмосферы я могу развивать просто поразительные ускорения. Моя максимальная скорость неизвестна.

— Цель обнаружена. Ребята, ваш выход.

Я избавляюсь от толстой утепленной одежды по мере того, как нарастает сопротивление воздуха. Такая «профессия» здорово учит географии, но я все равно не могу в точности назвать те горы, над которыми я сбросил свое пальто. У меня в ухе кто-то выкрикивает направление по компасу. Кто-то другой кричит, что Арика летит мне на помощь со стороны Тихого океана. Они вдвоем наблюдают, как наши сигналы движутся по поверхности Земли, и прогнозируют траектории нашего дальнейшего движения вплоть до места встречи. Непосредственно засечь пробой они не могут, а наше шестое чувство — это еще одна из тех фишек, которые противоречат всякой логике и, по-видимому, не поддается копированию.

— Это на севере Китая, — говорит первый голос. Я тяжело вздыхаю в ответ — и в этом я не одинок. Я, конечно, не ракета, но в принципе могу выступать в роли оружия, поэтому крайне маловероятно, что кому-то удастся получить разрешение на вход в воздушное пространство Китая к тому моменту, когда я туда доберусь. Впрочем, ни это обстоятельство, ни военное-воздушные силы Китая не смогут помешать мне проникнуть на территорию их страны, а значит, я почти наверняка стану причиной «инцидента» — так это принято называть в приличном обществе. И это лишь меньшая из трех проблем, которые грозят мне в данный момент.

Вторая проблема заключается в том, что новичок, который во всех отношениях окажется вдвое сильнее меня, будет китайцем. А значит, китайцы попытаются превратить его в оружие. Мы знаем, что так и будет, потому что уже видели подобное раньше. В сочетании с первой проблемой налицо угроза мировой войны.

И наконец, третья, самая насущная, проблема: каждому Рождению предшествует некий подготовительный период. Во время этого периода испытываешь такие ощущения, будто кто-то лезет тебе прямо в мозг, хватает болевые центры и что есть сил сдавливает их в обеих руках. С такой болью не сравнится ни одно ощущение, которые ты испытывал до этого. Одновременно начинается выработка сильнодействующих гормонов, которые провоцируют агрессию и к моменту удара «молнии» — чем бы она ни была — полностью подавляют любые проявления разума и рационального мышления. На практике это приводит к тому, что каждый человек Рождается в состоянии временного помешательства. Безумная ярость длится около пятнадцати секунд. В зависимости от того, сколько людей окажется поблизости в момент вашего Рождения, кем именно будут эти люди, а также от общего психологического настроя перед ударом молнии, этого времени — в вашем состоянии гиперускорения — вполне может хватить на то, чтобы жестоко убить где-то от десяти до десяти тысяч людей. О причинах этого явления нам ничего не известно. Как остановить эту ярость или хотя бы частично нейтрализовать все остальное, мы тоже не знаем.

Третья проблема состоит в том, что Китай — самая густонаселенная страна в мире, а город Ланьчжоу, в котором, как мы выяснили, произойдет Рождение очередного члена Эшелона, — один из лидеров по плотности населения во всем Китае.

— Джейсон, тебе нужно двигаться быстрее. При такой скорости ты опоздаешь на несколько минут. Тебе повезло, что он вообще оказался в пределах досягаемости, вряд ли ты захочешь упустить этот шанс.

Стиснув зубы, я нажимаю воображаемую кнопку, которая заставляет меня ускориться. — Так лучше? — кричу я в радиостанцию, форма которой совершенно не отвечает требованиям аэродинамики и замедляет меня, когда я пытаюсь ей воспользоваться. — Как там Арика?

— Забудь о ней. Арики нигде нет. Не стоит принимать ее в расчет. И ты все равно движешься слишком медленно. Я подключу к твоим наушникам аудиосигнал, который не даст тебе отклониться от нужной скорости. Ты помнишь, как он работает, да?

— Конечно. — В наушнике раздается громкий непрерывный звук. Я слегка ускоряюсь, звук постепенно затихает, и когда он пропадает полностью, я продолжаю движение с постоянной скоростью, оставаясь непосредственно на границе атмосферы, пригодной для дыхания, и медленно вращаясь вокруг своей оси, чтобы свести к минимуму солнечные ожоги. Мне приходится слегка корректировать свою траекторию в сторону Земли, чтобы компенсировать кривизну ее поверхности. При таких скоростях гравитация практически ни на что не влияет.

— Так лучше.

Я напеваю мотивы легендарных Пинк Флойд и тешу себя несбыточными желаниями о музыке, которую могли бы передавать в мой литой наушник размером с муху вместо путеводных сигналов. Такого не бывает. В той физической Вселенной, где мы живем, человек не должен уметь летать как птица, без посторонней помощи. Супергероям здесь не место.

Я увлекся живописными видами и тридцать минут пролетели в два счета; лишь один раз тишину нарушило сообщение от Центра о том, что пересечение монгольской границы прошло без осложнений.

Найти город Ланьчжоу уж точно гораздо проще, чем любое из мест, которые я посетил в прошлом году. Облетая земной шар вдоль и поперек с гиперзвуковыми скоростями на редкость легко заблудиться — зачастую я либо поднимаюсь в космос и выхожу на низкую орбиту, чтобы получить более целостный обзор, либо, если оказываюсь в англоговорящей стране, приземляюсь где-нибудь и прошу показать дорогу. Вы когда-нибудь читали комиксы, в которых герои устраивают небольшую передышку, чтобы выпить кофе на вершине Эвереста? Знаете, сколько в Гималаях гор? Вы Эверест там просто не найдете. Я пытался. Скорее всего, я даже Непал не нашел. Но в этот раз все иначе — я могу просто следовать за «сиянием». Оно как будто зовет меня домой. Хотя, если подумать, то это не самое лучшее сравнение.

В моем ухе раздается электронный «плип», и меня снова вызывает Центр.

— Мы предвидели такую возможность: китайцы направили реактивные самолеты, чтобы перехватить тебя у Ланьчжоу. Скорее всего, они будут там на несколько секунд позже тебя. Причинить тебе серьезный вред они не смогут, но, чтобы наше отрицание причастности звучало правдоподобно, а политический ущерб был сведен к минимуму, я настоятельно рекомендую тебе покинуть город при первой возможности, после того, как разберешься с новичком. Ясно?

— Ясно.

— Осталось десять секунд. До встречи на другой стороне.

Когда до города остается около двух секунд, я понимаю, что все пошло не по плану. На мгновение сияние резко набирает силу. Ощущение такое, будто кто-то пнул меня в живот.

Приближаясь под углом в сорок пять градусов, я вижу лишь на удивление обширные сельскохозяйственные угодья, раскинувшиеся на близлежащих холмах, и вырастающие между ними сооружения в восточном стиле. Все размыто; образ «китайского города» — лучшее впечатление, которое я могу составить об этом месте, пересекая городскую черту и устремляясь к источнику пробоя. Но когда я приступаю к поверхностному осмотру «зоны», начинаю концентрировать внимание и замедлять свое восприятие, то подняв голову, замечаю впереди столб дыма.

Это офисное здание, которое я застаю в момент его взрыва. При такой скорости все, что движется медленнее пули, кажется практически неподвижным. Верхние пять этажей медленно расплываются во все стороны — я вижу стальные перекладины, куски бетона, бесчисленные осколки стекла и людей — точнее, их тела. Части тел. А кое-где — целые облака крови. Внутри дымящейся колонны я вижу искру — ее света достаточно, чтобы я смог разглядеть происходящее. Подброшенные вверх люди висят прямо в воздухе и кажутся неподвижными. По мере приближения искра приобретает очертания человека — человеческой фигуры с ярким нимбом, которая мечется от одного тела к другому, словно мошкара.

Все уже началось. Предполагалось, что время будет рассчитано с миллисекундной точностью. В ухе по-прежнему никакого шума. Я прибыл точно в нужный момент. Но он уже проявил активность. Офисное здание, в котором он находился, уже разрушено.

Сбросив радио, я, образно говоря, вдавливаю педаль газа в пол, и начинаю двигаться по слегка искривленной траектории в сторону противника, в то время как мои пальцы оставляют за собой след из перегретого воздуха. Я мог бы попытаться спасти людей, оказавшихся внутри клубов дыма, но прикасаться к обычному человеку в состоянии гиперускорения нельзя — для них это будет равносильно столкновению с товарным поездом. Нужно двигаться медленно и очень-очень аккуратно. Чтобы поймать человека и со всеми предосторожностями опустить его на землю, нужно время — время, за которое мой противник может убить еще больше людей. Я должен вывести его из игры и сделать это как можно быстрее. Со всеми остальными я смогу разобраться потом.

Вблизи облако становится похожим на какое-то мрачное произведение искусства — на зону боевых действий в невесомости. Люди, которых застал момент взрыва, парят посреди дыма, будто подвешенные в воздухе во всевозможных состояниях — живые и невредимые, искалеченные и выпотрошенные, и даже те, от кого остались лишь пятна запекшейся крови; и все это на фоне — а кое-где и впечатавшись в него — безобразных и невесомых, но при этом не утративших своей грозной массы, громадных обломков наземной части здания.

Пулей проскочив сквозь дым, я взлетаю вверх по дуге. Меня он едва замечает — его бушующее фоновое поле скрыло мое приближение, а значит, я смогу воспользоваться эффектом неожиданности и застать его врасплох. Как следует зарядив по нему кулаком, я хватаю его руками за пояс на манер захвата, которым пользуются регбисты. Он невысок: редкие черные волосы, тонкий черный галстук, раскаленный от трения о воздух. Он что-то мне кричит, но я не обращаю внимания и… и снова замечаю, будто вокруг что-то не так…

Когда он уже готов нанести ответный удар, мы вырываемся из дымового облака под углом в десять градусов, и в этот самый момент я замечаю второе, более высокое офисное здание, которое находится прямо позади первого. Ошибка. Катастрофическая ошибка. Я пытаюсь набрать высоту, облетев строение, но мне не хватает места для маневра. Пригнувшись, я заслоняюсь телом китайца, и оставляя за собой диагональные дыры, мы пробиваем семь этажей жесткой конструкции из бетона и стали, как пуля, прошивающая упаковку бумажных салфеток. От удара здание отрывается от земли — физически поднимается в воздух, целиком, отделившись на пару футов от своего фундамента, после чего снова падает вниз. По пути я замечаю вереницы бизнесменов и бизнесвуман, наблюдающих за пробоем из офисных окон.

Проломив крышу, мы взлетаем над ней, продолжая ускоряться. Я по-прежнему в полном порядке, но китайца удар сбил с толку. Его концентрация колеблется, но что важнее, теперь он сосредоточен на мне, а не на гражданских, от которых мы быстро удаляемся, взмывая вверх.

Гражданские.

Я узнал одно из лиц в том облаке. Он был смешанной расы — наполовину азиат, наполовину белый. Моложе и чуть ниже меня, одетый не в костюм, а в футболку с темными джинсами. Я уже видел эту футболку — черную, с напечатанным на ней белым уравнением, которое я смог бы распознать, но ни за что бы не запомнил, даже будь в моем распоряжении целый день. На плече у него висела сероватая сумка-кисет, а лицо, на котором я привык видеть радостную улыбку, исказилось от страха и потрясения…

Воздух расступается, и мы продолжаем возноситься над Землей. Мы поняли это давным-давно. Небо необитаемо. Небо — единственное место, подходящее для битв между сверхлюдьми. Я морщусь от того, что давление в моем внутреннем ухе стремительно нарастает. Уши начинает закладывать. Спустя секунду город под нами исчезает из вида. Еще секунда, и мы уже почти вышли за пределы атмосферы. Небо заметно темнеет, и огненный след за моей спиной начинает затухать.

Я бросаю рассеянный взгляд на полузакрытые глаза моего противника, изнутри которых исходит светло-голубое свечение. Должно быть, именно этот свет я и видел. Светились ли мои глаза? Впервые одному из членов Эшелона удалось перехватить другого в процессе его Рождения. Я помню боль в глазах, но, с другой стороны, помню, что болело и все остальное. В этом нет никакого смысла. С какой стати глазам излучать свет? На концах его пальцев искрятся голубые огоньки. После второго здания его одежда изорвана в клочки. Моя — под зимним снаряжением я был облачен в довольно изящную броню — скорее всего, тоже едва держится. Через мой мозг молнией проносится одна безумная мыслишка: Если кто-нибудь не придумает боевой костюм, черпающий энергию из своего носителя, то в будущем членам Эшелона, вероятно, придется сражаться нагишом.

Я отвешиваю китайцу очередной пинок, чтобы не дать ему прийти в себя, выпускаю его из рук и, разогнавшись, ухожу вперед. Постепенно я обостряю свои ощущения, пока не исчезает заложенность в ушах. Взглядом я охватываю быстро проясняющиеся звездные поля у меня над головой. Не знаю, вышел ли я официально за пределы атмосферы, но судя по ощущениям, так и есть; кожа немеет, все звуки остались где-то позади, а водяной пар, оказавшийся в моих легких вместе с последней порцией воздуха, кристаллизуется на выдохе. В ближайшее время, когда все это закончится, я собираюсь изучить свои возможности в плане полетов в космос. Может быть, свяжусь с ESA[3], возьму в аренду скафандр и посмотрю, получится ли у меня осилить расчеты, необходимые для стыковки со спутником или космической станцией. Смогу ли я добраться до Луны, прежде чем мне придется повернуть назад, или наоборот, забраться еще дальше. Смогу ли я принести этим хоть какую-то пользу…

Его звали Чэн. Он был моим соседом. Он почти год жил в доме через дорогу от моего.

Чэн был моим соседом до того самого дня, когда я Переродился.

Я прекращаю подъем и начинаю ускоряться вниз, ступнями вперед: моя скорость падает до нуля, а затем меняет направление на противоположное. С этого расстояния я не вижу китайца и могу только его чувствовать, поэтому держу курс на «сияние». За долю секунды до столкновения я снова погружаюсь в «зону». На этот раз, даже полностью сосредоточив внимание, мне едва удается заметить его приближение. Он заносит кулак; я ударяю его двумя ногами прямо в грудь. Суммарная скорость соударения — около семи километров в секунду.

Он продолжает сопротивляться, но постепенно теряет боевой дух — вытянув руки, я снова хватаю его за пояс, толкаю плечом вниз и продолжаю ускоряться. Я направляюсь к горному склону — так мне показалось. Мы проносимся сквозь облака как раз в тот момент, когда светло-голубое сияние в глазах моего противника окончательно затухает, и их радужка окрашивается в свой обычный, темно-карий цвет. Его тело обмякает в моих руках. Он выворачивает голову и посмотрев на меня с выражением страха и замешательства, произносит несколько непонятных мне звуков.

В момент моего Рождения Чэн был моим соседом, а в момент рождения этого китайца он работал с ним в одном здании.

Я отпускаю его, опоздав всего на несколько миллисекунд.

С силой небольшой ядерной боеголовки он врезается в горный склон перпендикулярно поверхности, но мне не удается затормозить достаточно быстро, чтобы избежать столкновения самому. Я ударяюсь о лишенную растительности гору под небольшим углом чуть ниже по склону, стесав слой камня, а затем — судя по ощущениям, — пролетаю целую милю рисового поля. Мои предплечья и грудь приняли на себя бóльшую часть удара. Наконец, я останавливаюсь у основания глубокой, темной дыры. Боль почти такая же, как в момент Рождения.

К счастью, после нескольких секунд отдыха на дне этой укромной грязевой ямы агония быстро утихает, но боль по-прежнему адская. Природа не наделила меня спортивным телосложением. Я не посещал спортзал ни до, ни после своего Рождения. Мы даже не знаем, есть ли при таких суперспособностях хоть какая-то польза от физических упражнений — лично мне еще не удалось уработать себя до такой степени, чтобы это выяснить. Я не устаю, даже летая с максимальной скоростью. Но после этого приземления… последний раз настолько плохо мне было в пятнадцать лет во время игры — «игры» — в регби посреди зимы: я бегал, меня валили на землю, я поднимался, было холодно, я собирал грязь и синяки. Я чувствую себя как жертва авиакатастрофы. Мне кажется, что я умер.

Грязь начинает заваливать наклонный туннель, только что пробитый мною в земле, загораживая собой свет. Собрав остатки сил, я пробиваю себе путь наружу и оказываюсь под ослепительно ярким Солнцем, покрытый красноватой грязью. Моя броня все еще держится. Едва-едва. В телешоу складывается впечатление, что на герое, как бы сильно он ни пострадал, всегда остается ровно столько одежды, чтобы ее обладатель сохранил достойный вид. Каким-то образом именно это только что произошло и со мной. Если мои брюки почти не пострадали, то от одежды выше пояса остались одни лоскутки. Возможно, я бы даже неплохо смотрелся, не будь мой живот таким большим и волосатым.

Я соскребаю со своих рук и плеч самые противные куски грязи и срываю ставшие бесполезными остатки брони. Болезненно потянувшись, я собираюсь с силами и с трудом плыву вверх, к началу жуткой коричневатой траншеи, которую я прокопал через холмы, холмы и еще раз холмы, покрытые многоярусными, сверкающими и идеально ухоженными рисовыми полями, после чего поднимаюсь к стесанной до неузнаваемости каменной полосе и направляюсь к кратеру. Приближаясь к этой дымящейся воронке диаметром в полмили, я начинаю понимать, насколько она глубока. Прищурившись, я едва могу различить человека, который, я уверен, должен лежать на дне, не говоря уже о том, чтобы его почувствовать. Подлетев чуть ближе, я принимаюсь разбирать завал, походя швыряя валуны за спину — ускорение времени все еще в силе.

Заметив следы крови, я снижаю скорость, а затем полностью останавливаюсь, когда понимаю, что внизу больше ничего нет. Ни тела. Ни останков. Только кровь.

Я не агрессивный человек. Согласно плану, я должен был по мере возможностей избегать насилия. Я не должен был замарать руки. Вот почему дело пришлось мне по душе. Я должен был просто его отвлечь. Я должен был ударить его как раз в тот момент, когда он уже станет неуязвимым. Поднять его в воздух и на полной скорости сбросить на скалы. Чтобы остаток этих пятнадцати секунд он провел без сознания. Но по какой-то причине момент был выбран неудачно. Я появился слишком поздно. А когда он ударил… Не знаю, был ли причиной тому стресс, или шок, или страдания, которые ему пришлось вытерпеть, но он снова стал нейтральным. Достаточно нейтральным, во всяком случае.

На сегодняшний день каждый известный нам член Эшелона совершил хотя бы одно убийство. Кто-то сделал это во время своих Родовых терзаний, кто-то — после них, а некоторые успели сделать и то, и другое. Даже Арика. Она Родилась во сне, прямо в своей постели, у себя дома в Австралии. Она убила всю свою семью. Это была настоящая трагедия. Она страдала из-за случившегося и, хуже того, страдала, находясь в самом центре внимания. Со мной было иначе. В тот день я был в Шотландии. Я ехал на машине, и на несколько миль вокруг меня не было ни души. Я уничтожил гору, но никто не погиб. Моя жена все еще жива. Мои дети меня по-прежнему любят. Я думал, что у меня получится. Думал, что смогу нарушить эту традицию. Стать первым представителем нового поколения. Показать миру, как можно правильно распорядиться такой силой.

Проблема уже переросла отдельные нации. Я это знаю. Арика это знает. Мы стали частью системы, которая существует отдельно от всех остальных людей. Мы Рождаемся, затем нас перехватывают и нейтрализуют. Целый год мы проводим в тренировках, а потом отправляемся на перехват следующего. По-другому нельзя. Но даже такое решение — это в лучшем случае отсрочка. Что, если ты не рассчитаешь силы? Что случится через год? Или через два? А когда пройдет десять лет? К тому моменту речь будет идти о людях, которых по своей силе превосходят обычного человека в миллионы раз. А через двадцать лет? Через тридцать, сорок, пятьдесят, сто?

Трясущимися руками я снова заваливаю неизвестность камнями. Я не пытаюсь замести следы. Просто погребение — это единственное, о чем я подумал. Это единственное мыслимое занятие, которое поможет мне отвлечься от того, что я… от того, что случилось.

Чэн предсказал это Рождение. И мое, скорее всего, тоже. Он не мог знать, что в тот день меня не будет рядом, но он знал, что это случится именно со мной.

А значит, он может предсказать, кто станет следующим.

Если он еще жив.

Я смотрю вверх. Дымовая колонна, которая поднимается над холмом, продолжает неторопливо разрастаться в ширину. За ней видно здание, которое уже начало оседать на землю. Точки в воздухе — это люди, которые нуждаются в помощи. А откуда-то издалека приближаются инверсионные следы самолетов.

У меня еще осталась работа.

Глава 4. Объездчик каналов

Год шестнадцатый:

— Это вы.

Я безуспешно пытаюсь освободиться, но мне удается лишь мельком заметить темные, остриженные на армейский манер, волосы и уже ставший культовым боевой костюм. Белый с темно-синим. «Это произойдет здесь. И сейчас».

— Я? Почему я?

Раздражение. — Мы не знаем.

Я чувствую, как игла входит в мою руку прямо через рубашку. — Это наркоз. Мы собираемся ввести вас в самую глубокую кому, от которой можно очнуться биологическим путем. Функции вашего мозга будут сильно замедлены, и ниже шеи вы будете более или менее парализованы. Минут через пятнадцать это пройдет.

— Здесь в радиусе двух миль нет ничего, кроме песка, какой вред может…

Потом мне начинает казаться, что все мои чувства окутывают несколькими слоями изоляционного пенопласта.

— Пожалуйста, просто доверьтесь мне. Возможно, даже это не сработает.

Ослепительный белый свет, подрагивая, вырывается откуда-то из-за границы периферического зрения и останавливается прямо у меня перед глазами. Это Солнце. Я упал на песок.

Другой голос, с потрескиванием:

— Брент ушел на глубину. Тридцать, отсчет продолжается. Выдвигайся.

Где-то вдалеке послышался сверхзвуковой удар. Наступает неистовая тишина; кажется, будто она тянется целую вечность.

Мои глаза горят огнем. Закрыть их невозможно. Голова болит, но боль существует отдельно от меня самого — как будто кто-то передает мне новости из соседней комнаты: «Для вас есть сообщение: прямо сейчас у вас жуткая головная боль…»

На то, чтобы добраться до меня, у него уходит несколько минут. Я вижу мельчайшие черты его лица, его кулаков. У него карие глаза, прямо как у меня. По моим пальцам пробегает судорога.

А потом…

* * *

Я просыпаюсь со спутанными мыслями; мое тело слиплось с землей.

Поднявшись, я несколько минут иду заплетающимся шагом, едва замечая белые и синие лоскуты, разбросанные то тут, то там на почерневшем песке. Взбираюсь на ближайшую дюну. Взбираюсь, подпрыгиваю, поднимаюсь в воздух и лечу.

Сегодня замечательный день.

Глава 5. Под гнетом земли

Мы не станем рассказывать нудных историй о жизни самого обычного работяги в этой темной, гнетущей и грязной антиутопии — ежедневные тяготы, изнуряющий труд без конца и края, недостаток личного пространства, пищи, наслаждений, удобств, дружеского общения, любви. Мы опустим пространные и детальные описания внутреннего устройства и нескончаемого техобслуживания многокилометровой, герметично запечатанной Талманской Аркологии[4]— тюрьмы человечества, из которой нет выхода.

Вместо этого мы начнем с рассказа об одиноком человеке, который этим вечером сидит за своим жидкокристаллическим столом, передвигая виртуальные объекты туда-сюда по внутренней сети аркологии, занимая кабинет в апартаментах секретного бункера, где он живет в полном одиночестве и в течение многих десятилетий издает электронные декреты и указы — в тот самый момент, когда в его кабинет, сверкая автоматами, врываются революционеры.

Резким движением руки он нажимает на столе красную кнопку, которая находилась там практически с тех самых пор, как он вступил в свою должность, но пока что ни разу не пригодилась. Вокруг него с громким стуком опускаются пуленепробиваемые стекла. Стекло кое-как держится. Откинувшись на спинку кресла, мужчина — на вид чуть старше среднего возраста — просто рассматривает их с выражением откровенного изумления. В стене позади него дымятся четыре или пять пуль.

Они не бойцы. Вряд ли хоть кто-то из них представляет реальную угрозу. Двое так и вовсе мальчишки — лет четырнадцати-пятнадцати, худые, бледные. Среди них есть мужчина постарше, седеющий, грузный, страдающий от недостатка физических упражнений — едва способный ровно удержать свое оружие. Да, они натренированны, они двигаются быстро и с учетом окружающей обстановки (в роскошном стиле, темных тонах, с книгами и коврами), и все же… одно слово так и просится на язык из глубин его лексикона. «Оборванцы». А их глаза едва ли не лезут из орбит.

Когда повстанцы прекращают стрельбу и вызывают эксперта-подрывника, он, наконец, приходит в себя и включает динамик, чтобы с ними поговорить.

— Я не могу даже выразить словами, насколько я горжусь тем, что вы смогли все это провернуть, — говорит он. — Честно говоря, я даже не думал, что вам это удастся. Уверен, вы еще лучше меня понимаете, что в пределах этого бункера в моем распоряжении имеется самая впечатляющая из известных человечеству тоталитарных систем наблюдения и безопасности. Здесь у каждого предохранителя есть предохранители для предохранителей. Я не мог и подумать, что у кого-то есть хотя бы теоретический шанс добраться до бункера, ни разу не засветившись в системе безопасности на всем пути от нулевого этажа. Тот факт, что вы здесь, а на моей приборной панели нет ни одного сигнала о нарушении безопасности, впечатляет. По-настоящему впечатляет. Вы заслуживаете аплодисментов. — Он, с должной искренностью, рукоплещет повстанцам. — Парень, ты ведь главный, я прав? Как тебя зовут?

— Нота Браун, — отвечает, делая шаг вперед, самый высокий из повстанцев, темнокожий мужчина, облаченный в самую тяжелую броню. — А тебя?

— Я Комендант. Но ты ведь это и так знаешь.

— Как тебя зовут на самом деле, Комендант?

Комендант вздыхает.

— Калрус. Митчелл Калрус. У меня уже очень давно не было повода использовать мое настоящее имя. Вряд ли оно для вас что-то значит. Но полагаю, раз уж вы проделали такой долгий путь, чтобы сюда добраться, я обязан в каком-то смысле пойти вам навстречу. Что вам нужно?

— Ты знаешь, что нам нужно, Калрус. Мы хотим, чтобы все это прекратилось. Мы больше не хотим участвовать в этом… этом извращенном эксперименте, который ты здесь устроил. Мы хотим увидеть мир, который ты так долго от нас скрывал. Мы хотим свободы.

— Свободы? — Калрус откидывается в своем кресле, как бы невзначай скрестив руки на груди. — Это невозможно, — спокойным голосом отвечает он. — Исключено. Извини.

В комнату входит эксперт-подрывник. Он недолго беседует с Брауном. Калрус слышит слова, но не вполне понимает их жаргон. Не важно. Эксперт приступает к работе над стеклом.

— Ты водил нас за нос, — продолжает Браун. — Уже как минимум три поколения нас держат в этом месте, в этой так называемой «аркологии». Может быть, и гораздо дольше, если верить словам моего деда. Но все это ложь. Те басни, которыми ты нас потчевал. О том, что мы находимся глубоко под землей. О том, что окружающего нас мира не видно из-за ветра и грязи, скопившейся на крыше аркологии. Все это сплошное вранье. Я говорил со стариками. С самого детства. И все остальные тоже. Мы знаем, как на нас влияют химикаты, которые ты добавляешь в нашу еду. Делаешь нас послушными. Мы знаем про океаны. И леса. Я читал книги о… об этом твоем небе, и ветре, и… и рыбах, и животных. И о Солнце.

— Ты не должен знать, что такое Солнце, Нота, — замечает Калрус. — Эти истории под запретом.

— Знание нельзя уничтожить.

Калрус кивает.

— Все, что вы слышали, — неправда, — отвечает он. — Я вас не обманывал. От мира вне этой аркологии ничего не осталось. Мы вынуждены жить здесь. До конца вашей жизни, и жизней ваших детей. Нет никакого Солнца. Любовь и все остальные эмоции, о которых вы могли где-то услышать — все это фикция. У вас ломка. Возвращайтесь к работе. Все вы. Прошу вас. Это и есть ваш мир. Снаружи ничего нет, вы понимаете?

— Ты выпустишь нас отсюда, — заявляет Браун. Он достает из кармана скомканный прямоугольник. — Что это? Что это такое?

— Плод воображения, — отвечает Калрус, едва взглянув на предмет. — Ты и сам знаешь, что подделать можно все что угодно. Если вы меня убьете, то уже никогда не выберетесь наружу — вы даже не пробьетесь через алмазный панцирь, даже со всей вашей фугасной взрывчаткой. Тебе пора возвращаться к работе на руднике, Нота Браун. Ваша шахта осталась без присмотра.

Подрывник, имя которого по-прежнему остается неизвестным, закрепляет на пуленепробиваемом стекле заряды направленного действия. Калрус перемещается в дальний угол — рядом с книжной полкой — и с трудом опрокидывает стол и кресло, чтобы защититься от взрыва. — Автоматы и взрывчатка. При ваших-то ресурсах. Где ваш штаб? Как вы научились обманывать мою систему безопасности? Вам кто-то помог?

Ответа нет. Отряд отходит на безопасное расстояние. — Отвечать, конечно, не обязательно — дело ваше, — добавляет он.

Взрыв настолько громкий, что уши Калруса даже не воспринимают его как шум. Он жив, но дезориентирован и на какое-то время лишился слуха. Браун и его люди тем временем поспешно возвращаются на прежнее место, снимают с Калруса развалившийся на кусочки стол и принимаются избивать его прикладами своих автоматов, пока он не перестает сопротивляться. Наконец, его уносят.

* * *

С помощью прочного промышленного скотча повстанцы связывают его руки за спиной. Они заставляют Калруса вывести их из его апартаментов и показать дорогу через лабиринтообразный бункер к лифту. Они поднимаются на самый верх, без остановок, в «воронье гнездо» — верхний этаж самого высокого здания во всей аркологии, которое представляет собой гигантский сталактит в километр высотой, поддерживающий потолок сооружения. Они подводят Калруса к краю и удерживая его в заложниках, берут под контроль городскую видеосеть, чтобы показать многочисленной публике ее лидера, отданного на милость революционеров. Они грозят сбросить его вниз.

Миллионам людей непросто осознать случившееся. Больше никакого Коменданта? И… что же им теперь делать?

В нескольких километрах к юго-востоку пылает фармацевтическая фабрика. Сигнал тревоги должен был добраться до рабочего стола Калруса несколько часов тому назад, но был замаскирован, поэтому Комендант о нем не узнал. Скоро — хотят люди того или нет — действие последней дозы выветрится. Несколько человек погибнут из-за синдрома отмены, но выжившие станут гораздо сильнее. И вот тогда они поймут, как поступить.

— Не убивайте меня, — говорит Калрус. — Не надо. Я покажу то, что вы хотите увидеть. Я покажу вам свет за этими стенами. Просто сохраните мне жизнь. Позвольте мне пойти с вами. Я, как и вы, хочу отсюда уйти.

— Так ты здесь тоже не по своей воле, а?

— А разве похоже, что у меня был выбор — уйти или остаться? С такими-то замками?

Калрус показывает дорогу. На это уходит несколько часов. Он ведет их к нижнему этажу аркологии, после чего они отправляются в путь пешком, образуя процессию, к которой постепенно примыкает все больше людей — сотнями, тысячами; некоторые из их, осознав происходящее, начинают кричать и бросаться подвернувшимися под руку вещами. К тому моменту, как узенькая вереница повстанцев вместе с их заложником достигает строения, втиснувшегося в дальний южный угол аркологии, где шестиугольный узор касается земли, создается ощущение, что за ними следует половина города. Калрусу освобождают руки, он отключает для всех систему безопасности и входит внутрь. Три дула, готовых выстрелить в любую секунду, смотрят ему в затылок. Если это ловушка, он умрет первым. А остальные по-прежнему смогут выйти на свободу. Так что терять ему нечего. Таков ход рассуждений.

Сотни не столь удачно запрограммированных людей толпятся позади, пытаясь последовать за повстанцами.

Они оказываются в просторном и пустующем помещении — здесь темно, повсюду следы сажи и множество машин для горно-шахтных работ. Калрус открывает ржавую панель и вводит еще один код. Старая гидравлика издает жалобный визг. Одна из стен начинает разворачиваться, сдвигая в сторону сложенное вдоль нее оборудование. Дверь трехметровой толщины. За ней — длинный тоннель, освещенный флуоресцентными лампами. «Тоннель ведет за пределы аркологии. Он ведет на поверхность. Воздушный шлюз в дальнем конце выведет вас наружу. Следуйте за мной».

Тоннель почти в километр длиной. Слегка изгибаясь, он постепенно поднимается вверх. И чем глубже они продвигаются, тем чище выглядят секции тоннеля. Как будто их построили позже. Как будто тоннель удлинялся со временем. Примерно через каждые пятьдесят метров в стенах располагаются гигантские щели — двери, втянутые вовнутрь. Последняя дверь, покрытая черно-желтыми знаками, остается запертой. Она выпуклая, как внешняя часть скорлупы. Постепенно становится виден текст:

ВОЗДУШНЫЙ ШЛЮЗ


ВНИМАНИЕ: ВНЕШНЯЯ СРЕДА

ОПАСНА ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА


ИМЕЮТСЯ ПРИЗНАКИ

ХИМИЧЕСКОГО/ БИОЛОГИЧЕСКОГО/

РАДИАЦИОННОГО ЗАРАЖЕНИЯ

ПОЛЬЗУЙТЕСЬ ДЫХАТЕЛЬНЫМИ

МАСКАМИ

НАСТОЯТЕЛЬНО РЕКОМЕНДУЕТСЯ

ИСПОЛЬЗОВАТЬ

ПОЛНОРАЗМЕРНЫЕ ЗАЩИТНЫЕ

КОСТЮМЫ

ПО ВОЗВРАЩЕНИИ НЕОБХОДИМО

ПРОЙТИ ПРОЦЕДУРУ

ОБЕЗЗАРАЖИВАНИЯ

МАКСИМАЛЬНАЯ

ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ

КОНТАКТА — ДВАДЦАТЬ

ПЯТЬ (25) МИНУТ

ПО ИСТЕЧЕНИИ ПЯТНАДЦАТИ (15)

ДНЕЙ ВХОД ВОСПРЕЩАЕТСЯ

ДОЖДИТЕСЬ ДВОЙНОГО ЗЕЛЕНОГО

СИГНАЛА ДЛЯ ПЕРЕХОДА

КО ВТОРОМУ ЦИКЛУ

— Многому ли из этого ты веришь, Нота? — спрашивает Калрус, вводя в настенной панели очередной код. Первая гигантская дверь приходит во вращение и поднимается к потолку.

Они входят в огромную сферическую камеру, которая находится за воздушным шлюзом.

— Ты уж прости, — говорит Калрус. — Но пока у меня есть возможность, я буду продолжать этот глупый спектакль.

Он подходит к последней настенной панели и открывает большой ящик, расположенный позади нее. За ним — полдюжины костюмов для защиты от радиации и пластиковые маски с длинными шлангами, соединенными с воздушно-компрессорными установками, встроенными в стену. Калрус надевает одну из масок.

— Просто открой дверь, — говорит Браун, отказываясь от маски, которую ему предлагает Калрус. Так же поступают и его сторонники, идущие следом. Они нервно сжимают оружие.

Вспыхивают два зеленых огонька.

— Свобода, — объявляет Калрус, дергая исполинский рычаг. Позади закрывается воздушный шлюз. А впереди открывается вторая дверь.

Поток воздуха устремляется в открывающуюся щель, и первое, что ощущают повстанцы — это заложенные уши. За ним следует зловоние странного воздуха, ворвавшегося снаружи. И, наконец, ветер.

Из-под двери тянутся потоки черно-желтой пыли. Снаружи ее целые горы. Их наверняка навалили специально, чтобы сбить с толку. А вот и оно. Вот и Солнце.

Дверь складывается у них над головой, и оказавшись в неглубокой расселине, расположенной между обширными холмами из земли и пыли, они сталкиваются со стихией лицом к лицу. Нота Браун вбегает по склону стоящей впереди дюны. У самой вершины ему уже тяжело дышать. Удушливый воздух наполнен странными запахами металлов и химикатов. Похоже, что кислорода здесь недостаточно. Калрус идет следом, волоча за собой шланг для подачи воздуха.

Он осматривает горизонт.

— Вот, пожалуйста, Нота, — говорит Калрус, голос которого из-за маски звучит слегка приглушенно. — Твое желание исполнено. Ты чувствуешь движение воздуха? Это всего лишь легкий ветерок. А когда погода портится, он дует под триста миль в час. Чувствуешь, как жжется в воздухе пыль и песок? Это земля. Ощути запах свежего воздуха, Нота. Почувствуй жар Солнца, — добавляет Калрус, показывая на зловещее оранжевое сияние на фоне синевато-серого неба.

За ними грозно возвышается аркология, которая снаружи выглядит как обычная гора из грязи — кое-где ее толщина доходит до сотен метров. Виден тоннель, через который они вышли наружу — он ведет в сторону аркологии прямо сквозь грязевую толщу. В остальном повсюду царит запустение. Целые горы из камней, песка и грязи. На горизонте виднеется массив угловатых блоков; гигантские пустотелые оболочки зданий, сдвинутых с места из-за смещения тектонических плит, разъеденных эрозией и покосившихся от непрерывно молотящих ветров.

— Это все, что осталось после катастрофы, — кричит Калрус. — Только это и аркология, в которой мы живем. Я пытаюсь все исправить. Я стараюсь изо всех сил. Я восстанавливаю атмосферу с помощью водорослей; все те рыбы, звери и деревья, о которых ты слышал, — у меня есть образцы их ДНК. На твоей картинке нарисован дуб. А зелень на земле — это трава. Трава будет расти снова. Но на это уйдет почти две тысячи лет — можешь ли ты это понять? Целая сотня поколений. И нам придется ждать, пока все это не кончится. Я обязан проследить за тем, чтобы человечество продолжало жить и размножаться в нашей берлоге, пока мир не сможет нас снова принять.

— Я тебе не верю! — восклицает Нота. Он снова и снова оборачивается, пытаясь охватить все пространство и всю свободу. Над ним простирается пустота, которая вселяет в него чувство страха и беззащитности.

— Эта атмосфера для тебя опасна. Даже если ты сможешь длительное время дышать таким воздухом, через несколько дней ты умрешь от лучевой болезни. Возьми мою маску. Мы можем вернуться. Мне самому надо возвращаться. Нам нужно восстановить химический завод. Работа не должна останавливаться. Просто возьми это!

Нота отказывается от маски. — Нет.

— Что тебя смущает? — вопрошает Калрус. — Что из этого, по-твоему, ненастоящее? Давно ли ты следуешь своим убеждениям? Сколько тебе было лет, когда ты начал прислушиваться ко лжи?.

— Я не помню, — Нота хватает ртом воздух. — Мне было… лет шесть… не больше.

Двадцать лет. Калрус замолкает, прикусив губу. А потом отворачивается. И уходит прочь, спускаясь по склону дюны.

Сторонники Ноты нашли еще несколько масок там, где была присоединена маска Калруса, и теперь дышат через них по очереди.

Подняв голову, Калрус рассматривает фигуру человека, упавшего на колени на вершине холма. А затем, сверившись с двумя зелеными огоньками, он снова дергает за рычаг.

Глава 6. Тафофобия[5]

Телепорт похож на гигантскую металлическую руку, которая тянется из правой нижней части здания и вместе с восемью равноотстоящими когтями из иридиевой стали (они изготовлены с исключительно высокой точностью и в неактивном состоянии покрываются пеной, чтобы сотрудники случайно не остались без глаз или ушей) охватывает сферу диаметром около пятнадцати метров. Небольшой деревянный мост, проложенный поверх двух нижних и между всеми остальными когтями, ведет внутрь сферы, где находится круглая деревянная платформа с расположенным на ней агрегатом, который служит опорой для двух стеклянных колпаков.

Из-под колпаков выкачан воздух. В одном из них находится частичка бора массой два микрограмма, которая удерживается с помощью магнитных полей. Второй колпак пустует.

Сзади к металлическому когтю подключена 13-метровая башня генераторной установки. В теории — иначе говоря, в идеальной Вселенной — телепортация чего бы то ни было должна происходить почти без затрат энергии. Процесс, образно выражаясь, должен протекать безо всяких лишних издержек. На практике же и само телепортационное устройство, и квантовая ткань Вселенной, в которой оно находится, неизбежно отличаются от идеала, а это означает, что нужно как следует наподдать, предварительно упаковав всю энергию в импульс с тщательно подобранной формой и направлением.

Остальное пространство этой обширной лаборатории занимают приборные панели, батареи конденсаторов, уходящие вглубь панелей кабели, толщина которых варьируется от одного миллиметра до метра, стены, различное оборудование, физики с самым разным уровнем образования и опытом работы, два вилочных автопогрузчика и, по-видимому, сотни плоских компьютерных мониторов. На стенах расположены большие проекционные экраны, а на потолке — освещение, кондиционеры и подвижный кран для подъема тяжестей.

Позднее утро. Завтрак окончен. Люди сыты, полны уверенности и оптимизма. Каждая составляющая эксперимента была тщательно проверена на предмет готовности.

Доктор Эдриан Эшмор щелкает на экране по кнопке OK, чувствуя некоторое разочарование от того, что ему не выпал шанс нажать на большую красную Кнопку с большой буквы К. Уаабззз! Конденсаторы высвобождают заряд. Вспыхивает яркий свет. Внезапный порыв ветра сбрасывает бумаги со стола. Слышен раскат грома! Эксперимент завершился успешно! Э…

Стоп, а гром-то откуда?

* * *

— Все в порядке? Что сейчас произошло?

— Анна пропала.

— Что?

— Анна?

— Анна пропала.

В комнате ненадолго воцаряется тишина.

— Пропала куда?

Доктор Эшмор поднимается. Это долговязый, рыжеволосый и — в данный момент — авторитетный человек.

— Нам нужно повторить эксперимент, — объявляет он. — Сейчас же! Быстрее! Координаты все еще в компьютере. Надо просто еще раз запустить ту же самую программу, чтобы поменять все местами. У вас одна минута. На всех.

Лабораторию заполняет гул неистовых криков. Задача Эшмора сравнительно проста, и сброс своего терминала он завершает за несколько секунд, после чего ему остается лишь стиснуть потные кулаки и раздраженно ждать, пока все остальные не справятся со своей работой.

Томас Муока — теоретик, он имеет дело с бумагой, а не работает руками, так что у него в данный момент работы еще меньше, чем у Эшмора. Теперь, когда у них появилась свободная минутка, он подходит к коллеге, чтобы откровенно высказать свое мнение.

— Эдриан, то, что сейчас произошло, должно быть невозможным.

Эшмор глухо усмехается и избегает смотреть Муоке в глаза.

— Мне кажется, что Анна вряд ли найдет в этом утешение.

— Но ты же понимаешь, о чем я говорю. Ты знаешь, что я прав. А наши шансы спасти ее…

— Слушай… мы должны попытаться, Том. — Эшмор смотрит вверх. Все индикаторы на его экране снова начинают загораться зеленым. — Мы готовы? Мы готовы? — спрашивает он. — Готовы? Хорошо, всем отойти. Три — Ян? Три, два, один, поехали!

Очередной удар грома раздается на месте предыдущего — посреди комнаты, перед высокой башней из перемигивающихся блоков физического моделирования, составляющих рабочее место Анны Пул. Но на этом все.

— Еще раз, — распоряжается Эшмор. — И… пусть кто-нибудь попробует до нее дозвониться.

— Эдриан, это не поможет, — говорит Муока. — Если в первый раз не получилось, то почему во второй должно быть по-другому?

Несмотря ни на что, эксперимент повторяется.

— Говорят, «абонент недоступен», — сообщает стажер, прижимая телефон к уху, в то время как идет подготовка к третьему запуску.

После третьей попытки Эшмор сдается. По плану машина требует восстановительного ремонта после каждого эксперимента. Четыре запуска подряд нанесли ей непоправимый урон; она просто больше не заработает. А на звонок так никто и не ответил.

Наступает долгая и нервозная тишина.

— И что теперь? — спрашивает кто-то.

— Было важно хотя бы попытаться. Но, думаю, теперь нам нужно вызвать полицию, — мягко замечает Томас Муока.

* * *

Хотя на постройку телепорта у них ушли годы, следующие несколько недель покажутся им гораздо, гораздо бóльшим сроком.

Снова и снова под разными углами повторяется пересказ одной и той же истории:

В ночь перед инцидентом была гроза. И во время этой грозы в лабораторию ударила молния. Лаборатория расположена на сравнительно большой высоте, так что подобная возможность уже была принята в расчет; молниеотвод заземлил удар, а чувствительное электрооборудование телепорта было надежно экранировано от электромагнитного воздействия. Чего нельзя сказать о мейнфрейме, в котором хранилась телепортационная программа. Такое случается один раз на миллион: программа едва заметно исказилась; изменились лишь несколько байт, но этого оказалось достаточно, чтобы повлиять на ход эксперимента.

Теоретически радиус действия телепорта не ограничен — однако вероятность успешного перемещения начинает быстро убывать, как только расстояние превысит, скажем, пятьдесят километров. При этом радиус действия охватывает все возможные направления. Анна Пул могла упасть на землю где-нибудь в сельской местности, но при прочих равных она с гораздо большей вероятностью переместилась на довольно-таки приличное расстояние вверх или вниз — либо в воздух или даже в космическое пространство, либо глубоко под землю.

Телепортация — это не простой перенос чего-либо на новое место. Это обмен двух фрагментов пространства. Если что-то перемещается в другое место, значит, то, что уже находится там, должно вернуться обратно. Если бы Анна оказалась под землей, то там, где она стояла, появился бы кусок камня, в точности воспроизводящий ее форму. Если бы она оказалась где-нибудь чуть выше поверхности земли, то ничего бы не произошло — она бы исчезла, а ее место бы занял воздух. В действительности же не случилось ни того, ни другого. Место Анны Пул заняло пространство, повторяющее ее форму и по своим свойствам близкое к вакууму. Выравнивание давления в помещении и вызвало тот самый раскат грома.

Этот звук — как моментально поняли с полдюжины из нас — означал, что спасти Анну уже не удастся. Составление телепортационной программы требует огромных временных затрат. Придумать совершенно новую программу — или хотя бы исправить поврежденную — меньше чем за один день по человеческим меркам просто невозможно. Отсутствие грома означало бы, что у Анны еще есть — пусть даже и мизерный — шанс пережить падение с высоты и либо добраться до дома, либо попасться на глаза поисковой команде. Если бы на месте Анны появилась ее каменная статуя, это бы означало, что она занимает неподвижное положение — превратилась в живое ископаемое — внутри угольного пласта. Мы могли бы повторно запустить искаженную программу и вернуть ее обратно в течение нескольких секунд. Раскат грома указывал на то, что Анна оказалась на большой высоте, а значит, начала падать. Ее положение изменилось, поэтому повторный запуск эксперимента, который мы, несмотря на вышесказанное, все-таки провели, в реальных условиях мог спасти лишь еще несколько порций воздуха под низким давлением.

Обнаружить тело Анны Пул так и не удалось, поэтому спустя несколько месяцев поиски в близлежащей сельской местности были прекращены.

Основная ответственность за то, что повреждение программы прошло незамеченным во время контрольной проверки, была возложена на доктора Эдриана Эшмора, который был приговорен к тюремному заключению за непредумышленное убийство.

Прошло восемнадцать месяцев.

* * *

— Джефф, что это за мужик? У него разрешение есть?

Невысокий мужчина с густыми усами, стоящий позади незнакомца в грузном пальто, машет грязным листком желтой бумаги.

— Конечно. Он из полиции.

— И что, теперь заниматься раскопками — это преступление? Я думал, они собирались прислать археолога.

— Детектив Хэддон. Археолог уже в пути, — говорит незнакомец. — Вообще-то, выкапывание тела из земли — это более серьезное преступление, чем даже его закапывание. Хотя, как, черт возьми, кто-то умудрился закопать тело настолько глубоко, лично мне непонятно, и зачем им понадобился археолог, я тоже не знаю. Могу я взглянуть на вашу находку?

Кивнув, Адам Мэнселл ведет детектива — которому из-за своего роста пришлось чуть ли не согнуться пополам при том, что неприспособленный к его голове шлем все равно цепляется за каждую торчащую сверху балку, — в более глубокую часть совершенно непроглядных туннелей, заваленных разным оборудованием. Джефф, руководящий работами, следует за ними. Шахта с длинными забоями вырыта на шестьдесят процентов.

Наконец, они добираются до врубовой машины, стоящей над угольным забоем. Джефф показывает на сломанное лезвие.

— И в чем причина?

— Тело.

— … Тело? — Хэддон щелкает пальцем по лезвию машины. Дзынь. — Эта штука стальная или вроде того, правильно? Тело что, окаменело?

— Слушайте, вам нужно самому это увидеть, — говорит Джефф. — Вон там. Мы его только раз зацепили, и цепь уже сломалась. Посмотрите сюда. Это над забоем.

— Оно, наверное, из чего-нибудь типа алмаза сделано, — замечает Адам.

Новоприбывший детектив следует за ними к каменноугольному забою и все трое направляют свои головные фонари туда, где стоит Адам.

Прямо из каменной стены неподвижно торчат бледно-белые костяшки четырех пальцев и кончик большого пальца правой человеческой руки. Рука маленькая, вероятно, женская. Над поверхностью она выступила на пару сантиметров. На одном из пальцев — кольцо.

— Я думал, что в кольце мог быть бриллиант, — говорит Джефф. — но бриллиант такого размера ничего бы не сделал нашему оборудованию. А насчет остального — не знаю. Это как будто… в общем, не хочу произносить это слово.

— Кто-нибудь из вас его трогал? — спрашивает полицейский.

— Вряд ли.

Хэддон достает латексные перчатки и осторожно надавливает сначала на кольцо, затем на один из пальцев.

— На ощупь твердое. Не такое как алмаз, но все-таки довольно твердое. В то же время, на вид и на ощупь напоминает кожу, непонятно как. Кожа, на мой взгляд, бледнее, чем в большинстве случаев, но тон похож на естественный. Возможно, дело в свете. Полагаю, тело могло превратиться в окаменелость. Но я еще не слышал о таких твердых окаменелостях, чтобы об них можно было сломать бур. Да и вообще, в угольных забоях окаменелостей не бывает, так ведь?

— Уголь — это и есть окаменелости.

— А что прямо над нами? — спрашивает Хэддон.

— Поля, — отвечает Джефф. — Огороженные. Есть опасность проседания грунта. Это наверняка случится, когда забой опустеет.

— В угольном пласте есть разломы? Какие-нибудь… не знаю… глубокие трещины?

— Слушай, ты меня спрашиваешь? Это сплошной кусок угля. Она запеклась внутри. Она не сделана из алмазов, но такая же твердая. Кроме шуток, чувак.

— Она, наверное, была геологом или вроде того. Изучала породы наверху. Свалилась в разлом и оказалась здесь.

— Чувак, ты меня вообще слушаешь? Такого быть не может. Вот это сплошной кусок угля. Никаких сомнений. Без всяких разломов, цельный блок. Антрацит. Низкого качества, но даже антрацит низкого качества — это высококачественный уголь. Нельзя утонуть в сплошном куске камня. А про другой вариант вы и сами знаете.

Хэддон поворачивается и встает, ударившись шлемом об очередную балку.

— И это — о-о. Это какой же? Кто-то убил ее, перенесся на триста пятьдесят миллионов лет в прошлое и сбросил ее в смоляную яму в доисторическом Йоркшире? Как рациональный и мыслящий человек вы должны извинить мое желание согласиться с тем, что в этой версии, по крайней мере, больше научного смысла, чем в том, что она проделала туннель прямиком до чистилища и столкнулась с чьей-то бессмертной душой.

Джефф куда-то показывает.

С пальцев, которые уже начали шевелиться, осыпаются мелкие кусочки угля.

Глава 7. Лишения астронома

— В будущее, — говорит астроном. — Человечество всегда испытало потребность в трудностях, горизонтах, соперничестве, чтобы постоянно стремиться в будущее. У нас были планы на будущее. Мы были на Луне и собирались основать там колонию. Мы собирались отправиться на Марс, а потом основать колонию и там. Мы хотели колонизировать Европу, Титан, а, может быть, и другие небесные тела. Мы собирались захватывать астероиды и добывать на них полезные ископаемые, строить космические лифты и корабли-ковчеги, мы хотели посетить другие звездные системы. Мы нуждались в космосе…, чтобы учиться, узнавать новое о Вселенной и открыть новую науку. Мы могли быть похожи на вас, летать быстрее света — теперь мы знаем, что это возможно! Мы могли обрести такую мощь. Если бы только вы дали нам время. Мы могли бы колонизировать и галактику, и целую Вселенную.

— Но вы этого не сделали.

Астроном опускает взгляд с чернильного пятна, растущего в небе, и переводит его в сторону горизонта. Яркие огни города.

— Ради выживания, — отвечает он. — Мы не можем вечно находиться под защитой одного мира. Человечество уязвимо, оно обитает на одном-единственном беззащитном камне. Нам нужно позаботиться о безопасности на случай падения астероида или гамма-вспышек из космоса. Нам нужно стремиться к большему генетическому разнообразию, приспосабливаться к новым средам обитания, населять новые миры и взглянуть на Вселенную в ином свете. Нет другого пути выживания. Вы отнимаете у нас миллиарды лет потенциального будущего.

— Это не так.

Он пытается остановить охватившую его дрожь.

— Нам нужна… цель, к которой можно стремиться. Это единственная причина, которая заставляла нас что-то создавать. Только благодаря ей у нас есть математика, и только благодаря ей у нас есть наука. Потому что мы хотели понять небо. Нам нужен свет. Нам нужны звезды, чтобы следовать за ними. Нам нужен источник вдохновения.

— Нет, не нужен.

Яркие огни города. Миллионы людей, которые даже ни разу не взглянули на звезды.

Голос говорит: «Вместе с Луной, звездами и планетами мы дали вам безграничные возможности. Мы принесли вам дары. Но вы не выказали желания ими воспользоваться. А значит, для вас эти дары бесполезны, и мы передаем их в другие руки».

Планеты давно исчезли. Чернильное пятно закрыло собой все небо, на котором угасла последняя звезда. Минуту, полную напряжения и надежд, выпуклая Луна еще отбрасывает на Землю свой злобный свет, но затем в мгновение ока тонет в последнем горизонте событий, как будто похищенная таинственным грабителем.

Оставшись в абсолютной темноте, бывший астроном безуспешно пытается достичь рационального примирения со своей утратой и оторванностью от человеческого рода, который, как голос вполне справедливо пытался ему объяснить, в действительности ничего не потерял.

Глава 8. Янтарь

Доктор Эдриан Эшмор — долговязый, рыжеволосый и — в данный момент — незадачливый человек. Что вполне понятно. Он яростно перебирает пальцами шариковую ручку и старается не встречаться взглядом с детективом Хэддоном, когда тот входит в комнату для допросов.

— Мы нашли Анну Пул, — сообщает Хэддон, устраиваясь перед ним. — Два дня тому назад.

Эшмор в удивлении поднимает брови.

— Что ж, рад это слышать. Почти вовремя. Где она оказалась?

— Внутри угольного пласта, на расстоянии двадцати одного километра от вашей лаборатории.

Наступает долгое молчание.

— …А насколько глубоко? — наконец, спрашивает Эшмор.

— Около двухсот метров, — отвечает Хэддон.

Снова пауза.

— О чем вы думаете? — интересуется Хэддон.

— Вы знаете, о чем я думаю, иначе не задавали бы этот вопрос.

— Какие-то неполадки с оборудованием, — делает предположение Хэддон.

Эшмор качает головой.

— Установка, пока мы ее не угробили, была в идеально рабочем состоянии. Я бы ее за неделю привел в порядок. Пришлось бы заменить несколько деталей, не более того.

— Значит, проблема в данных. Все выглядело так, будто она переместилась в одно место, а на самом деле оказалась в другом.

Эшмор снова качает головой. Он какое-время продолжает вертеть ручку в руках, а затем аккуратно ставит ее на кончик.

— Единственное возможное объяснение, — медленно произносит он, — состоит в том, что на самом деле перемещений было два. Сначала Анна поменялась местами с угольным пластом. Затем, через долю секунды, вторая операция поменяла местами уголь из нашей лаборатории и часть космического вакуума, в результате чего мы услышали удар грома. Первоначальные данные были бы потеряны, так как регистрирующая аппаратура записала бы поверх них данные второй операции. И мы бы никогда не узнали, что Анна на самом деле оказалась под землей. Повторный прогон второго шага — то есть именно так, как мы и сделали — не дал бы никакого эффекта, а от самой статуи, скорее всего, остались лишь миллионы осколков — в той самой местности, где вы искали Анну. Упустить их из вида не так уж сложно. Это самое простое объяснение, которое пришло мне в голову.

— А все это могло произойти по чистой случайности? — спрашивает Хэддон.

— Нет. Повреждение одной программы — может быть. Тогда Анна в нужный момент просто оказалась бы не в том месте. А если две программы, которые согласованы вплоть до мельчайших деталей, выполняются сразу друг за другом, что весьма кстати, потому что старые данные автоматически затираются, то это уже выходит за рамки любых совпадений. Кому-то пришлось бы заранее подготовить альтернативный набор программ и намеренно загрузить его во время контрольной проверки после удара молнии. — Сделав выдох, Эшмор нерешительно добавляет: «А это значит, что убийство Анны было спланировано».

— На тот момент я был единственным на всей планете человеком, который разбирался в телепортации достаточно хорошо, чтобы составить обе программы без посторонней помощи. Именно поэтому я здесь — я лучше всех разбираюсь в этом коде, и именно я должен был заметить ошибку. Иначе говоря, все факты указывают на то, что ее убил именно я.

Эшмор откладывает ручку в сторону и наклоняется вперед.

— Я допустил ошибку. Я давным-давно это признал. У случайной программы для телепортации шансы на успешную компиляцию пренебрежимо малы. Вероятность того, что удар молнии превратит одну корректную программу в другую, тоже корректную, практически равна нулю. Поэтому, когда программа скомпилировалась без ошибок, я естественно счел это достаточно надежным доказательством того, что она по-прежнему верна. Что же касается злого умысла — до этого момента такая мысль мне даже не приходила в голову. Вам придется мне поверить. Я не убивал Анну. У меня не было мотива. Она была моим дорогим другом. В некоторых областях она была настоящим гением. Вместе с ней мы написали с полдюжины статей, так какая мне польза от ее смерти?

— Анна жива.

Чтобы обдумать эти слова, Эшмору потребовалось немало времени.

— Так вы выяснили, что она… она пряталась в этой шахте?

— Нет. Она была вмурована в уголь. Как муха в кусок янтаря. Я лично наблюдал за тем, как ее выкапывали.

— И она жива? Как такое вообще возможно?

— Мы не знаем, — признается Хэддон.

* * *

Буйство цветов и звуков, суетящихся в запертом пространстве мозга Анны Пул, начинает тускнеть. Ее охватывает смутное осознание странной субстанции, которая сочится из внешних фрагментов ее сознания, связанных с окружающей действительностью; барахтаясь в глубокой и всепоглощающей океанской пучине, занимающей середину ее мозга, она, будто в открытом космосе, начинает двигаться по мрачному дну в сторону береговой линии.

Приближаясь к берегу, она видит, что подернутый рябью свет у нее над головой превращается в стилизованное желтое солнце, а затем, стоит ей пересечь водную гладь, удлиняется и становится мягче, принимая вид трех коротких флюоресцентных трубок, встроенных в плитчатый потолок. Ей тепло. Она лежит на чем-то мягком. Все это ее пугает. Она вскрикивает и, передернувшись, пытается сжаться в комок, избавившись тем самым от сенсорной перегрузки. У нее практически ничего не остается, кроме как закрыть глаза и свернуться калачиком.

— Анна? — Она ненадолго открывает один глаз. Над ней появляется чье-то лицо. Оно совпадает с уже известным ей образом. Но связанное с ним имя закупорено где-то в глубинах ее мозга. — Анна, это Эдриан, — шепотом произносит он. — Как ты себя чувствуешь?

Анна Пул еще плотнее сворачивается калачиком и шевелит губами. Но ее голос почти беззвучен. Никакой членораздельной речи.

— Прости меня, Анна. Мы пытались тебя спасти. Нам так жаль. Я… эм… Я не представляю, как помочь тебе прямо сейчас; доктор сказала, что пользу может принести что-то знакомое… Я сделал кое-какие выкладки. Я положу их вот здесь, у тебя на виду. Если, конечно, ты снова привыкнешь к свету. Я не знаю. Может быть, ты это вспомнишь. Я не смог выяснить ничего стоящего. Но мы собираемся выяснить, кто за этим стоит.

— Доктор Эшмор, мне кажется, будет лучше, если мы снова выключим свет, — говорит другой голос.

Эшмор поднимает взгляд и кивает, а затем уходит. Дверь закрывается, и свет гаснет. Анна чувствует, что головокружение слабеет, и немного расслабляется.

* * *

Чуть позже Эшмор и Хэддон встречаются с доктором Шапур, психологом-консультантом, в ее кабинете.

— Даже при наличии воздуха, воды и всего остального, — объясняет Шапур, сидя за столом, — в условиях сенсорной депривации, сравнимой с тем, что испытала доктор Пул, психика человека будет необратимо травмирована уже через несколько дней. Восемнадцать месяцев в таком состоянии должны были ее убить, и не один раз — настолько глубокая утрата разума кажется просто невозможной. Она по-прежнему реагирует на внешние стимулы — это указывает на то, что она все еще способна мыслить… Восстановить ее разум можно— в этом я не сомневаюсь. Но на это вполне может уйти вся жизнь.

— Расскажите ему, как ей удалось выжить, — говорит Хэддон.

Шапур достает пухлый кольцевой скоросшиватель и начинает листать его в поисках нужного отчета. — Доктор Пул… изменилась… — мы не смогли выразить это иначе. Телепортация как-то на нее повлияла. Она больше не испытывает потребности в воздухе, воде или пище. Пищеварительная и дыхательная функции утрачены. Кроме того, ее тело не выделяет тепло, и это наводит меня на мысль, что биологическая активность в ее организме, вероятно, полностью прекратилась. Это либо спячка, либо очень на нее похоже.

— Но ведь она двигается. Она может издавать звуки, — возражает Эшмор.

— Да. Ее нервная система по-прежнему активна. Анализ ЭЭГ дал отрицательный результат, но ряд фактов ясно указывают на когнитивную деятельность — она может думать. Для того, чтобы двигаться или думать, необходима химическая энергия, извлекаемая из пищи, а клеткам нужен кислород, который они должны получать с током крови. По сути она невозможная, хотя и живая, аномалия.

— На данный момент тело доктора Пул, по-видимому, не пропускает ни рентгеновские лучи, ни радиочастотное излучение, которое мы используем для магнитно-резонансной томографии. Ее кожа стала совершенно непроницаемой — она нанесла сильные повреждения оборудованию для механизированной добычи, которое наткнулось на нее в угольном пласте, и пока что нам не удалось найти ни одного скальпеля или иглы, которыми ее можно было бы ранить. Аналогичным образом таблетки и медицинские препараты, принимаемые перорально, остаются непереваренными и не дают никакого эффекта. Она может совершать вдохи и выдохи, однако воздух, который она выдыхает, химически идентичен вдыхаемому, а это, в свою очередь, означает, что внешние газы не оказывают на нее никакого влияния.

— Иначе говоря, мы не можем ввести ей какие-либо препараты. У нас нет возможности дать ей успокоительное. Мы ограничены в выборе процедур для исследования и лечения. И поскольку многие современные методы терапии для нее недоступны, полное «исцеление», как я уже говорила, может занять десятки лет.

— Вот почему я здесь, — догадывается Эшмор, начиная понимать происходящее.

— Доктору Пул невозможно нанести физический вред, — говорит Шапур. — Ее нельзя отравить, уморить голодом или задушить. Если мои предположения верны и биологическая активность в ее теле действительно прекратилась, то, вполне вероятно, остановились и возрастные изменения. Это означает, что через семьдесят лет, когда она проснется полностью здоровой, ее физический возраст останется таким же, как сейчас.

— Состоится новое слушание, — говорит Хэддон, — и в свете новых фактов ваш приговор, вполне возможно, будет смягчен, но вам все равно придется вернуться в тюрьму; и, вероятно, вам навсегда запретят даже прикасаться к телепорту. Но мы предоставим вам доступ к книгам. И компьютеру. Ко всему, что потребуется. Изучать этот случай будут все, включая и вас. Мы, так же, как и вы, хотим знать, кто с ней это сотворил. А еще мы хотим знать, как именно. И нельзя ли, по возможности, обратить это вспять. Или повторить.

Глава 9. Совсем как магия[6]

Когда она выходит из своего кабинета — чуть позже 12:30, — он уже поджидает ее за углом. Он видит, как она запирает за собой дверь и идет по коридору в сторону лестницы.

Она подходит к углу коридора, а он, видя, как она приближается, идет наперерез. Он движется к углу с той же скоростью, стараясь повторять ее шаги, но движется тихо — так, чтобы она не заметила его приближения. Момент выбран идеально, но его руки все равно вспотели. Все это ему совершенно не нравится.

Они одновременно достигают угла, и останавливаться им обоим уже слишком поздно — «Извините!» — и как раз в этот момент он проходит прямо сквозь нее.

Зеф Берд оборачивается, и на ее лице отражается нечто вроде болезненного ужаса; по коже побежали мурашки, как будто она только что прошла сквозь толстый слой паутины.

— Прошу прощения, — говорит он, поднимая руки в знак извинения. — Меня зовут Митч. Мы ведь говорили по телефону? Вы собираетесь встретиться со мной через час? Я пришел заранее. — Он слегка наклоняется вперед. Он ниже ее ростом, темноволосый, среднего возраста, одет в темную кожаную куртку и простую черную футболку с вычурным рисунком, рекламирующим какую-то канувшую в безвестность метал-группу 70-х. Рога и черепа. Окладистая и солидная борода. — Вы, наверное, Жозефина Берд, физик?

— Я занимаюсь квантовой статистикой, это не совсем то же самое, — наконец, удается выговорить Зеф, которая сжимает в руках сумку, словно пытаясь ее уберечь. Засунув руки в карманы, Митч терпеливо ждет, пока Зеф не переведет дыхание и не повторит «Хорошо» несколько раз.

— Хорошо. Так вот… думаю, теперь я привлек ваше внимание.

— Вы только что прошли сквозь меня.

— Да, — соглашается Митч. — Я могу проходить сквозь предметы. И сквозь себя. — Он скрещивает руки так, чтобы они прошли друг через друга.

— Не… не делайте так, — просит его Зеф, — для вас это может быть опасно.

— Может ли — как раз это я и хочу узнать. Угрожает ли мне опасность? Стоит ли бояться за свою жизнь?

— Вы к врачу обращались?

— А это бы помогло?

С этим Зеф приходится согласиться.

* * *

Кафетерий в самом сердце Центра Математических наук просторный, но несмотря на это выглядит довольно оживленным. Будущее перспективной математики во многом вершится на креслах по соседству. Митч направляется к очереди за горячей едой; Зеф делает выбор в пользу чая. Они занимают небольшой столик на две персоны в середине зала.

— Ну, хорошо, — говорит Митч, усаживаясь за стол со своим подносом. — Начнем с простого. С двух стаканов. — Взяв один из них, он очень медленно, под пристальным прищуром Зеф, проносит его по диагонали через второй, а затем опускает сцепленные стаканы обратно на стол.

Зеф берет только что созданный артефакт и какое-то время крутит его в руках. Она пытается расшевелить стаканы, чтобы отделить их друг от друга, но ничего не получается. Если бы она потянула сильнее, они бы просто треснули. — Значит, это не фокус?

Забрав стаканы у нее из рук, Митч разводит их в стороны. Он ставит их на стол рядом друг с другом и сдвигает вместе, так чтобы круглые ободки наложились друг на друга, образовав фигуру, напоминающую очертания старомодного бинокля. Зеф снова изучает получившийся предмет. Митч берет столовые приборы и, помахав ими, как ни в чем не бывало проносит сквозь свои руки и пальцы, после чего помещает несколько вилок внутрь стола. Снизу видны проступающие зубцы. Стол, судя по всему, не пострадал. На нем не остается повреждений и после того, как Митч вынимает вилки обратно.

— Все началось где-то неделю назад. Однажды утром за завтраком ко мне будто вернулись знания, позабытые много лет тому назад. Я долго не решался попробовать, и… в общем, как мы уже выяснили, какой толк был бы от доктора? Я решил найти ученого… мой брат сказал, что вы учили его друга.

— Вы это кому-нибудь показывали?

— Никому, кто верит собственным глазам, — отвечает Митч. — А кто бы поступил иначе? Я не собираюсь разглашать свой секрет всему миру. Я видел, что стало с этой… как же ее? Вечно окруженная папарацци, грандиозная научная буря в СМИ… Она настолько не в себе, что даже не понимает происходящего — к счастью для себя. Мне такой радости не надо. Черт, да я ведь еще даже ничего не украл.

Повинуясь чувству голода, Митч приступает к еде и, зацепив кусочек вилкой, запоздало понимает, что блюдо, которое он принял за хорошо прожаренный бифштекс, на самом деле оказалось печенью. Зеф, попивая чай, сидит и долго размышляет в тишине. Она достает из своей сумки небольшой блокнот и делает там кое-какие пометки.

— Ладно, все это замечательно, — наконец, говорит Зеф. — Я хочу сказать… конечно. Это бы… действительно вызвало бурю. А вы вообще планируете? В смысле что-нибудь украсть?

Митч пожимает плечами. — Меня бы никогда не поймали.

— Но вам нужно иногда спать. И могу предположить, что во сне вы остаетесь материальным. Вы же не начинаете плавать сквозь все, что попадется на пути?

— Для того, чтобы проходить сквозь предметы, необходимо сознательное усилие. К тому же в нематериальном состоянии я не могу дышать.

— Ну, тогда ладно. Есть кое-какие идеи. Но, как вы уже сказали, мы забегаем вперед.

— Еще у меня есть рентгеновское зрение, — признается Митч, накалывая очередной кусок.

Это заявление окончательно сбивает Зеф с толку. — Что?

— Я могу видеть сквозь препятствия. Я вижу то, что находится внутри людей и разных предметов. До некоторого расстояния, конечно. Мои глаза неидеальны.

— Но это невозможно. С обычными рентгеновскими лучами так не получится. В рентгеновском спектре окружающий мир — сплошная темнота, вы бы ничего не смогли увидеть, если только… вот черт, вы что, пропускаете через нас рентгеновские лучи высокой энергии?

— Я просто вижу все в цвете! В обычном цвете. И не только металл или кости. Я вижу все.

— В цвете? Как нормальное трехмерное изображение? Вы видите предметы так, как они должны выглядеть с учетом цветов? Не смотрите на меня так! — Она складывает руки перед собой.

— Я пытаюсь! Послушайте, судя по всему, мне достался набор способностей, которые… которые допускают злоупотребление, но я читал этот странный комикс. Большая ответственность и все в таком духе. К тому же я не могу просто взглянуть на кожу, скрытую под одеждой. Я не могу вот так запросто снимать с предметов слой за слоем. Все определяется глубиной фокусировки. А люди изнутри просто выглядят красными. Это такой мерзкий красный цвет, хотя и другие их оттенки ничуть не лучше. Видеть, как кровь циркулирует по сосудам, ни разу не забавно — это пугает до жути.

— Вы видите это непосредственно своими глазами? Ваши глаза фокусируют свет, исходящий от органов и предметов, которые находятся в полной темноте? Вы это хотите сказать, Митчелл?

— В таком ключе я об этом не думал!

Откинувшись на спинку, она пристально разглядывает потолок.

— То есть у вас есть две разные, совершенно не связанные друг с другом, суперспособности, я правильно поняла? Это же просто невероятно. Это… дело первостепенной важности. — Она долго размышляет про себя, шевеля губами.

Доев овощи, Митч откладывает оставшуюся еду в сторону.

Зеф рассеянно рисует в блокноте какие-то закорючки. Она думает о своем расписании. Ее диссертация идет с опережением графика.

— А в остальном, — наконец, говорит она, — вы обычный человек из плоти и крови?

— Насколько мне известно.

— Значит, нам придется провести над вами кое-какие эксперименты.

Глава 10. Бумажная Вселенная

Томас Муока — самый высокий парень из всех, кого вы когда-либо встречали. Ему бы должны уже надоесть вопросы типа «Эй, ты, наверное, в баскетбол неплохо играешь, да?», но этого не происходит, потому что в действительности он и правда очень и очень хорош в баскетболе и любит рассказывать об этом другим людям. Лет десять-двадцать тому назад он несколько раз был представителем своего города; у него и кое-какие трофеи имеются. И даже сейчас он продолжает играть по выходным. Но понимает, что постепенно сдает позиции. Теперь он, по большей части, играет потому, что это полезно для сердца — кто же захочет заменить его машиной? Но его основная специальность — это физика.

В этой комнате он оказался отчасти из-за физики, а отчасти из-за личных обязательств. Он хочет выяснить, что произошло с его другом. Какое-то время они с Эшмором перебрасывались идеями. Несколько дней тому назад, прежде, чем устроить совещание, Эшмор говорил, что уже вплотную подошел к решению ощутимой части этой проблемы. Муока хочет, чтобы Анна вернулась. Они были довольно близки. Он в курсе, что Анна вела исследования, которые крайне нуждаются в ее участии. Ну и, ко всему прочему, речь идет о «Раскрытие загадки телепортации»: он физик, его работа — учиться. А случившееся может оказаться важным.

Доктор Шапур — крайне миниатюрная женщина. Ее волосы идеально подходят для того, чтобы заколоть их в тугой пучок, а затем в замедленном темпе распустить на середине фильма; ко всему прочему, у нее есть толстые ботанские очки, которые тоже можно снять для придания сцене большего драматизма. К сожалению, этого никогда не случится, поскольку без очков она почти ничего не видит.

За последние несколько месяцев она едва сдвинулась с мертвой точки. О сенсорной депривации Шапур знает больше, чем кто бы то ни было во всей стране, а учитывая скорость, с которой она впитывает знания в этой области — используя как работы других специалистов, так и личные исследования своей уникальной пациентки — до конца года наверняка станет экспертом номер один во всем мире. И при всем этом она по-прежнему чувствует себя так, будто не знает практически ничего. Несмотря на строго спланированные и тщательно выполненные тесты и терапевтические процедуры, восстановление разума Анны Пул протекает в крайне медленно темпе; по сути, еще медленнее, чем у новорожденного ребенка. А крошечные, едва поддающиеся обнаружению фрагменты памяти о прежней жизни, сохранившиеся во время пребывания Анны в угольном пласте, постепенно разрушаются, ежедневно сменяясь новыми воспоминаниями. Они начисто стираются, чтобы освободить пространство, необходимое разуму Анны, чтобы снова стать единым целым. Такая работа деморализует. Могут пройти годы, прежде чем будет заметен хоть какой-то прогресс.

Если бы Шапур могла использовать медицинские препараты и снотворное, результаты были бы лучше. Вот почему она здесь, — убеждает Шапур саму себя.

Детектив Джон Хэддон — настоящий здоровяк, вы только послушайте, как скрипит под ним стул — тщетно пытается доказать, что имеет дело с покушением на убийство, и его начальство уже начинает злиться. Он хочет выяснить, кто пытался убить Анну Пул. Он хочет знать, зачем ответственные за это люди выбрали такой до нелепости переусложненный способ, и почему потерпели неудачу. Ему просто хочется раскрыть это дело. Сверхпередовая квантовая физика может идти к черту. Она настолько похожа на научную фантастику, что не вызывает у него доверия.

И он по-прежнему сомневается в том, что за этим не стоит Эшмор.

Что же до самого Эшмора, то войдя в эту крохотную комнатку с двумя гигантскими пачками бумаги, он выглядит долговязым, рыжеволосым и… выжатым, как лимон. Он движется медленно, как будто у него на спине лежит какая-то непомерная ноша.

— Должен сразу признать, что это настоящая сверхнаука. Очень и очень странная. Практически за гранью. Я не в том положении, чтобы самому изучать Анну на предмет подтверждения моих выводов, но вот эта статья… — титульная страница увесистой кипы так исписана уравнениями, что ни Шапур, ни Хэддон не в состоянии их сосчитать — … дает общее представление о моей основной гипотезе.

— Сверхнаука? — спрашивает Шапур. Дорвавшись до ближайшего флипчарта, Эшмор принимается строчить ключевые слова и диаграммы — которые, вполне вероятно, несут какую-то пользу лишь для него самого.

— Думаю, на основе этого можно разработать компьютерную модель, и эксперименты, как мне кажется, подтвердят, что она соответствует действительности. Видите ли… в общем, я постараюсь по возможности воздержаться от использования математического языка. Течение времени в теле Анны изменилось. Она замерла. Для нее время движется медленнее, чем для всех нас. Ее кожа, внутренние органы и составляющие их клетки, испытывают на себе релятивистские эффекты, как если бы Анна двигалась со скоростью, очень близкой к скорости света. Внешне мы видим человека, который будто бы застыл во времени. Она не нуждается ни в пище, ни в воде или воздухе, поскольку с ее точки зрения прошла лишь малая доля секунды.

— Как она может двигаться со скоростью, составляющей заметную долю c, и при этом стоять на месте? Все дело в том, что она движется не по прямой линии. Она движется по окружности. Представьте себе тонкую длинную трубку, цилиндр. Поверхность этого цилиндра включает в себя два измерения. Но если мы начнем уменьшать масштаб, то длинный и тонкий цилиндр будет становиться все тоньше и тоньше, пока внешне не превратится в простой одномерный отрезок. Похожим образом устроена и наша Вселенная. Часть пространственных измерений свернуты в такие крошечные петли, что с нашей макроскопической точки зрения окружающая действительность выглядит трехмерной. Мы как будто живем во Вселенной толщиной с бумажный лист. Хотя на самом деле можем самую-самую малость, почти неощутимо двигаться в четвертом пространственном измерении.

— Именно это и происходит с Анной. Она совершает умопомрачительно быстрые колебания вдоль четвертого измерения — миллионы раз в секунду. Времени, которое она проводит в нашей плоскости бытия, достаточно, чтобы по-прежнему взаимодействовать с трехмерным пространством привычным для нас образом — достаточно, чтобы свет и другие ЭМ-волны отражались по известным нам законам, достаточно, чтобы испытывать на себе влияния силы тяготения. Она нормально движется и выглядит, как обычный человек. Однако время для нее практически стоит на месте, поскольку каждая частица ее тела движется по четырехмерной окружности с околосветовой скоростью.

— Изучите ее под электронным микроскопом, и, я уверен, вы получите подтверждение моим словам. Это не магия, а всего лишь слегка необычное применение специальной теории относительности в малом масштабе. Теория еще не завершена, так как для этого мне потребовались бы хоть какие-то результаты наблюдений, но с кое-какими поправками ее, как мне кажется, вполне можно будет применить на практике.

— В этом есть смысл?

— Да, — соглашается Шапур. — Полагаю, что так.

— Отлично, — говорит Хэддон.

— Нет, — возражает Томас Муока.

— Нет! — кричит Эшмор. Он в сердцах подлетает к магнитной доске, срывает бумагу и рвет ее на клочки. — Нет здесь смысла. Ни на йоту.

— Это решает загадку процентов на десять. Она по-прежнему может двигаться. Она может ходить и говорить, хоть я и знаю, что теперь ей приходится заново учиться этому с нуля. Она может видеть и реагировать на стимулы. То есть создается впечатление, что каждая часть ее тела живет в ускоренном времени, за исключением нервной системы, которая действует, как у обычного человека. Если, конечно, мы отбросим невозможное в угоду невероятному, то можно предположить, что ствол ее мозга действительно испытывает сильный эффект замедления времени, как и все остальное тело, но реагирует на стимулы в миллиарды раз быстрее, чем раньше. В обоих случаях ясно одно — бóльшая часть ее тела находится в непрерывном движении, и замедлить его, по-видимому, нельзя. Что опять-таки явно противоречит известной нам термодинамике. Анна Пул — аномалия. С ней что-то так — что-то кардинальное, чудовищное, космических масштабов. Но это не самое главное.

— К телепортации это не имеет никакого отношения.

— Анна бессмертна. Но одежда, которая была на ней в момент телепортации, осталась совершенно обычной. Образцы ткани были взяты для анализа вскоре после того, как ее откопали. Мобильный телефон, который был при ней, когда она исчезла, исчерпал свой заряд, пока находился под землей, но полицейские, проверявшие его память, смогли без проблем его зарядить. Я знаю, я видел отчет, который раздобыл Хэддон. Скачок не оказал никакого влияния на предметы, которые Анна имела при себе. А на квантовом уровне никакого различия между биологической и небиологической материей нет, поэтому нет и причины, по которой телепортация должна была по разному повлиять на эти предметы и саму Анну.

— А это означает, что на момент скачка Анна уже была бессмертной.

— Эдриан, теперь нам нужно учитывать военные и оборонные интересы, — говорит Муока. — Одно дело — телепортация. После исчезновения Анны она стала запретной темой. Однако технология бессмертия может стать величайшим открытием всех времен. Исследования рассредотачиваются, и пока мы здесь беседуем, серьезные шишки, за которыми стоят нешуточные деньги и строгая конфиденциальность, вербуют кое-кого из наших общих знакомых. Подрядчики. Договоры о неразглашении. Ты знаешь, кто такие Майкельсон Груп? О них говорят на каждом углу, в каждом выпуске новостей. Уже не важно, что наше оборудование отработало своё и обесточено — через несколько месяцев начнутся независимые испытания телепортации. А теперь ты говоришь…

— Я хочу сказать, что здесь замешано что-то еще.

— Значит, вечная жизнь нам не светит, — говорит Хэддон.

— Я не утверждаю, что мы не можем жить вечно, — возражает Эшмор. — И не утверждаю, что подобные попытки будут кощунством против Бога и природы. Я за бессмертие. Но нельзя делать поспешных выводов. Нам нужно двигаться вперед очень медленно, потому что иначе кто-нибудь — или даже несколько людей — серьезно пострадает. Нам нужно отказаться от кое-каких допущений.

— И как же убить бессмертного? — риторически спрашивает Шапур.

Эшмор указывает на нее, поддавшись лекторскому инстинкту. — Вот именно. Никак. Но ее можно нейтрализовать, спрятав от греха подальше.

— А она сама знала о том, что была бессмертной?

— Я уверен, что можно найти свидетелей, которые подтвердят, что она ела и пила, как обычный человек как минимум до завтрака в день эксперимента, — говорит Хэддон.

— Но это необязательно что-то доказывает, — замечает Муока.

— Она ничего не вспомнит, — отвечает Шапур. — Мы воссоздаем ее разум с нуля, она станет совершенно новой личностью. Остаться невредимыми могли только самые глубокие структуры в разуме доктора Пул. Поэтому я могу с полной уверенность сказать, что спросить ее мы не сможем ни сейчас, ни когда-либо еще.

— Но кто-то все-таки знал, — замечает Эшмор. — Кто-то, кто хотел избавиться от Анны и разбирался в физике телепортации. Очень хорошо разбирался в физике телепортации. В десять раз лучше, чем кто-либо в мире на момент проведения эксперимента, насколько нам известно. Что… — на мгновение он встречается взглядом с Муокой — вполне возможно.

— Если только речь не идет о божественном вмешательстве.

— О чем вы говорите? — спрашивает Хэддон. — О кощунстве в глазах Бога?

— Был же удар молнии, — иронично замечает Муока.

— То есть Анна сделала себя бессмертной, и это оскорбило Бога? — спрашивает Эшмор. — Нет уж. С этим я не согласен.

— Говоря «вполне возможно», — спрашивает Хэддон, — вы имеет в виду промышленный шпионаж?

Эшмор снова бросил взгляд на Муоку, как будто спрашивая разрешения. Муока пожимает плечами.

— Не совсем, — отвечает Эшмор.

Глава 11. Экспоненты

Раз в год случайно выбранный житель Земли приобретает сверхъестественные способности в результате удара молнии.

Каждый последующий сверхчеловек вдвое сильнее предыдущего.

Так продолжается уже одиннадцать лет.

* * *

Заброшенная авиабаза, притаившаяся в самом сердце Северной Америки в окружении шестидесятикилометровой ленты электрического ограждения и колючей проволоки, увешенной красными, желтыми и белыми угрожающими знаками, призванными отпугнуть фотографов, нарушителей чужих границ и врагов государства соответственно — вкупе с непостижимо секретными экспериментами, которые происходят где-то внутри нее? Хотя она чуть зеленее — в плане количества растительности — Куан Чэн-Ю считает, что с тем же успехом ее можно было бы назвать Зоной-51, сэкономив пять страниц описания.

Бывшие коллеги Чэна считают, что он работает в Гугле. На самом деле это не так.

Чэн — инженер в области сверхсветовых коммуникаций, один из девяти или около того во всем мире. На планете есть всего девять ССК-инженеров, поскольку в действительности ССК не работает.

Вообще-то, она должна работать в теории, но на практике этого не происходит, потому что — и в этом вся горечь иронии — возможность коммуникации заблокирована очень громким повторяющимся сообщением, которое как раз и объясняет эту теорию.

Чэн помимо прочего — фотограф-любитель, поэтому красные знаки бесят его сильнее всего остального. В неудачные дни его буквально тошнит от того, как много ему не удалось заснять: закаты, звездные поля, подсвеченные красными огнями стеллажи с авиабомбами, отсвечивающие белым колонны солдат, бледное, флюоресцентное сияние штабных зданий, гнетущую черноту бетонных бункеров и, конечно же, немыслимых летающих людей. В особенности последних — при мысли о них он чувствует практически непреодолимое желание запечатлеть происходящее на снимке. Даже сейчас, после стольких экспериментов, он не может до конца поверить в их существование.

Все это не более, чем фантазия, которую он видит в коме, — убеждает Чэн сам себя. В реальном мире физика наверняка действует, как раньше.

* * *

Пара F-22 со свистом проносятся от горизонта до горизонта. С земли при помощи бинокля Чэн мог едва различить две человеческие фигуры, которые двигались с той же скоростью, что и реактивные истребители, сохраняя общий строй. Они одеты в темно-синие костюмы и сохраняют позицию, которую для них в конечном счете рассчитали парни, разбирающиеся в аэродинамике: носом вперед, слегка опустив ноги относительно головы, чтобы снизить нагрузку на шею, и едва заметно расставив руки, чтобы придать телу небольшую подъемную силу. Он не имеет понятия, с какой скоростью движется хоть кто-нибудь из них. Ему, впрочем, известно, что без радиолокационных маяков ни Джейсон, ни Арика не отображаются на радаре рядом с истребителями. Они не оставляют тепловой след — по крайней мере, если не движутся так быстро, чтобы позади них воспламенился воздух.

Самолеты покидают общий строй и направляются к взлетно-посадочной полосе. Люди сбрасывают высоту и скорость и вальяжно опускаются на землю по спирали. Им взлетно-посадочные полосы не требуются. Меньшая из двух фигур замечает Чэна с воздуха, и вторая направляется следом.

Когда они подлетают ближе, становятся видны детали их темно-синих аэродинамических летных костюмов — покоробившиеся резиновые штуковины, отягощенные жесткими плавниками для контроля высоты на руках, ногах, шее, голове и ступнях. Первые аэрокостюмы напоминали живые самолеты, но с каждым улучшением проектировщиков плавники становится все больше похожими на перья птиц. Есть у них и защитные очки.

— Слушайте, проблема с этими костюмами, — говорит Чэн, когда Джейсон и Арика оказываются на расстоянии слышимости, — в том, что они предназначены для увеличения скорости и маневренности, но никак не улучшают реакцию и управляемость. Что толку двигаться вдвое быстрее, если на такой скорости ты даже не понимаешь, что делаешь?

— К тому же выглядят они охренеть как тупо, — добавляет Арика, срывая с с себя капюшон и очки. — И слишком уж в них жарко.

Приземлившись, Джейсон кивает Чэну, который кивает ему в ответ. В вопросах жары он, похоже, согласен с Арикой. — В движении это не так заметно, потому что тебя обдувает ветер. Но эти костюмы совсем не дышат.

— Они против костюмов с порами, потому что это плохо сказывается на воздушных потоках, — отвечает Чэн.

— Чихала я на эти воздушные потоки, — замечает Арика.

— Я и говорю, — соглашается Чэн. — По-моему, это просто нелепо. Им стоило бы заняться разработкой чего-нибудь наподобие брони. Которая бы выдержала после того, как тобой пробьют гору.

Джейсон Чилтон (Девятый) — невысокий, широкоплечий, коренастый британец, страдающий небольшим избыточным весом. Он до сих пор (возможно) работает/работал руководителем проекта в компании, назначение которой Чэн представлял весьма туманно, даже после того, как Джейсон объяснил его при помощи диаграмм. Джейсон открыто признает, что ему неизмеримо комфортнее, когда он одет в рабочую рубашку и находится в своем офисе, и считает аэрокостюм — да и вообще саму мысль об обладании суперсилой — совершенно абсурдной. Однажды он и правда получил такого пинка, что насквозь пробил гору.

Арика Макклюр (Восьмая) выше их обоих. Она австралийский подросток смешанной расы и сирота, чьи родители погибли при трагических обстоятельствах почти три года тому назад. Она подпадает под все пункты, касающиеся демографических показателей, и выглядит в костюме куда лучше Джейсона. Ей нравится обладать суперсилой — все это ей только в радость. В своем родном городе она даже успешно боролась с преступностью. Жизнь для нее — одно радостное и нескончаемое приключение.

Оба они летают уже больше года и так возненавидели обычную ходьбу, что теперь редко спускаются на землю. Чэн испытывает замешательство, когда во время разговора с ним они, стоя на месте, неосознанно бултыхаются в воздухе, как поплавки, глядя на него сверху вниз. Впрочем, он, как и многие из людей на базе, уже оставил всякие попытки добиться от них непослушания своим инстинктам.

— Осталось двадцать четыре часа, — говорит Чэн. — Одиннадцатый до сих пор не найден. Я говорил, что мне надо было поехать с ними и заняться оборудованием. Эти придурки не успеют к сроку.

— На самом деле все не так, — возражает Арика. — Он уже здесь. Прибыл вчера.

— Вам рассказали?

— Нет, — отвечает Джейсон. — Шестое чувство. Из-за этого мы оба проснулись посреди ночи. Он здесь.

— Он здесь? И это при том, что не сообщили ни вам, ни мне, и ни один из нас с ним не поговорил?

В ответ обе Стихии только пожимают плечами.

* * *

Увидев своего начальника в коридоре, огибающем блок C, Чэн быстро нагоняет его, пока тот идет шагом. Оба они направляются в одну и ту же комнату для совещаний.

— Моксон.

— Куан.

— Я знаю, что Одиннадцатый прибыл прошлой ночью.

Капитан Моксон замедляет шаг. — Мы собирались сообщить вам сегодня. На этом самом совещании.

— Вы хоть представляете, какую работу нам придется проделать в ближайшие двадцать четыре часа? Вам следовало оповестить меня в ту же секунду, как ваш самолет взлетел в Филиппинах по пути сюда. Я мог бы посвятить весь вчерашний день подготовке и работать всю ночь.

— Послушайте, Куан. Мы были заняты. Остальные парни в вашей команде следуют вашим инструкциям. Работы уже ведутся.

— Я ведь вам просто не нужен, да?

— Разумеется, вы нам нужны. Вы владеете общей картиной, у вас есть конспекты и проектные решения. Вы можете все объяснить простым человеческим языком. Вы ключевой элемент.

Они открывают двойные двери в комнату для совещаний, в которой располагается широкий овальный стол для заседаний на тридцать мест, хотя занимает его всего один человек — темноволосый летчик, который моментально встает по стойке «смирно». Моксон приказывает ему сесть. Чэн обходит стол по кругу и с грохотом бросает пачку бумаг на дальний край рядом с белыми экранами.

— Чэн-Ю Куан, Джерри Кавет. Он наш переводчик.

Чэн возвращается обратно и, пожав Кавету руку, передает ему бумажную копию документа.

— Тагальский, верно?

— Да, сэр, плюс кое-какие местные диалекты. — Кавет плечистый, загорелый и, судя по всему, страдает от сильного джет-лага.

— Расскажите ему все, что вам об этом известно, — говорит Моксон, обращаясь к Чэну.

Чэн раскладывает свои бумаги и секунду собирается с мыслями.

— Каждый год один из жителей Земли претерпевает метаморфозу. С физической и генетической точки зрения он остается человеком, но при этом получает способность прикладывать безреакционные силы к своему собственному телу, что, в свою очередь, позволяет развивать сверхчеловеческую мощь и дает возможность полета без каких-либо вспомогательных средств. Эти люди также приобретают способность кардинально ускорять собственное восприятие, что позволяет им мыслить и реагировать, двигаясь со сверхчеловеческой скоростью; сверхчеловеческую сопротивляемость ранениям, которая в случае использования суперсилы не дает им разорвать собственное тело на части; и, наконец, шестое чувство, с помощью которого они ощущают других Стихий, оказавшихся поблизости. Мы называем их Стихиями, или членами Эшелона. Сверхлюдьми. Металюдьми.

— Не «мутантами». И не «героями». Эти наименования ошибочны.

— Каждый последующий сильнее предыдущего, а мужчина, о котором вы хотите поговорить… это ведь действительно мужчина, капитан Моксон?

— Да.

— Как его зовут?

— Дату Димасаланг.

— Мы выяснили, что мистер Димасаланг вскоре встанет одиннадцатой Стихией. Завтра, в 08:20 он превратится в сверхчеловека, по силе превосходящего все остальные Стихии вместе взятые.

— Верно…? — Джерри Кавет смутно представляет себе хаос, окружающий события прошлогоднего Рождения, которое едва не привело к началу войны, но располагает такими же немногочисленными фактами, что и освещавшие его СМИ. В нашем мире летающие люди до сих обитают преимущественно в вымышленных историях — и составляют новую область плохо задокументированной псевдонауки вроде НЛО.

— Эта база была основана для изучения существующих Стихий и выяснения того, как — при условии, что таковое вообще возможно — это явление можно взять под контроль, применить с пользой, либо, в качестве крайней меры, как положить ему конец. Сотрудники базы занимаются этим с того самого момента, как в России удалось точно идентифицировать первого сверхчеловека. Теперь мы считаем, что та женщина стала шестой по счету Стихией. Первая пятерка Стихий предположительно была слишком малозначительной или слишком удаленной, чтобы сыграть заметную роль в масштабе всей планеты. Седьмая Стихия также появилась на территории России, но владевшего ею человека уже нет в живых. Восьмой стала Арика МакКлюр, австралийка, которая в данный момент находится на этой базе. Девятым был британец Джейсон Чилтон, он также здесь. Десятым стал китаец по имени Цзы-Ле Чэн, который погиб почти ровно год тому назад.

— Я не стану углубляться в детали наших научных изысканий, — сказал Чэн. «Потому что их все равно почти нет», — добавляет он про себя. — Новые Стихии рождаются в состоянии помешательства. Этому предшествует пяти-семиминутный подготовительный период, в течение которого человек испытывает сильнейшую боль, а затем впадает в исступление на пятнадцать целых восемь десятых секунд. В случае Димасаланга, при полном сенсорном ускорении, этот период займет почти девять субъективных часов. Если бы он изначально стоял в этой комнате, то за такое время, двигаясь с максимальной скоростью, вполне смог бы уничтожить не только всех, кто находится на базе, но и от пяти до десяти тысяч человек в городах Фэрвью и Бруксбург, расположенных в восемнадцати милях к юго-юго-востоку и югу соответственно. Он будет неуязвим для всех форм традиционного вооружения и превзойдет их все по скорости. Управляемая ракета могла бы отследить тепловой след, вызванный трением о воздух, но ей бы все равно не удалось догнать настолько быстрый и подвижный объект, не говоря уже о том, что взрыв бы наверняка его просто оглушил.

Сделав паузу, Чэн ждет вопроса, который Кавет, судя по выражению на его лице, как раз собирается задать. Кавет открывает рот, и Чэн жестом показывает, что тот может говорить.

— Почему вы его просто не убьете?

— Потому что мы ученые.

Глава 12. 2048

Почему бы им просто его не убить?

Потому что в таком случае Рождение может произойти раньше срока.

Потому что в таком случае одиннадцатая Стихия может перескочить на кого-то другого — ближайшего человека, убийцу или просто случайного человека на планете, там, где Рождение будет невозможно проконтролировать.

Потому что в таком случае поток энергии будет нарушен, и в следующем году очередной член Эшелона может родиться раньше срока, или более сильным, или же сила может поделиться между несколькими людьми, либо запустить каскадный процесс, который приведет к одномоментному заземлению всего объема энергии (каким бы он ни был) по всему миру, уничтожив целый город, континент или планету как таковую.

Потому что в таком случае мы можем потерять эту силу навсегда.

Чэн красноречиво и подробнейшим образом объяснял все это самым разным людям. Прежде, чем согласиться на помощь в поисках одиннадцатой Стихии, ему пришлось отчаянно сражаться за право получить от Моксона и нависавшей над ним цепочки вышестоящих офицеров необходимые ему гарантии. Пока что ему удавалось оставаться единственным обладателем знаний о точной процедуре и технологии, необходимых для поиска Нерожденных стихий, но он в то же время прекрасно понимает, что если завтра что-нибудь пойдет не по плану, они просто вырвут всю необходимую информацию из его компьютеров и записей, а затем — что весьма существенно — нарушат данное ему обещание самым что ни на есть ненаучным образом.

Что такое одна случайная смерть раз в год ради сохранения привычного образа жизни?

— Мы работаем над альтернативными, более этичными средствами сдерживания Стихий, — говорит Чэн. — Нам нужно, чтобы вы объяснили это Димасалангу. Мы хотим подключить его к кое-каким электронным системам, чтобы понаблюдать за его мозговыми волнами и химическими показателями на момент Рождения, и собираемся применить ряд седативных средств в надежде, что это его замедлит. Если эти меры окажутся безуспешными, и он сбежит из бункера, в котором — если, конечно, и в эту часть плана не внесли поправки без моего согласия — мы планируем удержать его на время Рождения, Восьмерка и Девятка будут сдерживать его своими силами. Одна экспериментальная точка в год — результат, далекий от идеала, но мы сделаем все, что в наших силах, и опираясь на полученные данные, надеемся, как минимум, разработать способ сдерживания будущих пробоев, пока будут продолжаться наши базовые исследования. Задача проста — объяснить Димасалангу суть эксперимента и получить его согласие. Понимаете? За подробностями вы можете обращаться к документам в вашей папке.

Джерри Кавет пролистывает бумаги.

— Придется потрудиться, чтобы все это уложить в голове.

— Понимаю, — соглашается Чэн. — У вас есть вопросы?

Кавет закрывает папку. — Когда я смогу с ним поговорить?

— Это отличный вопрос, — отвечает Чэн, многозначительно глядя на Моксона.

Моксон кивает. — Благодарю, Куан, на этом все.

— Мне тоже надо поговорить с Димасалангом, — добавляет Чэн.

— Вам разрешат провести с ним еще один, заключительный инструктаж завтра в 07:00.

— Мне нужно лично сообщить ему кое-какие факты. Этого пятиминутного инструктажа не хватит. Испорченный телефон здесь недопустим.

— На этом все.

Бросив на Моксона свирепый взгляд, Чэн встает, собирает свои бумаги и уходит.

Чэн размахивает своим пропуском перед электронным замком, который предваряет три изолирующие двери — одна тяжелее другой, — ведущие в подвал, где поставлен на консервацию американский средово-преонный детектор, направленная вверх двенадцатиметровая параболическая тарелка, подсвеченная мягким красно-синим светом.

Здесь тихо, прохладно и царит успокаивающая атмосфера — ведь рядом нет других людей и почти ничего не происходит. Поднявшись по крутой стальной лестнице, Чэн оказывается посреди гнезда управляющих систем, удерживаемого при помощи подмостков, расположенных над фокусом антенны. Он тяжело опускается в кресло, занимающее центр этой конструкции, и включает все мониторы, до которых только может дотянуться. С мрачным видом он достает сэндвич и начинает сыпать крошками на аппаратуру.

Потянув за рычаг, который откидывает кресло назад, он вслушивается в знакомое приглушенное жужжание СПД, пристально разглядывая струящуюся из него осциллограмму.

Машина не записывает каждый полученный бит; такой возможности просто нет — все носители информации на Земле были бы исчерпаны уже за несколько дней. Но это не имеет значения, потому что сообщение все время повторяется, возвращаясь к началу через каждые 60 триллионов бит. Машине остается лишь передавать очередной бит в расположенный по соседству суперкомпьютерный комплекс и проверять каждый новый цикл на предмет отличий от оригинала. Поскольку система полностью автономна, и за последние года четыре с момента обнаружения первоначального сигнала не появилось никаких новых данных, сюда уже никто не спускается.

Чэн вглядывается в мерцающую осциллограмму и думает о побеге.

Объяснение всех накопленных человечеством знаний о физике Вселенной, исходя из базовых принципов, умещается в первые 0.5 % сообщения. Далее информационная плотность текста, по-видимому, не меняется. Никто точно не знает, сколько информации содержится в послании, но беглое знакомство с текстом указывает на самые разные явления, выходящие за рамки современных познаний. В глубинных слоях послания было обнаружено великое множество упоминаний понятия «>c»; другим словами, «быстрее света». Сверхсветовые коммуникации — наподобие сигналов, принимаемых СПД. Безопасные и надежные сверхскоростные путешествия. Телепортация. Путешествие во времени. Субатомные процессы. Силовые поля. Физика сингулярностей. Межпространственные путешествия. Антигравитация. В послании встречаются отдельные фразы, которые выступают в качестве заголовков целых разделов, но в то же время кажутся совершенно бессмысленными: «суперсвет», «инфолектричество», «фотогравитация»… Где-то там есть и объяснение силы Стихий. Нужно просто его отыскать.

Пока что не удалось обнаружить ни единого намека на то, что в переводе могло бы означать «великое объединение».

Чэн вместе со своим бывшим наставником Майком Мёрфи и приятелем Джимом Аккером, а также криптоаналитиками из полудюжины американских ведомств и физиками по всему миру постепенно продвигались в расшифровке сообщения, действуя как группами, так и поодиночке. Чэн знает, что далее меняется и строение текста, и используемый в нем алфавит — скорее всего, уступая место чему-то более сложному и емкому, — но в том, что касается первого процента, его знания об Эка, простом символьном алфавите и языке, на котором составлено послание, остаются непревзойденными.

Получить доступ к тексту он мог бы и из своего кабинета, но ему проще настроиться на рабочий лад, располагая исходным потоком данных; к тому же довольно сложно нарушить покой человека, который находится так глубоко под землей.

Взяв пачку чистой бумаги для принтера, он принимается строчить точный и гипотетический перевод, а ночь тем временем близится к концу.

|[A]| = p(, |[A]|) + 1

На следующее утро Чэн просыпается от настойчивого и неутомимого писка сообщений об ошибках. Он несколько секунд смотрит на них непонимающим взглядом. Затем он понимает, что суть ошибки не так важна, ведь сейчас 08:10, и он едва, едва не проспал одно из самых знаменательных событий за всю историю науки.

Выбравшись из гнезда системы управления, он пулей несется к двери бункера; его живот так скрутило, что он едва переставляет ноги. Чэн уже опоздал на финальный инструктаж, хотя он, вполне вероятно, и был не более, чем пустым обещанием. Он едва не начинает паниковать, когда выясняется, что дверь закрыта и не реагирует на его электронный пропуск. Но потом он вспоминает. Прямо сейчас Дату Димасаланг находится в бетонном бункере в полутора милях отсюда, но существует немалая вероятность, что ему удастся сбежать. Восьмерка и Девятка находятся прямо над ним на уровне земли в ожидании прорыва, но есть — опять же немалый — шанс, что сдержать его они не смогут. Таким образом, все находящиеся на базе, заперты в безопасном месте, глубоко под землей, включая и самого Чэна.

Чэн поспешно возвращается в гнездо и убирает с экранов все показания, относящиеся к СПД, переключаясь на программу, с помощью которой его коллеги и начальство, ютящиеся в куда лучше оборудованной комнате управления где-то на территории комплекса, используют для наблюдения за процессом Рождения. После того, как он считывает с экрана несколько ключевых показателей, его пульс, наконец, успокаивается. По-видимому, все под контролем. Пусть и не под его контролем, но на сей раз он, честно говоря, сам в этом виноват. Здесь его, скорее всего, все равно бы никто не нашел, даже если бы и попытался.

Сделав один глубокий вдох, он звонит в комнату управления, одновременно придвигая к себе экран, на котором транслируется видео из камеры Димасаланга.

— Где вас черти носят? — сердито спрашивает Моксон, как раз в тот момент, когда экран Чэна нагоняет реальную действительность. И множество кусочков информации, которые незаметно срастались друг с другом в спящем мозге Чэна, наконец, решают предстать перед ним в виде целостной картины.

Чэн пристально смотрит на экран в течение одной долгой секунды.

Димасаланг, которого Чэн видит сбоку, находится в середине камеры — площадью около десяти квадратных метров. Ему 65 лет, он худощавый невысокий филиппинец с не самой оптимальной формой позвоночника. На нем минимум одежды, пара шорт и жилет, а все тело покрыто электродами. Голова запрокинута назад, глаза закрыты; он в коме. Устрашающего вида стальные кандалы фиксируют руки у него за спиной. Ноги ниже колен заключены в нечто, напоминающее гипсовые слепки — с той лишь разницей, что они сделаны из пятисантиметровой стали и сварены друг с другом. «Слепки» зафиксированы на потолке при помощи болтов.

Димасаланг свешивается с потолка вверх ногами. Снизу его освещают прикрученные к полу линейные люминесцентные лампы.

Мысли Чэна несутся вперед, но не настолько быстро, чтобы помешать ему произнести первую за сегодня фразу: «Что вы с ним сделали?»

— У нас есть письменные документы, подтверждающие его согласие, — отвечает Моксон. — В соответствии с договором, мы можем использовать любую систему сдерживания, которую сочтем необходимой, чтобы предотвратить его побег после Рождения, и не обязаны сообщать ему о конкретных способах сдерживания, если это увеличит шансы побега. Он понимал, на что соглашается, и подписал документы по собственной воле. Где вы?

Вы поручили мне ввести Кавета в курс дела после того, как сюда доставили Одиннадцатого. Димасалангу, перед тем, как привезти его на базу, ничего не объяснили. Вы доставили его сюда против воли. Чэн не говорит этого вслух. Это лишь его мысли.

На часах 08:14. Димасаланг начинает шевелиться.

— Где вы? — снова спрашивает Моксон. Сигнал на вспомогательных экранах слева и справа от Чэна начинает пропадать вслед за отключением комнаты управления от удаленных потоков данных.

Чэну приходится пустить в ход всю свою выдержку, чтобы не крикнуть в ответ. — Вы притащили его сюда, подвергли всем этим экспериментам и даже не объяснили, что именно вы с ним делаете. Все это время мы потратили на подготовку к неконтролируемой ярости, но вы всегда принимали в расчет и то, что он может сделать после этого — очнувшись в крови, в тысяче миль от дома и семьи, посреди враждебной страны, которая похитила его прямо из постели, накачала наркотиками, заковала в сталь и спрятала под землей. Когда он очнется в здравом уме.

Димасаланг, постанывая, начинает раскачиваться из стороны в сторону. На его коже возникает странное мерцание — однажды Чэну уже довелось наблюдать подобное. В Ланьчжоу ему и правда удалось заснять на цифровую камеру несколько секунд необъяснимого фейерверка, сопровождавшего Рождение Цзы-Ле Чэна, прежде чем поднять пожарную тревогу и присоединиться к давке на аварийной лестнице.

— Он в зале преонного детектора, — едва слышно говорит другой голос, обращаясь к Моксону.

— Куан, оставайтесь на месте, — приказывает Моксон. — Затем добавляет куда-то в сторону: «Попытайтесь отрезать его от средств связи…»

— Вы только что нажили себе самого сильного врага из всех возможных, — заявляет Чэн.

— Ошибаетесь.

Чэн вешает трубку.

Дату Димасаланг просыпается обезумевшим ровно в 08:20:44.03 по центральному поясному времени[7].

Ему приходится непросто, но несмотря на сопротивление металла, который в ответ визжит так громко, что звук слышен даже на уровне земли, Димасаланг освобождает свои руки и ноги от оков. Осколки взорвавшегося металла отскакивают прямо от черной стены из армированного бетона с околозвуковой скоростью. Три видеокамеры и световой колодец разлетаются вдребезги.

Его животный задний мозг сообщает, что он заперт в какой-то темной комнате, провоцирующей клаустрофобию. Он должен сбежать. Димасаланг смотрит наверх — если, конечно, понятие «верха» имеет смысл, когда тебе кажется, что гравитация уменьшилась в 2048 раз — и пробив своим телом потолок футовой толщины, вылетает из камеры на манер щуплого человека-ядра.

Все это попадает на единственную уцелевшую камеру видеонаблюдения, которая продолжает вести запись, а мониторинговое оборудование, сброшенные электроды, пыль, камни, бетон и сталь тем временем рикошетом отскакивают от стен пустой комнаты и, наконец, падают на пол.

Где-то вздрагивает сейсмограф, который принимается выцарапывать снятые показания на миллиметровой бумаге. Время от времени земля взбрыкивает, будто что-то бьется внутри нее, пытаясь найти выход.

Под землей нет ориентиров.

— Вот и все, все кончено, — сообщает в свой микрофон Джейсон Чилтон. Они с Арикой продолжают парить над бункером. — Ничего не произошло. Вообще ничего. Может быть, для вас последние шестнадцать секунд были полны событий, но для меня это были самые скучные два с половиной часа в жизни. Что за дела? Фиксаторы сработали?

— Они его убили, — отвечает голос Чэна. — Обманом вынудили нырнуть в земную кору. Одиннадцатый мертв.

— Он серьезно? — спрашивает Арика.

— Ты серьезно? А что будет в следующем году? Чэн, что мы будем делать в следующем году?

— То же самое, — отвечает Чэн, быстро кликая по полудюжине экранов и пытаясь мысленно заставить многочисленные индикаторы загрузки двигаться быстрее. Двадцать процентов. — Они думают, что смогут достичь своей цели. Для них это просто оружие. Они попытаются дождаться момента, когда очередное Рождение случится в Америке, и считают, что это лишь вопрос времени. Но ни один человек на этой базе не представляет, с чем мы имеем дело.

— Даже ты?

Чэн вздыхает.

— Джейсон, мне нужно, чтобы ты забрал меня из зала преонного детектора. Скоро они придут за мной. Через десять лет человечество Породит настолько мощное создание, что оно сможет пробить Землю насквозь. Через двадцать лет очередная Стихия сможет выдержать ядерный взрыв, стоя в его эпицентре. Единственный способ когда-либо нейтрализовать эту угрозу — полностью отрезать Стихий от их источника энергии, а эти полоумные только что загубили еще одну экспериментальную точку.

На отметке в двадцать пять процентов он слышит жужжание открывающихся защитных дверей. Слишком поздно. Чэн слышит топот сапог, хозяева которых вбегают в камеру СПД. Усилием воли он заставляет себя не смотреть вверх, попусту растрачивая время. Завершить копирование он уже не успеет. Ладно, план Б…

— Поднимите руки и отойдите от оборудования — рявкает чей-то голос.

— Они хотят, чтобы я рассказал им, как найти Двенадцатого. Но этому не бывать. Джейсон, прошу тебя…

ПУМ. Джейсон Чилтон появляется, как раскат грома. Он делает рывок вперед, останавливаясь между Чэном и небольшим отрядом охранников. — Что здесь происходит?

— Никто из нас не должен был узнать о том, что произошло на самом деле, — говорит Чэн. — Нам нужно уходить. И тебе, и мне, и Арике.

— Не могли бы вы все пройти с нами? — обращается к ним стоящий впереди солдат.

— Нет, народ, нет, — возражает Чэн. — Эти боги на моей стороне. Я им нравлюсь больше. — Подняв руку, он нажимает на кнопку, которая принудительно (и без лишних вопросов) перезаписывает тонкую прошивку СПД с помощью высоковольтного тока, выводя детектор из строя как минимум на ближайшие полтора года.

Кто-то поднимает пистолет.

ПУМ. Все охранники обезоружены и теперь сжимают обожженные пальцы.

— В Англию, — говорит Чэн, обращаясь к Джейсону в тот самый момент, когда к ним присоединяется Арика.

ПУМ.

Глава 13. Двое погибших в «инциденте с телепортом»

Две смерти и двое пропавших без вести — таков результат второй попытки создания в университете Йоркшира телепорта по образу и подобию «Звездного пути».

Эксперты в области телепортации доктор Филип Худ MBE[8], Алан Джейри, Мартин Клемперер и Тэн Ло исчезли из лаборатории вчера вечером прямо во время эксперимента.

Спустя несколько минут Клемперер и Худ были обнаружены на парковке лаборатории — они разбились насмерть, упав с высоты, которая по оценкам экспертов составила более ста пятидесяти метров. Полиция приступила к поискам Джейри и Ло.

Вчерашний эксперимент представлял собой точную копию печально известного испытания телепортации, проведенного в августе 2005 года, целью которого изначально была перестановка двух крошечных сфер бора, находящихся на расстоянии в несколько футов.

Вместо этого эксперимент привел к телепортации доктора физики Анны Пул внутрь местного угольного пласта. Спустя восемнадцать месяцев, когда ее случайно обнаружила бригада шахтеров, выяснилось, что доктор Пул каким-то необъяснимым образом пережила выпавшие ей испытания, однако поиски причин случившегося поставили в тупик и медиков, и ученых.

Доктор Пул больше не нуждается в пище, воде или воздухе, но в настоящее время проходит лечение от обширной психологической травмы, вызванной долговременной сенсорной депривацией.

Университетская программа по изучению телепортации была закрыта сразу же после исчезновения доктора Пул, но в январе 2007, вскоре после того, как ей был поставлен диагноз, возобновилась с существенно возросшим финансированием и более сжатыми сроками.

По словам представителя Центра Физических Наук, целью эксперимента не было воссоздание несчастного случая, вызвавшего преображение доктора Пул, и отказался давать комментарии по поводу того, могла ли подобная метаморфоза затронуть Джейри и Ло, заметив: «Мы, разумеется, не оставляем надежд на то, что наши коллеги и друзья будут найдены в добром здравии и как можно скорее, но на данный момент не можем делать каких-либо предположений».

Специалист по теории телепортации доктор Томас Муока сообщил, что доктор Эдриан Эшмор, признанный ответственным за первый инцидент, «не имел непосредственного отношения к [вчерашнему] эксперименту», а «выступал лишь в качестве консультанта». В настоящее время доктор Эшмор отбывает пятилетний срок по обвинению в преступной халатности.

[…]

Томас Муока садится в кресло напротив Эшмора.

— Итак…

— Итак. — Эшмор начинает считать, загибая пальцы. — У Фила Худа за плечами было пятьдесят лет физики. Он был живым институтом. С его смертью закончилась целая эпоха. Он первым получил содержательные уравнения от команды Эка-рецепта, и составил первые варианта плана исследования. Без него этого проекта бы просто не существовало. Мартин Клемперер был и остается лучшим преподавателем естественных наук, из всех, кого я встречал — без исключений. Я и представить не могу, сколько тысяч людей заразились интересом к науке, благодаря его книгам и телепрограммам. Даже я из их числа. Благодаря его поддержке, его вере, проект и получил финансирование, когда нам больше не на что было надеяться. И это не говоря уже о том, что он и сам был первоклассным физиком. Алан Джейри, я слышал, взял на себя большую часть моей работы по моделированию пространственного обмена, когда проект получил вторую жизнь. У меня не было возможности как следует с ним познакомиться, но он был хорошим парнем во всех отношениях. И Тэн Ло. Главный специалист по вычислительной технике. Нестандартная архитектура и программное обеспечение суперкомпьютеров. Человек, придумавший миллион гениальных оптимизаций. И, опять-таки, высококвалифицированный физик, специализирующийся на телепортации. Итог — четверо невероятно талантливых физиков мертвы.

— Мы не знаем наверняка, что Ло и Джейри…

— Ой, да ладно тебе, Том! Их уже нет в живых! И на этот раз виноват не я! Вы должны были подготовиться. Журналы событий, контрольные суммы, частичное ручное управление. Внутренняя охрана. Мы все это уже проходили. Что произошло?

— Ты винишь меня?

Эшмор обводит руками оживленную комнату для посетителей.

— А кого еще? Кого еще мне винить? После этого к технологии телепортации никто даже не притронется. Никто бы не смог, даже если бы захотел! Клемперер погиб, Анна считай что мертва — и теперь целая область науки полностью уничтожена.

— Эдриан, произошедшее было вне моей власти. Я ничего не смог бы предотвратить. Пресса упускает кое-какие ключевые факты.

— Например?

— Алан Джейри. На момент эксперимента его не было в лаборатории.

Эшмор вытягивается в струнку.

— Он вышел за сигаретой. Похоже, ему была не по душе напряженная атмосфера в лаборатории. Мы даже не знали, что он исчез, пока не взглянули на координаты во второй раз и не обнаружили третью и четвертую компоненты переноса.

— Он не находился в зоне прямой видимости телепорта?

— Нет. И это еще не все. Тэн Ло? После обеда он подготовил оборудование, о котором мы его попросили, и поскольку в самом эксперименте его участие не требовалось, Ло отправился домой. У его дочери был день рождения. После этого он исчез прямо из своей машины посреди шоссе, пока добирался домой из Института. Полиция обнаружила темно-синий Nissan Primera,который врезался в отбойник посередине магистрали на скорости семьдесят миль в час, но в машине никого не было — только ключ в замке зажигания и застегнутый ремень безопасности на пустом водительском кресле. Он находился в двух с половиной милях от сферы активации. Спустя два часа новость, наконец-то, дошла и до нашей лаборатории.

— Такого не может быть, — заявляет Эшмор.

— Да. Я знаю. Замена кода отражена в журнале событий, но мы по-прежнему не имеем понятия, как это произошло.

— Протоколы телепортации статичны. Они имеют дело с неподвижными объектами. Чтобы попасть по Ло с такого расстояния потребовалось бы заблаговременно определить его положение в пространстве с сантиметровой точностью. Весьма заблаговременно. Нельзя было просто подложить ему в карман GPS-трекер, потому что генерация телепортационной программы требует затратных по времени расчетов на суперкомпьютере.

— Я в курсе, — отвечает Муока. — Но ведь мы знаем, и всегда знали, что имеем дело с кем-то, кто обладает глубоким и несравненным по точности пониманием телепортации, выходящим за рамки всех известных нам достижений. Это знание доступно всем желающим. Вполне вероятно, что где-то нашелся савант[9], сделавший выводы, к которым мы сами еще не пришли.

— Если коды зафиксированы в журнале событий, означает ли это, что ты уже знаешь, где оказались Джейри и Ло?

— Высоко над землей. И я имею в виду, по-настоящему высоко — во многих милях от поверхности. Вчера поисковые отряды весь день прочесывали предполагаемую зону приземления. Но я думаю, ты прав. Если ни одна из жертв до сих пор не добралась до дома, то скорее всего, они погибли от удушья еще до того, как упали на землю.

— Мне кажется интересным тот факт, что всех четверо оказались в воздухе.

— И переместились почти строго по вертикали, — замечает Муока.

— Если бы они переместились вниз, то на этот раз их могли спасти. Шансы шестнадцать к одному. Итак. Если собрать все воедино…, получается, что кто-то загубил этот проект, — заключает Эшмор. — Намеренно. Дело не в Анне и не в ее бессмертии. Кто-то стремится раз и навсегда покончить с наукой телепортации. Кто-то, в чьем распоряжении уже имеется собственная телепортационная технология. Кто-то, желающий… сохранить монополию, кто знает?

— Я бы и сам пришел к точно такому же выводу — соглашается Муока. — Саботаж. Возможно, другая страна или какая-нибудь корпорация разобралась в послании лучше нас, нашла короткий путь, макросы или… не знаю, что-нибудь. Кто-то, входивший в обе команды, работает против нас. Мы могли бы это доказать, потому что факты говорят сами за себя, и расследование покажет, что подобный саботаж потребовал технологий, которые еще не были разработаны ни в рамках общепринятой науки как таковой, ни в рамках конкретно нашей лаборатории. Именно так бы я и подумал. Но.

— Есть «но»?

— Ты в курсе, что перед инцидентом с Анной в лабораторию ударила молния, и нам пришлось все перепроверять с самого начала. В лаборатории был молниеотвод, но изоляция, как нам было известно, не давала 100 % защиты — отсюда и необходимость перепроверки, и изменившаяся программа. На этот раз мы были осторожны, осторожны, как параноики. Изоляция была усилена. Мы установили оборудование для наблюдения за погодой и отрядили специального человека, который следил за небом с крыши. Мы добавили прерыватели, которые должны были остановить эксперимент, если бы в здании обнаружился массивный статический заряд.

— И каково время реакции этих прерывателей? — быстро спрашивает Эшмор.

Муока продолжает.

— На небе почти не было облаков. Облачность в один октант[10] — прогноз погоды доступен всем желающим. Не было ни дождя, ни грома, ни статического электричества. Мы начали эксперимент в соответствии с планом.

— И в итоге машина пострадала от локального заряда? Кто-то в резиновой обуви коснулся чувствительного оборудования.

— Нет. В машину ударила молния. Снова. Ни с того ни с сего, прямо посреди работы телепорта. Прерыватели сработали, но команда останова не успела обойти всю систему. Изначально программа была в порядке. Мы начали цикл. Ударила молния. Сработали прерыватели. Программа изменилась. Программа была выполнена. Прерыватели разомкнули цепь.

— Значит, кто-то написал код, который должен был отследить заземление заряда и вставить измененную программу в…

— Может, и так, Эдриан, но погода не поддается контролю! Мы же не имеем дело с каким-то всеведущим и всемогущим культом телепортации! Чтобы это сработало, удар молнии должен был попасть в двухмиллисекундный интервал. С точки зрения статистики случившееся просто невозможно. Это Божий промысел!

— Что? Сама машина могла сгенерировать массивный статический заряд. Могли возникнуть неполадки с электрикой в здании. Я могу назвать миллион разных причин.

— У нас есть свидетель, который видел молнию своими глазами! Хорошо, можешь поговорить с Хэддоном. Расскажи ему про свой миллион причин. Но лично я сыт этим по горло. Мне плевать, что именно убивает моих друзей и коллег, но теперь я ухожу — пока это что-то не добралось до меня, тебя или кого-нибудь еще из дорогих мне людей. — Муока встает. — Я возвращаюсь к теории.

— Том, ты не можешь просто так все бросить. Ты же должен быть ученым, а это не более, чем суеверие.

— Тогда найди мне научное объяснение. Я уже не знаю, во что мне верить.

Глава 14. Четырехмерный человек

Постановка опыта:

— Водолазное снаряжение, — произносит Джозефина Берд, поворачиваясь в своем кресле лицом к Митчу в тот момент, когда он входит в ее кабинет.

Митч, напряженный и слегка промокший от измороси, встает в дверях как вкопанный. Невысокого роста, с массивным рюкзаком за спиной, заполненным проверенными рабочими тетрадями школьников — в такой рюкзак он бы, наверное, поместился целиком.

— Джозефина, я катастрофически недооценил пробки в эту сторону. Дорогу по каким-то непонятным причинам просто разворотили. Я застрял на железнодорожном переезде. Если с обратной дорогой все будет настолько же плохо, то мне надо отправляться уже через десять минут. Так что если вы не готовы обрушить на меня поток небылиц и перейти, скажем так, к сути дела, то после обеда мне надо вести уроки.

— Мы могли бы перенести встречу…

Взмахнув рукой, Митч оставляет свой рюкзак в углу и, плюхнувшись в другое кресло, подъезжает к столу Зеф.

— Но сейчас-то я уже здесь. Что вам удалось узнать?

Оказывается, речь идет о новостях в местной газете. В статье, которую разглядывает Зеф, говорится о загадочном исчезновении примерно двух тысяч фунтов из местного банка. Кража произошла посреди ночи; сигнализация не сработала, похитители не оставили ни отпечатков пальцев, ни каких-либо улик, а камеры видеонаблюдения не зафиксировали ничего необычного. Ночью в одном из нескольких сотен закрытых металлических ящиков находилось пятьдесят тысяч фунтов в виде двадцаток, сложенных в толстые пачки банкнот. На следующее утро одна из пачек просто испарилась. Подзаголовок гласит:

Полиция в замешательстве

Митчу статью читать не нужно. Он ее уже знает; экземпляр той же самой газеты есть и у него.

— Становясь полностью неосязаемым, вы не можете дышать, — говорит Джозефина. — Чтобы сохранять полную невидимость в течение продолжительного времени вам требуется дыхательный аппарат. В радиусе трех миль от места вашего проживания есть только один магазин, торгующий водолазным снаряжением, и как оказалось, вы действительно были там и взяли кое-что в аренду. Поздравляю, Митч Калрус, вы первый в мире суперзлодей.

Митч выглядит, как ребенок, которого поймали с поличным. Он старается избегать сурового взгляда Зеф и откидывается на спинку кресла, чтобы увеличить дистанцию. — Х-а-а. Будь я проклят.

— А еще как суперзлодей вы просто ужасны— в смысле ужасно некомпетентны. Я самый ленивый в мире сыщик-любитель. Мне потребовалось задать буквально один вопрос одному работнику магазина, и я уже знала, что это вы.

Пока что Митч не сбежал. Собственно говоря, он выглядит, скорее, смущенным, чем настроенным в штыки. Именно на это Зеф и сделала ставку. — У вас есть преимущество — вы знаете, на что я способен, — замечает Митч.

— Если уж на то пошло, то о ваших способностях я знаю куда больше, чем вы сами. И я единственный человек, которому о вас хоть что-то известно. Во всяком случае, прямо сейчас. Без этих знаний история с кражей остается неразрешимой загадкой о запертой комнате. С другой стороны, я могла бы просто рассказать полиции о своем знакомстве с человеком-сенсацией, который может видеть через стены и проходить их насквозь, и тогда вы бы отправились в тюрьму. Вы ведь воспользовались водолазным снаряжением, чтобы попасть в банк, верно? Наверное, остановили машину за углом, вошли в здание, сотня футов вперед, потом столько же назад — проще простого. Вы уже успели притронуться к этим деньгам? Голыми руками? Не через сухой гидрокостюм?

— Ха, ну да, думаю, да…

— У вас были приводы?

— Нет!

— Значит, если вы вернете деньги сегодня, то вас, скорее всего, не найдут по отпечаткам пальцев.

Митч выглядит ошарашенным.

— Слушайте, водолазное снаряжение обошлось недешево…

— Митч! Митч! Посмотрите на меня! Вы же учитель! Среди детей! Вы должны быть примером для подражания! А это о чем говорит? Что совершать преступления плохо, если только вы не можете со всей уверенностью, на 100 % избежать наказания? Считайте это своей дорогостоящей ошибкой. Считайте, вам повезло, что я просто не позвонила куда следует, и ваши траты не превратились в тюремный срок.

— В тюрьме я бы не задержался.

— Верно, но жизнь вам вполне могли бы подпортить. Попытаетесь пройти сквозь офицеров полиции — значит, сопротивляетесь аресту. Попробуете выйти из своей камеры — и совершите нечто куда более противозаконное, чем кража наличных. — Митч даже мог мгновенно убить человека, материализовав свою руку внутри его мозга. Зеф абсолютно уверена в том, что Митч бы ничего подобного не сделал, но так или иначе, решает опустить эту часть заранее подготовленной речи. — Доведите эти мысль до логического конца. Нельзя стереть криминальное прошлое, просто став нематериальным. Жить в рамках закона удобно. Здесь вас окружают порядочные люди. А за последние неважно сколько месяцев я узнала вас достаточно хорошо, чтобы понять: вам нравится поступать по совести. Вы порядочный человек, а не суперзлодей. Мы же не в комиксе, где персонаж за одну ночь разворачивает свои взгляды на 180 градусов и из доброго становится злым. Зачем вы украли деньги?

Митч несколько раз пытается заговорить, пока по его лицу бесцеремонно карабкаются разные эмоции: чувство вины, негодование, желание защититься.

— В общем, я учитель. Преподавать начал сравнительно недавно. Зарплата не такая уж большая, а на мне все еще висит пятизначная студенческая ссуда. И все в таком духе. Вы же сами учитесь в аспирантуре. Знаете, сколько денег на это уходит.

— Само собой, — неохотно соглашается Зеф.

— Так вот. Ко всему прочему двое моих соседей по квартире женились и съехали. А новых я еще не нашел. Все сложно, понимаете?

Зеф не знает, соответствует ли действительности его последние слова, или же он их просто выдумал в качестве еще одного оправдания.

— Наркотики?

— Ох, да ради всего святого. — Митч поднимается и в сердцах отходит от Зеф на пару шагов.

Зеф поднимает руки. — Простите. Ладно. Извините, что спросила.

— Попробуйте для разнообразия хоть немного в меня поверить.

— Я пытаюсь!

Митч складывает руки на груди.

— Хорошо, — говорит в ответ Зеф. — Вот что мы можем сделать. Вы вернете деньги. Они появятся таким же таинственным образом, как и исчезли. В идеале их надо положить в тот же самый ящик. Или куда-нибудь поблизости. Пусть все выглядит, как канцелярская ошибка. Взамен: я поделюсь своими удивительными и беспрецедентными находками насчет ваших загадочных способностей. Я буду продолжать нашу работу с целью выяснить весь масштаб ваших сил и их природу. А в целях вашей защиты мы как минимум год повременим с любыми публичными заявлениями. Я уверена, что смогу продумать эксперименты на год вперед, чтобы это время не прошло впустую. Согласны?

Митч взглянул на нее с толикой негодования.

— Хорошо, — отвечает он.

— Вы говорили про десять минут. Ваше время уже более или менее истекло. Так что вперед, марш отсюда!

Сердито ворча, Митч забирает свой рюкзак и уходит. Зеф возвращается к своей работе, хихикая при мысли о школьном учителе, отбывающем тюремный срок.

Глава 15. 1970 — … (часть 1). Нулевой катаклизм

Пока машина урывками движется к центру города по безнадежно парализованной в час пик улице Хай-Йорик, младший офицер полиции Акс замечает кое-что в окне.

— Это она! Вот там, вон там, видишь? Смотри! Смотри!

— Она — это кто?

Акс слегка опускает стекло в машине и показывает.

— Вон то здание. «Книжные руины». Она шла вдоль боковой стены. Блондинка. Ты ведь изучал историю?

— Я ненавижу историю. Потому и бросил школу так рано. И поэтому же стал полицейским — для этой работы знать историю необязательно.

— Останови машину. — Она, впрочем, и так почти стоит.

— Акс, нет, чувак, это не стоит возни с бумагами.

Акс оставляет своего напарника, Иллу, в машине и выбирается наружу, под ранний вечерний дождь.

Изначально эта часть Кахагана строилась как пригород — с неторопливо извивающимися дорогами и большими лесистыми садами, разделявшими двухквартирные дома. Затем ее поместили внутрь небольшой аркологии, и многие дома были снесены, чтобы освободить место для химических заводов. Спустя какое-то время аркология была разрушена, заводы пришли в упадок, и местность превратилась в трущобы. Позже самый крупный завод, находившийся в центре и отдаленно напоминавший храм своей архитектурой, стал центром священного города. За последующие несчетные годы этот район Кахагана перепрофилировали с полдюжины раз, и остатки предыдущего строительства становились каркасом, опорой или просто исходным материалом для новых сооружений.

В настоящее время Хай-Йорик играет роль центрального делового района. Розничные магазины выстроились вдоль улиц, заняв старинные здания самых разных архитектурных стилей, наподобие раков-отшельников, поселившихся в брошенных раковинах. В другое время здесь можно было бы увидеть фантастическую разноцветную суматоху, бурлящую массу людей, но сейчас конец самого что ни на есть скверного рабочего дня, и все спешат домой, спрятавшись под черными водонепроницаемыми капюшонами и зонтами в надежде успеть до того, как небо, наконец, разразится дождем. Обычно это просторный и энергичный район — здесь есть, где прогуляться, на что посмотреть и куда зайти за покупками, — но дороги всегда были чересчур узкими, чтобы справиться с транспортным потоком, который ежедневного обрушивается на них в этот час, из-за чего все пространство занято попавшими в пробку машинами: массивными семейными автомобилями, трехэтажными грузовиками, мотоциклами, велосипедами, запряженными лошадьми повозками. Воздух выглядит серым от выхлопных газов, земля покрыта блестящей пленкой дождевой влаги.

Надев фуражку, Акс без труда пробирается к мостовой через застывший поток машин. Какой-то придурок в ботинках на колесах едва не сбивает его с ног; он принимает ответственное решение не делать парню предупреждение. Пробежав несколько шагов мимо Глобо, ярко освещенного зубчатого собора-супермаркета, он ныряет в относительно сухую — хотя и все равно изрядно вымокшую — аллею, отделяющую это здание от «Книжных руин», древнего магазина, торгующего старинными книгами.

Сделав три шага по крошечной аллее, Акс заворачивает за угол и оказывается в небольшом открытом пространстве между тремя массивными зданиями, увитыми черным плющом. В одном из углов располагается небольшой огороженный сад, населенный выносливыми растениями, способными прожить без обилия солнечного света. В другом — еще одна извилистая аллея ведет неизвестно куда. Шум оживленной улицы, находящейся не более, чем в двадцати метрах, здесь полностью сходит на нет, и царит невиданная тишина. От прожектора с детектором движения исходит бледно-желтый свет. Это совершенно иной мир.

А вот и женщина. Невысокая блондинка тридцати пяти лет с массивным ранцем на плечах. Она отпирает выкрашенную красной краской дверь вдвое выше нее — судя по расположению, это вход в «Книжные руины». Ключ просто гигантский — не меньше пятнадцати сантиметров.

— Сколько вам лет, — спрашивает Акс, понимая на середине предложения, что совсем не продумал свои действия, — мэм?

Обернувшись, женщина смотрит на Акса и немного не подходящую ему по размеру полицейскую форму с выражением легкого недоумения, после чего намеренно отворачивается и открывает дверь.

Акс направляется к ней, пытаясь произвести обнадеживающее впечатление. — А вас случайно зовут не…

Дверь захлопывается у нее за спиной. С ее стороны это не вполне умышленно — дверь довольно тяжелая.

С минуту Акс стоит неподвижно и успевает немного промокнуть под дождем. Из модуля на ремне доносится слабый, плаксивый сигнал. Иллу хочет, чтобы он вернулся в машину. И его требование не лишено смысла.

— Я схожу с ума, — говорит он самому себе.

Он повторяет это, но уже обращаясь к Иллу, после того, как снова оказывается в машине; за это время она не успела уехать далеко.

Иллу сердито смотрит в ответ и указывает на него одной рукой, имея в виду жест, означающий «И? Что произошло? Ты спятил?»

— Просто… просто…, — Акс указывает на дорогу. — Забудь. Поехали.

— За девушками можешь бегать в нерабочее время. Так что там за дела с историей?

— Я не уверен, — отвечает Акс. — Мне нужно свериться со своими старыми учебниками.

Университет располагается ближе к морю, на другом конце города, нежели Хай-Йорик. Он был выстроен внутри и над пустотелым гранитно-известняковым геодезическим куполом, сохранившимся со времен предыдущих Катаклизмов. Купол достигает трехсот метров в диаметре и пятидесяти — в толщину. В стратегических местах гранитной толщи на разных уровнях сделаны необычные шестиугольные отверстия, позволяющие попасть внутрь гигантского темного пространства, целиком заполненного ярко освещенными кабинетами, парками, лекционными аудиториями, спортзалами и жилыми помещениями. Точно такие же сооружения занимают (почти до самого верха) и внешнюю поверхность каменного панциря. Выглядит это так, будто кто-то превратил в жидкость обычные небоскребы из стекла и стали, впрыснул их в полусферическую литейную форму, а затем для верности покрасил ее той же «краской» снаружи.

Это смесь современной архитектуры с многовековыми древнеегипетскими представлениями о строительстве. Если внешние и внутренние части строения в течение тысяч лет возводились, рушились из-за землетрясений, перестраивались, стояли заброшенными во время войны, заново заселялись, уничтожались и снова перестраивались через каждые два-три поколения, то служивший им опорой каменный панцирь простоял все это время с равнодушным видом, даже не потрескавшись. Поскольку с момента постройки купола прошло так много лет, а за прошедшее время к панцирю прикасалось столько рук, использовавших его для стольких разных целей, что теперь невозможно догадаться ни о том, кто именно построил его в первоначальном виде, ни даже о том, каким был технологический уровень его создателей. Для его сооружения могло хватить и технологий каменного века. С другой стороны, в его архитектуре предусмотрены не только отверстия, идеально подходящие для вентиляции и лифтовых шахт, но и углубления, в которые бы прекрасно вписались расположенные в нужных местах несущие балки. Кто знает?

В мире есть и другие подобные сооружения. Вполне возможно, их построили одни и те же люди, но конструкция довольно надежна; параллельная эволюция не исключена. Бóльшая их часть превратились в правительственные здания или военные крепости. Некоторые находятся в джунглях и пустынях, а их единственные обитатели — растения и животные. В этом куполе сейчас, как и с незапамятных времен, располагается университет Кахагана.

Профессор, у которого учился Акс, живет и работает на внешнем пятидесятом этаже. Одно из его окон выходит на юг. Из него открывается завидный пейзаж, который охватывает почти все остальные архитектурные странности и чудеса Кахагана, если, конечно, вы не страдаете от чрезмерного головокружения.

— За этим что-то стоит, — говорит Акс, объяснив суть своего открытия. Прошло уже несколько недель. В течение этого времени Акс наводил справки, пытаясь собрать информацию, которой можно было бы поделиться, не выставив себя на посмешище. На фоне своей работы он стал скучать по университету. Впрочем, снова оказавшись в этом кабинете, он вспоминает о паре вещей, от которых все же был рад избавиться: критический взгляд своих преподавателей и довольно нервирующий скрип университетских стен под сильными порывами ветра. Панцирю, понятное дело, не одна тысяча лет, но Акс не может отделаться от мысли о том, что этот самый кабинет был построен всего десять-двадцать лет тому назад на смену предыдущему, который свалился на землю во время бури.

— Все предыдущие Катаклизмы происходили примерно на том же уровне развития технологий, — говорит в ответ профессор по имени Гилланд. — Все ищут связь. Или условие, при котором они наступают. В этом нет никакой тайны — по крайней мере, среди историков. Я предвижу, что в течение ближайших десятилетий обеспокоенность населения будет расти вслед за развитием технологий, пока мы либо не преодолеем то, что вызывает Катаклизмы, либо не произойдет очередной из них. Но твои данные неубедительны. Ответа может вообще не быть. Возможно, это лишь вопрос статистики. Развитие технологий выходит на плато, мы остаемся на одном и том же уровне, технология распространяется по всему миру…, если мир не меняется достаточно долго, любая катастрофа, какой бы маловероятной она ни была, становится вполне реальной угрозой.

— Это старый спор, — признает Акс.

— Самый старый из всех, — замечает Гилланд.

— Но ведь меня будто осенило. Когда я ее увидел, все стало на свои места.

— Экстраординарные утверждения и прочее, и прочее.

— Послушайте… есть одна легенда. У древних малайзийцев, живших до пятого катаклизма, была легенда о бессмертной жрице. Перед четвертым катаклизмом бессмертная женщина появлялась в легендах гренландцев. Избавиться от нее они смогли только мумифицировав заживо.

— О бессмертных мужчинах и женщинах ходит немало легенд.

— А вслед за последним катаклизмом появилась Далако Тьюи, которая в древности правила большей частью восточной Азии и вписывается в общую закономерность.

— Это не более, чем легенда. Есть множество легенд на самые разные темы. О молниях, змеях, происхождении мира и разнообразных артефактах. Эти мотивы повторяются во всех мифах. Необъяснимые явления, вроде смерти, захватывают воображение и требуют объяснения. Это не означает, что когда-то существовала гигантская змея, опоясывающая землю, от которой разом произошли все мифы. Тебе стоит поговорить с антропологом. Бессмертные блондинки встречаются в мифологии на каждом шагу. Это ничего не значит.

Акс мрачно разглядывает помеченные закладками рисунки. Комната снова издает скрип. Он вздрагивает.

— Тебя до сих пор отталкивает этот шум?

— Когда я здесь учился, то всегда предпочитал внутренние комнаты внешним, — отвечает Акс. — Может быть, там не так много естественного освещения, но, по крайней мере, не нужно беспокоиться о том, что твоя комната может в любую минуту съехать с крыши и разбиться вдребезги.

— Что ж, возможно, нам обоим пора приступать к делу. У меня все равно скоро занятия в другом месте. Ты знаешь, что всего пару месяцев назад нашли еще один из этих куполов?

Аккуратно сложив свои книги в сумку, Акс снимает со спинки стула пальто.

— Не знал.

— В Антарктиде. Он выглядит абсолютно нетронутым, потому что попасть туда — совершенно немыслимое дело. Чтобы до него добраться, нужно пересечь двести километров сплошного льда, а войти в него все равно не получится. Кто-то превратил его в своего рода бункер, запечатав штатные входы стальными замками.

— Чтобы не пускать внутрь людей или помешать чему-то выбраться наружу?

— Ну, в этом-то и вопрос, не так ли?

Они направляются к лифтам и спускаются, беседуя не о гипотезе Акса, а о его работе в полиции. В органах Акс все еще зеленый новичок, но даже у него есть с полдюжины стоящих историй. Их хватает, чтобы скоротать утомительную поездку до первого этажа и короткую прогулку до ближайшего выхода из купола.

— Мне туда. У меня занятия со студентами, — сообщает Гилланд.

— Ну, мне тоже рано или поздно заступать на смену, — отвечает Акс. Полицейский участок в противоположной стороне.

— Не знаю, что тебе сказать, Акс, — говорит Гилланд. — Если ты все еще уверен на этот счет, раздобудь доказательства. Рисунки — это хорошо, но еще лучше — биографические источники. Проведи настоящее исследование, как тебя учили. Воспользуйся библиотекой. Только, пожалуйста, не преследуй эту несчастную женщину. Если будешь полностью, на все 100 %, уверен в своей правоте и готов вытерпеть неловкую ситуацию, то хорошо, попробуй с ней поговорить. Один раз. Но если она пошлет тебя в лукоморье, то, пожалуйста, оставь ее в покое, ммм? Не становись одержимым. Вряд ли я сильно тебя оскорблю, если скажу, что, на мой взгляд, полицейский из тебя лучше, чем историк.

Глава 16. 1970 — … (часть 2). Сущность оружия

Акс покупает старинную книгу у таинственной женщины из магазина древностей.

Изначально «Книжные руины» представляли собой банальный двухэтажный параллелепипед из светло-серых шлакоблоков, обыкновенное здание с функциональной архитектурой — вероятно, массовое и дешевое жилье или помещения для нужд военных. Так было до тех пор, пока на него не упал самолет. Это произошло во время первого Катаклизма, так что впоследствии здание долго стояло заброшенным. Выросшие здесь дубы и вьющийся плющ сплели шлакобетонную оболочку с крепким цилиндрическим фюзеляжем, который теперь покоился там, где раньше должен был находиться потолок первого этажа. Когда люди вернулись в город, верхний этаж перестроили, воспользовавшись более эстетичными кирпичами; изменения не коснулись лишь его потолка, через который по-прежнему пробивается дуб.

Бóльшую часть этой истории Акс угадывает в течение пяти секунд своего первого визита в магазин, сразу же после того, как ударяется головой о корпус самолета.

— Ой.

— О! Прошу прощения. Видимо, подкладка отвалилась.

Женщина торопится ему на помощь; кроме нее, в магазине никого нет. Взяв в руки пожелтевший кусок пены и немного лески, она тянется вверх, чтобы снова привязать его к опасно иззубренному металлическому краю разбитого самолета, который как нельзя кстати расположен почти сразу же после входа в магазин, аккурат на той же высоте, что и лоб Акса.

— С вами все в порядке?

— Да, все хорошо, спасибо.

— Я не очень высокая, поэтому мне, само собой, не приходится нагибаться под этой штукой, но время от времени обязательно находится какой-нибудь бедолага, который врезается в нее головой.

Это действительно та самая женщина. Невысокая, светлые волосы до подбородка. Около тридцати пяти лет. Свободная и слегка вышедшая из моды одежда зеленого цвета. Она вспоминает их встречу несколько дней тому назад, но делает вид, что они незнакомы. Акс понимает это и решает, что ситуация для них обоих будет менее неловкой, если он последует ее примеру. Это негласная договоренность.

Освещение в магазине довольно тусклое; стеклянный фасад содержит большое количество свинца, а само стекло было сделано еще в древности, поэтому внутрь попадает не так много света. Левую половину основного пространства занимает, главным образом, корпус самолета, нижняя часть которого огорожена канатом. Книжные полки и ствол огромного дуба образуют высокий и плотный лабиринт; сделав всего два шага, Акс потерял из виду вход в магазин.

— Я ищу книгу, — говорит он. — Не какую-то конкретную, а что-нибудь для моего исследования.

Хозяйку магазина зовут Юэн. Она помогает Аксу найти, просмотреть и купить номер журнала «Ика лгасс хунэтн» за М 0699-го, периодическое политическое издание, выпущенное примерно восемьсот лет тому назад. Журнал издан на древнеэтнском языке, который, насколько можно судить с практической точки зрения, вплоть до последнего Катаклизма был языком общемирового общения. На это уходит половина суточной зарплаты. (В городе вроде Кахагана, который буквально кишит историей, даже на удивление хорошо сохранившиеся артефакты возрастом в сотни лет стоят сущие копейки).

Юэн объясняет, что несколько лет назад, путешествуя за границей, нашла сто пятьдесят таких журналов в коттедже на заброшенной солнечной ферме. Как и в большинстве письменных источников, дошедших до этой эпохи, «бумага» в действительности представляет собой тонкий пластик; бионеразлагаемый. Акс, к сожалению, не в состоянии предложить что-либо в обмен на полную коллекцию мертвого фермера.

Пролистывая журнал по пути домой, Акс находит в нем фотографию — большое цветное изображение, прикрепленное к четырехстраничной статье. Это женщина, облаченная в массивную, внушительного вида мантию и головой убор. Мантия настолько толстая, что полностью скрывает ее фигуру. Ее руки и ноги сложены где-то под одеждой, и видно только ее лицо. Но даже оно частично закрыто головным убором — не может же он быть из чистого золота — который окаймляет ее виски и щеки, а затем на полметра возвышается над ее головой. На лице однотонный слой белого макияжа, за исключением губ, окрашенных в красный цвет. Белые пряди волос зализаны назад. Она восседает на огромном золотом троне, спинка и «подлокотники» которого настолько высоки, что им уступает даже ее корона.

Акс знает, кто она такая. Он узнает это одеяние. Это главный научный советник Орота, европейского королевства с центром на Сицилии, владения которого когда-то охватывали каждый дюйм средиземноморского побережья и многие территории за его пределами. На тот момент Орот был самой древней и могущественной мировой силой, а его король, будучи фактическим правителем более, чем половины мира, мог диктовать на всей этой территории свои условия.

Должность оротианского советника была такой же древней, как и должность самого короля. Изначально, во времена оротианской теократии, ее занимал главный королевский жрец/астролог. Но даже после того, как королевство в своем развитии достигло современной эры, оротианская бюрократия сохранила бóльшую часть религиозной атрибутики. Орот времен этой фотографии был сильной и современной цивилизацией. Изображенная на ней Советница была образованным, одаренным ученым и политиком. Ее работа заключалась в объявлении поправок, касающихся государственной политики и законодательства. Но несмотря на то, что политика и закон вполне доросли до таких вопросов, как гендерное равноправие, охрана окружающей среды и хитроумные нормативные требования в области финансов, для объявлений по-прежнему использовался ритуальный каменный мегафон, благодаря которому голос Советника разносился по большей части столичного города Джарре. Такова была традиция.

Кулла похожа на вождя племени эпохи бронзового века; вполне вероятно, она пользуется контактными линзами.

Контактные линзы. Акс долго разглядывает фотографию, пытаясь вспомнить цвет глаз Юэн.

В заголовке статьи ему удается распознать только одно слово: в переводе с этнского оно означает «Катаклизм».

Известный спортсмен чуть не становится жертвой убийства, и в этом, как выясняется, отчасти замешана его жена, а потом все идет наперекосяк… Акс так занят на работе в полиции, что ему едва хватает времени, чтобы просто заглянуть в журнал. Он проводит долгие, нудные часы, штудируя бумаги и пытаясь вспомнить жалкие крохи этнского, которые он изучал в университете, затем в середине утра возвращается домой, в квартиру, которую делит с соседом. До следующей смены остается часов шесть, и он вместо того, чтобы продолжать свои изыскания, благоразумно тратит это время на крепкий сон.

На полный перевод статьи у него уходит еще месяц:

Голос мира Аони Кулла о кошках, Катаклизмах и будущем оротианской науки

— Это чистое золото, — отвечает Кулла. Мы находимся в ее оранжерее на восточном склоне горы Этна, всего в нескольких минутах ходьбы от расположенного чуть выше Замка. Сейчас невыносимо рано, и почти все освещение выключено; все ее жилище постепенно наполняется розовым светом восходящего Солнца. — Первый Советник был умелым ученым. Мы всегда были умелыми учеными. Наш головной убор идеально уравновешен, а в троне есть скрытые точки опоры, который берут на себя большую часть веса, когда я сижу, а это занимает девяносто процентов моего времени. Но я все равно удивлена, что моя шея по размеру не стала, как у профессионального тяжелоатлета.

Когда она одета в обычный деловой костюм, без своего «наряда» (как она сама его называет), сложно поставить знак равенства между этой Аони Кулла и мощным, авторитетным образом, который транслируют наши приемники и телевизоры. На пьедестале она непогрешима, она — исполинская золотая фигура, посредник, передающий Истину прямиком от самих Богов, как делали и другие Советники на протяжении сотен лет; она больше самой реальности и никогда, никогда не делает ошибок. Сейчас же передо мной маленькая женщина, которая не может вспомнить, где хранит кувшины с водой, а затем, увлеченная беседой, заливает кофейный столик. К интервью она относится с большим энтузиазмом; ей уже больше года не удавалось выкроить для него время.

Так кто же из них настоящая Аони Кулла? — «За те восемнадцать лет, что мир находится у моих ног, диктовать предписания стало для меня более, чем привычным делом, — говорит она. — В традициях есть своя ценность. В наши дни все предписания выходят одновременно с пресс-релизами и выражаются юридическим языком, чтобы не отрезать нам пути к отступлению. Но я бы ни за что не смогла предстать перед публикой в гигантской золотой маске и парадном одеянии и прокричать что-либо каждому из жителей Евразии, если бы не была уверена в своих словах. Ответственность важна. Она заставляет меня мыслить более обстоятельно. Она заставляет меня — нас — заботиться об определенном уровне доверия. Так что Золотой Советник — важная часть моей личности».

Хотя, в конечном счете, оба человека, как неохотно признает Кулла, не более, чем маски…

[…]

— …но сейчас в нашем распоряжении имеется такое количество информации, и так много требуется просеять, что у меня просто нет времени, которое я бы могла посвятить чему-то большему. Ночью я сплю всего полчаса, а большую часть дня провожу подключенной к пожарной кишке. — Это еще один пример жаргона Кулла; она имеет в виду поток документов, ежечасно поступающих в Замок. — Я бы никого по своей воле не подвергла подобной участи. Будем откровенны, следующая Советница потерпит фиаско, если не проявит того же мастерства.

— Советница? Разве процесс отбора не должен держаться в строжайшей тайне?

— Или Советник! Оговорилась. Я не могу рассказать вам больше, чем вы уже слышали. Советник мужского пола стал бы первым и довольно влиятельным. Но я не станут выбирать того, кто не справится с этой работой.

Это деликатно подводит нас к теме будущего. Кулла с нетерпением ждет выхода в отставку — «в каком-нибудь уединенном и солнечном месте, где я смогу расслабиться на целый десяток лет» — но отказывается давать какие-либо иные намеки; читателям «Лгасс» придется дождаться полной статьи, которая выйдет в завтрашнем номере. Когда я спросил о научной политике прошлого года, она была рада поговорить на менее конфиденциальную тему.

[…]

— …признать, что открытия, которые совершали участники Электромагнитного проекта, могли сыграть значимую роль в развитии нашего понимания Вселенной. Но по моему убеждению, после стольких лет нам остается не открывать новое, а лишь переоткрывать то, что было известно до нас. Если бы мы могли открыть что-то новое в отношении подлинной глубинной структуры материи, то записи об этом дошли бы до наших дней. Но таких записей нет. Другими словами, мы заранее знаем, что это тупик.

Рассвет. Мое время почти истекло. Я спрашиваю ее о Катаклизме и о том, может ли здесь быть связь. На несколько мгновений лицо Аони Кулла становится безэмоциональной маской. — У Катаклизма была причина, — отвечает она, поднимаясь и провожая меня к выходу. — В чем заключалась причина Катаклизма, мы не знаем. Исходя из исторических свидетельств и наших собственных экспериментов, мы составили длинный перечень того, что причиной Катаклизма быть не могло. Теории неделимых, или «атомов», в этом списке нет.

— Если бы я не была уверена, то не стала бы так говорить.

Как только мы подходим к двери, раздается стук. За ней стоит слуга с двухдюймовой пачкой печатных отчетов и шкатулкой белого макияжа.

Даллман Лиффи, 0699-М-27

На следующий день после завершения перевода Иллу подходит к Аксу, который сидит за своим столом в полицейском участке. Акс договорился с Гилландом о встрече в свой ближайший выходной. Таков его план, но все меняется с появлением Иллу.

— Как звали эту твою девушку?

— Она не «эта моя девушка». Юэн.

— У тебя есть ее фото? Она ведь работает в том магазине, «Книжные руины», так? Твоя теория подтвердилась?

— Фото Юэн у меня нет. — Акс достает номер «Ика лгасс хунэтн» и открывает его на странице с фотографией Аони Кулла. — Вот фото женщины из моей безумной теории, — отвечает он. — А что?

Иллу бросает на стол лист бумаги. Это грубый монохромный фотостат, сделанный с другого грубого монохромного фотостата полицейского эскиза, нарисованного — судя по языку печатных примечаний — в северной Америке. На эскизе изображена голова женщины, анфас. Иллу разворачивает лист так, чтобы его ориентация совпала с журнальной, и прищурившись, внимательно изучает оба портрета.

— В отчетах упоминались слова «букинистический магазин», — сообщает он. — Думаю, ты мог бы привести доводы в пользу их сходства.

— Не знаю насчет жрицы, — говорит Акс, — но эта женщина — определенно Юэн. Кто она такая? Что она сделала?

— Она луддит-экстремист, — отвечает Иллу. — Взрывает исследовательские лаборатории. Устраивает демонстрации, крадет записи, блокирует законопроекты и все в таком роде. В центр только что прибыл гигантский отчет из-за границы — за ней следили и недавно заметили здесь. Ее разыскивают на четырех континентах за убийство, саботаж и порчу собственности.

— Она против Катаклизма…, — говорит Акс. — Это бы все объяснило. Она считает, что развитие технологии вызовет очередную катастрофу. Ты знаешь, что означает «неделимый»?

— Я и о Катаклизме почти ничего не знаю, — признается Иллу.

— Судя по дате на эскизе, он был сделан восемнадцать лет тому назад, — замечает Акс.

— Ну, это вполне логично — кипа в полицейском управлении Увзны как раз высотой в восемнадцать лет. Слушай, я собираюсь привести ее сюда без лишнего шума. Ты хочешь в этом участвовать? Не будет конфликта интересов?

— Нет, — отвечает Акс, вставая и откладывая журнал в сторону. — Я пойду с тобой.

Глава 17. 1970 — … (часть 3). Идея с большой буквы

Когда это происходит в первый раз, у нее есть секунд пять, чтобы успеть среагировать. Центр города, пятница, вечер, она находится в ресторане со своим мужем; в этот момент повсюду вспыхивает настолько яркий свет, что человеческий глаз просто не в состоянии обработать такой поток информации. Она кричит и вслепую тянется через весь столик к руке своего мужа в попытке его защитить. Он кричит в ответ, но она об этом не знает. Ей остается лишь держаться за его ладонь двумя руками, пока их не настигает ударная волна, и мир вокруг нее, обратившись пламенем, не рассыпается в прах.

Прежде, чем к ней снова возвращается зрение, проходит целая минута. К этому моменту она уже находится в восемнадцати километрах от города и катится со скоростью восемьдесят километров в час по расплавленному асфальтобетону магистрали, заваленной разбитыми вдребезги, перевернутыми, пылающими жестянками машин. Огненный шар тем временем продолжает расти у нее над головой. В сжатом кулаке плещется лужица расправленного золота.

— Попробуй отправиться в любой крупный город и начни копать. Где угодно на планете. Ты найдешь целые слои с остатками прежних цивилизаций. Отправляешься, не знаю, в джунгли, в Малайзию или Южную Америку, и видишь, что они практически полностью, под завязку забиты храмами, алтарями, башнями и домами, построенными в дюжине разных стилей. На любом континенте есть следы этих древних технологий. Вроде солнечных батарей — технологию добычи солнечной энергии мы экстраполировали по археологическим находкам. То же самое было и с телеграфной связью. Под территорией России и Европы пролегают гигантские сети высокотехнологичных подземных железных дорог, работающих при помощи магнитов, которые мы рано или поздно расчистим, перестроим и снова пустим в ход. В океане полно пластикового мусора, оставшегося от предыдущих поколений — сейчас мы собираем его, перерабатывая в топливо. В Арктике куда ни посмотри — всюду разбросаны упавшие аэропланы и самолеты. Их там как грязи. Существуют книги, резные изображения, рисунки, рассказы, руны, самая разная информация на миллионе языков, почти ни один из которых не поддается переводу. Как будто… наш мир построен на обломках других миров.

— И что?

— Потерпи немного.

— У вас был целый месяц, — кричит разъяренный комендант, обращаясь к находящимся у него в подчинении ученым. — В вашем распоряжении были все деньги мира. Все инструменты и оборудование, о которых можно только мечтать. Вас попросили сделать для своей нации всего одну вещь.

Ученые протестуют. Они показывают диаграммы и числа, демонстрирующие непостижимую величину давлений и перегрузок, которым они подвергли свою пленницу.

— Ее существование нарушает законы природы!

— Вам дали всего одно задание. Либо убить ее, либо воспроизвести эффект. Но вы не справились. Что ж, хорошо. Закопайте ее. В каком-нибудь абсолютно недосягаемом месте. Сделайте так, чтобы ее никогда не нашли. Мы не можем ее повесить, не можем пристрелить — пусть так, мы все равно устроим из нее показательный пример. Снимите вынесение приговора на камеру. Нерешаемых проблем не бывает. Никто не смеет бросать нам вызов.

Ее последние слова, прежде чем они успевают залить шахту цементом, предрекают, что она переживет не только их самих, но и все, о чем они думали, над чем работали, за что сражались и чему клялись в верности. Она обещает, что если на момент ее возвращения эта нация будет по-прежнему существовать, то она в одиночку разрушит ее до основания, и что эти слова они могут записать себе в напоминание.

Спустя сто десять лет, когда ее обещание окончательно забыто, она все же возвращается и исполняет его с безукоризненной точностью.

— В общем, поначалу мы думали, что мир стал жертвой одного, изолированного бедствия, Катаклизма. Потом мы выяснили, что в действительности ему предшествовал еще один, который стал называться Катаклизмом Два; это создало довольно скверный прецедент, потому что впоследствии мы обнаружили следы Катаклизма Три. Всего таких Катаклизмов, как оказалось, было восемь, и за последние несколько лет, по мере развития археологии, стало понятно, что все Катаклизмы происходили примерно в одно и то же время. В плане технологического уровня, если быть точным.

— И вот, цивилизация восстает из эпохи варварства. Хижины сменяются каменной кладкой, затем приходит алхимия, технологии и, наконец, наступает эра информации. После этого развитие выходит на плато. Технологии не могут преодолеть определенный порог. Они топчутся на месте. Но пока мир в целом остается неизменным, в нем продолжает накапливаться некий фактор, некий неизвестный элемент. В итоге рано или поздно равновесие нарушается, и человечество неожиданно погружается в Каменный век. Снова. И никаких записей о причинах этого перехода нет. Нигде. Ни одной. Электронные данные не сохраняются. Магнитные ленты и диски либо пусты, либо забиты бессмысленным шумом. Даже те, что были созданы позже других и лучше всего сохранились. Эра информации превращается в информационное слепое пятно. Пережить Катаклизм удается лишь записям, сохранившимся в форме чернильных знаков. Вот только в этих чернилах нет никакой полезной информации. Ничего стоящего. Пустота.

— Поэтому никто ничего не помнит. Никто не помнит, что вызвало Катаклизм и не знает, как к нему подготовиться. И как результат он происходит снова. И снова. И… Сейчас мы только приступаем к экспериментам с механическими вычислительными машинами. Думаю, что в течение пятидесяти лет мы сумеем вскрыть достаточно археотехнологий, чтобы достичь той самой конечной точки, Информационной эры. И мы все еще будем живы. Возможно, мы своими глазами увидим Нулевой Катаклизм, после которого Земля станет нашей могилой.

— Квонд. Вы заняты? Это насчет Аони Куллы.

Выругавшись, Квонд продолжает что-то писать на доске.

— Ну и что еще она натворила? Она вышла в отставку. Я был рад. Никакой политической власти. Я думал, что на этом все закончится и теперь мы, наконец-то, сможем отвоевать какое-никакое финансирование.

— Я знаю. Квонд, она здесь. Лично. Она хочет с вами поговорить.

Квонд смотрит на своего помощника долгим и раздраженным взглядом. Одним движением он хватает тряпку и стирает с доски все, что успел написать за последние пять минут. Все равно здесь полно ошибок. — Ладно.

Квонд приводит в порядок свой пиджак и приглаживает волосы, прежде чем спуститься к главному входу. Насколько велик «Электромагнитный проект»? Сейчас он гораздо меньше, чем был когда-то. Заручившись политической поддержкой целого отряда единомышленников — или, что вероятнее, льстецов и подхалимов, — Аони Кулла вот уже не одно десятилетий всеми мыслимыми и немыслимыми способами методично ставила палки в колеса его исследовательской работе. Если говорить точнее, то она продолжала традицию, заложенную предыдущей Золотой советницей, которая была такой же ярой противницей исследования фундаментальной структуры материи. Нападки Куллы, впрочем, выходили за рамки простого следования традициям. Они будто сочились ядом. Деньги утекли чуть ли не прямиком из его карманов. Запланированные денежные вливания были необъяснимым образом заблокированы. Его подчиненным приходилось работать за гроши. Большое кольцо было готово лишь наполовину, и длилось это так долго, что он уже потерял счет времени. Сейчас здесь трудятся тридцать человек, хотя когда-то их было три сотни. Они бы уже довели дело до конца, клянется Квонд. С физикой, какой ее знает мир, уже было бы покончено, если бы не эта… трусиха.

Вестибюль огромный, просторный и белый — построенный еще в те времена, когда они могли это себе позволить. Кулла стоит посреди зала, восхищаясь расположенной в центре старомодной и отвратной на вид скульптурой, состоящей из матовых серых труб, образующих нечто вроде внутреннего органа. Квонд подходит к ней, держа руки в карманах. Он не пожимает ей руку. Куллу это, похоже, не беспокоит.

— Что вам нужно? — спрашивает Квонд. — Теперь, когда все остальные попытки провалились, вы собираетесь вторгнуться в наше оборудование и физически препятствовать нашей работе?

— Я хочу, чтобы вы кое с чем ознакомились, — отвечает Кулла, протягивая ему две скрепленных друг с другом страницы линованной бумаги. Листы с обеих сторон исписаны почерком Куллы. Заголовок гласит: «Теория атомной структуры».

Встав перед Куллой, Квонд читает статью. В общей сложности на это уходит около десяти минут. Несколько раз он останавливается и подолгу моргает, о чем-то размышляя. Дочитав, он поднимает глаза и видит, что Кулла по-прежнему стоит перед ним, наблюдая, и за все это время ни разу не двинулась с места.

— Где вы это взяли?

— Воспроизвела по памяти, — отвечает Кулла.

— Вы это сами сделали?

— Не сама. Но будучи Советником, я имела доступ к определенным источникам, и, как я уже говорила, будущее не сулит нам новых открытий — остается лишь переоткрывать то, что было известно до нас.

— Тогда кто? И когда? У вас есть и другие подобные работы? Или этим все ограничивается?

— Это полная корпускулярная структура Вселенной. Протоны, нейтроны и электроны. Это все, что вам, с высокой вероятностью, предстоит открыть в ближайшие десять лет. Другими словами, именно этого результата вы бы достигли на сегодняшний день, если бы я не мешала вашей работе. Теперь это ваше. Вы можете продолжать теоретические исследования и, опираясь на эти знания, найти ответы на все остальные вопросы. Здесь ваша работа окончена. Вам остается лишь демонтировать оборудование.

— Советник — то есть Кулла…

— Можете называть меня Аони.

— Кулла, у вас есть хоть какие-то представления о науке? О том, что значит быть ученым? Насколько бы идеально эти уравнения ни вписывались в наши прогнозы, я не могу просто принять их на веру. Вы утверждаете, что мы правы. Но нам нужны конкретные числа. Нам нужно воспроизвести эти наблюдения. Может быть, здесь есть какие-то пробелы; мы должны сами это выяснить. Так устроена наука. Вы больше не второе лицо моей страны. Я понимаю ваши опасения насчет связи между нашей работой и Катаклизмом, но ведь само существование этой информации явно говорит об обратном. Кому-то удалось провести эти эксперименты, не потерпев неудачу. И выжить, чтобы донести их результаты до остальных. Не став жертвой Катаклизма. Так в чем проблема?

— Вы знакомы с легендой о проклятом китайском городе Итреко?

Столкнувшись с этой попыткой выбить его из колеи, Квонд закатывает глаза.

— Я знаком и с легендой, и с самим городом. Город — это нечто вроде чумной зоны; любой, кто оказывается слишком близко, становится жертвой болезни и вскоре умирает. Ряд фактов, насколько я слышал, указывает на то, что размеры опасной зоны сокращаются, но добраться до города, по идее, довольно сложно, поскольку все мосты, ведущие в этот горный перевал, уничтожены. По легенде город был проклят каким-то древним божеством. К чему вы клоните?

— Легенда заблуждается, но факты, как вы сами признали, правдивы. Много тысячелетий тому назад Итреко был политической столицей существовавшей в те времена Китайской империи, центром величайшей сверхдержавы на Земле. Один из врагов Итреко нанес по нему удар, воспользовавшись особым оружием, «проклятием», последствия которого, несмотря на их слабеющий эффект, сохранились на долгое время. Это оружие было прямым следствием изысканий, затрагивающих атомную структуру материи.

— Атомное оружие.

— Именно. Чтобы проработать базовые принципы, лежащие в основе этого оружия, вам потребуется не больше десяти лет. Еще через десять, при должной мотивации, вам удастся собрать и пустить в ход созданный вами аналог. Вы сможете навлечь проклятие на ваш собственный город. А еще через десять лет, если вам опять же хватит мотивации, ваши власть имущие — не я, не вы сами, а власть имущие, хорошо это или плохо — будут в состоянии произвести достаточно таких бомб, чтобы проклясть всю Землю. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Значит, вы боитесь, — говорит Квонд. — Боитесь, что мы потеряем контроль над этим… джинном, если выпустим его на волю.

— Да, — отвечает Кулла.

— Вы боитесь, что наша работа приведет к гибели всего мира.

— Да.

— К очередному Катаклизму.

— Нет, — отвечает Аони Кулла. — Человечество всегда переживает Катаклизм. Ядерная война — нечто совершенно иное. Катаклизм — это механизм самозащиты. Он не дает человечеству уничтожить самое себя. Не дает технологиям развиться выше определенного порога. Когда мы подбираемся к этому порогу слишком близко, Катаклизм возвращает нас назад, понимаете? Когда мы узнаем достаточно для собственного уничтожения, он лишает нас этих знаний.

— Что? Как? Кулла, вы говорите от лица представителей власти или, что больше похоже на правду, просто высказываете какие-то безумные предположения? Где доказательства? Покажите мне, где все это записано.

— Нигде. Это и есть подсказка! В этом суть Катаклизма!

Квонд, наконец, понимает, что перед ним стоит не более, чем сумасшедшая, ставшая жертвой бредовых идей. Сунув ей бумаги с выкладками он подталкивает Куллу к двери.

— Убирайтесь.

— Квонд, я вас умоляю. Остановите Электромагнитный проект, не медлите. Я пошла на риск, раскрыв вам эту тайну. Я надеялась, что вы будете открыты новым идеям. Голосу разума. Человечество уникально в масштабах Вселенной, — говорит Кулла. — Нельзя позволить вам себя уничтожить.

— Что ж, пока что нам удавалось выживать, — замечает Квонд.

Никакой охраны в здании нет. Им это не по карману. Квонду остается лишь взять ее за руку и вывести из здания через парадную дверь прямиком на озелененную территорию Проекта.

— Никакая сила во Вселенной не удержит ученого от поисков истины, — говорит он напоследок.

Он возвращается обратно и запирает за собой дверь; Кулла в ответ лишь качает головой.

— Как цивилизация может просто исчезнуть, не оставив ни единого намека на то, что стало этому причиной? Как можно раз за разом возвращаться в Каменный век? Разве можно столько всего забыть в один момент?

— Ты говоришь точь-в-точь, как какой-нибудь чокнутый, верящий в одну гигантскую теорию заговора, — замечает Иллу, когда они сворачивают на Хай-Йорик.

— Не знаю, — отвечает Акс. — Не знаю. Но потом мне встречается эта женщина, так? Ее лицо постоянно всплывает в каких-то исторических событиях. К тому же она дала мне эту книгу. Она датируется днем последнего Катаклизма. Я хочу сказать, тем самым днем. Сто восемьдесят лет тому назад. По их календарю это было двадцать восьмое число месяца М, 699-го года. На обложке журнала стоит двадцать девятое, а значит, он почти наверняка был напечатан в последние рабочие часы двадцать восьмого. Ни на одном историческом документе нет даты, которая бы следовала за двадцать восьмым М. Этот журнал бесценен. А она, зарабатывающая на жизнь продажей исторических документов, отдала мне его практически даром.

Иллу паркуется напротив «Книжных руин».

— Она хочет, чтобы я сам все выяснил, — добавляет Акс.

Глава 18. 1970 — … (часть 4). Избыток информации

Парадная дверь «Книжных руин» открыта. Внутри никого нет. Иллу и Акса это сбивает с толку.

— Думаю, она сбежала, — замечает Иллу, оглядывая подсобные помещения, расположенные позади магазина: склад и кухню. — Здесь не хватает кучи вещей. Ни еды, ни кухонной техники. Наверху проверял? Хмм. А где спальня?

— Наверху, — отвечает Акс, осторожно отцепляя веревку, натянутую вдоль нижнего края фюзеляжа, играющего роль ступенек.

— Наверху нет крыши, — замечает Иллу.

— Только наполовину, — возражает Акс. Он забирается наверх по крутой лестнице, встроенной прямо в центральный проход самолета. Следующая комната имеет квадратную форму и занимает промежуточное положение между «внутри» и «снаружи». Победоносный дуб тянется сквозь метровую дыру в полу, возвышаясь над тем местом, где должен располагаться потолок; ветви, раскинувшиеся над всем зданием, служат умеренной защитой от превратностей стихии. В углу стоит метла, табуретка и ведро, рядом с которыми лежит груда недавно сметенных листьев. Слева от Акса располагается небольшая деревянная дверь, ведущая в последнюю комнату здания.

— Подожди здесь. Меня она знает, — говорит Акс, заходя внутрь.

В комнате за дверью довольно темно, учитывая время суток. Две из ее стен оборудованы светильниками, но бóльшая часть света поглощается потолком, выкрашенным в черный цвет. А все остальное берут на себя книги. Пол практически целиком завален книгами и бумагами, странного вида маленькими пластмассовыми игрушками, приспособлениями и артефактами, обрывками одежды и пустыми стеклянными бутылками. Некоторые из книжных стопок достигают двухметровой высоты и опираются на еще более высокие книжные шкафы. Кое-какие из этих книг лежат на одном и том же месте по несколько лет. Стоящая в углу кровать перевернута на бок и прислонена к стене, чтобы освободить место на полу. В дальнем конце комнаты находится замазанное черной краской окно, а чуть ниже него — рабочий стол, практически пустой, если не считать полной вазочки карандашей и нескольких листов макулатуры.

Юэн сидит на стуле за рабочим столом и что-то пишет.

— Еще бы немного, — говорит она, откладывая ручку и поворачиваясь к Аксу, — и вы бы со мной разминулись.

— Это ваш портрет, — говорит ей Акс, вручая фотостат. Юэн разглядывает рисунок. Лицо и правда ее. Имя совпадает. Отчетливо видна дата наброска. Как и дата рождения изображенного на нем человека. Любая из этих деталей может оказаться ошибочной, и тогда все внезапно бы стало на свои места.

Акс делает шаг назад и оглядывается по сторонам. Его внимание привлекает висящий на стене плакат. Широкий прямоугольник из ламинированной бумаги. На темно-синем фоне изображены две больших белых окружности. Внутри каждой окружности, разделенной тонкими белыми линиями на несколько секторов, разбросано множество белых точек.

— Что это? — спрашивает он.

— График.

Акс разглядывает странные веретенообразные многоугольники, белые контуры которых втиснуты между точками графика, и помещенные рядом с каждой из точек крошечные желтые имена, написанные необычным старинным шрифтом. Все это, как и любой другой артефакт в этой комнате, книги, статьи, орнаменты или висящие кое-где гобелены, для него не несет никакого смысла.

— Скажите, Юэн, что, собственно говоря, здесь происходит? — спрашивает он.

— Время от времени кому-нибудь удается меня раскрыть, — отвечает она. — Время от времени. Обычно это историк. Но чаще всего на это уходит немало времени. Ты просто сразу же задал нужный вопрос. Не «Кто вы такая?», а «Сколько вам лет?». Так что я решила взяться за подсчеты. — Она берет в руки стопку бумаг, испещренных какими-то записями и арифметическими выкладками. — Потому что я сбилась со счета. Без шуток. Мне стало интересно. Если верить моим текущим документам, то я родилась пятьдесят один год тому назад. Но у меня уже заготовлены новые — по ним мне снова будет двадцать.

— Правда же в том, что в тот день мне исполнилось десять тысяч лет. Ровно десять тысяч. Обычно я избегаю лишнего внимания. Я сбегаю, создаю себе новую личность, стараюсь не лезть на рожон и просто продолжаю заниматься своей обычной работой, поскольку, как подсказывает мой опыт, все остальные варианты неизменно заканчиваются полнейшей катастрофой. Но десять тысяч лет все-таки исполняется не каждый день.

— И вы решили сделать мне одолжение, — замечает Акс.

— Время от времени делиться с кем-нибудь правдой бывает полезным, — отвечает Юэн. — Даже если в их глазах ты с каждым словом начинаешь все больше походить на какую-то сумасшедшую. Это помогает сохранить рассудок. А через семьдесят лет тебя уже не будет в живых, так что разве мои слова что-то изменят в долгосрочной перспективе?

Осторожно кивнув, Акс поворачивает голову к двери. — Иллу?

Иллу входит в комнату.

— Юэн Пеллоэ. У нас есть ордер на ваш арест по обвинению в убийстве, саботаже, порче собственности и ряду дополнительных статей, которые будут уточнены позже, — сообщает он. — Пожалуйста, пройдите с нами. Сотрудничество зачтется в вашу пользу.

— Разумеется, — отвечает Юэн, поднимаясь и позволяя офицерам связать ее руки.

Иллу ведет ее вниз по лестнице и подводит к машине. Усадив ее на заднее сиденье, Акс и Иллу занимают места спереди. Как только Иллу трогается с места, она снова заводит разговор.

— Иногда открытие приобретает массовый характер: люди во всем мире узнают об этом одномоментно, и в итоге я оказываюсь на пьедестале. Иногда люди признают меня своим лидером, иногда называют чудовищем, иногда меня помещают под арест и изучают, но обычно все это происходит одновременно. Я была везде. Переделала все, что только можно, говорила на всех возможных языках, строила пирамиды, пережила вхождение в атмосферу. История циклична. Если наблюдать за ней достаточно долго, можно заметить приближение поворотных моментов и оказаться в нужном месте в нужное время. Я изобрела огонь, колесо, электродвигатель, антибиотики — выбирай, что хочешь, любую эру, любую страну. Я сражалась в N-ом количестве войн. Однажды я на полном серьёзе правила целым миром.

— Я босиком ходила по Луне.

Акс качает головой и выглядывает из окна машины. Все дело в том, что просто оказавшись рядом с человеком, пересказывающим его собственную теорию, Акс совершенно в ней разуверился. У него ничего нет. Ничего, если смотреть по сути. Жалкий кусок пластика, чересчур идеальный, чтобы быть правдой. Метрическая тонна шатких домыслов. Иллу осмотрительное молчит и сосредоточенно следит за дорогой. Они приближаются к висячему мосту, охватывающему вход в бухту.

— Вы пережили восемь Катаклизмов, — говорит Акс. — Значит, вы знаете, в чем причина каждого из них? Вы знаете, что происходит на самом деле?

— Катаклизм уничтожает информацию. Точнее, превращает ее в случайный шум. Идеи. Формальные концептуальные представления в человеческом сознании. Да и вообще где угодно — до определенной степени. На компьютерных дисках и магнитных лентах, где информация хранится с высокой плотностью. Если изъять из человеческого разума вся связные знания, останется лишь животное, тупой гоминид, у которого есть лишь тупые гоминидные инстинкты. Не потерявший, разумеется, способности к выживанию. По-прежнему весьма приспособленный к жизни на этой планете, способный размножаться и учиться с ужасающей скоростью. Когда люди впервые появились на планете, нам потребовался не один десяток лет, чтобы подняться до современного уровня. Но когда человека окружают непостижимые артефакты, которые так и просят, чтобы их объяснили, чтобы в них разобрались, чтобы ими управляли и использовали ради собственной выгоды, человек учится. Он учится учиться. Катаклизм никого не убивает. Он просто снова возвращает нас к истокам. Есть куда более опасное оружие.

— Значит, это все-таки оружие? Оно стирает человеческую память и электронные записи? Но ведь в этом нет никакого…

— Оружие не совсем подходящее слово. «Инфекция»? «Адресный агент», пожалуй. Катаклизм похоже на спущенную с поводка гончую. Он вынюхивает. Это оружие, которое обладает интеллектом. Все довольно сложно.

— Но на вас оно не действует. Значит, когда все это происходит, вы просто стоите в стороне, — говорит ей Акс.

— Именно я и спускаю его с поводка, — отвечает Юэн. — Причина во мне.

Акс поворачивается к ней с недоверчивым видом. — Почему?

— Потому что люди — первые и единственные разумные существа во всей Вселенной, — отвечает Юэн. — И если вы исчезнете, то новых может уже и не появиться. Если бы ты прожил столько же, сколько я, то понял бы, как ужасна Вселенная, в которой не осталось людей.

— Особенно если ты — последняя живая душа на всем свете. И не можешь умереть.

Юэн долго и пристально смотрит Аксу в глаза. Затем она вдребезги разбивает стекло локтем и выпрыгивает через него наружу.

Разразившись проклятьями, Иллу ударяет по тормозам и рывком останавливает машину прямо посреди полосы. Они ехали слишком быстро, так что выпрыгивать на ходу было слишком рискованно. Женщина наверняка погибла — попала под колеса несущейся на нее машины, изрезана осколками стекла или разбилась насмерть от удара об асфальт.

Когда Иллу и Акс выскакивают из автомобиля, за ними уже выстраивается очередь из машин. Юэн тем временем живее всех живых. Она уже встала на ноги и бежит в сторону разделительной полосы, успевая оторваться на приличное расстояние — при том, что ее руки спереди были по-прежнему связаны.

— Стой! — приказ едва достигает ее ушей. Полицейские пускаются в погоню. Но прежде, чем им удается хоть немного сократить расстояние, Юэн сворачивает налево и бежит прямо через полосы проезжей части, как по волшебству петляя среди движущихся машин и, оперевшись ногой о край моста, прыгает вниз. Мост под сотню метров высотой. При таком падении удар об воду равносилен столкновению с бетонной плитой. Акс и Иллу вынуждены потратить критически важные секунды в попытках убедить проезжающие мимо машины остановиться, чтобы проследовать за ней к краю моста, но когда они оказываются у цели, смотреть уже на не на что — не осталось даже брызг пены от расплескавшейся воды.

Иллу вне себя от ярости и едва ли не прыгает на месте. — Мы ее потеряли. Мы ее потеряли. Она наплела нам… наплела тебе эту гигантскую небылицу, чтобы отвлечь, а потом спрыгнула с моста, и мы ее потеряли. Ее помешательство угрожало ее же жизни, она была заперта на заднем сидении полицейской машины и все-таки сумела с ходу покончить с собой прямо у нас под носом. Теперь вину за это свалят на меня. Нет… Не меня. На тебя. Это ты виноват. Все из-за тебя. Надо было и дальше сидеть за своими книжками по истории.

— Либо, — замечает Акс, который теперь просто разыгрывает из себя адвоката дьявола, — она действительно бессмертна и пережила падение с такой высоты.

— А потом сбежала? Ну да. Мой вариант мне нравится больше.

И вот, наконец:

В это время года ночь в Антарктиде не наступает; после высадки на побережье ей требуется меньше недели, чтобы быстрым шагом преодолеть последний отрезок пути. Зимнее снаряжение здесь излишне, хотя снегоступы оказываются кстати. Все, что ей нужно — это карта, которую Юэн сворачивает и убирает сразу же после того, как в поле зрения оказывается гигантский гранитный купол; теперь ей остается пройти еще несколько миль.

В аэродинамической тени купола собраны обшарпанные останки исследовательского лагеря, но все исследователи ушли, либо повернув назад, либо продолжив путь в направлении южного полюса. На месте лагеря остался настоящий бедлам. Мусор, втоптанный в снег, валяется практически повсюду.

На экваторе куполообразного сооружения Юэн находит громадную, прочную, шестиугольную переборку из нержавеющей стали, которую исследователи, судя по всему, не один день безуспешно пытались вскрыть при помощи ледорубов. Металл промерз насквозь. Снять ее нельзя — это просто не предусмотрено конструкцией. Юэн принимается колотить по куполу, выстукивая определенный ритм и повторяет его, наверное, в течение получаса, не имея возможности услышать заметного эха, но зная, что отголоски этого звука проникают в самую глубь строения.

Наконец, кто-то выходит наружу. Он не открывает переборку. Он просто проходит прямо сквозь нее. Это темноволосый мужчина, примерно того же возраста и роста, что и сама Юэн. Смерив ее глазами, он берет Юэн за руку и ведет внутрь тем же путем, проходя вместе с ней сквозь стальную толщу подобно пальцу, осторожно пронзающему поверхность мыльного пузыря.

В расположенном за стеной коридоре царит непроглядная тьма. Воздух здесь холодный и пахнет маслом. Мужчина продолжает держать ее за руку до самого конца коридора, после чего они проходит сквозь вторую переборку и оказываются внутри купола.

В действительности купол представляет собой целую сферу, которая не столько стоит на поверхности пакового льда, сколько плавает в его толще. Пара перпендикулярных перекидных мостиков ведут от края до края, пересекаясь в крошечном центральном узле и разделяя внутреннюю часть сооружения на четыре высоких вертикальных сегмента. Два из них целиком заняты механическим оборудованием. Громадные поршни и шестерни, колеса и роторы, трубы и штанги, башни и платформы из латуни, золота, стали и других, более долговечных материалов, протянувшиеся от изогнутого пола до расположенного на потолке бункера. Яркие лучи, идущие вверх от расположенных под мостиками прожекторов, подсвечивают снизу весь механизм. Глубинные части машины по-прежнему теряются в полнейшей темноте — света хватает ровно на то, чтобы наполнить окружающее пространство металлическими отражениями. На то, чтобы придать темноте форму. Складывается ощущение, что именно эти машины могут втайне приводить в движение всю планету: погоду, движение тектонических плит, вулканы, океанические течения.

Большая часть оборудования бездействует, но некоторые из шестерней поменьше вращаются, издавая щелчки по ходу своего движения. Постепенно начинают оживать и более крупные. Их вращение ускоряется.

В центре зала разворачивается диалог.

— Ты рано. Как минимум на двадцать лет раньше срока. И как минимум, могла бы позвонить.

— Я рассказала о себе одному человеку.

— …Как много? Все?

— Не все. Но я рассказала ему, как мы это делаем.

— И он поверил?

— Вряд ли, но все же…

Досада. — Анна…

— Скорее всего, он просто об этом забудет, но есть вероятность, что он отнесется к делу серьезно и привлечет других людей. К работе над информационным оружием. Или ядерным. Этого нельзя исключать, Митч.

— Но ты все-таки поддерживал машину в рабочем состоянии. Я под впечатлением.

— Я занимаюсь этим уже довольно давно.

Из глубин машины начинает доноситься какой-то грохот. С потолка спускается длинная колонна из сотен гигантских металлических пластин, свисающих с нижнего конца металлического монорельса. Каждая пластина имеет форму квадрата и покрыта плотным рисунком из сквозных отверстий. Это перфокарты с данными. Невероятно большие, невероятно долговечные перфокарты. Их движение сопровождается очень быстрым дребезжанием. Где-то вдалеке они начинают разделяться и направляются к различным частям машины.

Первые несколько сотен пластин заполнены данными, но все последующие пусты.

— Раз уж об этом зашла речь… — Анна даже не утруждает себя формулировкой вопроса.

— Мы приближаемся к сорока девяти процентам.

В третьей части купола никакой механики нет. Она заполнена высокими, безмолвными монолитами, которые располагаются в форме сетчатого узора, образующего своеобразный геометрический лес в темно-серых тонах. Каждый из них покрыт разноцветными мигающими огоньками и опутан ниспадающими, похожими на лианы кабелями, соединяющими монолиты в единое целое. Толстые кабельные соединения между монолитами и машинами купола обеспечивают передачу данных к БУМ механическому пробойнику, который скрупулезно БУМ выбивает квадратные отверстия в БУМ чистых металлических пластинах. Так выглядит процедура резервного копирования. Грандиозный вычислительный процесс временно переходит в состояние ожидания.

Огоньки над серверной фермой медленно гаснут и один за одним перестают мигать. Запланированное отключение.

— За этим Катаклизмом последуют еще восемь. Или около того.

— Около того. Я думаю…, нам стоит провести кое-какие исследования. Неужели вызывать Катаклизм по нашему собственному усмотрению — лучшее решение из возможных?

— Вряд ли у нас есть какая-то альтернатива.

Последняя четверть купола совершенно пуста, если не считать четырех кабелей — серебряного, золотого, черного и белого — которые свисают с невидимого, затерянного в потолочных глубинах крюка и, изгибаясь где-то внизу, снова тянутся вверх к разъемам на конце метрового платинового яйца. Само яйцо находится на решетчатой платформе в центре зала, и его электронные внутренности вывалены на пол, где Митч за разговором проводит их финальную проверку.

— Ты не социолог.

— А ты? Я чем только не занималась. Времени у меня было достаточно.

— Твоя голова всегда была приспособлена для понимания научных истин. Не людей.

— В моей голове мусора не меньше, чем на всей этой планете.

БУМ.

— Это последняя, — замечает Анна.

Механизм постепенно переносит заполненные новыми данными пластины в их первоначальную колонну и с лязгом возвращается в нейтральное положение. Каждую деталь этой машины потребуется прочистить, откалибровать, проверить и вернуть в исходное состояние. Затравочные программы для серверной фермы придется переустановить, используя сырые двоичные данные. Но времени на это будет более, чем достаточно. А Митч в этом деле уже весьма поднаторел.

Закончив работу над яйцом, Митч начинает собирать инструменты. — Есть что сказать напоследок?

— Каждый раз, когда мы это делаем, гибнут люди.

— Я знаю.

— Не напрямую. Но кто-то будет в самолете. В больнице. В открытом море. Когда исчезнут все знания.

— У тебя есть идеи получше? И я спрашиваю на полном серьезе. Если есть, значит есть, и все по-честному, я готов выслушать. Но мы ведь так долго об этом размышляли. Если бы более удачное решение существовало, мы бы его уже нашли. Наверняка. Мы не можем отнять у них способность к обучению. Ни силой, ни убеждением, ни селекцией… Для этого нам пришлось бы непоправимо извратить человечество как вид, а следующими на очереди были бы «нулевой закон» или Золотое правило, называй как угодно, потом — наш план, и тогда все жертвы — сколько их там, шестьдесят тысяч миллионов? — оказались бы напрасными.

Митч вставляет в яйцо последний из компонентов и подкатывает его к краю платформы. — Они живы только благодаря нам, — добавляет он. — Большинство из них бы просто не появились на свет.

Он делаешь шаг назад и, как следует толкнув яйцо ногой, перекидывает его через край. Удерживающие кабели натягиваются, и исчезая в темноте, оно неторопливо и бесшумно описывает в воздухе полукруг.

Проходит почти полминуты, прежде чем маятник возвращается к ним в первый раз, медленно приближаясь по восходящей дуге — достаточно близко, чтобы его можно было коснуться вытянутой рукой в верхней точке траектории.

— Но это еще не значит, что мы поступаем правильно.

— Так чего ты хочешь? — спрашивает Митч. Он оборачивается и смотрит ей в глаза. — Хочешь поступить правильно? Хочешь, чтобы в конце тебя каким-то образом привлекли к ответственности?

Анна ничего не отвечает, но слова Митча весьма близки к правде, и он он это прекрасно понимает.

— Я не могу тебе помочь, Анна. Теперь ты управляешь этим миром.

Когда маятник начинает приближается к верхней точке во второй раз — в этот момент он настолько мал, что теряется посреди темноты — что-то внутри него издает щелчок, и яйцо испускает яркий импульс белого света. В течение одного цикла компоненты на его заостренном конце пульсируют лиловым и ультрафиолетовым светом, а затем, когда маятник начинает свой третий оборот, яйцо щелкает еще раз и, наконец, отключается.

Глава 19. Режим отказа

Всем, кого это касается:

Не знаю, известно вам это или нет, но на окраине города Тусон в Аризоне есть гигантское здание, сделанное из цельного куска камня. Как будто кто-то взял целую гору, сбросил ее на границе легкоиндустриального парка и, отколов лишнее, изваял из нее скульптуру, своей формой идеально напоминающую современную исследовательскую лабораторию довольно-таки прилизанной архитектуры, после чего добавил к ней указатели, парковку и, быть может, окружил дорогами и тропинками. Похоже, что это самая большая каменная скульптура в мире. Ее вес превышает миллион тонн.

Скорее всего, вы не имеете ни малейшего понятия о ее назначении. Как и о том, откуда она взялась. И что стало с первоначальным зданием.

Это при условии, что камень не провалился под собственным весом и на ее месте теперь не зияет дыра. Такой исход не исключен. Возможно, вы даже не сумеете прочитать это сообщение, поскольку язык, на котором оно написано, перешел в разряд мертвых. Или, что более вероятно, с момента его написания прошел миллион лет, и эти слова обратились в пыль, так и не найдя читателя.

Мне кажется, со Вселенной что-то не так.

Прилив адреналина Эдриан Эшмор успевает почувствовать еще до того, как падает на пол. Свет погас, а стул исчез прямо у него из-под ног; побег из тюрьмы среди белого дня? Нет. Абсурд.

Он падает не на тот пол. Тонкий ковер, вместо кафельной плитки, которой выложена тюремная столовая. Пошарив в темноте, он находит стену там, где ее быть не должно, и тогда его осеняет.

Его осеняет.

Кто-то врезается в него в полной темноте. — Кто здесь? — спрашивает женщина, ощупывая его руку и помогая ему подняться. — Извините! Мне кажется, сработал аварийный выключатель или вроде того. — Напускная жизнерадостность.

— Кто вы? — спрашивает Эшмор.

Она называет ему свое имя. Он называет свое. И тут она замирает как вкопанная. Эшмор слышит, как она, резко ахнув, пятится назад, шаркая по полу. Мари знает, что он должен быть в тюрьме. Знает, что Эшмор присутствовал как минимум во время одного из провальных экспериментов по телепортации. А еще она втайне понимает — пусть и не позволяла этой мысли дойти до собственного сознания — что сейчас середина дня, и даже если здание полностью обесточено, а небо закрыто облаками, какая-то часть естественного освещения все-таки должна была проникнуть в штаб-квартиру Майкельсон Груп.

Эшмор слышит, как все эти факты складываются в единую картину в сознании Мари и пытается ее отвлечь, заставив сосредоточиться на другом. Схватив ее за руку, он говорит: «Хорошо. Вы должны прямо сейчас отвести меня в зал управления».

Но прикосновение вызывает у нее приступ паники, и с криком «Отойдите от меня!» она поспешно скрывается в коридоре.

Я верю, что в основе Вселенной лежит ряд фундаментальных принципов. Принципов, которые, как я считаю, человечество может в полной мере вывести логическим путем. Однажды, несколько лет тому назад, я обнаружил во Вселенной некий изъян, своего рода свисающий кончик нити, и попытался за него потянуть. Вмешивался ли я в работу сил, которые не понимал? Безусловно. Именно такое задание было поручено и мне, и многим другим людям. Мы действовали с осторожностью. Мы шли на это в попытке понять, о чем именно ведем речь. В этом мы, по крайней мере, убеждали самих себя.

Судьба благоволила нам, дав возможность почерпнуть вдохновение сразу из нескольких источников. С опорой на разные точки зрения. Но все было не так просто. Мне и моим коллегам пришлось возвести целые небоскребы теории, прежде чем в нашем распоряжении оказалось нечто достаточно надежное, способное стать основной для реальной машины.

Наука, впрочем, никогда не развивается ради самой себя. Пусть на деле все должно быть иначе — мне бы и самому этого хотелось, — но просто представьте себе потенциал: возможность за секунду с четвертью преодолеть расстояние от Земли до Луны, не пересекая разделяющего их пространства. Или оснастить подобным устройством космический телескоп, предназначенный для улавливания фотонов, испущенных другой звездной системой, чтобы таким образом изучать их вблизи, не покидая земной орбиты. Какие бы двери открылись перед нами, если бы имели доступ к телепортации? Если бы мы связали весь мир воедино, сделав так, чтобы все люди стали соседями? Насколько лучше стала бы наша жизнь? Мы ведь и правда мечтали о чем-то подобном. Строили грандиозные, немыслимые планы. — Через двадцать лет все изменится, — говорили мы.

Возможно, что всему виной была наша гордыня.

Эшмор следует за рокочущими звуками. Чувствуя в земле слабую вибрацию, он ведет правой рукой вдоль стены, пока не находит того, кто знаком с планировкой здания; он держит своего провожатого за руку, пока тот ведет Эшмора к лестнице, а затем спускается с ним несколькими этажами ниже. Спустя какое-то время ему удается найти зал управления, где он объявляет всем, кто его слышит, что генератор, питающий их машину, нужно немедленно заглушить. Немедленно. Прежде, чем что-то предпринимать, нужно все спланировать.

— Почему? — спрашивают они в ответ на незнакомый голос с британским акцентом.

— Потому что теплу некуда деться. Мы со всех сторон окружены камнем. Вентиляции нет. Так что температура будет только расти. Пока мы не сваримся заживо. Заглушите генератор, и давайте обсудим, как нам отсюда выбраться, пока этого не произошло. Меня зовут Эдриан Эшмор. Где ученые?

Вот как устроена Вселенная:

Среда и смысл существуют независимо друг от друга. Все, в конечном счете, не более, чем информация: «я протон», «у меня такая-то волновая функция», «нас столько-то». Описывая что-либо, мы сообщаем информацию об этом объекте. Дать исчерпывающее описание какого бы то ни было явления невозможно, поскольку сам акт описания изменяет описываемое. Другими словами, желая переместить некий объект на новое место, вы не можете просто считать всю информацию в его текущем местоположении, а затем переписать ее поверх несформированного вакуума в целевой области пространства. «Компенсаторы Гейзенберга»[11]? Нет. Ответ неверный.

Вместо этого вы можете просто отсечь информацию от описываемого ею пространства-времени. На квантовом уровне информация материальна. Ею можно манипулировать. Квантовую информацию о заданном объеме пространства-времени можно отделить от пространства-времени как такового. Ее нельзя увидеть. Ее нельзя считать. Но можно выстрелить — откуда угодно и куда угодно. Все сводится лишь к вычислениями и приложению необходимого количества энергии. Когда информационный пакет прибывает на место назначения — что ж, очевидно, что это место уже занято другой информацией. В результате она замещается или выталкивается — подобно тому, как обмениваются скоростями два стальных шарика в менеджерской игрушке — и будто под действием катапульты выстреливает в обратном направлении, двигаясь к исходной точке по зеркальной траектории. Таким образом, два информационных объема меняются местами. Процесс происходит со скоростью света. То, что было здесь, оказывается там. А то, что было там, оказывается здесь. Это обмен пространства-времени со скоростью света. Перенос материи.

Открытие вызвало глубочайшее потрясение. Подобный эффект — даже на своих ближайших друзей — порой производит квантовая механика. Средово/смысловой дуализм сродни возможности физически отделить мораль от исписанной чернилами страницы. Все равно что нарисовать на земле дыру, а затем прыгнуть прямо сквозь нее.

Мы совершили это открытие. А затем мы построили машины, которые должны были воплотить это в жизнь.

И кому-то это не понравилось.

Они — ученые и инженеры — собираются в конференц-зале вокруг единственной свечки, которая отбрасывает лишь несколько тусклых бликов на каждом из лиц. Закрыв глаза, Эшмор представляет себя участником телефонной конференции. Собрание ведет Дрю Левенберг. Эшмору тот кажется слишком молодым — ему не достает лет десяти как минимум.

О происходящем Эшмор узнает еще до того, как кто-то успевает сказать хоть слово. Аризонская лаборатория Майкельсон Груп проводила независимый эксперимент в области телепортации, но что-то пошло не так. Объектом переноса стало все здание, в итоге оказавшееся под землей. Туда же из Великобритании был телепортирован и сам Эшмор, который, преодолев несколько тысяч километров, оказался вместе с остальными в подземной ловушке. Теперь здание со всех сторон окружено каменной толщей. Пробиться наружу невозможно — даже если бы это было не так, они могут столкнуться с магмой внизу или с водой наверху. Чтобы сюда переместиться, как минимум один из компонентов телепортации преодолел расстояние в несколько тысяч километров. Теоретически они могут оказаться прямо под рифтовой долиной Срединно-Атлантического хребта. Это плохая новость.

Хорошая же новость в том, что телепортационное оборудование работает от независимого генератора, который находится внутри лаборатории и был транспортирован вместе со всем зданием во время переноса. Поскольку сейчас они отрезаны от энергосистемы Аризоны, обычные компьютеры работать не будут — если не считать двух ноутбуков, каждый из которых протянет на аккумуляторе не больше пары часов. Но благодаря тому, что над задачей трудятся одни из самых блестящих умов в области электротехники, у них есть возможность соорудить трансформатор переменного тока, с помощью которого от генератора можно будет запитать и сам телепорт, и компьютеры.

Еще одна неприятная новость заключается в том, что они не знают своего точного местоположения. Узнать его можно, только тщательно проанализировав аномальную программу телепортации, которая каким-то образом внедрилась в их эксперимент. На это уйдет немало времени. Повторный прогон программы лишь переместит здание еще дальше в том же направлении; рано или поздно это бы привело к столкновению с магмой. Но если верить Эшмору, есть и хорошая новость: он считает, что применив сравнительно простую математическую инверсию к аномальным данным, сможет получить программу, которая вернет все на свои места.

Энергию придется тщательно дозировать — чем дольше работает генератор, тем жарче будет становиться в здании. При том, что других источников света практически нет. Температура, впрочем, будет расти в любом случае, час за часом, даже если они будут сидеть сложа руки; могло быть и хуже, окажись они глубже. Насчет кислорода можно не беспокоиться. Без еды человек может прожить три недели — к тому же в здании есть торговые автоматы со снэками, которые при желании можно разграбить. Главная проблема — это вода. При заполненных баках и полных кладовых с запасными резервуарами для кулеров ее хватит на… в общем, кому-нибудь придется это подсчитать. Дня на три, пожалуй. Плюс еще три дня, за которыми последует смерть от обезвоживания.

На то, чтобы во всем этом убедиться, требуется слишком много времени, а Эшмору не терпится заняться проектом. Все однако же ожидают разрешения Дрю, но Дрю слишком долго размышляет.

— Давайте приступать. Я уже вел такие проекты, — высказывается Эшмор, срывая печать молчания.

— Успешно? — спрашивает в ответ Левенберг.

— Дело не только в науке. В здании находятся сто пятьдесят человек. И я говорю не об ученых. Администрация, служба снабжения, санитарно-технический персонал. Которые и понятия не имеют о происходящем; им только и остается, что паниковать. Я собираюсь заняться распределением задач. Но первое задание я хочу дать всем вам. Когда мы выйдем за эту дверь,… мы должны выглядеть уверенно.

— Разве кто-то сомневается? Нам это по силам.

— Верно, — соглашается Левенберг. — Само собой. Если мы станем действовать сообща, сосредоточимся на проблеме, не будем отвлекаться, не потеряем своей человечности. Цель реальна, и мы ее достигнем. За семьдесят два часа. Нам это известно, но теперь мы должны убедить в этом остальных. Вы все это понимаете? Без веры нам с этим не справиться.

Мы все здесь. Считая меня и команду Майкельсона, здесь собрались все, кто располагает хоть сколько-нибудь четкими представлениями о телепортации. В мире есть и другие специалисты, но теперь они вряд ли осмелятся взяться за подобный проект. Хотя это бы в любом случае не принесло им никакой пользы.

Когда Том решил все бросить, то признался мне, что боится возмездия со стороны куда более могущественного существа, чем он сам. Он приводит факты: невероятно точно выверенные по времени удары молнии, кажущиеся невозможными случаи телепортации. Я относился к этому скептически, потому считаю, что моя работа обязывает оставаться скептиком до тех пор, пока нечто не сработает десять раз подряд и с высокой вероятностью сработает еще сотню. Наука — противоположность веры. Я верю в Бога, но отнюдь не в того, который не может уместиться в трещинках этого мира; не в Бога, который напрямую вмешивается в дела смертных, а в простого парня, который однажды запустил Большой Взрыв, а потом просто ушел, предоставив Вселенную самой себе. Может быть, он увидел в этом эксперименте невероятно изящные узоры, может быть, нет, но так или иначе, он просто наблюдает и даже не стучит пальцем по стеклу. С меня хватит и такого высшего существа.

Но ты…

День второй.

— Помогите! На помощь! — раздается чей-то крик. — Мне кажется, у него паническая атака.

Эшмор, опасаясь худшего, мчится на голос, захватив с собой крошечный источник света. Это Мари. Она стоит на коленях перед мужчиной, который мечется из стороны в сторону, лежа на полу.

— В чем дело? Что происходит? С ним все в порядке? Господи…

— Мне кажется, у него приступ клаустрофобии. Я даже не знаю, кто он такой. Держите его!

Мы можем дать ему успокоительное? Почему он так разошелся именно сейчас? Вы сказали ему, что мы почти у цели?

— Я не знаю! Здесь нет лекарств, нет ни врачей, ни медсестер! Я не знаю, что мне делать!

Эшмор пытается усмирить мужчину, который угрожающе размахивает руками, рискуя ранить или самого себя, или кого-то из окружающих.

— Как вас зовут? Сэр, как вас зовут? Успокойтесь. Тшшш. (Берет его за вторую руку.) Послушайте: мы выберемся отсюда. Меня зовут Эдриан. Я эксперт в области телепортации. И могу вам пообещать, что завтра в это же время вы будете дома. Мы в этом абсолютно уверены. Мы вернемся домой. И чтобы это произошло, вам даже не обязательно находиться в сознании…

— Послушайте его, он пытается вам помочь.

— Это все плохой сон, ясно? Просто плохой сон. Разница в том, что мы еще можем пробудиться. Мы ущипнем Вселенную, она проснется, и все будет в порядке. Я обещаю. Обещаю. Нам надо выдержать всего одну долгую ночь. Еще несколько часов. А вам нужно — ой — вернуться ко сну. Аааа! Ой!

Мужчине удается освободить руку. Эшмор получает локтем в глаз. Затем мужчина вырывается из их хватки и поспешно скрывается в темноте. Рано или поздно с ним придется разобраться.

Мари потрясенно ахает.

— Он… ах. Он сбежал. Он сбежал. Не знаю куда. Это было ужасно. Вы в порядке? Дать мне взглянуть на ваш…

— Я в порядке. В порядке. Извините. Психологическая помощь при помешательствах не мой конек. Я не знал, что ему сказать.

— …Простите меня за вчерашнее.

— Ничего страшного.

— Вы правда в это верите? В то, о чем вы говорили?

— …Безусловно. А… Да. Безусловно.

Я знаю, что ты это читаешь.

День четвертый.

— У нас проблема.

— Эшмор, ради всего святого, надеюсь ты шутишь, потому что у нас больше нет времени на ошибки. В чем именно проблема?

— Дрю, ты не… Посмотри на этот график. Это то, что считывают наши приборы. Вот это испытательная кривая. Именно так и была открыта телепортация. Мы обнаружили на этой кривой аномалию, которая и подсказала нам, как воспользоваться этой квантовой лазейкой в своих целях. Понимаешь?

— И что именно ты хочешь сказать? Что аномалия…

— Это наша кривая. Которую мы считываем прямо сейчас. Она в точности совпадает с предсказаниями теорий, существовавших до 2004 года. А вот так она должна выглядеть с точки зрения более точных теорий, сформулированных после 2004 года. Видишь? Аномалии больше нет. Лазейка исчезла.

— И что из этого следует?

На мгновение Эшмор замолкает.

— Ладно. Сходи-ка позови Ральфа с Холли и заодно всех остальных твоих умников, чтобы они на это взглянули. Мне нужна минута.

Эшмор наощупь выбирается из зала управления и направляется на кухню. Воды нет ни в холодном, ни в горячем кране. В кулере пусто; судя по грохотанию пластиковых бутылок, которые ему удается найти, в них не осталось ни капли воды. Ему очень нужна вода, но ее, вполне вероятно, уже не осталось, а здесь царит настоящее пекло. Все это он знал и раньше, очередная проверка ничего не изменила. Прислонившись к стене, Эшмор долго подготавливает себя к тому, что произойдет дальше — ему это уже известно. Затем он возвращается в зал управления, к единственному TFT-монитору с единственным изобличающим графиком, вокруг которого к этому моменту собралось немногим менее дюжины мужчин и женщин.

— То есть ты уверен, что это не очередная…

— …ература и давление на это не влияют! Как и глубина! Универсальные законы одинаковы в любой точек пространства, иначе они бы не назывались…

— … учитывая все предыдущие неудачные попытки, мы вполне можем иметь дело с еще одной…

— …Нет…

— …Нет, он прав…

— …Если бы машина не работала, мы бы вообще не получили никакого графика…

— …Машина абсолютно исправна! Во всяком случае должна, но…

— …То есть телепортация просто исчезла из нашей Вселенной? В этом все дело? Законы природы только что поменялись? И как нам это исправить?

А затем в комнате становится тихо. И все поворачиваются к Эшмору. В их глазах он видит потребность в вере. Наступает долгая пауза. Он знает, что следует ответить. Но язык не слушается, и в итоге он выдает лишь «Я не знаю». Он ничего не может с этим поделать. — Прежде, чем что-то утверждать, мне нужно подумать, — поспешно добавляет он, однако вред уже нанесен.

Пятый день и правда выдался на редкость неудачным.

Я не верю в необъяснимое.

Вселенная подчиняется определенным правилам. И ты подчиняешься определенным правилам.

Если правила, по которым действует Вселенная, могут меняться, значит их изменения сами должны подчиняться правилам более высокого порядка. Где-то наверху есть набор правил, которому подчиняешься даже ты, и я обещаю, что человечество найдет способ обратить его в свою пользу. Наступит время, когда для нас будут открыты все границы.

К началу шестого дня все уже практически кончено.

В здании царит адское пекло, и единственный рабочий источник света находится сейчас в руках Эшмора.

— Что ты здесь делаешь, Эдриан? — спрашивает чей-то голос.

Эшмор вздрагивает. Это Дрю.

— Я не знал, что кто-то… Я нашел КПК. С полным зарядом. Им никто не пользовался. Так что я решил кое-что написать для своей семьи. А заодно составить хронику того, что здесь произошло. Шансы ничтожны, но вдруг нас когда-нибудь откопают.

— Могу… могу я кое-что написать? Своей семье?

На секунду в комнате наступает абсолютная тишина. Остается лишь отблеск света на лице Эдриана. Затем он передает КПК Дрю.

— Большая у тебя семья? — спрашивает Дрю, прислоняясь спиной к стене рядом с Эшмором.

— В разводе, одна дочь, — отвечает Эдриан. Говорить больно. — К тому моменту, как мы расстались, она уже была взрослой. Достаточно взрослой, чтобы встать на сторону моей бывшей жены. Вышло все довольно неприятно, так что… я их обеих не видел уже… в общем. Кажется, что очень давно.

— Жена и трое детей, — говорит в ответ Дрю, щелкая стилусом по клавишам виртуальной клавиатуры.

— А девичья фамилия твоей жены случайно не Майкельсон?

— Хе. Неплохо.

— Ты показался мне…

— Слушай, возможно, для тебя я всего лишь очередной администратор от бизнеса. Но в этом деле я, по крайней мере, был хорош. Я знал, что когда начинают говорить физики, мне лучше помалкивать.

Эдриан замечает, что Дрю говорит в прошедшем времени.

Дрю еще долго продолжает печатать. Эшмору спешить некуда.

Наконец, он отдает КПК обратно.

— Могло быть и хуже, — лихорадочно замечает он. — В смысле, я же довольно неплохо справился с нормированием потребления воды. По большей части. Мы могли бы уже давно отправиться на тот свет.

— Пожалуй, что так, — соглашается Эшмор. Он открывает старый файл и продолжает запись с того места, где остановился. Они оба перестали потеть. Это плохой знак.

К этому моменту изъян практически устранен. Я не знаю, кто ты. Возможно, я скоро с тобой увижусь. Скорее всего, ты просто человек недюжинного ума. Не знаю, что будет дальше, но сейчас я все еще жив.

Эдриан Эшмор, 4 апреля 2008 г.

Глава 20. Коротко о главном

Некто методично истребляет всех ученых, имеющих отношение к исследованию телепортации. Исключение составляют лишь двое исследователей: Томас Муока, который поклялся навсегда оставить этот проект, и Анна Пул, ставшая жертвой обширного повреждения мозга. Мало того, телепортация как таковая стала физически невозможной. Анна Пул приобрела неуязвимость к физическим повреждениям и больше не нуждается ни в воздухе, ни в воде, ни в пище.

Том Муока и Майк Мёрфи с самого утра находятся в Лаборатории перспективных физических исследований Соединенного Королевства.

— Она все еще может видеть и слышать, — замечает Том. — Ее невозможно ослепить. Ее конечности нельзя ни вывихнуть, ни растянуть сверх меры, но при этом ими можно манипулировать. Она застыла во времени, но может двигаться. Что-то здесь нечисто. В основе зрения и слуха лежат физические изменения тела. Химические изменения, которые провоцируют передачу электрических сигналов, отвечающих за передачу сообщений. Просто есть некий порог, после которого эти химические изменения становятся настолько интенсивными, что наносят организму вред. Или падение новых фотонов на сетчатку не усиливает стимуляцию, а вызывает ее повреждение. Или же чуть большее усилие причиняет вред суставу. Но что-то не дает ей пересечь этот порог. Понимаешь? Как будто где-то существует платоновская идеальная форма, отвечающая за тело Анны Пул. И она не может отклоняться от нее настолько, чтобы вызвать срабатывание болевых рецепторов. То есть что-то ежесекундно поддерживает ее физическое состояние на атомном уровне. Это же абсурд!

Мёрфи спускается с высокой, куполообразной крыши средово-преонного детектора. Антенна представляет собой широкую, перевернутую тарелку параболической формы, окруженную современным кирпичным зданием. К половине из компонентов СПД можно получить доступ через металлические панели на крыше, но чтобы добраться до остальных, приходится спускаться по небольшой лестнице в похожее на бункер пространство, расположенной под самой антенной. — Наверху все в порядке. Ты правда считаешь, что ответ кроется в передаче из Ф-уровня?

— Все эти события произошли одновременно. Эшмор исчез из тюрьмы средь бела дня. Здание Майкельсона — пропало, с концами. Я не хочу сказать, что это Божья кара. Я не хочу сказать, что Анна бессмертна. Но отрицать этого во всеуслышание я тоже не могу, — добавляет Том Муока. — Я слишком напуган, чтобы это отрицать. Все, что мне остается — это изучать факты. Именно за этим я сюда и пришел. — Несколько финальных щелчков по клавиатуре, подключенной к системам СПД, и вокруг начинает нарастать обнадеживающий гул машин. — Почти готово.

— Том, проект так и не дал никакого результата. Я уже почти отошел от дел. Все данные в открытом доступе…, — замечает Мёрфи.

— Нам нужно сделать еще одну проверку. Мы наверняка что-то упускаем.

Арика Макклюр и Джейсон Чилтон — представители Стихий, группы людей, наделенных сверхчеловеческой силой, скоростью и способностью к полету. Новая Стихия появляется каждый год, и каждая последующая вдвое сильнее предыдущей.

Видеть, как один человек прямо у тебя на глазах убивает другого, пусть и не собственными руками, путь и имея на то рациональные причины, — ощущение на редкость пугающее и тошнотворное. Чэн знает, что он не должен был стать свидетелем случившегося. По плану он должен был остаться в неведении и со слов других людей узнать, что успокоительные сработали, и Димасаланг все это время вел себя смирно. Потом ему бы, вероятно, сообщили, что Димасаланга доставили домой. Или, что тот скончался от передозировки препаратов. Или Чэна бы поместили под арест и заставили работать над этой проблемой, невзирая на обстоятельства. Да и вообще могло случиться все что угодно. Но кто-то допустил оплошность. А Чэну повезло оказаться приятным человеком. За непосредственной работой с Джейсоном Чилтоном (номер девять) и Арикой Макклюр (номер восемь) он провел больше времени, чем кто бы то ни было на этой базе. Он им нравится. Они ему доверяют. Они сделают все, о чем он попросит.

Джейсон опускает Чэна сразу за ограждением, идущим по периметру авиабазы. Арика чуть позади. Где-то вдалеке срабатывает одна или две сирены, но прежде, чем кто-нибудь сюда доберется пройдет не меньше минуты, а то и двух.

— Чэн, что происходит? — спрашивает Джейсон.

— Они убили Одиннадцатого. Убили человека. Я только что видел это своими глазами. Отчасти это, может быть, имело под собой рациональные основания. Но теперь с этим проектом покончено. Если они посчитают угрозой тебя, Джейсон, или тебя, Арика, то убьют и вас. Или меня. Кого угодно. Теперь мы знаем, на что они способны. Так что все. Мы втроем в этом больше не участвуем. Возражения?

— Не-а, — отвечает Джейсон.

— Они его убили? — переспрашивает Арика. — С какой стати им его убивать?

— …Потому что Стихии — это угроза. Ясно? Ими движет страх. А Моксон — что бы я ни пытался ему объяснить и сколько бы раз ни доказывал ему всю честность наших намерений — знает лишь один способ борьбы с угрозами. Вот как нам надо поступить. Задача номер один — защитить наши семьи…

Ближайшую семью Чэна составляет его жена Сьюзи, с которой он не так давно вступил в брак; у них есть квартира в Бруксбурге, в нескольких милях от базы. Сьюзи знает, что «Google» — это просто прикрытие и что на самом деле Чэн работает на американское министерство обороны, но никакие детали ей не известны. Пока что это не вызывало между ними никаких трений. Но вскоре большая часть этих фактов — если не вообще все — изменятся, и Чэну это прекрасно известно.

Джейсон Чилтон женат и имеет двоих детей, которые посещают начальную школу. Переезд на другую сторону Атлантики — дело практически неподъемное, поэтому Чилтон до сих пор живет в Кенте, оставаясь резидентом Великобритании. Его жена знает обо всех его способностях, однако его повседневная деятельность и проходящие на базе испытания защищены американскими законами о неразглашении, которые он пока что соблюдал. Что же касается детей, то все это он должен держать от них в тайне; впрочем, даже если они и проболтаются, им все равно никто не поверит — так, по крайней мере считается.

В теории Джейсон мог бы и должен проводить будни в Америке, а по выходным возвращаться к семье, пользуясь обыкновенной гражданской авиацией — в целях максимальной конфиденциальности. На практике же, как показывает его собственный опыт, Джейсон может без труда совершить утренний трансатлантический перелет на большой высоте, и ни Моксон, ни кто-либо еще на этой базе не в состоянии запретить ему каждые вечер возвращаться домой, к своей семье. Пока что о его обнаружении никто не сообщал — главным образом потому, что он путешествует в темное время суток, но близится лето, и ночи становятся все короче.

У Арики Макклюр близких родственников нет. Как нет и официального опекуна. Вопрос о его необходимости остается спорным, поскольку ей уже почти восемнадцать, а американские ВВС до сих пор оказывали ей неплохую поддержку. Не говоря уже о том, что она вполне может решать за себя, да и никто, кроме Джейсона, все равно не смог бы заставить ее сделать что-то против воли; к тому же, если быть честным…, то все довольно сложно. Иногда она ночует на базе, иногда — на диване у Чэна и Сьюзи, а иногда бесследно исчезает на всю ночь. Однажды, по настоянию Чэна и Джейсона, она посетила штатного психолога базы. Результаты оказались достаточно неоднозначными, чтобы вызвать беспокойство, и ни одно из предложений помощи она с тех пор так и не приняла. Чего она хочет, точно не знает никто — включая, вполне вероятно, и саму Арику. Однако близких родственников у нее нет. Прямо сейчас Чэн видит в этом преимущество.

— Арика. Твоя задача — отправиться к Сьюзи. Я дам тебе кодовое слово; когда ты его назовешь, она тебе поверит. Расскажи ей… расскажи ей все, что знаешь. Продемонстрируй свои способности. В нашем положении от секретности нет никакой пользы. Заслужи ее доверие, а потом убеди собрать самое необходимое. Обеспечь ей безопасность, пока она находится дома. Если кто-нибудь придет, немедленно беги оттуда и доставь ее в какое-нибудь безопасное место. Куда именно не говори. Ни мне, ни кому бы то ни было. Уходите в горы или куда-нибудь, где вас будет сложно отыскать. И ждите меня или Джейсона. Джейсон: мы с тобой летим в Англию. Ты можешь проведать семью и… в общем, сказать им все, что посчитаешь нужным. Но меня придется высадить кое-где по пути. И первым делом тебе нужно будет выкрасть для меня гиперскоростную капсулу. И спутниковую радиостанцию. Потом можно выдвигаться.

— Ты действительно думаешь, что они поставят под угрозу жизнь Сьюзи? — спрашивает Арика.

— Сегодня я уже видел, как они убили человека, — отвечает Чэн. — Прямо сейчас я готов поверить во что угодно. Мне известно только, что обогнать радиосвязь вам пока что не под силу. Кодовое слово — «Гудини». Вперед. Вперед!

Несколько минут спустя Чэн летит на восток, сгорбившись внутри экспериментальной гиперскоростной капсулы. По сути это самый обычный реактивный истребитель, из которого убрали крылья, вооружение и двигатели, приделав взамен всего этого большую, прочную ручку. Цель капсулы — защитить находящегося внутри человека, которого Стихия тянет на буксире со сверхзвуковыми скоростями. Здесь тихо, уютно и есть кондиционер. Благодаря силе Джейсона, в ней можно всего за час преодолеть расстояние от Невады до Англии, не прибегая за помощью к гражданской авиации.

Чэн разговаривает с Джейсоном по радиосигналу прямо из своей кабины. Поначалу Джейсон не обращает на это особого внимания, считая, что Чэн просто пытается заполнить наступившую тишину.

— Несколько лет тому назад одному человеку по имени Майк Мёрфи пришла в голову идея насчет передачи информации быстрее скорости света. По сути он хотел передавать сообщения через вторичный слой Вселенной, физические свойства которого отличаются от нашего — в среде, где скорость света была выше. В теории вопрос был уже изучен — о принципиальной возможности такой связи говорилось в полутора дюжинах статей. Он собрал команду, добился финансирования, и совместными усилиями они собрали прототип своего устройства. Но когда дело дошло до испытания, они поняли, что совершили ошибку.

— Они ничего не обнаружили. Сигналы прекрасно срабатывали в малом масштабе — порядка миллионных долей метра. Но при этом невероятно быстро затухали до нуля — геометрически, пропорционально шестой степени расстояния. С точки зрения математики сигнал должен был затухать линейно; достаточно медленно, чтобы его можно было засечь даже после прохождения сквозь Землю. Видишь ли, у Вселенной есть дополнительные измерения. О них мы знали уже довольно давно. Но считалось, что они свернуты в петли, и энергия внутри них закольцована, как свет в оптоволоконном кабеле. Теперь они развернулись. Избыточная энергия просто утекала в пустые измерения.

— И вместо того, чтобы передать собственный сигнал, они смогли считать лишь одно-единственное сообщение, кружащее по дополнительным измерениям, которые они пытались обуздать. Нечто вроде учебника. Он начинался с самых основ вроде 1 + 1 — и понадобились месяцы, даже годы, прежде, чем хоть кому-то удалось расшифровать достаточно большую часть сигнала, чтобы это понять, — но дальше на этом фундаменте выстраивались математические теоремы, физические теории, законы движения, электромагнетизм, теория относительности, квантовая механика, теория струн и… и многое другое. Даже сверхсветовая связь. Там были все наши научные знания. Сотни лет научных открытий, выхолощенных и компактно, просто изложенных на черно-белых страницах. И на этом сигнал не заканчивался. Представь, что физика — это последовательность рубежей. Я только что назвал пять из них. Но в сообщении их было куда больше. Больше как минимум на сотню, если не копать глубже, хотя судя по длине сообщения, таких рубежей там может набраться целый миллион.

— Мне довелось быть одним из тех, кто помог обнаружить сигнал. Но первым, кто добрался до его сути, был не я. Первооткрывателя звали Джим Аккер. Он был голландцем. Лингвистом, питавшим мимолетный интерес к математике. «Книгу», «Руководство», «Перечень правил» — называй, как хочешь — мы выложили в Интернет, посчитав, что коллективные усилия повысят шансы на расшифровку сообщения, но людей, обративших на него внимание оказалось слишком мало, и даже те, кто обратил, сдались от скуки спустя всего лишь пять страниц, решив, что в сигнале нет ничего примечательного…, что в общем-то довольно справедливо. Размер этого документа впечатляет. Обескураживает. И язык, на котором он написан, совсем не прост. Аккер был первым, кому удалось добраться до первых примеров новой, неизвестной нам математики и физики. Добытую им информацию он стал выкладывать в открытый доступ.

— Спустя какое-то время Аккер — который, к большому сожалению, страдал от серьезных личных неурядиц — покончил жизнь самоубийством. Как ни печально, но большая часть собранных им знаний, погибла вместе с ним: разобрать потрепанные, схематичные заметки, которые он оставил после себя, не смог даже носитель голландского языка, а доступ к личному компьютеру Аккера запретила его семья. Не исключено, что к этому моменту он уже уничтожен.

— С тех самых пор мы делаем все возможное, чтобы собрать разрозненные кусочки в единое целое. А лично я пытаюсь найти объяснение тому, на что способны ты и тебе подобные. Потому что я уверен — разгадка есть, и она прямо там. Пусть твои способности похожи на волшебство, они должны поддаваться объяснению.

— Так кто же автор этого сообщения? — спрашивает по радио Джейсон.

— Мы не знаем. Никто не знает. Но оно все-таки представляет интерес, потому что кем бы или чем ни был его автор, человек он или нет, содержащиеся в нем сведения, насколько можно судить, пока что были абсолютно точны. Сверхсветовая связь соответствовала нашим наблюдениям и была описана в сигнале. То же самое было и с недавними разработками в области телепортации, которые подтверждаются с параллельными открытиями в тексте сообщения.

— Мне казалось, что телепортация закончилась провалом, — замечает Джейсон.

— В каком-то смысле так и есть. Она никогда не действовала как нужно, как того хотелось нам, хотя сам принцип вполне рабочий. Вот только есть одно но. Прошлой ночью сообщение изменилось. Сигнал ведь занимает два канала, так? Канал номер три передает массив информации, в котором сообщается: «все это вам доступно». В то время как канал номер два играет роль своеобразной оговорки. В нем говорится: «Вообще-то нет. Сверхсветовая связь запрещена». По какой бы то ни было причине. Поначалу мне казалось, что для получения доступа к этим технологиям нужно внести нечто вроде платы, но впоследствии мое мнение поменялось. Дело в чем-то другом. К тому же прошлой ночью сообщение во втором канале изменилось. Оно стало длиннее.

— И о чем же в нем теперь говорится? — спрашивает Джейсон.

— Не знаю. У меня не было времени ни на расшифровку нового сигнала, ни на его передачу в безопасное место. Знаю лишь, что не хотел дать проекту «Стихия» больше информации, чем у них есть сейчас. Поэтому я вывел их машину из строя. А сейчас мы направляемся к первому Детектору, который я и помог создать. Чтобы получить новое сообщение.

— И что произойдет, когда тебе это удастся? — интересуется Джейсон. — Что, если нас будут преследовать?

Чэн разглядывает струящиеся мимо них облака и океан. — Не знаю. Я… я не знаю. Давай просто доведем дело до конца. Это важно. Судя по GPS,мы уже на подходе к острову Великобритания.

— Чэн, моей семье что-нибудь угрожает? — спрашивает Джейсон.

— Пока они под твоей защитой? — Чэн начинает давать более детальные указания, объясняя Джейсону, куда нужно лететь. В течением нескольких минут им удается найти то самое величественное здание в Линконшире, в окрестностях которого располагается Лаборатория Перспективных Физических Исследований Соединенного Королевства. Сейчас середина дня, по местному времени. Джейсон снижается, чтобы не привлекать к себе особого внимания. Он высаживает Чэна рядом с небольшой рощей позади лаборатории, где они, по мнению, Чэна должны остаться незамеченными. Чэн забирает из кабины свой ноутбук и толику небольших электронных устройств, распихивая их по карманам.

— И что теперь?

— Теперь ты можешь лететь к своей семье. Убедись, что они в безопасности. Найди укрытие понадежнее и доставь их туда. А потом… я не знаю. Нам всем нужно будет каким-то образом собраться вместе. Рано или поздно эти радиостанции отключат удаленно. Я что-нибудь придумаю. Просто лети.

Джейсон оставляет гиперскоростную капсулу позади деревьев и, не говоря ни слова, взмывает в небо, а затем поворачивает на юг. Заслонив глаза от Солнца, Чэн наблюдает за ним, пока темно-синяя точка не уменьшается настолько, что ее становится невозможно разглядеть на фоне неба. Затем он пробирается сквозь деревья и начинает взбираться на холм, ведущий к зданию СПП.

— Как вы сюда попали? — спрашивает чей-то голос, когда он уже находится на полпути к цели. Остановившись, Чэн поднимает глаза и встречается взглядом с высоким худощавым ученым. Он не знает, кто такой Том Муока, но знает, что с этой стороны СПП пеших тропинок, так что незнакомца, скорее всего, беспокоит вопрос, почему он не услышал звук подъезжающей машины.

— Давайте обсудим это позже, — отвечает Чэн. — Кто вы такой?

— Кто там? — раздается еще один голос. Над куполом СПП появляется голова Мёрфи. — Чэн?

— Майк! Майк? Я хочу расконсервировать Детектор. В чем дело?

Митчелл Калрус — обычный, на первый взгляд, человек, способный не только двигаться и видеть сквозь предметы, но еще и становиться невидимым.

Зеф Берд и Митч Калрус петляют по узким проселочным дорогам в ее крошечном голубом Ниссане. Зеф — умелый водитель, но ее манера езды вселяет ужас, а Митча поездка на машине укачивает. Митч даже подумывал о том, чтобы протаскивать их вместе с машиной через препятствия на дороге, но риск закончить свои дни, наполовину материализовавшись внутри горы искореженного металла, пугает сильнее обычной аварии, так что сейчас он просто концентрируется на дороге и пытается удержать свой обед в желудке.

— Самым очевидным было бы предположить, что вы заставляете атомы двигаться так, чтобы они не сталкивались друг с другом, — говорит Зеф. — Меняете расположение атомов в каждом из объектов, не давая им взаимодействовать в состоянии стазиса, а затем возвращаете их в исходное положение. Как в ваших комиксах. Но это, понятное дело, невозможно. Вам бы потребовалось напрямую осознавать и контролировать каждый атом вашего тела — включая атомы мозга, который и отвечает за этой самый контроль. А сцепляя пару стаканов, вы контролируете еще и частицы вне вашего тела, с которыми напрямую даже не контактируете. И если неодушевленный объект в теории еще мог бы пережить подобный процесс, воздействие на самого себя, на живую ткань и в особенности мозг и нервную систему в целом, привело бы к фатальным последствиям.

— Так что ответ на самом деле чуть сложнее. Я думаю, что вы движетесь сквозь другое измерение. Мы можем свободно перемещаться в пределах трех измерений, составляющих известное нам пространство, но разговоры о дополнительных пространственных измерениях в теории ведутся постоянно.

— Я думал, что четвертое измерение — это время.

— Нет никакого «конкретного» четвертого измерения, есть обычные три и все остальные. Время и правда можно представить в виде отдельного измерения. Иногда это помогает. Иногда — нет. Так или иначе, вы не путешественник во времени. Я говорю о четвертом измерении в пространстве. Представьте, что Вселенная — это плоский стол. А мы все — плоские объекты на этом столе.

— Вроде подставок для пива?

— Хорошо, Митч, пусть будут подставки для пива. Впресованные в плоскость стола. Все, что мы можем — это скользить по его поверхности. Мы наблюдаем реальность через узкую щелочку и не можем оторваться от стола. А вы, как мне кажется, нашли способ выбраться наружу.

— Вообще-то подставки для пива — это удачная идея. Так вот, в обычных условиях мы просто скользим по столу. Но так как подставки имеют некоторую толщину, мы сталкиваемся и не можем проходить друг друга насквозь. Но если вы сумеете хотя бы чуть-чуть подняться над поверхностью стола, то сможете проскользнуть надо мной, пока я сама остаюсь на месте. С трехмерной точки зрения создается впечатление, что вы движетесь прямо сквозь меня, хотя в действительности вы обходите меня сверху. Но есть еще один момент: если вы остановитесь и попытаетесь расслабиться, вернувшись в трехмерный мир,… то застрянете. Вы будете испытывать давление — и сверху, и снизу.

— Как будто на подставку сверху поставили пинтовую кружку.

— Вроде того. Вообще-то правильнее было бы сказать, что подставки для пива очень тяжелые. Это бы объяснило, почему мы сжаты всего до трех измерений. Все дело в весе. Или в каком-то физическом барьере, что тоже не исключено. Когда вы расслабляетесь, то по умолчанию возвращаетесь в ту же плоскость, где находятся все остальные обитатели нашего мира. Так что падение к центру Земли во сне вам, скорее всего, не грозит — если, конечно, это вас беспокоило. Если же вы поставите два предмета друг на друга, то давление вызовет взаимное трение, и хотя оба предмета — в силу необходимости — не взаимодействуют друг с другом на атомном уровне, их движение будет блокировано. Именно так и работают ваши фокусы. Вы материальны, когда находитесь в реальном пространстве. Когда же вы теряете материальность или становитесь невидимым, структура вашего тела в каком-то смысле становится рябью в четвертом измерении (не считая, понятное дело, ваших подошв). Судя по всему, эти перпендикулярные силы вы можете прикладывать и к предметами, с которыми вступаете в контакт — вроде столовых приборов или одежды. Если хотите, я могу смоделировать это математически.

Митч вне себя от восторга.

— Я же говорил, что вы умная! Шикарно! Я понял, я понял: меня можно назвать «четырехмерным человеком». Прекрасно. Жаль, что в моем настоящем имени нет аллитерации.

— Отлично. Я объяснила, на что вы способны. Но одновременно подняла миллион новых вопросов. Я не имею ни малейшего понятия, как именно вы это делаете, какова механика процесса и почему вы единственный, кому это под силу. Поймите: дополнительные измерения были предсказаны уже очень давно. В теории. На данный момент имеется обширный массив фактов, указывающих на то, что они могут существовать на самом деле. Но еще никто и никогда не предсказывал, что эти измерения будут доступны обычному — обычному, на первый взгляд, человеку, не вооруженному специальным оборудованием.

— Значит, нам все еще нужно разгадать тайну моего происхождения.

— За этим мы сюда и приехали, — отвечает Зеф, сворачивая с главной дороги на более узкую, ведущую вверх по склону холма мимо слегка запущенного указателя с надписью «ЛПФИСК». Митчу не удается рассмотреть расположенные под ней более мелкие буквы, но Зеф и без того дает ему объяснение. — Это Лаборатория Перспективных Физических Исследований Соединенного Королевства. Ее построили несколько лет тому назад.

— Это здесь нашли то странное послание, о котором вы упоминали?

— Здесь нашли странное послание, которое по большей части еще никому не удалось расшифровать. Мы здесь по двум причинам. Первая — это ваше рентгеновское зрение. С этим я разобралась. На самом деле вы не видите в рентгеновском диапазоне. В вашей голове просто нет необходимого оборудования. Это просто смешно. В действительности вы видите свет, искривленный четвертым измерением. Когда вы всматриваетесь внутрь предмета, ваши глаза поворачиваются так, чтобы засечь свет, который не идет сквозь третье измерение напрямую, а огибает все препятствия на пути. В четырехмерном пространстве часть света, как и вы, может проходить сквозь предметы.

— Так и есть?

Зеф паркует машину на небольшой стоянке. Одна машина там уже стоит, что ненадолго заставляет Митча задуматься, однако Зеф продолжает весело болтать, доставая тем временем из машины свой рюкзак и запирая дверь.

— Да. Но дальше— кромешная тьма. Как вам удается разглядеть в моей сумке яблоко и определить, что оно зеленого цвета? Почему вы видите мои внутренние органы в красных, пурпурных и прочих тонах? Внутри сумки темно. Внутри моего тела нет источников света. Это означает, что некий свет должен исходить из самого четвертого измерения. Далее он отражается от частиц предмета в вашем поле зрения и, испытав частичное поглощение — отсюда и цвет — достигает ваших глаз. Фотоны могут перемещаться в четырехмерном пространстве, но при этом обязаны двигаться вдоль некой дуги — возможно, параболической, возможно, какой-то другой. А это, в свою очередь, означает, что Солнце должно излучать такой суперсвет постоянно. Именно поэтому вы не сможете воспользоваться вашим рентгеновским зрением на Солнце! Попробуйте.

Полдень только-только миновал. Митч пробует взглянуть на Солнце. — Ой. — Он моргает, пока пятна не исчезнут из поля зрения. На мгновение он как будто замечает в воздухе какое-то движение, но через секунду все исчезает.

— Так вот: четырехмерный суперсвет. Он упоминается в Эка[12]-рецепте. В течение ближайших десятилетий мы бы, скорее всего, открыли его и своими силами. Так что теперь мы знаем, что он действительно существует. Это реальное явление.

— Эка-рецепт?

— То самое странное послание. Мы называем его Рецептом, Сообщением, Справочником, Документом и так далее. Эка — всего лишь одно из имен, которое кому-то пришло на ум. Это язык, на котором составлено послание. Так или иначе, Митч, четырехмерная томография — это умопомрачительно мощный инструмент. Речь идет об магнитной томографии +++. Представьте себе хирурга, вооруженного четырехмерным скальпелем. А теперь представьте солдата, способного проходить сквозь стены. Или грабителя. Да и вообще все что угодно. По сути я хочу сказать, что сейчас мы все стоим на ужасающе высоком трамплине. Если вы не единственная в своем роде генетическая аномалия, то очень скоро весь наш мир может пойти наперекосяк.

— Ясно… Вы говорили, что есть и другая причина, по которой я оказался здесь?

Прежде, чем Зеф успевает ответить, они заворачивают за угол СПП и оказываются перед фасадом здания, где уже собрались все остальные: Чэн, Майк Мёрфи и Том Муока.

— Привет, — говорит Зеф.

— Вы рассказали об этом кому-то еще? — шикает Митч.

— Нет, — отвечает Зеф. — Я не знаю, зачем они приехали. Какими судьбами?

— Зеф! — вскрикивает Чэн, бросаясь вперед и горячо приветствуя Зеф в первый раз за последние несколько лет. — Что ты здесь делаешь?

— Мы еще кого-то ждем? — со вздохом спрашивает Майк Мёрфи.

— Я вообще никого не ожидал здесь встретить, — отвечает Чэн. — Я думал, что кроме меня здесь никого не будет. Но я рад, что ты здесь, Зеф. Нам нужна твоя помощь. Нам нужно поговорить.

Какое совпадение, что все они одновременно собрались в одном и том же месте.

Разразилась на Небе война, и обломки достигли самой Земли.

За работой Чэн, Майк, Том и Зеф делятся друг с другом своими познаниями. Чэн умалчивает о своих летающих спутниках; бессмысленно убеждать своих коллег в том, что он видел собственными глазами, не имея веских доказательств. Вместо этого он рассказывает им все, что ему удалось узнать о Сообщении с момента их последнего разговора, а это не так уж и много. Помимо прочего Чэн рассказывает о том, что ему, возможно — именно что возможно— удалось открыть нечто, напоминающее «антигравитацию». Точно так же и Зеф раскрывает остальным лишь то, что у нее есть доказательства существования четырехмерного суперсвета, не поясняя, как именно ей удалось прийти к такому выводу. Пока что особой необходимости в доказательстве озвученных фактов нет. На это еще будет время.

Том рассказывает долгую и все более обескураживающую историю о телепортационной науке и Анне Пул. Майку Мёрфи сказать почти нечего. А Митч Калрус постепенно отдаляется от дискуссии, которая становится все менее понятной для неспециалиста, и в итоге, выбрав место, откуда открывается наилучший вид, усаживается на крыше СПП, где развлекает себя игрой на PSP-консоли. До поры, до времени он позволяет остальным думать, будто он с Зеф, что вполне соответствует действительности, если, конечно, не вдаваться в частности.

В течение нескольких минут Чэну выдается свежая распечатка нового сообщения. Спустя час ему удается подтвердить опасения их группы. Они собираются на крыше, рядом с собранным на скорую руку дисплеем, показывающим данные в реальном времени. Неподалеку расположился не обращающий на них внимания Митч. День близится к закату.

— Эка-рецепт действительно изменился, — сообщает Чэн. — На этот счет у нас не было никаких сомнений. До недавнего момента в сообщении на втором канале утверждалось, что сверхсветовая связь недоступна, так как некий необъяснимый параметр выходит за допустимые границы. Прошлой ночью к списку запретов добавилось еще кое-что. Телепортация. Ее отключили.

— Ты говорил мне, что все дело в правах доступа, — замечает Майк Мёрфи. — Говорил прямым текстом, что нам нужно приобрести пакет с большей пропускной способностью.

Чэн улыбается.

— Знаю. Это была шутка. Простая догадка. Возможно, Ф-слой имеет естественное происхождение, а возможно, и нет. Может быть, речь идет об отдаленном аналоге денег, а может быть, о чем-то совершенно другом. Не исключено, что сверхсветовая связь потребляет некий ограниченный ресурс, который уже исчерпан. Возможно, точно так же устроена и телепортация. Но за всем этим кто-то стоит, и это единственное, о чем можно говорить с полной уверенностью.

— Я в этом не уверен, — возражает Муока. — Практически все, что нам до сих пор удавалось открыть, связано с дуализмом смысла и среды. Семантика объекта независима от его физического существования. Ты можешь сделать любое явление тем, чем оно должно быть. А можешь, наоборот, отнять у него то, чем оно является. Информация в качестве субстанции. Ты говоришь, что у сообщения обязательно должен быть автор. Я так не думаю… возможно, что никакой необходимости в авторе нет. Если сообщение является частью Вселенной, оно представляет собой информацию. И его, вполне вероятно, вовсе не нужно создавать искусственно.

— Там есть простые числа! Есть грамматика и словарь! — восклицает Чэн.

— Возможно, это не более, чем описание состояния. Граничные условия Большого взрыва — возможно, с кое-какими особенностями. Вот что я думаю. Наша Вселенная и Эка-рецепт — это одно и то же, только наблюдаемое под разными углами. Как если бы одно было тенью другого. Или они оба были тенями какого-то большего объекта. Когда меняется одно, должно измениться и другое. А это, в свою очередь, означает, что изменение сообщения во втором канале могло отключить телепортацию в масштабах всей Вселенной, — отвечает Муока. — И наоборот.

— Два возражения, — замечает Мёрфи. — Во-первых, все не может быть настолько просто. Меня пугает сама идея самомодифицирующейся р-браны[13], поскольку самомодифицирующиеся системы могут домодифицировать себя до состояния практически полной неизменяемости. Во-вторых, размер сообщения примерно в миллион раз превышает размер, необходимый для описания всей нашей Вселенной. Что тогда хранится в его остатке? Обрезки газет?

— Чэн провел частотный анализ: связность сообщения явно сохраняется в масштабах всего сигнала, — возражает Зеф.

— Разве что Вселенная куда больше, чем мы себе представляем, — замечает оказавшийся позади них Митч. Он вытащил наушники и отключил свою игру. Все это время он слушал. — Это так, к слову.

— Больше в миллион раз? — спрашивает Мёрфи, сверля Митча сердитым взглядом.

Митч пожимает плечами.

— А почему бы и нет? Возможно, источником энергии служат дополнительные измерения. Мы ведь знаем, что они существуют. А я знаю, что вам это известно, потому что часть этой машины непроницаема для моего взгляда.

— Потому что некоторые детали этой машины находятся в четвертом измерении, — поясняет Зеф. — Именно так она и работает. Я хотела проверить, сможете ли вы это выяснить.

— О чем он говорит? — спрашивает Мёрфи. — Что он вообще здесь делает?

Митч указывает вниз, в середину строения СПП.

— Это ведь перевернутая параболическая антенна, так? Эта штука находится прямо в ее фокусе. Непроницаема даже для четырехмерного зрения. Я только что ее заметил. Как канцелярская кнопка, острие которой направлено сквозь гиперпространство.

— Митч, не…, — говорит Зеф.

Митч наклоняется и погружает руку в крышу Детектора. Он тянется к фокусу антенны, проникая сквозь кирпич и алюминий, будто привидение.

— Что он делает? Что он делает?

Митч касается заостренного, быстро осциллирующего четырехмерного препятствия. Оно бьется о пальцы, слегка ударяет его током, а затем схлопывается, вдавливаясь в трехмерное пространство. Когда оно сплющивается, на его месте возникает кратковременная гиперпространственная червоточина, разрыв, отделяющий обычную реальность от того, что лежит за ее пределами. Дыра, понятное дело, захлопывается в течение нескольких фемтосекунд, но за это время информация успевает пробиться сквозь нее подобно удару молнии.

Глава 21. Закат

Тысячи лет тому назад нечто подобное описывал Платон. Представьте глубокую и темную пещеру, на дне которой прикованы несколько узников, которые не могут ни двигаться, ни даже пошевелить рукой или ногой. Зафиксируйте их и поставьте в ряд, связав или сковав так крепко, чтобы они не могли даже повернуть голову и были бы вынуждены разглядывать одну и ту же стену пещеры. Разведите позади них костер, который зальет эту стену ровным светом. А теперь попробуйте пронести мимо источника света различные предметы, так чтобы их тени попадали на стену, которую видят заключенные.

Дальше представьте, что узники росли в этой пещере с самого рождения. Природа их заточения такова, что известный им мир ограничивается лишь двумерной игрой света и тени на стене пещеры, и звуками, которые достигают их слуха (а также — если им разрешено говорить — звуками, которые они издают сами). Они бы не знали даже о том, что у них есть конечности. Если бы мимо огня прошла собака, то услышав ее лай, узники бы связали свой аналог слова «собака» не с тем, что понимаем под собакой мы сами, а с тем, что мы бы сочли всего-навсего тенью в форме собаки. Весь их мир ограничивался бы двумя измерениями. Все их мысли были бы выражены на языке темных двумерных фигур и звуков, которые те издают по мнению узников. Они бы не имели понятия о движении. И о том, что на самом деле представляют собой ноги, руки, глаза или свет.

Эта аллегория допускает множество интерпретаций, особенно если предположить, что узник может освободиться и впервые в жизни выйти из пещеры в ослепительной яркий мир дневного света. Но одна из них заключается в онтологической концепции, согласно которой реальный мир, который включает в себя три пространственных и одно временное измерение, и который служит для нас средой обитания, в действительности представляет собой лишь часть чего-то большего. Что все люди в некотором смысле до сих пор заключены в своеобразной пещере; что наше восприятие — буквальная или метафорическая тень подлинной истины; что — выражаясь менее витиеватым языком — пространство-время содержит в себе дополнительные размерности, которые мы не в состоянии ощутить, так как не можем свободно в них двигаться.

Когда симуляция прожигает мозг Чэна, он чувствует себя, как один из тех самых освобожденных узников.

И это еще мягко сказано. Чтобы сделать аналогию более полной, узников пришлось бы лишить куда большего числа степеней свободы. Нам пришлось бы отнять у них чувства осязания и слуха (а также вкуса и обоняния, если таковые имелись), оставив только зрение и полнейшее отсутствие как любых ощущений в остальных частях тела, так и восприятия тела вообще. Весь человеческий организм пришлось бы редуцировать до единственного глаза, мозга и минимальной системы жизнеобеспечения. Не осталось бы ни век, дающих возможность моргать, ни мышц, отвечающих за движение и фокусировку глаза. Не говоря уже о том, что и сам глаз не располагал бы такой роскошью, как возможность наблюдать за движущейся двумерной картинкой или даже одномерной линией; ему была бы доступна лишь точка, один-единственный тускло-серый пиксель на черном фоне, который бы не светился с постоянной яркостью, а периодически мерцал — просто чтобы обеспечить абсолютный минимум сенсорной стимуляции, доказывающей хозяину глаза, что он(-а) до сих пор жив(-а).

Но даже этого было бы мало. Чтобы в полной мере описать контраст, который сейчас ощущает Чэн, потребовалось бы одновременно расширить внешний мир, обратив его в нечто куда большее, чем просто зеленую траву в свете незамысловатого Солнца. Превратить его во фрактал, где на каждом мыслимом уровне проявляются разумные, возносящиеся до небес, узоры; перекроить и изваять в виде немыслимо головоломных форм, когда целые вселенные становятся строительным материалом новых мегамиров, служащих фундаментом для еще более масштабных и сложных структур, в которых даже мельчайшие элементы отличаются неповторимыми, сияющими цветами, голосами, текстурами и эмоциями, а целое тянется вверх на многие сотни измерений, где чудесам не видно конца.

Примерно это сейчас видит Чэн.

В реальности же Чэн впивается ногтями себе в голову, ослепленный и доведенный до тошноты непониманием происходящего. Мгновением позже внутри симуляции разрывается нечто, находящееся у самого верха структуры, и из возникшей дыры, как пули, вылетают две черных точки. Они сбавляют скорость и, попав под действием некой иномерной силы тяготения, переходят в свободное падение, вместе теряют высоту, и, наконец, с безумной медлительностью кувыркаясь в полете, проносятся мимо Чэна.

Чэн наблюдает за их падением. Он чувствует, что какая-то сила увлекает его вслед за ними. Он мчится позади двух фигур, которые стремительно несутся к земле, проваливаются в черную пещеру, заполняющую все окружающее пространство, и продолжают падать. Но затем невзрачный, мерцающий пиксель возвращается, и Чэн открывает глаза, понимая, что лежит лицом вниз на краю крыши средово-преонного детектора Лаборатории Перспективных Физических Исследований Соединенного Королевства и пытается удержать равновесие, цепляясь за бетонную стену, пока его уши перестают вращаться. Желудок дергается в неприятных конвульсиях.

— Это что, все взаправду? — спрашивает чей-то голос. Зеф.

Чэн разглядывает серый бетон с расстояния в несколько сантиметров, пытаясь взять свой желудок под контроль. Он вспоминает, что поесть сегодня еще не успел. Он чувствует себя больным и контуженным, и сейчас абсолютно уверен лишь в том, что в этом мире есть какой-то изъян, изъян поистине катастрофических масштабов. Как будто произошло что-то невообразимо важное, но он это не застал или не был готов, и теперь их ждут жуткие, разорительные Последствия. Как будто чего-то не хватает. Нет — скорее, наоборот, будто в комнате находится то, чего там быть не должно. Огромная, неподвижная, молчаливая, угрожающая фигура. Вроде паука, притаившегося на подушке.

— Он упал, — заикаясь, бормочет Чэн, обращаясь к тому, кто может его услышать. — Но что-то пошло не так.

— Что ты видел? Мы что, все видели одно и то же? — спрашивает Мёрфи.

— Я не знаю, что я только что видел! Я даже… даже думать об этом как следует не могу! — Зеф.

— Что ты такое? — вопрошает Том Муока. Чэн оборачивается и смотрит вверх. Их пятерку будто накрыло взрывом бомбы. Муока сидит, прислонившись спиной к куполу здания, вытянув перед собой ноги и облокотившись о панели радаров дальнего обнаружения, с обвисшей, как у полуживого, головой; он держится одной рукой за плечо, тяжело дышит и выглядит совершенно изможденным. Мёрфи стоит на коленях и пытается подняться. Зеф опирается на стену, идущую по периметру крыши, сжимая в одной руке свою необъятную гриву.

Не пятерку. Четверку. Чэн поднимает взгляд к вершине купола, но Митча нигде не видно. — Где он?

— Расскажи, что ты видел, — говорит Мёрфи. — Чэн. Расскажи, что ты видел.

— Не могу. Митч упал. Он откуда-то свалился, чтобы сюда попасть. Была какая-то война, или битва, или побоище, и он пришел сюда, чтобы это остановить. Он убил злодея и оказался здесь. А еще он должен был погибнуть.

В этот самый момент Митч, мерцая, возникает на вершине купола. Мерцание — самое подходящее слово, учитывая, что разные части его тела пульсируют между видимым и невидимым состоянием, как будто он бьется между гиперпространством и трехмерным миром. Он стоит на коленях, почти что в позе эмбриона. Множественные поперечные срезы движутся по его телу на манер МРТ-снимков. Судя по всему, он то ли стонет, то ли кричит, но из-за того, что его гортань и язык постоянно исчезают и появляются, звук его голоса прерывается короткими и резкими промежутками тишины. Странные разряды голубого света искрятся на кончиках его пальцев и в уголках глаз.

Увиденное Чэну явно не по душе.

— Нам нужно отсюда выбираться. Нужно убраться от него подальше. Он пробуждается…

— Что с ним случилось? — вопрошает Зеф.

— Что, во имя всего святого, ты такое? — вопрошает Мёрфи.

Митч поднимает голову, но все еще не может полостью синхронизироваться с окружающей реальностью. Его зрачки горят, и когда он обводит взглядом остальных, в их поле зрения остаются яркие пятна.

— Я н… ез… зн…!

Зеф забирается на купол и опускается перед Митчем на колени, но ничем не может помочь — разве что заслонить саму себя от света.

— Не трогай его! — кричат ей сразу несколько человек.

— Кто-нибудь, вызовите скорую! — предлагает Зеф.

— Она не поможет! — отвечает Чэн. Вслед за этим Митч низвергается в реальное пространство, и Зеф подхватывает его как раз в тот момент, когда он начинает падать на живот. Она крепко сжимает голову Митча и что-то ему невозмутимо шепчет, помогая опуститься на пол. Митч держится за нее, и ему едва удается сохранить свою материальность. Долгие секунды проходят в молчании.

— Я хочу домой, — это первое, что ему удается произнести.

В деревне неподалеку есть паб под названием Хорнпайпер. Когда проект по изучению Ф-слоя еще был активен, Зеф, Чэн и Мёрфи регулярно заглядывали в это местечко, где к тому же подавали вполне сносную выпивку. Недорогой паб в замкнутом, извилистом пространстве, со столами и стульями, разбросанными по темным углами и кабинкам, отделенным друг от друга черными архитектурными балками. Дружелюбные официанты, обшарпанная мебель.

Теперь все, похоже, изменилось. Хорнпайпер превратился в придаток обезличенной сети фирменных заведений. Свет стал ярким, приятным, но совершенно неуместным, а работники бара — сплошь бестолковые молодые новички. Новые кресла. Выбор разливных напитков достоин сожаления.

Они вводят Митча через черный ход и выбирают столик, где их вряд ли заметят проходящие мимо завсегдатаи. Ему все еще нездоровится, но прогулка с вершины холма до деревни все же пошла на пользу. Он уже выпил целую бутылку воды. Мёрфи берет для него в баре еще. И немного пива. А потом заказывает кое-какой еды.

— Он может двигаться в четырехмерном пространстве, — заявляет Муока, осуждающе указывая на Митча, как только Мёрфи возвращается с первой порцией выпивки.

— Не только двигаться, но еще и видеть, — добавляет Зеф, сидящая к Митчу ближе остальных. — Вот как все было. Несколько месяцев тому назад он пришел ко мне, сказав, что с ним происходит что-то непонятное. Не более того. Он может проходить сквозь стены и видеть за счет суперсвета. Но если он попал к нам из мира с более высокой размерностью, то его способность двигаться в некоторых из них вполне логична.

— Нет, нет, нет, — вмешивается Мёрфи. — Давайте двигаться постепенно. Неординарные заявления требуют более веских доказательств, чем коллективный психоделический трип.

— При условии, что он действительно был коллективным, — замечает Муока.

— Я уже говорил вам, что именно я видел, — отвечает Чэн. — Он с кем-то сражался, они упали в эту Вселенную, и Митч прикончил злодея.

— И теперь они оба здесь застряли, — добавляет Зеф.

Муоке и Мёрфи удается в общих чертах прийти к соглашению по поводу их видений. Когда же дело доходит до деталей, всем четверым оказывается на удивление сложно их сформулировать. При попытке облечь увиденное в слова мысли ускользают, как сон.

— Мне это не нравится, — говорит Мёрфи. — Все это слишком похоже на эффект внешней среды. Какие-то наркотики в воздухе, колебания настроения под влиянием ультранизких частот, или еще какая-нибудь странность.

— Его голова светилась, — возражает Зеф. — Я знаю, что я видела.

— Согласен, — добавляет Чэн. — Светящаяся штука была настоящей.

— Откуда ты это знаешь? — спрашивает Муока.

— Потому что я ее уже видел.

— Что? Где? Когда?

Разговор ненадолго прерывается, когда им приносят большую миску с картошкой-фри. Чэн забирает себе бóльшую часть и съедает несколько кусочков. Официант уходит.

— Вы и есть та самая гигантская аномалия, — говорит он Митчу. — С нашей Вселенной что-то не так, и это что-то — вы. Из-за вас наука внезапно перестала работать так, как должна. Это вы убили телепортаторов?

— Нет, — отвечает Митч.

— А что насчет Стихий? Летающих людей?

— Я понятия не имею, что это значит. — Как и все остальные за столом.

— Почему вы до сих пор здесь? — спрашивает Чэн. — Что мешает вам вернуться домой?

Глотнув еще немного воды, Митч отвечает.

— Место, откуда я родом…, больше, чем это.

— В общей иерархии — структуре, которую вы все видели — мой мир находится гораздо выше, чем ваш. Сама же структура тянется намного дальше. Описать свой мир, не пользуясь поэтическими образами, я не смогу. Таких слов в вашем языке просто нет.

В иерархии все состоит из чего-то меньшего и одновременно служит материалом для чего-то большего. Вселенные соединяются друг с другом, образуя мультивселенные, сворачиваются в кольца, а те, в свою очередь, выстраиваются в струны, которые служат строительным материалом для новых, более масштабных миров. Иерархия настолько велика и сложна, что ее можно рассечь в любом месте и найти там признаки жизни. Она как один большой организм. И это не говоря о жизни разумной. Это место ею просто кишит. По сути мы из нее состоим. Как человек состоит из живых клеток — с той лишь разницей, что каждый из атомов в этих клетках представляет собой отдельную Вселенную.

— Перемещение вверх по иерархии происходит нечасто. Атому непросто разрастись до человеческих размеров. Но то, что находится вверху, может воздействовать на нижележащие миры. Представьте, что человек берется за эксперименты в области атомной физики. Помещает клетки под микроскоп, начинает обстреливать их протонами или чем там еще. Вмешательство. Только эта аналогия работает не до конца, потому что человек, о котором я говорю, может физически опуститься на уровень отдельных клеток. Может забраться внутрь, а потом вернуться обратно.

— Доктор Муока говорил об информации как о некой субстанции. Что ж, это правда. Наверху эта истина куда актуальнее, чем здесь. А если информацию можно толкать, пихать, выворачивать наизнанку — как это называется?

Наступает долгая пауза, в течение которой они обдумывают сказанное.

— Мысль, — наконец, отвечает Муока.

— Верно. Если информация — это природная субстанция, то разумная мысль — фундаментальная сила. И это действительно так. На верхних уровнях иерархии эта сила доминирует над всеми остальными. Вот почему разумная жизнь там встречается сплошь и рядом. Информация притягивается, как масса под действием силы тяготения. Все сущее просто жаждет мыслить.

— Бред сивой кобылы! — восклицает Муока. — Наша Вселенная — сплошная пустота!

— Знаю. Вы живете в трех измерениях. Вы как будто зажаты под предметным стеклом микроскопа. Мысль — многомерная сила, и здесь она работает не лучшим образом. К тому же ее эффекты довольно слабы. Но она существует, вы сами проводили эксперименты, с телепортами. В принципе она вам доступна. Но под предметным стеклом вы оказались не просто так. Чудище напало на мой дом. Разум можно ваять, придавая ему различные формы. Оно пришло на мой уровень с более высоких измерений и стало использовать свою экстрамерную мощь для разрушения. Я убил его, переместив поле битвы туда, где мне это было по силам. Я пробил дыру в изнанке своей Вселенной и затащил чудище сюда, в ваш трехмерный мир. А потом запер нас обоих в ловушке, придавив этим метафорическим камнем, этой тюремной стеной. Где мы оба лишены своих сил. А потом я его убил. Верно?

Все четверо кивают.

— Но я до сих пор здесь, — добавляет Митч. — Потому что тоже должен был оказаться в этой ловушке. Это был единственный способ гарантировать победу. Я могу делать вот так. — Он протягивает руку и заставляет ее исчезнуть. — Могу перемещаться на крошечное расстояние вверх или вниз. Это все равно что бить кулаками по стене тюремной камеры. Но не более того.

— Когда это произошло? — спрашивает Муока.

— Там, откуда я родом, время выражается пятью измерениями. Это сложно объяснить.

— А что случилось с Митчем? — спрашивает Зеф.

Митч допивает воду.

— Я все еще здесь, — со вздохом отвечает он.

Глава 22. Покидая реальный мир

Когда спутниковое радио Чэна подает сигнал, он, извинившись, встает из-за стола и незаметно покидает Хорнпайпер через черный ход. За дверью есть небольшая лестница, которая ведет вниз, к расположенной позади здания парковке. Он садится и включает динамик, ожидая разговора с Арикой.

Вместо этого он слышит голос своей жены Сьюзи, которая находится на грани истерики. Чэну приходится попотеть, чтобы выудить из нее подробности. В итоге он узнает, что Арика, как он и просил, заглянула к Сьюзи, когда та была дома. Но вместо того, чтобы хоть что-то ей рассказать, Арика сообщила Сьюзи, что ее отпустили до конца дня из-за неудачного эксперимента. Они пообедали и посмотрели телевизор. Несколько часов спустя кто-то постучал в дверь. Судя по описанию, Чэн приходит к выводу, что этим кем-то, скорее всего, был Моксон.

В этот момент Арика безо всяких объяснений схватила Сьюзи Куан и улетела вместе с ней из города. Теперь они обе стоят посреди пустынного клочка кустарниковых зарослей на вершине невысокой скалы, с которой открывается вид на шоссе, ведущее к южному краю Бруксбурга.

Арика ведет себя замкнуто и не реагирует на вопросы, а Сьюзи, по вполне понятным причинам, совершенно выбита из колеи.

— Она сверхчеловек, — объясняет Чэн. — Арика — сверхчеловек. Кроме нее, есть и другие. Моя работа — как раз в том, чтобы их изучать. Выяснить, как работает их сила. Никто не знает, откуда они взялись. А США, понятное дело, хочет их взять под контроль. Я не мог тебе об этом рассказать. Я сожалею, что мне пришлось держать это в тайне, но я ведь говорил тебе насчет закона о борьбе со шпионской деятельностью. По закону я обязан был держать рот на замке. И… ты сказала, что тебя это устраивает.

— Но это же магия! — восклицает Сьюзи Куан.

— Это не магия. Просто… просто все выглядит так, будто правила, по которым действует наш мир, только что поменялись. Эта штука не работает, как астрология, Таро или превращение воды в вино. Никаких чудес. Как и все в этом мире, она подчиняется правилам, которые можно изучать, но сейчас мы находимся в таком положении, будто нам показали конечный результат тысячелетнего научного прогресса, а то, что происходило в этом промежутке, просто вырезали. Неудивительно, что все это кажется невозможным. Люди не могут летать. Но ведь и картинки не умеют разговаривать. А… а… груды металла на колесах не могут самопроизвольно ехать в гору. И здания не могут быть в полкилометра высотой. Такая уж у меня работа.

— Но она умеет летать, — говорит Сьюзи. — Как ей это удается?

— Я не знаю, — отвечает Чэн. — Я ничего не знаю, пока что. Но сегодня я встретил человека, который, вероятно, имеет к происходящему какое-то отношение. Так что теперь мы набираемся знаний. Вот что важно. А теперь ты должна меня выслушать. Сегодня, на авиабазе, они кое-кого убили, а я стал свидетелем. Они убили сверхчеловека. Это был какой-то мужчина из Малайзии. Они накачали его успокоительным, а потом убили.

— Что?

— Они убили его из-за страха перед его способностями. И не прислушались к моим словам.

— Мне тоже страшно.

— Знаю. Поэтому я обратился к Джейсону и Арике, чтобы они помогли мне сбежать. Ты ведь знаешь Джейсона Чилтона, которого я все время упоминаю? Он тоже сверхчеловек. Он доставил меня в Англию. Здесь я буду в безопасности.

— Они и тебя пытаются убить?

Чэн прикладывает радиостанцию к другому уху.

— Без понятия. Я не знаю, что они могут попытаться со мной сделать. Как и того, что, по их мнению, я могу попытаться сделать с ними. Но нельзя стать самой влиятельной страной на планете, просто так отпуская на свободу людей, владеющих военной тайной. Так что я вернулся домой. И… дальше начинается самое сложное. Теперь ты тоже Вовлечена. Вовлечена с большой буквы. Я беспокоился, что они попытаются воспользоваться тобой, чтобы добраться до меня, и именно это собирался сделать Моксон, когда заявился к тебе на порог. Так что тебе тоже нужно вернуться в Англию. Взять с собой столько, сколько сможешь унести и переехать домой. Сегодня же.

— Что? Нет. Нет, это же мой дом. Наш дом. Я не могу просто взять и съехать за пять секунд. Ты что, спятил?

— Для меня все, как во сне, если ты об этом, — признается Чэн. — Но я просто впитываю происходящее по пять минут за раз и как-то справляюсь. Насчет завтрашнего дня того же сказать не могу. Знаю только, что оставаться там, где ты сейчас, небезопасно. Даже если тебя будет защищать Арика.

— И вот еще что! Она… — Сьюзи осекается и оглядывается. Арика рассеянно смотрит на дорогу, но все еще находится в пределах слышимости, и почти наверняка следит за их разговором. — За последние несколько часов она произнесла максимум слов десять. У меня такое чувство, будто я ее совсем не знаю. Никогда не знала.

— В ее жизни произошла трагедия, — объясняет Чэн. — Ее вины в этом нет, но она все равно корит себя; она наделала ошибок и нуждается в помощи, но никто не может заставить Арику ее принять. Так что просто обращайся с ней, как с обычным подростком. Другом и телохранителем в одном лице. — Чэн не добавляет: и тогда она, возможно, не станет мнить себя богом.

— Чэн, я не брошу дом! Это же наш дом! Мы только что сделали ремонт!

— Знаю, — отвечает Чэн. — Мне жаль. Мне жаль, что я оказался втянутым в эту меганауку, ведь мы с тобой повязаны, и я не мог и представить, что это может вылиться в какой-то конфликт. Просто я думаю, что оставаться в этой стране тебе небезопасно.

— А что, если они будут преследовать нас и в Англии?

— Англия — это не Америка. Правительство США там не всесильно. А если возникнут проблемы… — Чэн делает вдох, затем выдох… — Мы всегда можем переехать в Китай.

Китай. — Это же просто смешно.

— Это испытание человечества. Испытание нашей способности приспосабливаться. Возьми несколько сумок с вещами, отправляйся в аэропорт и быстрее улетай оттуда.

— Ладно. Ладно.

— Береги себя. Передай радио Арике, хорошо? Люблю тебя.

— И я тебя.

Разговор ненадолго прерывается, пока Сюзи возвращает Арике спутниковую радиостанцию.

— Алло, — раздается голос Арики.

— Арика, мне нужно, чтобы ты позаботилась о моей жене, — говорит Чэн. — Просто проследи, чтобы с ней все было хорошо, ладно? Ты ее ангел-хранитель. Ты практически неуязвима и можешь летать. Оружия против Стихий не существует. Но Сьюзи по большому счету не часть нашего мира. Она хрупка.

Арика бросает беглый взгляд на Сьюзи, которая рассеянно переминается с ноги на ногу, время от времени отгоняя насекомых.

— Я буду за ней приглядывать, — обещает Арика.

— Спасибо. Извини, что взвалил на тебя столько всего за раз. Ты в порядке?

— …Более-менее.

— Арика, тебе ведь восемнадцать, так?

— Почти. А что?

— Да так. Просто интересно. Позвони мне, когда Сьюзи примет решение.

— …Хорошо.

— Удачи.

К тому моменту, когда Чэн отключает радиостанцию, Митч уже вышел из паба и ждет позади него.

Чэн поднимает на него взгляд.

— Полагаю, вы слышали бóльшую часть моего разговора.

— Я даже не знаю, что именно я слышал. Вы что, какой-то правительственный агент? Мне можете сказать. Сейчас я во что угодно поверю.

— Я не хочу вам об этом рассказывать, — говорит Чэн. — И вы бы мне все равно не поверили. Просто считайте, что «у меня в голове есть секретная информация». А к секретной информации умные правительства относятся, как к вирусам.

— Внутри вы упоминали «летающих людей».

Какое-то время Чэн отстраненно смотрит в пространство. На небе загораются звезды.

— Информация ждала, пока мы ее найдем. Как электрический заряд в грозовом облаке. Вы приподняли проводник в гиперпространстве, и информация в нас просто заземлилась. Звучит логично. Кажется, я вам верю. Я думаю, мы можем помочь друг другу.

— Вы сможете вернуть меня домой?

— У меня есть полный исходный текст нашей Вселенной, — отвечает Чэн. — Теоретически я всемогущ. Так что это лишь вопрос времени. Сколько у вас его в запасе?

— Не знаю, — признается Митчелл Калрус. — В теории — весь остаток моей жизни.

Глава 23. Яйцо Ула (часть 1). Артефакт был совершенно непроницаем для любых форм материи за исключением живой человеческой плоти

Объект получил обозначение 88-0009-ATY,но в документах упоминался также и под названием «Яйцо Ула» или просто «Яйцо». Строго говоря, он не было яйцеобразным, а имел форму эллипсоида, или трехмерного овала. Одна целая и восемь тысяч девятьсот восемьдесят восемь десятитысячных метра по длинной оси, поперечное сечение в форме круга, достигающего максимального диаметра в семь тысяч триста сорок десятитысячных метра. Размером примерно с человека. Отполированный до зеркального блеска. Абсолютно бесшумный, абсолютно инертный. Ни движения, ни поддающейся измерению температуры, ни исходящих изнутри шумов или вибраций, ни электромагнитного излучения.

В него можно было просунуть руку. Если на вас было кольцо или часы, они встречали препятствие. То же самое с подкожным имплантатом. Но рука сама по себе проходила сквозь него без каких-либо затруднений. Рукав рубашки упирался в внешнюю оболочку и собирался в складки, в то время как рука свободно проникала внутрь на всю длину. Для всего остального Яйцо оставалось непроницаемым. Его оболочку нельзя было повредить ни ножом, ни скальпелем. Ни дрелью. Ни пулями. Оно не поддавалось лазерам. Промышленный гидравлический пресс, стоивший баснословных денег, был уничтожен при попытке сломать Яйцо грубой силой.

Испытания с применением лазеров дали кое-какие интересные результаты. Их свет испытывал полное отражение. Полное в прямом смысле слова. Весь свет, попадавший на поверхность Яйца, отражался обратно. С точки зрения термодинамики зеркальная поверхность с такими свойствами просто невозможна. Все зеркала несовершенны. Но не это. То же самое повторялось и в испытаниях с тепловым излучением, микроволнами, ультрафиолетом, гамма-излучением, рентгеновскими лучами, радиоволнами…, что исключало любую возможность просканировать внутренность Яйца. Кроме как просунуть в него руку и ощупать.

В итоге так и поступили.

Добровольцам предстояло проявить смелость. Внутри могли находиться механизмы, химические вещества, быстродвижущиеся острые ножи, да и вообще все что угодно. Пользоваться защитной одеждой им, очевидно, было нельзя; перчатки, в отличие от голых рук, не смогли бы преодолеть оболочку Яйца. Но систематический поиск внутри Яйца ничего не дал. Сообщалось, что на ощупь внутреннее пространство было теплым; более того, помещенная в него рука быстро начинала перегреваться. Как выяснилось, тепло исходило от тел самих испытуемых; оно не могло выйти за пределы Яйца, так как отражалось от его оболочки и возвращалось к их рукам. Температуру самого Яйца засечь так и не удалось.

Яйцо было проницаемым для живой человеческой плоти. То же самое касалось и частей тела, которые обычно считаются «мертвыми»: ногти на ногах, верхний слой кожи, волосяной покров, зубная эмаль. Кровь. Кровь, вытекающая из открытой раны на человеческой руке. И даже обрезки ногтей.

При этом Яйцо не пропускало воздух. Включая тот, что находился во рту, носу и легких. В результате ни один из добровольцев не смог бы забраться внутрь Яйца, не рискуя повредить себе легкие, поэтому таких попыток не предпринималось. Зубные пломбы — нет. Контактные линзы — снова нет. В остальном человеческая голова проникала внутрь безо всяких проблем, хотя ощущения от такого погружения были довольно неприятными и отчасти напоминали то, что испытывал погребенный заживо человек.

После этого на очередной планерке возник очевидный вопрос: почему все эти испытания проводились не на животных — а именно, лабораторных крысах, а на живых людях.

Для крыс Яйцо оказалось непроницаемым.

То же самое произошло и с древесиной. С неорганикой. Металлом. Мертвой растительной массой. Живыми растениями. Живыми крысами. Живыми мышами. Мертвой животной плотью — мясом. Живыми высшими животными. Собаками. Приматами — для экспериментов была доставлена самка человекообразной обезьяны, которую впоследствии вернули целой и невредимой. Но людей Яйцо пропускало.

Живых людей — да. Живую человеческую плоть — да. Мертвую человеческую плоть — нет. По крайней мере, так казалось поначалу. Отрубленная человеческая рука — нет. Череп — нет. Органы в состоянии консервации — нет. Впоследствии выяснилось, что Яйцо не создавало преграды для органов, удаленных хирургическим путем. Изначально исследователи были поставлены в тупик. Но затем им удалось открыть закономерность: проницаемость Яйца зависела от того, в каком состоянии — живом или мертвом — находился человек, которому принадлежала испытываемая часть тела. Часть тела живого человека? Да. Часть тела мертвого человека? Нет.

За этим последовало обсуждение этической стороны вопроса.

В качестве кандидатов было выбрано несколько заключенных, приговоренных к смертной казни. Несколько из них были заинтересованы в том, чтобы посодействовать развитию науки в обмен на сравнительно быстрое и мирное исполнение приговора. Был выбран один испытуемый. Обработана целая кипа бюрократических и юридических документов. Мужчина был доставлен в экспериментальную лабораторию у горы Тарцаль. Его рука была помещена на сорок сантиметров вглубь эллипсоида, в область центра, после чего испытуемого заставили дышать воздухом, в который постепенно подмешивался угарный газ, вызывая тем самым сон, затем удушье и, наконец, смерть. Начало эксперимента было запланировано на 1 июля 1988 года, в 14:00 по местному времени.

С этого момента официальные записи прерываются на четыре дня.

5 июля, около полудня, после того, как оперативный командующий Тарцальской лаборатории пропустил два запланированных коммюнике, грузовик с отрядом вооруженных следователей остановился у входа на первый этаж комплекса. По прибытии выяснилось, что система Аварийной Изоляции Секретной Зоны (АИСЗ) была активирована в ручном режиме; в результатешахты грузовых и пассажирских лифтов, пожарные лестницы и замаскированные вентиляционные шахты были залиты слоем цемента толщиной в два с половиной метра.

Суть АИСЗ — варианты которой до сих пор находятся в эксплуатации, хотя и никогда не приводились в действие — сводится к защите внешнего мира от последствий катастрофической аварии в секретной лаборатории. Типичным примером может служить угроза биологического инфекционного агента или радиационного облучения. Она защищает планету не только от опасных утечек, но и от знания о самом существовании секретной лаборатории.

Поскольку на базе не было опасных веществ биологической или вирусной природы, следователи предположили, что виной всему была утечка топлива в атомном генераторе Тарцальской лаборатории, которая вынудила оперативного командующего, опасавшегося, что авария разрастется до масштабов Чернобыльской катастрофы, храбро принести в жертву и себя, и своих подчиненных.

Погибло тридцать восемь человек.

В итоге инцидент засекретили. Сделать это было не так уже сложно; для всех тридцати восьми сотрудников секретной базы уже были подготовлены безупречные легенды. Проект был заброшен, а база опечатана. О происшествии забыли, пока оно вновь не всплыло сорок восемь часов тому назад.

На деле же никакой утечки не было.

Глава 24. Яйцо Ула (часть 2). Полудома, катакомбы, сумеречные зоны

Две фигуры, жалуясь друг другу, устало пробираются в сумерках через горную долину где-то в туманной украинской местности.

— … Я к тому, что если говорить в общем, то я, конечно, знала, что такие низкие температуры бывают где-то в лабораториях, но не думала, что можно настолько замерзнуть. Долго еще? Мы можем сделать привал? Мне кажется, я вот-вот околею. — Это Рула. Смерть от холода ей, конечно, не грозит. Просто она ненавидит погоду. Любую — за редкими исключениями.

Александр не считает, что сейчас настолько холодно, но решает промолчать. — Если мы остановимся сейчас, ты замерзнешь еще больше. Впереди пещера. До нее явно осталось не больше километра.

— Точно! Алекс! И эта таинственная пещера! Прошлый раз ты ходил в этот поход летом. Тогда было Солнце! И хорошая видимость, между прочим! Я впервые в жизни так замерзла. Если мы умрем от переохлаждения, я тебя прикончу.

— Слушай, сегодня сильно хуже уже не станет, а завтра погода начнет налаживаться. Мы найдем пещеру, разложим плиту, согреемся, и все будет нормально. С нами все будет нормально! Это где-то за теми деревьями. Мы будем наблюдать за звездами. Завтра здесь будет красиво и солнечно, и к полудню мы уже будем в Сколиаве. Дальше нам идти только вниз.

— Ты обещал живописную природу. А это меня бесит. Я вижу один туман. И тщедушные сосенки. Мы ее никогда не найдем.

Двадцать минут они бредут в относительной тишине. Затем Александр сообщает: «Вот она». Он указывает в направлении длинной укатанной грязевой борозды, начало которой виднеется впереди. — В прошлый раз я там подскользнулся, когда спускался с холма. Дальше сворачиваем налево, и пещера будет примерно в двухстах метрах по этой тропинке. Если бы не туман, мы бы увидели ее, еще когда спускались в долину.

— Я вижу обертку от шоколадки, — с укоризной замечает Рула.

— Где?

— Там.

— Значит, — с виноватым видом замечает Александр, подбирая обертку и засовывая ее в карман, — мы идем правильно.

Спустя еще десять минут они достигают цели. Рула скрепя сердце признает, что несмотря на убогий и жутковатый вид, пещера, по крайней мере, может защитить их от разгула стихии. Чтобы согреться, она забирается в свой спальный мешок, а Александр тем временем достает плиту и начинает разогревать бобы. Когда ужин, наконец, готов, Рула уже спит, так что в итоге он все съедает один. После этого ложится сам и, прижавшись к Руле, пытается занять как можно более удобное положение.

* * *

— Просыпайся.

Александр барахтается внутри спального мешка, тщетно пытаясь выбраться наружу. Он издает примитивные, проточеловеческие звуки и щурится. Снаружи все еще темно. Точнее, очень темно. Он сверяется с часами — сейчас нет и семи утра.

— Там туннель, — сообщает Рула. — Видишь? Внутри пещеры.

Александр щурится в том направлении, куда, по его мнению, указывает Рула. На некотором расстоянии от них, в глубине пещеры виднеется бледный желтоватый круг — вход в туннель, размером примерно со взрослого человек — судя по всему, освещенный изнутри миниатюрной лампой накаливания. Свет едва виден; в дневное время его бы даже не заметили.

— Ерунда это все, — лукаво отвечает он. Вообще-то он не имеет ни малейшего понятия, что это за туннель. Александр знает лишь, что сейчас он, строго говоря, еще спит, и хочет оставаться в таком состоянии и дальше.

— Он был тут и раньше, — замечает Рула. Она держит в руках его цифровую камеру и, судя по всему, уже пролистала список снимков до фотографии, которую он сделал во время предыдущего похода. — Вот. — Она передает ему камеру, на экране которой изображена фотография, сделанная внутри пещеры. Двое улыбающихся мужчин за пятьдесят — отец и дядя Александра — стоят плечом к плечу в походной экипировке. По земле разбросано туристическое снаряжение. Вспышка освещает находящуюся у них за спиной внутренность пещеры. Вход в туннель едва заметен — если заранее знать, куда смотреть.

Алекс сравнивает фотографию с тем, что он видит перед собой в реальности. Та же местность. Тот же вход в туннель. Который, судя по всему, остался незамеченным, когда он был здесь с отцом и дядей.

— Так кто же это построил? — спрашивает Рула.

— Сейчас шесть сорок утра, — недовольно возражает Алекс, возвращая ей камеру. — Ложись спать.

— Не могу, — отвечает Рула. — Сейчас слишком холодно, и мне мешает этот гул.

— Гул. — Александр ненадолго вслушивается. Она права. Звук идет из туннеля.

* * *

Туннель оказался узким — ширины едва хватает, чтобы человек пролез через него боком. На земле у входа и дальше вглубь довольно много пыли и мусора — кем бы ни были строители этого места, прибираться за собой они явно не стали. Крошечные лампы на черных витых проводах вкручены в потолок с интервалом в несколько метров. Света хватает, чтобы увидеть, как туннель уходит как минимум на десять метров вниз, после чего изгибается и теряется из вида.

— Что, по-твоему, находится внизу? — спрашивает Рула.

— Скорее всего, шахта. Или археологические раскопки. Рула…

Рула зажигает факел и начинает спускаться, соскребая с обеих стен каменную крошку в попытке удержать равновесие.

— Я вернусь через несколько минут.

Александр испытывает отчетливо тревожное ощущение, что ему уже доводилось видеть подобное в кино. — Внутри может быть опасно, — возражает он. — Там могло произойти обрушение.

Рула продолжает идти вперед и вскоре исчезает из вида. Слова «Я скоро вернусь» отдаются эхом от стенок туннеля.

Александр, щурясь, вглядывается в темноту. Полминуты он бродит по пещере, засунув руки в карманы. Затем, выругавшись, достает из вещмешка еще один факел и спускается следом за Рулой.

* * *

Преодолев тридцать метров узкого туннеля, Александр, жмурясь, оказывается посреди подземного коридора, освещенного флюоресцентными лампами. Стены здесь выкрашены серовато-зеленой краской, потолок низко нависает над головой. Справа коридор заканчивается прочной деревянной дверью с небольшим окошком из армированного стекла, за которым не видно ничего, кроме темноты. Слева он тянется чуть дальше, после чего сворачивает направо и углубляется внутрь горы. Похожие двери располагаются напротив входа в туннель и сразу за углом. На полу валяется огромная механическая дрель и целая гора из обломков — настолько большая, что Александру приходится перелезать через нее, чтобы пройти дальше.

— Рула?

— О, ты здесь, — кричит Рула. Мне кажется, это старая советская лаборатория!

— Нам точно не стоит здесь оставаться. Что, если мы не одни?

— Здесь никого нет. Слушай. Это просто гул. Скорее всего, его издает старый генератор. — Рула тянет Александра вперед, и он неохотно следует за ней по коридору.

Похоже, что все флюоресцентные трубки либо не работают, либо мерцают.

— То есть кто-то построил все это в прошлом году?

— Нет, скорее всего, этому месту уже не одно десятилетие. Но недавно кто-то прорыл сюда ход.

— Так почему же генератор до сих пор не заглох? — спрашивает Александр.

— Потому что его перезапустил тот, кто прорыл туннель, глупенький.

Александр на мгновение останавливается у черно-желтой предупреждающей ленты на полу. Лента тянется через весь пол, идет по стенам и потолку, образуя замкнутое кольцо, окружающее коридор. Второе такое же кольцо находится чуть дальше, примерно в десяти сантиметрах от первого. На полу и потолке между двумя лентами располагаются узкие металлические рельсы; внутри каждой из стен виднеется край толстой металлической плиты. На примыкающей к ленте стене Александр замечает пару маленьких клавишных панелей, на каждой из которых имеется большая красная кнопка с выведенной снизу трафаретной предупреждающей надписью. Это защитная дверь, которая сейчас задвинута внутрь стены.

Не заметив, что он остановился, Рула минует еще несколько темных дверей и заворачивает за угол. Следом раздается ее крик. Александр бежит к ней и тоже кричит, увидев прислонившийся к стене скелет.

Труп серый, и уже успел порядком разложиться. Было бы непросто определить его пол, не будь на нем толстого свитера — судя по всему, мужского размера — с кошмарным сочетанием цветов. Темные брюки, очки с толстыми стеклами, дешевые часы.

— У него в руке пистолет, — замечает, приходя в себя, Рула. — Он пытался себя защитить. Смотри. У него в свитере большая дырка. А на стене пятно. Его кто-то застрелил. Охрененно большой пулей.

— Здесь? — Александр долго оценивает ситуацию испытующим взглядом. Стена позади трупа серая, и это отличает ее от тошнотворного бледно-зеленого цвета, в который выкрашен весь остальной комплекс. Собственно говоря, вид этой стены наводит на мысль, что раньше здесь было продолжение коридора, но затем его изолировали. Теперь на этом месте осталась всего одна полоса черно-желтой ленты с расположенными за ней углублениями в стенах, полу и потолке, а дальше — сплошной бетон.

Рула делает снимок, воспользовавшись камерой Александра.

— Он здесь не меньше десяти лет, — замечает она. — Сюда.

* * *

Александр понимает, что Рула идет вдоль синего промышленного кабеля, протянувшегося через пол комплекса.

— Я хочу выяснить, куда он ведет, — объясняет она.

Они проходят мимо еще двух тел — на этот раз одетых в военную форму советского образца и распластавшихся на полу с лежащими неподалеку пулеметами. Рула едва не поскальзывается на стреляных гильзах. Она делает еще несколько снимков мрачной, похожей на лабиринт, базы. Продвигаясь дальше, они снова то тут, то там видят оставленное на полу оружие. Раскиданные повсюду документы. Брошенные пенопластовые стаканчики из-под кофе. Кругом полно пыли, и витает запах застоявшегося воздуха. Александр наклоняется, чтобы подобрать ксерокопию какого-то документа. Текст вполне читаем, но разобраться в нем совершенно невозможно. Слишком много научной и военной терминологии.

— В этом документе есть рисунок. На вид — большое яйцо.

— Алекс, а вон на ту штуку оно похоже? — Рула впереди, у следующей T-образной развилки.

Он бежит к ней и, взглянув туда же, куда смотрит Рула, ошарашенно замирает на месте. На полу выпуклыми грудами металла лежат грубо погнутые и разломанные противовзрывные двери, буквально усыпанные разноцветными знаками — красно-белыми, бело-синими, черно-желтыми. Внимание. Неопознанный объект. Внимание. Неизвестная угроза. Риск радиационной опасности. Риск биологической опасности. Риск меметической опасности. Позади находится испещренный предупреждениями арочный проем — точно такой же, как и в любом другом месте этого комплекса, — а за ним — огромный кубический бункер метров двадцать пять шириной.

В центре бункера, подвешенное на сложной конструкции, отчасти состоящей из обычных строительных лесов, а отчасти — из объемистых гидравлических амортизаторов, — располагается зеркальное яйцо. Оно полностью бесцветное (и лишь отражает цвета окружающей обстановки), удерживается в вертикальном положении, а его размера как раз хватает для того, чтобы внутри поместился кокон со взрослым мужчиной. Сверху на него светят два прожектора, которые отражаются аккурат в глаза Александра и Рулы, отчего создается впечатление, будто яйцо смотрит на них парой ослепительно ярких, немигающих глаз.

В случае аварии дверь будет

закрыта и заблокирована

автоматически

Персонал, требующий доступа

к бункеру A/T/Y,

ВКЛЮЧАЯ СЛУЖБЫ ЭКСТРЕННОЙ

ПОМОЩИ,

должен получить разрешение

оперативного командующего

*** ВНИМАНИЕ: Далее в силу

вступают сдерживающие

процедуры А. И. С. З. ***

На полу комнаты разбросаны тела восьми человек. Повсюду — брошенное исследовательское оборудование. Слева от двери, в непосредственной близости от нее, располагается древний компьютерный терминал 1980-х годов, с навалившимся на него скелетом в белом халате. Осторожно приближаясь к Руле сзади, Александр понимает, что верхняя часть помещения окружена балконом, на который можно подняться при помощи лестницы — оттуда за происходящим наблюдает еще несколько мертвецов. Синий кабель, вдоль которого шла Рула, подключен к промышленной электроророзетке, вмонтированной в пол комнаты.

— Как думаешь, что это такое? — спрашивает Рула, зачарованная собственным отражением. — Американская спутниковая технология? Похоже на продвинутую модель Спутника. Или просто большую каплю ртути.

— Мне здесь не нравится, — замечает Александр. От этого места у него по коже ползут мурашки. Ему кажется, будто за ним наблюдают, будто мертвые тела движутся, когда он на них не смотрит. — Нам нужно отсюда выбираться.

Рула фотографирует каждый закоулок. Снимок яйца она делает дважды, так как в центре первого из-за отраженной вспышки остается яркое белое пятно.

Посередине опоры, на которой держится яйцо, располагается передвижная медицинская койка. Несмотря на стоящий рядом подъемник, Рула поднимается к ней по лестнице. Койка снабжена фиксаторами для рук и ног, изготовленными из кожи и овчины. Фиксаторы разорваны. Сбоку от каталки расположена платформа, по-видимому, предназначенная для врача, работающего с лежащим на ней пациентом. Там же стоят два баллона — предположительно с кислородом или закисью азота, — к которым подсоединен длинный шланг с пластиковой маской на конце. По другую сторону каталки находится яйцо — ровно так, чтобы пациент мог свободно поместить внутрь него свою руку. При условии, что это возможно. Более внимательный осмотр показывает, что фиксаторы для рук на этой стороне каталки остались целыми.

Наклонившись вперед, Рула легонько щелкает по яйцу пальцем, и оно издает легкий стук, поглощая бóльшую часть звука, как сплошной кусок камня.

— Рула, эта штука в крови, — неожиданно замечает Александр. Рула делает шаг назад. Александр прав. Из яйца, ровно там, где находится каталка, торчит кость; струйка засохшей крови тянется вдоль его оболочки до нижнего конца, в тени которого скрывается темная, широкая лужа.

— То есть кто-то засунул туда свою руку, и… и им пришлось отпилить… — начинает было Рула.

— …вся комната в крови. — Александр поворачивается и неожиданно начинает внимательнее разглядывать стены. Он был слишком сосредоточен на яйце. Возможно, его зрительная кора просто списала все на повреждения от воды — отслоившиеся обои или вроде того. Однако подушка на каталке вовсе не красного цвета, она заляпана красными пятнами; на крупных настенных панелях кое-где видны настоящие взрывы, будто их кто-то обрызгал краской, а под многими телами — засохшие темно-красные тени. (Присмотревшись внимательнее, Алекс видит по меньшей мере две раздробленных бедренных кости и руки, сломанные под такими углами, о которых больно даже подумать. Мало того, даже торчащая из яйца кость выглядит так, будто ее отломили, вместо того, чтобы аккуратно отрезать пилой…). Кровавые подтеки тянутся с балконов, от некоторых из лежащих там трупов, где кровь, скорее всего, скопилась и перелилась через край; несколько пятен попали даже на прожекторы, подвешенные на цепях в двадцати метрах от пола. Местами виднеются кровавые отпечатки ног.

В человеческом теле содержится довольно много крови, но она не находится там под высоким давлением.

Когда Александр встречается взглядом с Рулой, сомнений не остается: она, наконец-то, начинает понимать суть происходящего. Рула первой добирается до выхода и мчится по коридору, вновь следуя вдоль лежащего на полу синего кабеля. На бегу Александр замечает развешанные то здесь, то там зеленые знаки аварийного выхода. Когда они снова оказываются у T-образного перекрестка, где был найден первый скелет, синий кабель заворачивает вправо, туда, откуда они и пришли, в то время как светящиеся бегущие человечки на зеленых знаках указывают налево, в сторону мертвого ученого и залитого бетоном коридора.

— Думаю, выход там, — указывает Рула.

— Знаю, — отвечает Александр. — Он пытался сбежать, открыл защитную дверь бункера и обнаружил за ней стену из сплошного бетона. Когда о происшествии стало известно, всех запечатали внутри комплекса. Чтобы удержать это нечто под землей.

— Какое нечто?

— Просто беги, — говорит Александр. — Беги. Этого я знать не хочу.

Они в спешке преодолевают последние, тусклые и грязные коридоры. Они огибают груды черных и пыльных обломков, отколотых от горного массива и, наконец, достигают входа в туннель, где все еще горит крошечная желтая лампочка, указывающая путь на поверхность.

Нагнувшись, Александр достает из груды камней электрическую дрель.

— Рула, — говорит он, показывая ей инструмент как раз в тот момент, когда она уже собирается нырнуть в туннель и приступить к подъему. Он поднимает дрель и один раз нажимает на кнопку пуска. Пиииииииииииэээээууууу. — Вот за этим кабелем мы и шли.

* * *

Когда они достигают входа в туннель, рассвет уже миновал. Солнце направляет свои оранжевые лучи прямиком в пещеру, слепя глаза и вырисовывая четкие тени на внутренней стене. Утренний воздух несет с собой свежесть, и от него даже становится теплее; отсюда глазам Александра и Рулы открывается прекрасный обзор на всю горную долину, раскинувшиеся за ее пределами равнины и даже город Сколиава, от которого их отделяют полдня пешего пути.

Дальше остается только спускаться[14].

Глава 25. Череп и кости

— Алло?

— Пауль, первым делом вам надо остановиться.

Пауль Клик оглядывается по сторонам, впитывая зеленый пейзаж парка по левую руку и городскую архитектуру по правую, но несмотря на это продолжает ровным шагом идти по улице. Учитывая время суток и то, как близко он стоит к центру Берлина, сейчас здесь на удивление тихо и спокойно.

— Так заставьте меня.

— Заставить я вас не могу. Поэтому прошу. Пожалуйста, просто остановитесь и спокойно постойте; давайте все обсудим. Что именно вы создали?

Пауль останавливается посреди улицы и достает из кармана свое устройство.

— Это миниатюрная медная шкатулка, — отвечает он. Он поднимает шкатулку так, чтобы на нее падали солнечные лучи. Утро выдалось довольно скверным, мокрым и грязным, но сейчас, после полудня, солнце постепенно выходит из-за дождевых туч, которые, испаряясь, устремляются на север. — Наверное, размером с игральную кость. Большую кость. Два сантиметра.

— И что она делает?

— А кто говорит?

— Майк Мёрфи. Я физик. Сейчас я… эм… в аэропорту. Я ехал в командировку, но теперь она, похоже, не состоится. Я работаю консультантом. Я старался следить за публикациями в вашем блоге. Не знаю, помните ли вы меня, но я несколько раз оставлял там комментарии. И, кстати говоря, мне очень жаль. Насчет всего, что случилось. Примите мои искренние соболезнования. Я понимаю ваши чувства.

У Пауля на этот счет большие сомнения.

— Где вы находитесь? — спрашивает Мёрфи.

— Тиргартенштрассе, — отвечает Пауль.

— А направляетесь куда?

— Прямо сейчас я никуда не направляюсь. Я стою. Но вообще я подумывал заглянуть в парк.

— Нет. Не надо, не ходите туда. Просто оставайтесь там, где стоите. Вы ведь знаете, зачем я вам звоню.

— …Да… — рассеянным голосом отвечает Пауль.

Мёрфи терпеливо ждет. — Итак. Расскажите мне своими словами. Что именно вы создали? Расскажите мне об этих костях. В смысле, об игральном кубике. Что он делает?

— Вы знакомы с Эка?

— Да, — уверенно отвечает Майк Мёрфи.

Пауль садится на парковую стену и, немного расслабившись, начинает свою историю.

— Я решил немного промотать текст вперед. Я перескочил к отметке в сто мегабайт — вполне себе круглое число, как мне показалось. Гораздо дальше, чем заглядывал кто-либо до меня. Можно сказать, что я колонизировал эту часть Рецепта и начал ее исследовать. Я начал творить. Вы знаете, что информацию можно ваять? Мы можем ее перемещать, модифицировать, превращать в материальные предметы. Не так давно появилась статья, в которой объяснялось, как, имея в распоряжении несколько дополнительных пространственных измерений, достичь состояния, в котором мысль становится фундаментальной силой. В трехмерном мире она просто не действует, потому что для правильной работы ей требуется пять или шесть измерений. Верно?

— Я работал над этой статьей, — отвечает Мёрфи. — Отчасти. Мне немного помогли. Не помню, упоминается ли там мое имя. Но да. Продолжайте.

— Часть Рецепта, за которую я взялся, по-видимому, представляла собой нечто вроде диссертации по той же теме. Многие люди воспринимают Рецепт, как своеобразный учебник. Полагаю, что эта глава Рецепта касалась разума и мышления. Видите ли, разум — это не просто комок серого вещества. Процесс мышления, которым мы обладаем, способность тщательно анализировать ситуацию. Это константа. Важная структура. Кажется, мои слова похожи на бред.

— Хотите сказать, что у всего этого есть некий общий элемент?

— Не совсем. Не элемент. Но любой разум задает определенный процесс. Разум наблюдает за самим собой. Думая о себе, он замыкается в кольцо, и наблюдает за собственными поступками. И обладает сознанием. Оно может быть слабее или сильнее. Муравьи не способны учиться на собственном опыте. Но крысы, в отличие от них, понимают разницу между пользой и вредом, и знают, что туда, где их, скажем, бьют током, ходить не стоит. Люди, приматы и дельфины в этом смысле могут проявлять недюжинные творческие способности. У меня есть кое-какие наработки. Вы, наверное, видели записи в моем блоге.

— Да. Вы сами до этого дошли?

— Нет, я вывел их логическим путем. Используя данные Рецепта. Именно об этом там и говорилось. Перевести отрывок было непросто, но как только я в этом преуспел, понять его смысл оказалось довольно легко. Существует ряд уравнений, которым Рецепт, по-видимому, придает большую важность. Это не закономерность. Скорее наоборот — почти полная ее противоположность. Чтобы ее описать, мне пришлось ввести свой собственный термин — гиперсистема. Трехмерное пространство — это крайне специфичный случай, поэтому здесь ее возможности сильно ограничены. Здесь она не представляет особого интереса. Но это также означает, что ее проще описать математически. И лично меня она заинтересовала. Она реальна. Я взял исходные данные, вместе с формулами и операторами, и превратил их в нечто большее.

Наступает долгая пауза. Одним ухом Пауль вслушивается в чириканье птиц, другим — в нарастающий шум бедлама, разворачивающегося в аэропорту Темпельхоф.

— Похоже, что там все довольно скверно.

Устав от шума, Мёрфи начинает пробираться к выходу, волоча за собой сумку с вещами.

— Общественность, судя по всему, объясняет случившееся террористической атакой. Все рейсы отменены. Люди в панике. Никто и понятия не имеет о том, что случилось на самом деле. В центре Берлина вряд ли найдется тот, кто прямо сейчас сможет ответить на звонок, но на такие нагрузки телефонные сети просто не рассчитаны. Связь может оборваться в любую минуту. Пауль. Вы нашли способ перемещать разумы в пространстве?

— …, — вздыхает Пауль. К этому моменту он уже забрел в парк и нашел скамейку, на которую можно присесть, одновременно наблюдая за рыбами в пруду. — Не сразу. Это произошло позже.

— Куда вы их отправили? — спрашивает Мёрфи, покидая терминал аэропорта и выбирая подходящую пешую тропинку.

— Шкатулка действует, как проводник в бамперной машинке на автодроме. Он соединяет наш мир с другим. Но это произошло уже позже.

— Куда вы заслали их души, Пауль?

— НЕТ! — вскрикивает Пауль. — НЕТ! Это НЕПРАВИЛЬНОЕ слово! Я им никогда не пользовался. Мне его приписали другие люди. Они насели на меня и попытались превратить крайне сложную и совершенно недоступную для них математику в нечто, что казалось им понятным! А когда они расстроились и обозлились, я стал получать письма с угрозой расправы — и все из-за какой-то глупой газеты, которая хотела не разобраться в сути вещей, а просто продать побольше экземпляров. Душа — это выдумка.

— Клаудия всегда говорила, что душа реальна. А когда я направил устройство на свою голову, и оно засветилось, а потом — на ее голову, и оно снова засветилось, а потом — на ее живот, и оно опять зажглось, хотя и самую малость, она сказала, что это и есть доказательство. Но я все время говорил ей, что это всего лишь особая структура. Каждый раз, когда мы заводили разговор… о том, что «будет потом»…, она всегда точно знала, что случится дальше, всегда говорила, что рано или поздно мы непременно встретимся снова. А я всегда отвечал, что просто не знаю. Я не мог быть уверенным ни в том, ни в другом. Но на тот момент это не вызывало особого беспокойство, так как казалось делом далекой перспективы… А потом я неожиданно столкнулся с этой перспективой лицом к лицу…

Эту часть истории Мёрфи уже знает. Пауль провел шесть месяцев в больничной палате Клаудии, выплескивая накопившиеся эмоции на клавиатуру своего ноутбука; чем более безнадежным становилось состояние Клаудии, тем тяжелее было впечатление от последующих записей в его блоге. В конечном счете они превратились в бессвязный набор слов, и Мёрфи, к своему сожалению, просто перестал их читать. Это было в июле. Сейчас уже август.

— Почему вы не хотите назвать это душой? — Мёрфи пытается удержать Пауля в сосредоточенном состоянии. Сейчас он следует за очередью из застрявших в пробке машин, направляясь к выходу из аэропорта. — Я читал ваши записи. Вы искали ее у самых разных подопытных. Целая масса животных оказались слишком глупыми. Или слишком простыми. Либо обладали лишь примитивной «гиперсистемой». Все сходится, разве нет? То, что есть только у людей, и чего лишен весь остальной мир?

— Душа не предмет научного поиска. Это вопрос мировоззрения. Вы сами решаете, верить вам в нее или нет. Не знаю, верил ли я в Бога раньше, но теперь я точно знаю, что его не существует.

— К тому же души бессмертны. А инфолектрическая гиперсистема — это самая обычная материя. Она формируется в материнской утробе вместе со всем остальным телом. Она растет вместе с человеком. И погибает, когда его оболочка больше не может поддерживать ее существование. Потому что мы живем в трехмерном мире. Где разуму все еще требуется оболочка.

К этому моменту Пауль уже забрел в парк, который, как и улица, буквально усеян опустевшими оболочками.

Майк Мёрфи оборачивается и видит в небе военный самолет, несущийся к центру города с юго-востока. Это единственный движущийся объект во всем небе.

— Пауль?

— Вот тогда я и понял, что именно мне нужно сделать…

— Пауль, вы должны отключить вашу шкатулку, — говорит Мёрфи.

— Там нечего отключать, — отвечает Пауль Клик.

Майк Мёрфи просто наблюдает. Многие из путешествующих, руководствуясь теми же соображениями, начали вместе с ним продвигаться к съезду с дороги, а около дюжины из них заметили, куда он смотрит, и тоже стали наблюдать.

— Пауль. Они отправили кого-то в город. — Затем Мёрфи осеняет, что он, вполне возможно, единственный во всем городе человек, который знает, что поле — это не плоский круг, а трехмерный шар. Немного погодя раздаются чьи-то вопли, и человек рядом с Мёрфи кричит что-то на непонятном ему языке; самолет, который к этому моменту уже превратился в темную точку на фоне колонн желтого света, пробивающихся сквозь редеющие дождевые облака, совершает невозмутимый кувырок и как будто проваливается. Он просто падает вниз и исчезает из поля зрения. Куум — раздается из миниатюрного низкокачественного динамика в телефоне Мёрфи. Несколько секунд спустя, когда звук удара преодолевает разделяющее их расстояние, КУУУУУМ отдается эхом над аэропортом. В небо поднимается столб дыма.

— Вы это видели? — умоляет Мёрфи, который отчасти еще надеется, что сумеет положить этому конец, и старается оградить свои мысли от разыгрывающихся вокруг него сцен ужаса и шока.

— Слышал, — отвечает Пауль.

— Пауль, вы и понятия не имеете, к чему привели ваши действия. Здесь полнейший хаос. Вы в полутора милях от какой бы то ни было человеческой реакции на ваш поступок. Вы изолированы от реального мира. Вы должны узнать о том, что здесь происходит. Вы погубили целый город.

— Я… как, говорите, вас зовут?

— Майкл Мёрфи. Доктор. Не в том смысле.

— Майкл. Вы не понимаете, потому что не дали мне довести свой рассказ до конца. Я никого не убивал. Ваша реакция, как и реакция всех остальных, вызвана страхом. Я тоже боялся, когда увидел, что происходит с моей женой. Я изучал ее заболевание. Прилагал все усилия, пусть я и не доктор — ни тот, ни другой. Но человеческое тело не предназначено для ремонта. Предполагается, что оно просто должно работать! В нем есть куча бредовых зависимостей, умещающихся в таком малом пространстве, настолько эффективных и трудных для понимания, что у меня голова идет кругом от одной мысли об этом. Никто не смог бы вылечить Клаудию, потому что человеческое тело — это полный абсурд. Но разумы устроены проще.

— Предполагаемый порядок вещей в Структуре таков, что разум обычно умирает там же, где и рождается. Нет ни движения вверх, ни движения вниз. Никаких душ. Только математика. Нет никакого Бога. Но сама Структура существует. Мир за пределами трех измерений реален. И я нашел лазейку. Белоснежную тропу, ведущую вверх, в нечто большее, чем известная нам реальность. И можете не говорить, о чем вы сейчас думаете. Ваши мысли мне известны. Это всего лишь выход, очередной пункт назначения.

— Пауль, вы погибнете, — говорит Майк Мёрфи. — Они разберутся в происходящем, найдут вас, а потом запустят в вас крылатую ракету, и вы погибнете. Выключите шкатулку.

— Я не стану — разве вы не понимаете? Теперь людям необязательно умирать. Там целый новый мир! Мы можем просто уйти! Расправить крылья, чтобы увернуться от надвигающейся кирпичной стены!

— Это не вам решать! Вы говорите, как какой-то сектант! Просто послушайте себя!

— Завтра вас может сбить грузовик, Майкл, — возражает Пауль Клик, — и если ваш мозг погибнет, на этом все закончится. Моя жена потеряла половину своей жизни. Мой сын умер еще до своего рождения. Я не мог их спасти. Я действовал слишком медленно. Но больше такого не повторится. Теперь у нас есть уверенность. Они все живы, обещаю вам. Приходите ко мне. Я вам все покажу.

Майк Мёрфи уже вышел за пределы аэропорта. Выбрав направление, которое ведет к центру города, и место на карте, где, по его мнению, находится Пауль Клик, он отправляется в путь. Он не знает, зачем туда идет, но вдали от истерии аэропорта у него хотя бы появляется возможность поразмыслить. — Это не вам решать. Вы не имели права. Тем более, вы даже не знаете, что ваше устройство сработало.

— Вы ошибаетесь, — говорит Пауль.

В этот момент звонок Мёрфи, наконец, обрывается.

* * *

Мёрфи пробует снова дозвониться до Пауля — повторяя попытку каждые пять минут в течение часа и даже после этого, хотя и реже, но его усилия ни к чему не приводят. Спустя какое-то время он оказывается в многолюдном пабе, где на большом проекторном экране ведется прямая телетрансляция; Мёрфи смотрит передачу, пытаясь в меру своих возможностей переводить бегущую строку на английский. На экране показывают улицы, усеянные трупами и разбитыми машинами, и остатки сил полиции, наспех возводящие бесполезный кордон вокруг мертвой зоны. Какая-то женщина в истерике прорывается через ограждение и мчится внутрь, чтобы быть со своим сыном… она падает, не успев сделать и десяти шагов.

Позднее тем же днем в город запускают дрон, беспилотный летательный аппарат, которому удается достичь центра мертвой зоны; телекамеры отслеживают устройство, пока оно не исчезает из поля зрения. Об увиденном замалчивается в течение нескольких дней.

На улице темнеет, и Мёрфи, которому некуда податься, проводит по большей части бессонную ночь прямо в аэропорту, среди тысяч таких же беспомощных путешественников; многие из них — это немцы, которые лишились крыши над головой и оплакивают семьи, живущие в мертвой зоне. Наконец, так и не сумев заснуть, Мёрфи достает свой ноутбук и, в отсутствие работающего Wi-Fi, извлекает из браузерного кэша копии записей в блоге Пауля Клика. При свете дежурных свечей на другом конце терминала Мёрфи строчит свои собственные уравнения и выкладки на обратной стороне блокнота. Продремав несколько часов в районе рассвета, он просыпается, чувствуя себя не просто отдохнувшим, а испытавшим своего рода просветление. Во сне мозг Мёрфи свел воедино кое-какие уравнения, не поддававшиеся его полуспящему, полуосознанному разуму. Под последней строкой выкладок в своем блокноте он пишет «ЭТО РАБОТАЕТ». Затем он какое-то время разглядывает надпись, думая, что делать дальше.

Ранним утром группа чокнутых авантюристов, которые либо вовсе не знали о возможных рисках, либо просто решили ими пренебречь, проникла на территорию мертвой зоны в надежде поживиться машинами и ценными вещами. Они остаются в живых (хотя на выходе их все же арестовывают). Становится ясно, что мертвая зона исчезла. В течение месяца люди неохотно перебираются в центр Берлина, и район снова заселяется. Число жертв, поначалу сильно завышенное, в конечном счете оказывается немногим меньше девятисот тысяч человек.

К середине дня Мёрфи удается отойти от Берлина на достаточное расстояние, чтобы сесть на поезд, который довезет его до дома. К этому моменту становится известно, что БПЛА действительно обнаружил Пауля Клика в эпицентре события и опознал в нем его источник. Клик был найден мертвым — предполагается, что он покончил жизнь самоубийством, хотя немало людей высказывают мнение, что его могли убить при помощи беспилотника. При нем была обнаружена небольшая закрытая шкатулка из меди; когда ее открыли, то выяснилось, что внутри ничего нет.

Как только мобильная связь приходит в норму, Мёрфи начинает созваниваться со своими друзьями и близкими, которые опасались, что он стал жертвой то ли атаки, как ее называют одни источники, то ли катастрофы, как она значится в других. Чэн Ю-Куан находится в этом списке чуть ниже середины.

— Рецепт снова изменился, — сообщает ему Чэн. — Я не знаю, что именно это означает, но вижу, что это уравнения Клика. Прямо сейчас мы видим там результаты его исследований. Теперь они под запретом.

Мёрфи рассказывает то, что ему удалось узнать от самого Клика.

— Шкатулка создает вокруг себя какое-то странное поле. Не странное, как «кварки», а странное в смысле «необычное». Внутри него разумы освобождались от связи с телом. Свободно парили в пространстве, как я это понимаю. Как работает сама шкатулка, я не представляю. Механизма, который бы объяснил создание подобного устройства, просто не существует. Все, что я наблюдаю — это последствия его работы. Все, кто попадали в радиус действия шкатулки, просто… покидали свои тела. В теории поле могло сохраняться неограниченно долго. И только представь, как сильно бы это изменило нашу жизнь. В религии, медицине, военном деле…

— Вот только Вселенная отреагировала на наше злоупотребление, — замечает Чэн. — Клик открыл очередную дверь, но не прошло и суток, как она снова закрылась, и теперь уже навсегда. Хотел бы я знать, так это или нет.

— Как и я, — соглашается Майк Мёрфи. — Слушай, мне надо это обдумать, а мы как раз приближаемся к тоннелю под Ла-Маншем. Поговорим чуть позже.

Глава 26. Сцена боя (часть 1). Чертов торнадо

Сьюзи и Чэн Куан живут на втором этаже многоквартирного дома в Бруксбурге, откуда на транспорте можно за тридцать минут добраться до авиабазы, где работает Чэн. Квартира довольно приличная, но ее размера хватает ровно на одну пару, не больше. Для пары с грудным ребенком, к примеру, это уже чересчур. Здесь даже нет места для спора, который случился у них совсем недавно.

Арика Макклюр, держа Сьюзи на руках, незаметно приземляется рядом с мусорными контейнерами в двух кварталах от дома. Сейчас середина дня, и на вид эта часть пригорода кажется практически безлюдной, что явно играет им на руку, поскольку Арика все еще облачена в свой летный костюм — туго затянутое ремнями синее творение, которое бы непременно обратило на себя внимание, окажись поблизости хоть один человек. Из-за жестких плавников, расположенных на руках, ногах, шее и голове, Арика выглядит так, будто собралась на какую-то фантастический маскарад, нарядившись в костюм самолета-невидимки. Летный костюм, надо признать, не так уж бесполезен во время сверхскоростных перелетов, но даже после того, как Арика откидывает перчатки и капюшон, чтобы освободить свои волосы и руки, наряд остается безнадежно непрактичным в простых задачах вроде сопровождения кого бы то ни было на расстояние двух кварталов.

Когда они, поднявшись по лестнице, оказываются у входной двери, Арика молча забирает у Сьюзи ключи и входит первой. В квартире около четырех комнат, две из которых — кухня и ванная — настолько малы, что могут сойти за чулан. Здесь и правда недавно сделали ремонт. Арика едва не спотыкается о стоящие у входной двери банки с краской. Единственный способ избавиться от запаха свежевыкрашенных в бежевый цвет стен — это открыть окно, впустив в квартиру ветерок с улицы, что Арика и делает, как только заходит внутрь. В главной комнате стоит абсолютно новый диван, заваленный сложенными чехлами от пыли, а за ним располагается широкое окно с сиротливо разложенными на полу алыми шторами, которые только и ждут, когда их кто-нибудь повесит.

Сьюзи исчезает в спальне, но оставляет дверь открытой. Она стаскивает с платяного шкафа чемодан и начинает открывать ящики в поисках вещей, которые стоит взять с собой. Арика принимается расстегивать разные части своего облачения, которое военно-воздушные силы именуют экипировкой, а она сама все чаще воспринимает, как маскарадный костюм. Больше всего раздражают защитные очки, перчатки и капюшон, от которых, ко всему прочему, труднее всего избавиться. После этого она расстегивает молнию на двух длинных сегментах рукавов и, наконец-то, берется за мини-крылья, которых в костюме насчитывается почти две дюжины.

Сняв последнюю из бронированных панелей, она садится на незанятую половину дивана и в течение нескольких минут просто таращится в пустой экран телевизора.

— Откуда у тебя способность к полету? — спрашивает Сьюзи. Подняв взгляд, Арика видит сквозь щель в двери узкую полоску Сьюзи шириной в пару сантиметров. Ей кажется, что вести разговор в таком месте довольно странно.

— Что?

— Как тебе удается летать? Что с тобой сделали на той базе?

— Ничего, — отвечает Арика. — Просто эксперименты. Испытания.

— Значит, летать ты умела с рождения?

* * *

Арика только что вернулась домой с вечеринки. Она несовершеннолетняя, она пьяна и сильно припозднилась. Она стояла на пороге и, открывая дверь, мысленно готовилась к неминуемой гневной тираде от дожидавшихся ее родителей. Но затем она неожиданно почувствовала, будто кто-то вонзил иголку прямо в основание ее черепа и заполнил спинной мозг раскаленной кислотой.

Она споткнулась о порог и с криком полетела вперед. Гнев родителей быстро сменяется тревогой. Мать звонит в скорую, а отец тем временем переносит ее в гостиную и кладет на диван, пока сама Арика находится в бреду от нестерпимой боли.

Прошло всего шесть минут, но Арике кажется, будто она находится в таком состоянии уже несколько дней. Спустя шесть минут она потеряла сознание еще на шестнадцать секунд.

Через две минуты на место происшествия начали прибывать машины аварийной службы. То, что они обнаружили, напоминало последствия авианалета. Более сотни домов, которые при взгляде с высоты складывались в длинную линию неправильной формы, были уничтожены неведомой силой. Погибло больше двух сотен человек: некоторые были раздавлены обломками зданий, другие — разодраны на части той же таинственной стихией, которая не оставила камня на камне от их домов. По одну сторону линии располагался бывший дом Арики Макклюр, по другую — на расстоянии в добрую половину мили — очнулась сама Арика; она пришла в себя, лежа на спине прямо посреди улицы, без единого воспоминания о случившемся.

Врачи увезли ее на скорой и помогли справиться с шоком. На вид она была в порядке, поэтому ее отвезли в полицейский участок, где Арику должны были допросить, попытавшись, таким образом, составить картину происходящего. Ее несколько часов продержали в маленькой комнате для допросов, и все это время она провела в полном одиночестве — ни одного вопроса ей так и не задали. Наконец, ей надоело ждать, и Арика просто ушла.

Она не заметила, что комната для допросов была заперта. Увидела лишь, что замок сломан, когда потянула за ручку.

— В общем, я просто сбежала. Мама, папа и старшие братья исчезли без следа. От них и еще сотни человек не сохранилось даже частей тела. Пришлось делать ДНК-тест.

— И никто ничего не сказал? Никому не показалось подозрительным, что… ты проснулась в миле от дома или что скорую вызвали за несколько минут до того, как все случилось?

— Я переехала к своей школьной подруге, — объясняет Арика. — А на следующее утро я поняла, что больше не нуждаюсь в пище. Не нуждаюсь в воде. Мне даже воздух стал практически не нужен. Но я не могла поделиться этим с другими людьми. Когда пришла полиция, я соврала насчет того, где именно проснулась. Я никому не могла рассказать о случившемся. Потому я знала, что произошло в ту ночь. А вы бы как поступили? Люди говорили, что там прошелся чертов торнадо.

— Я думала, у тебя анорексия, — говорит Сьюзи. — Я ни разу не видела, чтобы ты ела больше одного печенья за раз. Думала, ты устраиваешь себе промывание желудка.

— Так и есть. Мне приходится. Пища, которую я ем, не переваривается — она просто разлагается в желудке и начинает распространять неприятный запах. Не суть. В общем, я пыталась, как и раньше, ходить в школу. Но потом поняла, что все меньше нуждаюсь во сне, а каждый раз, когда на уроках становится скучно, мне все сложнее справиться с желанием куда-нибудь улететь. К тому же я стала воспринимать все будто в замедленной съемке. Меня это бесило.

Я пыталась бороться с преступностью. Неделями я бродила по городу ночи напролет, заглядывая и в хорошие, и в плохие районы. Время от времени кто-нибудь пытался меня обокрасть, и тогда я давала им сдачи — с таким расчетом, чтобы сломать пару ребер — а потом сбегала. Но преступления ведь не происходят прямо у тебя на глазах, верно? Преступность — это не та вещь, против которой можно просто взять и выступить, когда захочется. Если, конечно, тебе не хочется сделать из себя живую мишень. И вот, спустя примерно год, я предотвратила ограбление банка.

— Ты что?

— Да… раньше я ничего подобного не видела. Я была в банке, открывала сберегательный счет, как вдруг раздается выстрел — я в жизни ничего громче не слышала — и неожиданно вокруг начинают бегать самые настоящие люди в масках и с пистолетами, которые кричат, приказывая остальным лечь на пол. Я не знала, как поступить. В такой ситуации никто не знает. Так что я просто легла вместе с остальными. А потом подумала: эй, ведь я же именно этого и хотела. И тогда я разогналась до предела, забрала у них пушки и стала раз за разом бросать их грабителям в спину, пока те не утихомирились на полу.

— Через какое-то время приехали полицейские и взяли их под арест. А я уже собиралась уходить, но тут ко мне подходит какой-то парень с американским акцентом и говорит, что он из ЦРУ. Типичный ЦРУ-шный «костюмчик». Он рассказывает мне о «небольшом» проекте, которым они занимаются в Бруксбурге и спрашивает, не хотела бы я оказать им помощь? Ну и что мне оставалось делать?

— Что они тебе предложили?

— Анонимность. Деньги. Смысл жизни.

Несколько минут Сьюзи проводит в молчании, старательно складывая одежду в плотную квадратную стопку, после чего аккуратно опускает ее на дно чемодана. Он следил за тобой, думает она. Все это, вполне возможно, было подстроено.

— Чем ты хотела заниматься, когда вырастешь?

Арика безучастно смотрит на Сьюзи. Сьюзи отрывает взгляд от чемодана и смотрит на нее в ответ.

— Не знаю, — отвечает Арика. — Историей. Мне хорошо давалась история и биология. Но что толку? Школьные уроки стали слишком скучными, а теперь я отстала на несколько лет.

— Многие люди скучают на уроках, многие рано бросают школу, но потом возвращаются. Но я не это имею в виду. Ты ведь хочешь помогать людям, так?

— Конечно, для этого я и вступила в проект. Чтобы в мире стало больше таких, как я. Думаю, мне просто хотелось стать героем. Ну знаете, спасать жизни и все в таком духе. Но на деле они занимаются совсем другим. А присоединиться к полиции, пожарным или береговой охране я не могу, ведь мне придется предать свои способности огласке, и тогда все, что случилось дома, свяжут со мной, и…

— Ты, — замечает Сьюзи, — похоже, ничего не знаешь о супергероях. — Она выходит из спальни, волоча за собой два огромных чемодана на колесиках.

— Вы разве не собирались остаться здесь? — озадаченно спрашивает Арика. — Вам же необязательно ехать вместе с Чэном.

— Знаю, — отвечает Сьюзи.

— Так оставайтесь. Он вернется.

— Возможно, — соглашается Сьюзи. — Но рискуешь здесь именно ты. Так что и уходить нужно тебе.

— Рискую? — удивляется Арика, поворачиваясь лицом к окну. — Я не…

Заметить вспышку Арике удается по чистой случайности. Если бы не сходу упомянутое Сьюзи слово «риск», подсознательно вынудившее ее бегло осмотреть комнату на предмет возможных угроз, у Арики на тот момент не было бы ни единой причины разворачиваться и выглядывать из окна. Она видит цель на крыше одного из зданий, расположенных по другую сторону дороги напротив дома Куанов. Скорее всего, снайпер дожидался, пока Арика займет нужное положение. Свет, с учетом его скорости, достигает ее сетчатки в тот момент, когда сама пуля едва покидает ствол винтовки, но пока в дело вступают животные рефлексы, и Арика начинает инстинктивно ускоряться, переходя на более высокие уровни восприятия, снаряд успевает преодолеть три четверти дистанции, отделяющих снайпера от окна. Когда она достигает максимального перцептивного ускорения, пуля уже находится прямо за окном и начинает вбуравливаться в стекло. От головы Арики ее отделяет всего пятнадцать сантиметров.

Будто в полусне Арика наблюдает, как поверхность стекла выгибается в ее сторону, и от точки удара, на манер инфекции, во все стороны расползаются тонкие трещины. (Ждал, пока она займет нужное положение? Небольшой угол прицеливания указывает на то, что у снайпера был идеальный обзор почти всей квартиры. Возможно, он ждал, пока нужное положение займет кто-то другой?) Она уже поднимает руку, чтобы остановить выстрел, но в то же время понимает, что движется слишком медленно и уже не успеет вовремя поймать пулю. Понимает Арика и то, что попытавшись целиком уклониться от выстрела — что в сложившейся ситуации ей, вполне вероятно, уже не удастся — она может поставить под удар Сьюзи, которая стоит позади нее. Единственное, что ей остается, — это поймать пулю своим телом.

По крайней мере, таков ход рассуждений — хотя по сути это не рассуждения и даже не мысли, а чисто рефлекторная реакция, как в видеоигре — которые Арика успевает прокрутить у себя в голове за оставшиеся в ее распоряжении миллисекунды. Возможно, есть и более разумное решение, но придумать его она уже не успеет. Пуля врезается ей в левый висок, слегка деформируется от удара и прочертив несколько сантиметров вдоль черепа вслед за поворотом Арики, отскакивает от ее кожи по восходящей траектории и пробивает недавно окрашенный потолок. Где она остановится, остается только гадать. Боль — первая серьезная боль, которую ей доводилось ощущать за последние несколько лет, — пронзает голову Арики, но затем быстро сменяется туманным оцепенением по мере того, как проявляется эффект от движущейся сквозь ее мозг волны давления.

Она теряет сознание и начинает падать в тот самый момент, когда хлопок от сверхзвукового выстрела достигает окна; дверь в квартиру выбивают, и первый солдат оказывается в зале задолго до того, как Арика касается пола.

Сьюзи Куан еще даже не успела среагировать.

Глава 27. Сцена боя (часть 2). Плащеубийца

Пару часов Арике Макклюр не снится ничего конкретного: лифты, мотоциклы, пустая громада стеклянного здания, выстланного зелеными коврами, из которого она все время хочет выбраться, но постоянно теряется, комнаты, наполненные странностью (не какими-то странными предметами, а просто комнаты, на которые мысленно навешан ярлык «странное»); снится, что она снова в школе; что она опаздывает в школу, а родители не могут ее разбудить; что она летит над огромными голубыми океанами в форме бублика; снятся гигантские глаза, Джейсон Чилтон, раскаленная кислота, рушащиеся кирпичные стены, необъятные башни, выстроенные из игральных карт…

На заднем плане протяжный и низкий голос что-то кричит в замедленном темпе. Чтобы произнести одно слово, ему требуется целая минута

Арика чувствует движение. Ее вытаскивают из квартиры и несут вниз по лестнице. Затем ее проносят через входную дверь и заталкивают в кузов остановившегося рядом с домом массивного военного грузовика; на голову ей натягивают черный капюшон, и долгое время она больше не чувствует ничего, кроме грохота двигателя и толчков, швыряющих ее из стороны в сторону по ходу движения машины. Спустя полчаса они подъезжают к пологому скату, ведущему под землю. Когда они начинают углубляться в подземные туннели бруксбургской авиабазы, на нее накатывает усталость, раздражение и замешательство. Туннели становятся все темнее и уже, все тише и теснее. Чтобы через них протиснуться, грузовик будто становится меньше. Он окружает ее со всех сторон. Они проехали уже несколько миль. Как далеко тянется этот туннель? В Бруксбурге ведь никаких туннелей нет. Хотя постойте-ка, есть. Она о них слышала. Правда, никогда не видела. Но именно так они и выглядели в ее воображении.

блины, и сладости по центу за штуку, и запах пляжа…

Они останавливаются у КПП и заглушают двигатель. Двое рослых солдат ВВС — или их все-таки трое? — вытаскивают ее из грузовика и несут по беспредельно, гнетуще черным коридорам; Арика слышит, как хрустит под их ботинками гравий, пока она сама просто наблюдает за проносящейся мимо землей, и ее ноги волочатся позади них, цепляясь за пол кончиками пальцев.

— Ааааааааррррррррррррррриииииикккккаааааааааа…

Сьюзи.

На заднем плане.

Арика так вымотана. Она просто хочет спать. Она знает, что уже прозвонил будильник. Она должна готовиться к школе. Но не может заставить себя выбраться из постели. Она снова нажимает кнопку «Отложить».

Трое (четверо?) мужчин в летных костюмах втаскивают ее в комнату с креслом. Это одно из тех удобных зубоврачебных кресел, рядом с которым в лотке разложена целая масса стоматологических инструментов; это обнадеживает, ведь стоматологи — высококвалифицированные специалисты, которые точно знают, как правильно пользоваться этими приспособлениями, не причиняя пациенту боли…

Но все это только сон. Я все еще сплю.

…и удерживают ее большими фиксаторами. Фиксаторами, от которых она не может освободиться. Ее увезли под землю. Когда она потеряла сознание от удара пули, ее схватили вместе со Сьюзи, которую она должна была…

— Сьюзи?

…защищать, и отвезли на авиабазу Бруксбурга…

Я все еще сплю. Откуда я все это знаю? Мои глаза до сих пор закрыты.

В страшном сне люди держат ее, пока в комнату входит стоматолог. Несмотря на силу, в двести пятьдесят шесть раз превосходящую возможности обычного человека, она не может освободиться, не может сделать ничего, кроме как смотреть прямо перед собой на огромное, завывающее сверло, которое постепенно приближается к ее лицу и…

— Арика!

Привет.

Арика открывает глаза.

Сон оказался грубым отражением реальности. Ее держат четверо военных пилотов, одетых в большие синие летные костюмы — точно такие же, какой носит она сама. По одному на каждую конечность. Один из них нацелил на тыльную сторону ее руки шприц с алмазной иглой. Она знает, что это алмазная игла, так как это единственный материал, который, как им удалось выяснить, может пробиться сквозь ее кожу. На Джейсоне не сработает даже это.

Одновременно она находится снаружи. Средь бела дня. До этого места Арику успели донести, пока она была без сознания. Сьюзи находится по другую сторону дороги, и прямо сейчас ее тоже пытаются похитить. Этот тип по имени Моксон ведет ее по улице.

Я только что уместила полноценный ночной сон примерно в шестьдесят секунд реального времени. Я и не знала, что так могу.

Арика снова сосредотачивается на текущей ситуации. Ее держат четверо человек, и один из них собирается ввести ей какой-то препарат. Она рывком освобождает левую руку, хватает медленно приближающийся к ней шприц и разбивает его вдребезги.

На нем, как и на остальных трех, надет большой темно-синий шлем с защитными очками — в точности такой же, как и брошенный Арикой в квартире Куанов. Лицо полностью закрыто. Следить за его мимикой она не может. Сквозь оранжевые зеркальные линзы она не видит даже его глаз. Но он все равно выглядит не так, как надо. В восприятии шестого чувства Арики все четверо удерживающих ее мужчин кажутся деформированными. Они выглядят вывернутыми наизнанку. Будто оптические иллюзии.

Моксон обхватывает Сьюзи рукой и пригибает ее голову к земле, как если бы они пытались сбежать из-под ударов пуль. Где-то вдалеке подъезжают несколько джипов. Скоро оно будут здесь. Они не могли подогнать транспорт, не подняв шума, не выдав себя. Поэтому они выслали вперед несколько пеших солдат. Моксона и эту четверку.

Мужчина, чей шприц она только что раздавила, отвешивает ей пощечину. Арика морщится. Но ведь она до сих пор находится в ускоренном времени. Почему он тогда двигался так быстро? Эти люди пользуются силой Стихий.

Они и есть Стихии.

ДЕРЬМО.

В ответ она бьет его кулаком. Она изгибается прямо в воздухе, рывком освобождая ноги и правую руку. Крутанувшись, Арика занимает вертикальное положение и бьет по первому же подвернувшемуся носу, затем отскакивает в противоположном направлении, чтобы пихнуть третьего мужчину локтем в лицо. Наконец, четвертый хватает ее за шиворот и резким движением лишает равновесия.

— Уууббеееййтттее еееёёё! — кричит кто-то впереди. Моксон.

Умеют ли они летать?

Оперевшись на одну ступню, Арика подбрасывает себя вверх; четвертый пилот, цепляясь за нее, летит следом. Оказавшись на уровне крыши, она бегло осматривается по сторонам. Он держит что-то в свободной руке. Нечто вроде лески с насаженными на нее кусочками теста в форме осьминогов — большой прозрачный пластиковый пакет, заполненный булочками для хот-догов. На самом же деле леска — это не что иное, как скрученные друг с другом черный и красный провода, а в кусочке теста на дальнем конце лески виднеется какая-то металлическая деталь. Противник держит один край обертки в зубах. Он сдирает упаковку. Движение быстрое и отработанное. Арика мысленно сравнивает его с солдатом, который зубами выдергивает чеку из гранаты.

В ее голове молнией проносятся слова «пластичная взрывчатка».

Она принимается размахивать руками, пытаясь вырваться из его хватки. Он отпускает Арику, но даже убрав обе руки, остается рядом, что дает ответ на ее предыдущий вопрос: да. Он умеет летать. Разорвав пакет, он поднимает руку и взмахивает леской со взрывчаткой на манер хлыста. Арика уклоняется, и поначалу он как будто промахивается, а леска пролетает над ее правым плечом. Но затем кабель касается ее ключицы, перехлестывает за спину, и Арика чувствует, как грузики друг за другом врезаются в ее тело. Они приклеиваются к месту удара. Липкие бомбы. Мужчина отталкивается и, пикируя, отступает назад, разматывая катушку с кабелем, которую он держит в правой руке. В его левой руке зажата какая-то штуковина с кнопкой. Детонатор.

В течение доли секунды Арика пытается избавиться от бомб, но они намертво приклеились к ее спине. И тогда она входит в пике, направляясь к противнику. Она могла бы разорвать кабель, но эта мысль не приходит ей в голову. Догнав мужчину, она успевает зарядить кулаком ему в лицо, но ей не хватает времени, чтобы помешать ему нажать на кнопку.

На этот раз она остается в сознании. Арика чувствует, как череда взрывов врезается ей в спину на манер пушечных ядер, с интервалом в несколько миллисекунд. Бум-бум-бум-бум-бум. У нее нет времени думать о том, повредили ли взрывы ее позвоночник. Взрывы заставляют ее бешено крутиться на месте, и Арике просто некогда размышлять ни о сломанных костях, ни об асфальте, в который она вот-вот врежется плечом, ни о мужчине, которого она только что лишила головы — на ее руках до сих пор осталась его кровь с обрывками кожи и капюшона.

Кто-то успевает перехватить ее до того, как она столкнется с землей. Снайпер. Она знает это, потому у него есть особая винтовка, которая стреляет в четыре раза быстрее скорости звука. Пулями, приближение которых нельзя услышать. Пулями, от которых девушка вроде нее не успеет уклониться. Он обрушивается на Арику снизу, перекидывает ее через плечо и хватает за лодыжку. Теперь она висит прямо перед ним, и винтовка в другой руке снайпера прижата к его плечу, целясь вниз, аккурат в челюсть Арики. (Не то чтобы слова «верх» и «низ» имели какой-то смысл, учитывая безумные пируэты, которые исполняет линия горизонта.) В этом его ошибка. Теперь они сцеплены — неподвижны относительно друг друга. Вращение больше не сбивает Арику с толку. Она успевает собраться с мыслями за долю секунды до того, как снайпер делает выстрел. Ей как раз хватает времени, чтобы закрыть дуло рукой. ПАХ. Пуля вырывает кусок кожи между указательным и средним пальцами и рикошетом отскакивает от ее века. Взвыв от боли, он хватает второй рукой ствол винтовки, вырывает ее из рук снайпера, разворачивается на триста шестьдесят градусов (освобождая свою ногу) и прицеливается, чтобы треснуть его оружием по голове. Он замечает приближение винтовки задолго до удара и блокирует ее внешней стороной правого предплечья.

Он движется медленнее, чем она. Вся четверка уступает ей в скорости. Но она в двести пятьдесят шесть раз сильнее пятнадцатилетней девочки. А они неизвестно во сколько раз сильнее крепкого, тренированного солдата ВВС. К тому же Арика ранена. И ее никогда не учили драться.

Оружие против Стихий все-таки существует, — думает Арика Макклюр. — Это суперсолдаты. Им удалось овладеть этой силой. Теперь они могут создавать суперсолдат.

Они пытаются меня убить.

Арика набрасывается на снайпера сзади и обрушивает на его шею рубящий удар. Он изгибается вместе с ней и снова блокирует атаку. Дав ему пинка, она отступает на метр, прижимает винтовку к правому плечу и, надеясь, что в ней еще остались заряды, нажимает на спусковой крючок. Снайпер реагирует слишком медленно. Пуля попадает ему в левое легкое. Кровь фонтаном вырывается из дыры в костюме и начинает падать вбок.

Вбок. Арика перестала понимать, где находится горизонт. Они снизились, оказавшись примерно в метре от дороги, и летят с огромной скоростью; со стороны кажется, что они сражаются, свисая вверх ногами с днища разгоняющегося грузовика. Мертвый снайпер приземляется плечом на асфальт и катится, разбрызгивая кровь по грубому подобию циклоидальной дуги. Крепче сжав винтовку, Арика поворачивается, стабилизирует себя в воздухе и зависает чуть выше земли, будто паря на невидимом ховерборде.

Боль охватила все тело. Арика чувствует себя вымотанной. Раньше такого с ней случалось. По крайней мере, с момента Рождения.

Далеко впереди, у конца дороги она видит Моксона, Сьюзи и два джипа. Сьюзи. Она хватается за винтовку здоровой рукой и начинает ускоряться, двигаясь в их сторону.

Остались еще двое, — вспоминает она, но на этот раз удача не на ее стороне: она не оглядывается и не видит, как по фасаду ближайшего к ней дома проносится летящая в ее сторону тень. Все, что она чувствует — это удар. Машина весит две тонны и впечатывается в нее со скоростью самое большее триста двадцать километров в час; передний бампер повернут на девяносто градусов, параллельно ее телу, и одновременно ударяет ее по голове, плечу, спине и ногам. Под весом автомобиля Арика врезается в дорогу и, потеряв равновесие, недоуменно падает в груду разлетающихся во все стороны обломков; прокатившись по земле, она останавливается посреди белой линии, примерно в квартале от того места, где Моксон держит на прицеле Сьюзи.

Арика долго лежит, пытаясь оценить ситуацию. Она считает травмы, которые успела получить в бою: продырявленная кисть, синяк на веке, болезненное растяжение связок, существование которых стало для нее полнейшим сюрпризом, кости плеча, трущиеся друг о друга не так, как это должно быть у здорового человека, и рана на лбу, кровь из которой струйкой тянется поперек глаза и каплями стекает с кончика носа на асфальт. Она хочет спать. Хочет снова уснуть и прийти в себя уже в больнице, когда ей станет лучше; на мгновение она позволяет себе закрыть глаза. Но крошечная часть ее мозга буквально вопит: «Теперь ты уязвима. Ты уязвима, а эти люди пытаются тебя убить. БУДЬ ГОТОВА. И НЕ ДУМАЙ ОБ ЭТОМ».

Сквозь дрожь Арике удается на несколько сантиметров оторвать голову от земли и подсунуть под себя локоть. Под рукой оказывается плоский металлический осколок. Достаточно большой и зазубренный, чтобы отрубить им голову.

Оставшиеся двое нападают спереди, обходя ее с боков. Она не видит самих противников, лишь ощущает приближение их фигур — фигур, которых в этом мире не должно существовать, и от одного вида которых ее начинает мутить.

Не думай об этом, — звучит в ее голове чей-то маленький, но уверенный голос. Она поднимается на одно колено, наклоняется вперед, как бы пытаясь удержать равновесие при попытке встать во весь рост, хватает осколок и с криком описывает им в воздухе восьмерку. Первым, горизонтальным, движением она рассекает глаза мужчине слева, затем, описав петлю, металл движется вверх, пробивая грудную клетку и ключицу — вибрация, с которой клинок небрежно разрывает кости и органы, едва не выбивает его из руки Арики. Добравшись до мужчины справа, она успевает поудобнее взяться за свое орудие и — на этот раз аккуратнее — рывком к себе пробивает им глотку и пятый шейный позвонок.

Шшрввк. Шшшарррррк.

Арика роняет импровизированный клинок и закрывает глаза, пока обе ее жертвы не испускают дух.

— Ооссттааннооввииссь, ииллии яа ееёо ууббьюу, — ревет стоящий в конце дороги Моксон. Его слова, разумеется, оцифрованы. Невозможно отдавать словесные команды людям, которые слушают в сотни раз быстрее, чем ты говоришь. У него есть коробочка, которая записывает то, что он говорит, а затем воспроизводит его речь на большой скорости. И «остановись, или я ее убью» — единственное, что он успел записать за прошедшие с начала битвы… сколько? Секунд пять?

Сьюзи Куан видела большую часть случившегося своими глазами. Но осознать увиденного не смогла. В сознании запечатлелись лишь смутные образы темно-синих пятен, мечущихся на границах ее поля зрения и жуткий шум, вызванный взрывом бомбы, парой выстрелов, несколькими тяжелыми ударами кулака о чьи-то кости и звуком разбившегося от удара о спину Арики Линкольн Континентал[15]. Она видит трупы, которые, кувыркаясь, разлетаются в разные стороны. Видит взрыв кровавых брызг, последовавший за тем, как Арика приходит в себя после столкновения с машиной. Проходит еще несколько секунд, прежде чем Сьюзи, наконец, понимает, что Арика вышла из битвы победителем.

Моксон даже не пытался поспеть за ходом битвы. О происходящем он может судить по одним лишь звукам; бой был спланирован им лично. Тот факт, что дело дошло до выстрелов, — плохой знак; это означает, что взрывчатка не сработала. Столкновение с автомобилем — тоже не лучший исход, так как указывает на провал со стороны снайпера. А две мокрых смерти напоследок означают, что убить Арику, несмотря на все расчеты, не смогла даже машина.

Не следит за боем он и по другой причине — у него просто нет свободного времени, так как Моксон занят подготовкой запасного плана. Воспользовавшись тем, что Сьюзи отвлечена боем, она располагает ее перед собой — лицом вперед, руки подняты — и приставляет к ее затылку пистолет, спрятав ствол под волосами, так чтобы Арика не смогла его увидеть. Одновременно он успевает записать свое второе сообщение и, нажав кнопку, транслирует его на большой громкости. Чтобы донести свою мысль, он жмет на кнопку несколько раз; после четвертой попытки Моксон, наконец, уверен в том, что Арика замедлилась до обычной скорости, чтобы поговорить с ним лично.

Он машет джипам, чтобы те остановились, не доезжая до него. Из машин выходит люди с пулеметами и, заняв оборонительную позицию, направляют их на Арику, которая стоит над двумя пузырящимися трупами; нижняя часть ее костюма целиком покрыта брызгами крови.

— Сделаешь еще шаг вперед, и, клянусь Богом, она умрет, — кричит Моксон, в этот раз собственным голосом. — Это обычный девятимиллиметровый пистолет Beretta M9. Он не похож на ту снайперскую винтовку. Выпущенные им пули ты запросто поймаешь, и у тебя даже пульс не подскочит. Но ты ни за что не успеешь добраться до меня прежде, чем пуля угодит ей в голову. Он располагает руку так, чтобы скрыть палец на спусковом крючке.

Сьюзи слышит слова Моксона и пытается в меру своих возможностей сохранять неподвижность.

— Отпусти ее, — кричит Арика, тоже не двигаясь с места.

— Я хочу ее отпустить, — отвечает Моксон. — Правда хочу. Меньше всего мне бы хотелось устраивать еще большее кровопролитие, в котором пострадают невинные люди! Ведь в этом сам смысл понятия Обороны. Защищать невинных людей от тех, кто может причинить им вред. Сейчас на твоем счету ровно двести двадцать две жизни, Макклюр! А ведь тебе еще даже нет восемнадцати! Недюжинный успех! Откуда ты родом?

— Вы пытались меня убить! Вашей единственной целью было найти способ меня прикончить!

— Мы пытались помешать тебе убить еще больше людей! — кричит Моксон. — Пытались удержать тебя от вреда, который ты могла причинить самой себе, ранив кого-то из своих близких. Ты понимаешь, что случится, если ты позволишь этой информации просочиться наружу? Знаешь, сколько гражданских погибло бы сегодня, если бы мы не эвакуировали весь район и не обеспечили твое сдерживание? Нам нужно изучить это…

— Ты лжешь!

Моксон продолжает говорить.

— Сколько еще это будет продолжаться? Новый сверхчеловек каждый год, пока не погибнут все люди на планете? Ты хочешь помогать людям. Хочешь быть на стороне добра. Если позволишь нам тебя изучить, мы сможем раскрыть твой потенциал. Мы сможем обучить тебя и ввести в дело. Сможем спасать жизни.

— Тогда опусти пистолет.

— Не могу, — отвечает Моксон. — Ты знаешь, что не могу. Тебе придется остаться там, где ты стоишь. И мы со всем этим разберемся.

Арика размышляет. Она пристально разглядывает Моксона. При первой встрече он казался неплохим парнем. Он ниже ее (хотя она едва ли касалась ногами земли), поэтому Арика никогда не воспринимала его как угрозу лично для себя и считала, что он действует из лучших побуждений. То же самое можно было сказать и почти про всех остальных людей на авиабазе. Некоторые раздражали сильнее прочих, но все они так или иначе производили доброжелательное впечатление. На деле же они ее просто боялись. Боялись ее и Джейсона. Все дело в Стихиях, — рассуждает она. — Они хотели заполучить силу Стихий. Сейчас она у них есть. Теперь им нужна способность убивать других Стихий. И она у них будет, если только им удастся стать чуть быстрее. Они смогут штамповать целые армии суперсолдат.

Она переключает внимание на Сьюзи; ее волосы, после того, как Моксон насильно протащил ее по улице, находятся в полнейшем раздрае, в глазах застыли слезы, а сама она старается унять дрожь, неподвижно стоя со связанными над головой руками. Арика тратит немало времени, чтобы придумать, как ее спасти. Ни одного надежного варианта ей в голову не приходит. Если быть точнее, она могла бы преодолеть разделяющее их расстояние за десятую доли секунды — а может быть, и быстрее, — но насколько хороши реакции Моксона? К тому же он смотрит прямо на нее, дожидаясь ровно этого движения. И продолжает разглагольствовать, чесать языком, тянуть время. Она могла бы метнуть в него металлический обломок, но черта с два ей хватит для этого меткости. Тем более, когда на пути стоит Сьюзи.

Тянуть время…

Услышав надвигающийся рев, Моксон сдерживает инстинктивное желание спрятаться в укрытие — просто на тот случай, если Макклюр раскусит его план. Он продолжает заговаривать ей зубы до самого удара, отвлекая ее внимание и вынуждая слушать и говорить с человеческой скоростью.

Есть и более крупные ракеты, но в этом случае пришлось пожертвовать размером ради маневренности; к тому же бóльшую часть ее внутреннего пространства занимает самый быстрый из известных человечеству процессор системы наведения. Мощности взрыва, впрочем, хватает, чтобы выбить окна в радиусе трех кварталов. Моксон и Сьюзи отброшены ударной волной и больно ударяются о землю. Он катится в сторону джипа и на ходу разбивает голову о бампер. В ушах звенит. Внутренности трясутся под ударами звуковой волны.

Когда Моксону удается прийти в себя и снова обнаружить Сьюзи Куан, Арика уже там и парит прямо над ним; ее кулаки сжаты, глаза горят, волосы и часть лица с одной стороны почернели. Каким-то образом в его руке снова оказался пистолет. От безысходности он направляет оружие на Арику и нажимает на спусковой крючок, пока не разряжает в нее весь запас пуль. Она просто стоит, позволяя ему стрелять, и друг за другом хватает пули одной рукой. Они оба знают, что на серьезную попытку убийства это не тянет. Жест неповиновения, не более того.

Она выкрикивает ему ультиматум. Но он его не слышит. Даже если забыть о выстрелах и невероятных раскатах грома от пойманных пуль, его слух вряд ли успел отправиться от взрыва. После этого она разворачивается, поднимает в воздух Сьюзи Куан и уносит ее прочь.

Не в состоянии думать о чем-либо другом, Арика снова летит в пустыню, неся Сьюзи на руках. Она успевает преодолеть несколько миль, прежде чем скачок адреналина начинает угасать, и боль в плече быстро набирает такую силу, что она уже не может как следует держать Сьюзи. Она опускает свою спутницу на равнину и делает пару тяжелых шагов; отказавшись от ее помощи, она крепко сжимает сустав и морщится, пытаясь его размять. А затем ее нервы, наконец, не выдерживают, и Арика начинает плакать.

Глава 28. Младшие разряды

Один

— Дорогая, все кончено, — сообщает своей жене Джейсон Чилтон, который только что вернулся домой. Он входит в парадную дверь, гордясь принятым решением. И хотя в последний раз Джейсон бывал здесь не так давно, сейчас он впервые за долгое время не просто вернулся домой, а по-настоящему чувствует себя как дома. Его жена Джанет загружает белье в стиральную машину на кухне и слегка, если не сказать большего, удивлена его раннему возвращению. Прежде, чем она успевает что-то сделать, Джейсон поднимает ее в воздух и целует. — Я бросил всю эту затею. Я больше не летаю. И не участвую в экспериментах.

— Уф. Значит, они во всем разобрались? Они выяснили, в чем… почему ты умеешь летать?

— На самом деле мне все равно. Я решил, что с меня хватит. Я просто хочу жить нормальной жизнью, ходить по земле, видеть, как взрослеют дети — да и кто меня остановит? Это был эксперимент. Я пытался внести вклад в науку, но наука, похоже, недостаточно умна, чтобы разобраться в моей силе, так что пусть она идет своей дорогой. — Он снова целует жену. — Я предпочитаю реальную жизнь.

— Значит, ты возвращаешься на работу? Больше никакого «творческого отпуска»?

— Я, наверное, воздержусь от работы до конца недели. Мы могли бы провести это время вместе. А потом в понедельник я вернусь в офис и посмотрю, что за бардак мне оставил Дэн. У нас есть чай? Где парни?

Пока его жена ставит чайник, Джейсон проходит в гостиную и плюхается на диван. Сейчас пять вечера. По телевизору показывают мультики, на кофейном столике лежит стопка газет. Восьмилетний Алли возится с моделью самолета — одной из тех, что продаются в плоской упаковке, собираются из трех кусков пенопласта и ломаются уже где-то через полвечера. Его младший брат Джонатан терпеливо собирает примитивного Далека[16] из красных и черных кубиков Лего. Сегодня хороший день. И его уже никто не испортит.

Два

— Я думаю, Пауль Клик был прав.

Чэн поднимает голову и виновато оглядывается по сторонам. Их столик в Хорнпайпере выглядит вполне уединенным. Скорее всего, никто ничего не слышал. Чэн делает глоток из своего поллитрового бокала, ставит его на стол, а затем, медленно и тщательно продумывая слова, отвечает:

— Пауль Клик — величайший виновник массовых убийств за всю историю человечества. Гитлер, Сталин и Пол Пот не действовали в одиночку. У них были союзники. А Клик погубил восемьсот девяносто девять тысяч человек при помощи одного-единственного устройства, которое он собрал собственными руками. Мало того, он за долю секунды уничтожил больше человек, чем когда-либо умирало на планете в любой конкретный момент. Он был сумасшедшим. Ты мой друг. Но такое тебе нельзя говорить даже мне. Да и вообще кому угодно.

Майк Мёрфи долго разглядывает свой бокал.

— Я не думаю, что он убил кого-то из этих людей, — наконец произносит он более тихим голосом. Он достает из кармана несколько листков бумаги. — Посмотри, над чем он работал, когда умерла его жена.

Чэн бросает беглый взгляд на формулы. Они, без сомнения, основаны на данных Эка, но выглядят довольно сложными. Запросто их прочитать он не сможет.

— Мне придется заниматься расшифровкой, или ты сам объяснишь, что все это значит?

— Ты веришь в Бога?

— Если под этим ты подразумеваешь, верю ли я в существование многомерных существ, которые наделены колоссальными размерами и интеллектом, населяют высшие плоскости реальности, обладают силами и возможностями, которые в масштабах нашей Вселенной приближаются к настоящему всемогуществу — существ, которые могут с высокой точностью предсказать поступки человека и для которых наша Вселенная, во всей своей протяженности, со всем своим прошлым, настоящим и будущим, не более, чем ничтожная нанотехнология, — то мой ответ «да». Зеф с одним из таких встречается. Если ты спрашиваешь, верю ли я в то, что кто-либо из них проявляет активный и мотивированный интерес к жизни конкретного человека или людей вообще, в духе авраамического Бога…, то нет. Я знаком только с одним богом, и для остального мира он выглядит, как самый обычный человек. Я не вижу убедительных доводов в пользу того, что остальные из ему подобных питают к нам что-то помимо безразличия. Как я и говорил. Нанотехнология. Кто станет проявлять активный интерес к конкретному электрону?

— Возможно, Бог и проявляет, — отвечает Мёрфи. — Нельзя же сказать, что открытие Структуры сокрушило бы библейское учение сильнее, чем гипотетическое обнаружение инопланетян. Или открытие эволюции, или движение Земли. Значит, его Творение больше, чем мы думали. Это чудесно. Это говорит о его мощи.

— Ты когда-нибудь занимался теорией множеств? — спрашивает Чэн. — Он переворачивает подставку для пива и пишет на обратной стороне несколько чисел: 0, 1, 2, 3, 4, 5, 6,… Затем он обводит цифру 3 в кружочек и подписывает его «ты здесь». В конец последовательности, сразу после многоточия, он добавляет строчную греческую букву омега, «ω». Он обводит букву в кружок и подписывает «Бог». Дав Мёрфи пару мгновений, чтобы ухватить суть, он добавляет после Бога «ω + 1,…». Затем он обводит последнее выражение и помечает его знаком вопроса.

— Не знаю, что ты хочешь этим сказать, но убедительным доводом мне это не кажется, — говорит в ответ Мёрфи.

— Если Структура хоть немного напоминает арифметику ординалов, — объясняет Чэн, — то всегда будет существовать Бог еще бóльшего масштаба. На вершине никого нет. Как нет и самой вершины. У этой последовательности есть только один конец — нижний, где мы и находимся. — Он замалевывает написанное. — Но устроена она, понятное дело, совсем не так. Структура, я имею в виду. В общем, забудь. Я немного поглумился, только и всего. Мой ответ — не знаю. Почему ты спрашиваешь?

— Вот это уравнения Клика. |[]| —математический оператор, который измеряет уровень разумности в пределах заданного объема — по аналогии с массой или электрическим зарядом. Буква «A» обозначает нашу Вселенную… — Мёрфи описывает свой разговор с Кликом, который состоялся незадолго до его смерти. Он объясняет, что такое инфолектрическая гиперсистема, и как в общих чертах выглядит топология дыры, которую Клик проделал в ткани реальности. А затем он рассказывает, чем, по его мнению, является инфолектрическая гиперсистема, и куда, с его точки зрения, в действительности вела эта дыра. Он медленно и терпеливо продолжает свои объяснения, в то время как Чэн начинает испытывать все большее неудобство и все сильнее сомневается в его словах.

— Ты и правда в это веришь, — говорит Чэн.

— Так и есть.

— …Ты пытаешься примирить два непримиримых понятия. Два понятия, которые примирять не следует в принципе. Методологию, основанную на сборе и воспроизведении наблюдений, ты пытаешься увязать с системой убеждений, центральная идея которой состоит в том, что эти убеждения не поддаются проверке. Тебя не поддержит ни один ученый. И ни один христианин.

— Любой, кто входил внутрь сферы…, — начинает Мёрфи.

— Умирал!

— Обретал свободу, — повторяет Мёрфи.

— Это выглядит ненормально — от и до. Если они освободились, то что помешало им вернуться обратно и обо всем нам рассказать? Представь, что ты только что воспарил из нашей Вселенную в окружающий ее космос. И увидел нечто, напоминающее твои представления о рае. Разве ты не спустился бы обратно на землю, чтобы рассказать об этом другим людям? Заверить их, что они на самом деле не умрут? Убедить их последовать за тобой?

— Может быть, они не смогли вернуться.

— Тогда что ты понимаешь под «освобождением»?

— Может быть, они испытали такое блаженство, что просто не захотели возвращаться.

— И бросили свои семьи на Земли, чтобы те умерли по-старинке? Это эгоизм. А не рай.

— Пауль Клик был рациональным человеком. Он был ученым. Не убийцей.

— Он потерял рассудок от горя. — К этому моменту Чэн уже ознакомился с его блогом. Как и практически весь западный мир. — Я даже и близко не могу описать его потерю. Я готов признать: он действительно верил, что поступает правильно. Так думает любой убийца. Но он ошибался. Должен был ошибаться. Мы даже не знаем, что именно было в той шкатулке. Мы не знаем, как работала его машина, потому что ее больше нет. Все, что у нас есть — это теория.

— Но ведь Рецепт изменился. Подобное нам доводилось видеть и раньше. Мы не первый раз сталкиваемся с этой закономерностью. Рецепт изменился, заблокировав конкретно эту теорию. И как только это изменение вступило в силу, шкатулка перестала работать. Разве это недостаточно убедительно?

Вполне вероятно. Более, чем вероятно. Сделав еще один глоток и немного обдумав сказанное, Чэн вынужден согласиться с Мёрфи.

— Возможно, это и правда доказывает, что… берлинцы не погибли на месте, а просто куда-то переместились. Но даже если мы примем это в качестве допущения, что если человеческий разум не в состоянии выжить в более высоких измерениях без должной защиты? Мы не можем жить в космосе. Не можем жить на Солнце или на дне океана, мы даже одного жаркого дня в пустыне не протянем. Комфортные для нашего существования условия доступны лишь…, не знаю…, в… в одной вигинтиллионной доле этой Вселенной!

— Возможно, наверху все иначе, — замечает Мёрфи. — Калрус говорил, что там действуют другие правила. Среда, в которой мы живем, плохо подходит для развития и поддержания разумной жизни. Возможно, мы могли бы это смоделировать?

— Возможно. Можешь попробовать, если хочешь. В моей жизни и без того хватает сложностей. Кроме того. У этой ситуации есть еще одна сторона. Что, если ты прав? Люди исчезли. Как и технология. Что, если ты прав, и все это — не что иное, как научное воплощение твоей веры? Если все было именно так, как ты думаешь, то… либо Пауль Клик придумал, как убить бессмертную душу, либо единственный — я повторяю, единственный, — вход на небеса был открыт исключительно восьмого августа 2008 года, в окне размером пять километров на шестнадцать часов. И в будущем туда уже никто не попадет. Как не попадут и миллиарды людей, которым не посчастливилось умереть слишком рано. Ведь тогда все куда хуже! Это не должно иметь никакого значения. Это, — добавляет Чэн, — не более, чем клочок бумаги с написанными на нем уравнениями. Все это… не более, чем наблюдения. Верить во что-то — значит быть уверенным, несмотря на отсутствие доказательств. Ни одного наблюдения, ни одной конкретной, проверяемой гипотезы — только внутреннее чутье. И по сути в тот день ничего не изменилось. Дверь открылась, дверь закрылась. Мы вернулись к тому, с чего начинали. И что дальше?

— Я знаю, что это не должно иметь значение, — соглашается Майк Мёрфи. — Но если взглянуть на альтернативу, то получается, что Пауль Клик, человек, которого я едва знал, но за которого по-настоящему, пусть и смутно, переживал, сделал все это… просто по ошибке. Из-за оплошности, которую он допустил в своих исследованиях. Исследованиях, основанных на тексте Рецепта. Того самого Рецепта, с которым мы имеем дело каждый день. А это… в это я верить не хочу.

Три

— Я понимаю, что дела плохи. Я знаю, что СПД — неподходящее место для жизни. Я знаю, что наши отношения страдают оттого, что за мной охотится сильнейшая держава на планете. Нам нужна анонимность, место, которое стало бы нашим домом, и хотя бы одна работа на двоих. Я знаю, что Арике нужна стабильность, нужна возможность забыться и отдохнуть. А еще ей, Господь всемогущий, нужна терапия. Арика делает вид, что все в порядке, но ее тело не взрослеет так, как должно, а ее физиология искорежена куда больше, чем у Джейсона. Но сейчас на кону стоят жизни реальных людей. Больше жизней, чем я могу описать. Грядет война сверхлюдей. Это неизбежно. Если этой технологией завладеют и другие страны, помимо Америки, если возникнет оппозиция, то у этого конфликта есть те же шансы поглотить нашу планету, что и у ядерной войны тридцать лет тому назад. Меньше через год появится двенадцатая Стихия. И если все это действительно произойдет — если люди узнают постфактум, кем на самом деле являются Арика и Джейсон — на их жизнях, во многих отношениях, можно будет ставить крест. Они уже никогда не станут людьми, и мне совершенно не хочется знать, что они могут совершить в отместку.

— Мы живем в непростые времена. Но самые базовые этические соображения не позволяют мне просто умыть руки. Ты можешь остаться со мной, если хочешь, и тогда я постараюсь обеспечить безопасность нам обоим. Либо… ты можешь уехать, пока все не закончится. Пока не минует опасность, и не ты не захочешь вернуться назад.

— Я тебя люблю. Но оставаясь со мной, ты подвергаешь себя колоссальной опасности. В этом все дело.

— Ты беспокоишься не столько обо мне, сколько об Арике.

— Ты… пожалуйста, не говори так. Ты и сама беспокоишься об Арике. Мы оба за нее волнуемся. Но я ученый. А после того, как Джейсон «отошел от дел», она стала нашей единственной экспериментальной точкой. И свою личность она хочет держать в секрете. А этот Рецепт… все равно что биться о сплошной кусок алмаза. Информация в нем — это что-то нереальное, настоящее безумие.

— Этот Рецепт влияет на твою голову!

— Если бы я мог объяснить то, что мне удалось увидеть, он бы точно так же повлиял и на тебя…

— Ты даже обо мне так не печешься, — возражает Сьюзи.

— Нет! Это неправда!

В этот момент Чэна, как удар током, настигает мысль, что он лжет.

Четыре

— Митч? — спрашивает Зеф Берд одним ленивым, дождливым днем.

— Зеф.

— Что произойдет, если ты умрешь?

Митч молча размышляет над ее словами, и длится это так долго, что Зеф вынуждена потыкать его пальцем, просто чтобы убедиться, что он не забыл про вопрос.

— Где вы были до того, как мы вас заземлили? — добавляет она.

— Ваш мир трехмерен. Чтобы уместиться в эту оболочку, мне в каком-то смысле пришлось сплющиться. Мое настоящее «я» гораздо больше и сложнее, но я, образно выражаясь, связан по рукам и ногам. Это как конечности, которых я не чувствую. И не могу ими двигать. Поэтому я не могу покинуть свою тюремную камеру. Но вся моя мощь до сих пор существует где-то за пределами этого мира. В тот день у антенны вы зачерпнули ее часть. Есть некая связь. Это… сложно объяснить…

— Тогда что произойдет, если умрет твоя «оболочка»?

— Я и правда не знаю, — отвечает он. — Возможно, это станет лишь незначительной заминкой. Возможно, я снова попаду прямиком в облако, и тогда вы сможете вернуть меня, просто повторив эксперимент с заземлением. Но лично я склоняюсь к тому, что, скорее всего, это меня и правда убьет. Окончательно. Лишившись разумного ядра, моя сила просто угаснет и распадется, как труп. В каком-то смысле… в каком-то смысле я похож на Стивена Хокинга. Я как человек с заболеванием двигательных нейронов. Все, что я могу — это пошевелить парой-тройкой пальцев. Но что произойдет, если я лишусь и этой способности? Все зависит от того, как именно это произойдет. Если повреждения коснутся лишь нервов в моих пальцах, я останусь в живых, но по сути буду абсолютно инертен. Однако в конечном итоге это бы ничем не отличалось от выстрела в голову. А последствия, к которым может привести телесная 3-смерть, мне неизвестны.

— Мы могли бы это выяснить, если бы ты больше знал о математической стороне вопроса?

— Конечно. Но таких знаний у меня нет.

— И как же так вышло?

— Ну, просто представь, откуда я родом. Много ли ты знаешь о субатомной физике? В смысле… Эм… Много ли о ней знает среднестатистический человек? А ведь вы с моей точки зрения куда меньше. Если хочешь, можешь считать меня невежественным космическим сверхбогом. Мне не очень-то хочется испытывать судьбу — и это единственный ответ, который я могу дать.

— Я спрашиваю, потому что…

— О, значит дело не только в том, что ты беспокоишься о моей безопасности?

— Кажется, мы нашли способ вернуть тебя домой.

— И в качестве наводящего вопроса ты решила узнать, насколько сильно мне помешает моя собственная смерть? Не нравится мне, к чему ты клонишь.

— Все… довольно запутанно. К тому же нам потребуется самолет. И одна летающая девушка.

Глава 29. Вселенский хор

— Суть в том, что существуют миллионы Вселенных, расположенных в форме симметричного кольца. Расходящихся в стороны от центральной точки. С общим фокусом в середине.

— Да?

— Слева от нас находится другая Вселенная — точно такая же, как наша. И справа от нас находится другая Вселенная — точно такая же, как наша. Они образуют кольцо, в котором могут насчитываться миллиарды разных миров. Берлофф называл их вселенским «хором», так как все они…, образно выражаясь, «поют одну и ту же песню». Рано или поздно ты возвращаешься в исходную точку. Иначе нельзя, ведь тогда симметрия была бы нарушена. Ряд выкладок подтверждает эту гипотезу. Но доказать ее нельзя. Стоит направить во Вселенную слева некий сигнал или объект…, как Вселенная справа одновременно сделает то же самое по отношению к своей соседке слева, то есть направит такой же объект или сигнал прямо к нам. Обмен, конечно же, произойдет, и все участники сдвинутся на одну ступень, но с точки зрения наблюдателя все останется прежним. Другими словами, гипотеза не поддается проверке. Это не более, чем мысленный эксперимент. Ее предложили в 60-х годах прошлого века, и Берлофф написал об этом статью. Но когда он умер, об этой работе забыли. Она носит название «гипотезы хора».

— Да…?

— Так было до этого момента. — Зеф достает массивный черный объект, формой и плотностью напоминающий олимпийский диск для метания. — Но вселенский хор реален. По крайней мере, об этом сказано в Рецепте. И с сегодняшнего дня гипотеза хора может по праву называться самой настоящей Теорией.

На пятнадцатой минуте рейса в Дублин Майк Мёрфи тайком выглядывает из иллюминатора и замечает проблеск зеленого цвета. Кивнув, он встает и, извинившись, покидает свое место.

Он запирает дверь в туалет, ждет секунду, но, несмотря на свою готовность, все равно подпрыгивает, когда Митчелл Калрус неожиданно возникает в паре сантиметров от его лица. Митч на время снимает кислородную маску. Он облачен в четыре слоя одежды, полноразмерную страховочную обвязку, поверх которой надета теплая зимняя куртка и ранец. Гидрокостюм, как он выяснил, оказался излишним. Все, что ему нужно — это кислород. Он неуклюже поворачивается, демонстрируя Мёрфи ранец, в котором находится кислородный баллон и дополнительное снаряжение. Мёрфи достает черный диск и пару отверток.

— Сложно было следовать за мной на борту? — шепотом спрашивает Мёрфи.

— У меня осталось меньше воздуха, чем хотелось бы, — отвечает Митч, — но в остальном проблем нет. В этом же вся суть. Делать то, что требуется. Вам стоит увидеть самолет в четырех измерениях — это что-то невероятное.

— Думаю, вы могли бы раздобыть большие архитектурные взрыв-схемы, — замечает в ответ Мёрфи. Вскрыв корпус диска, он затягивает пару винтов. В течение нескольких минут он кропотливо возится с настройками, используя крошечные семи-позиционные дисплеи для получения информации об устройстве и несколько оставшихся кнопок для ввода данных. Наконец, удовлетворившись результатом, он захлопывает крышку корпуса. — Можете идти. Вы помните наш план? Расскажите мне всю процедуру.

Пока Мёрфи убирает инструменты, Митч перечисляет шаги, которые ему велели запомнить слово в слово.

— Это и правда единственный способ воспроизвести невесомость?

— Либо лететь в космос, либо покупать время на «Рвотной Комете». А это бы влетело в копеечку.

— У меня есть деньги…

— Не говоря уже о шумихе. Которая могла бы подняться, если бы вы исчезли прямо посреди полета. Слушайте, вы доверяете Арике?

— Честно говоря, нет.

— Но при этом готовы доверить ей свою жизнь.

— Конечно. Со своей жизнью люди дурака не валяют.

Митч возвращает Мёрфи спутниковую радиостанцию и снова надевает маску.

Летный костюм Арики Макклюр был практически полностью уничтожен во время перелета из Америки. Его ремонт оказался неудачной затеей, а изоляция от ветра — совершенно излишней, поэтому сейчас она мчится за Боингом 737 на скорости восемьсот км/ч, одетая в джинсы и старую поношенную куртку оливкового цвета. Частота, с которой развевается ее одежда, измеряется, как минимум, в килогерцах. Она просто не предназначена для движения на таких скоростях. — Мне нужно купить кожаные мотоциклетные штаны, — думает Арика.

Громоздкое серое радио у нее на поясе издает характерный писк, и в наушниках, даже на максимальной громкости ей удается лишь едва расслышать слова Мёрфи. (У тебя все готово? Хорошо.) Сброс через три. Два. Один.

Арика удваивает скорость своего восприятия как раз в тот момент, когда из днища самолета вываливается темная, до странности тяжеловесная фигура Митча, на одну из рук которого надет ремень с диском. На секунду поток воздуха отбрасывает его в сторону, и Митч, теряя горизонтальный импульс, отстает от самолета; затем он переходит в нематериальное состояние и камнем падает вниз.

Свободного падения невозможно достичь при помощи простого прыжка с парашютом. Сопротивление воздуха будет вас замедлять. Величина вашего ускорения окажется меньше гравитационного притяжения. В итоге вы рано или поздно достигнете конечной скорости, и ускорение сойдет на нет. Настоящего свободного падения, которое требуется даже для проверки гиперчувствительных компонентов диска, не говоря уже об их полноценной работе, можно достичь, лишь выйдя в космос, или взяв на прокат самолет, который исполнит идеальное параболическое пикирование с работающим двигателем, или более простым способом — завербовав Четырехмерного человека и попросив его перейти в нематериальное состояние относительно окружающего воздуха.

Арика Макклюр сосредотачивает взгляд на петле лилового альпинистского троса, который торчит рядом с шеей Митча; петля соединена с обвязкой, которая надета на нем под курткой и ранцем. Митч тем временем обеими руками нажимает на большую кнопку и выкрикивает слово «Один».

Неизъяснимых, исполинских сверхсуществ из высших измерений дела человечества заботят не больше, чем деление одной-единственной бактерии интересует среднестатистического человека. В большинстве случае разница в масштабах между бóльшим и мéньшим существами настолько велика, что они практически не влияют друг на друга.

С другой стороны, существуют такие вещи, как ученые-биологи. Микроскопы. И опасные инфекции.

Алеф занимается тем, чем не должна. Нечто просыпается и начинает наблюдать.

Привлекать к себе внимание бога — не лучшая идея.

— Два, — сглатывает Митч, чувствуя, как на его тело начинают воздействовать странные центростремительные ускорения экстрамерной природы. Он держится за диск двумя руками и движется вместе с ним по мере разгона. Если верить Рецепту, шансы, что это сработает, 50/50. Доктор Майк Мёрфи и доктор Жозефина Берд утверждают, что с вероятностью 50/50 диск не заглохнет прямо у него в руках и не потребует повторного запуска. А еще Зеф знает, что Митч и сам лишь на 50 % уверен в том, что хочет ее здесь бросить…

Вселенная похожа на спираль. Частицы движутся вокруг центральной точки либо по часовой стрелке, либо против нее; каждая из них соседствует с миллионами близнецов, и все они повторяют движения друг друга, из-за чего их конфигурация выглядит одинаково, вне зависимости от точки зрения. Митчу кажется, будто он стоит между двумя ростовыми зеркалами, повернутыми относительно друг друга на едва заметный угол в сотую часть секунды, и видит перед собой вереницу из миллионов идентичных копий самого себя, каждая из которых мчится прочь, утягивая его за собой и беспрепятственно исчезая в очередном зеркале в тот самый момент, когда ей на замену приходит еще один дубликат, вырвавшийся из зеркала позади.

Он цепляется за свою драгоценную жизнь.

— Триииииииииииииииииииии…

Прижавшись лбом к полу и обхватив голову руками, Чэн Ю-Куан стоит на коленях посреди помещения, расположенного под параболической антенной Средово-преонного детектора; он пытается мыслить рационально, не взирая на боль. Желудок будто наполнен серым туманом. Уже неделю Эка заменяет ему воздух, пищу и сон. Это единственное, что дает ему силы после того, как ушла Сьюзи.

— Всё обладает разумом, — говорит он самому себе. Он поворачивает голову из стороны в сторону — туда, где в пределах досягаемости его рук находится блокнот и шариковая ручка — и принимается небрежно писать, не меняя своей необычной позы на полу. Он записывает тривиальные факты, очевидность которых не вызывает у него сомнения, но которые, тем не менее, нужно зафиксировать на бумаге, прежде чем они нанесут еще больший вред его мозгу. — Наверху жизнь кишит в самой материи. В каждом ее срезе. Булеан. Живых существ. Сам является живым существом.

Тюремная камера жива — сомнений нет.

Ну разумеется: стена этой чертовой тюрьмы — живой организм.

Неоново-желтая щепка мчится в направлении ката[17] по периметру морской звезды/снежинки/воронки, образованной кружащимися вселенными — идеально симметричного созвездия из желтых осколков, которые гонятся друг за другом по кругу, исчезая в одной вселенной и возникая в другой. Накапливая импульс.

— Четыре.

Усиливая нажим на стену тюремной камеры. Сдирая с нее слой за слоем. Такое маленькое устройство, внутри которого скрывается такая огромная сила, миниатюрный двигатель, обладающий мощью целого солнца, трется о внешнюю стену Вселенной, пока в ней не появляется дыра; он разогнался настолько, что его пассажиров уже не удержать: вырвавшись по касательной траектории наружу, они отделяются от (3+1) — мерного пространства, и их отбрасывает в сторону искрящегося великолепия следующей значимой Совокупности.

Митч Калрус моргает четырехмерными глазами.

На него обрушивается шквал цветов. Сущности, геометрию которых он не в состоянии понять, рикошетом мечутся по его полю зрения, взаимодействуют и меняют форму так, что это кажется невозможным. Он смутно ощущает гигантский многомерный резервуар, наполненный туманной Силой, которая сопровождается не вполне понятными метками. Не имея возможности определить свою скорость, он направляется к нему по свободной траектории.

Он понимает, что сила и знания, заякоренные в том месте, принадлежат именно ему. Он как будто бы может расшифровать хранящиеся там метаданные. Он видит крошечные трещины, соединяющие резервуар с лежащей под ним Землей, каскад…

Но затем позади резервуара появляется нечто, выходящее за рамки его воображения. Открывается глаз — он знает, что это именно глаз, сенсорный орган, отвечающий за доскональное восприятие информации в высоком разрешении, — который по своим масштабам превосходит весь нижележащий многомерный массив из миллиардов вселенных. Глаз фокусируется на Митче. И в этот момент природа существа, пакет чистой, рафинированной информации, достигает его разума. И он понимает, с чем имеет дело.

— Пять, — произносит Митч, крепко сжимая черный предмет, который, как ему кажется, лишь наполовину находится в его руках. Реальное пространство и воздух стали неописуемо далеки. Он знает, что уже не свалится обратно. Он знает, что уже набрал необходимую для отрыва скорость. Теперь Митчу лишь остается доказать, что он вправе подняться еще выше.

— Я создал тебя, — кричит он. — Враг повержен. Теперь ты можешь меня выпустить.

Страж, он же стена тюремной камеры, обдумывает его слова. Затем он приближается к Митчу и производит какие-то манипуляции с его вектором. Обнуляет бóльшую его часть. Выкидывает Митча обратно в реальность. А потом делает кое-что еще. Кое-что с местом его приземления. Вытягивает из него информацию с яростью человека, вырывающего сердце из груди своего собрата.

— НЕТ.

— Вертикальная черта, открывающая квадратная скобка, алеф, закрывающая квадратная скобка, вертикальная черта, равняется пониманию, открывающая круглая скобка, точка, запятая, вертикальная черта, открывающая квадратная скобка, алеф, закрывающая квадратная скобка, вертикальная черта, закрывающая круглая скобка, плюс, плюс, плюс, плюс, один. Я это уже видел. Вот только где? Откуда это взялось?

Чэн псевдослучайным образом мечется по комнате между стопками бумаг, планомерно перемешивая их страницы; невозможность найти искомое заставляет его чувствовать настоящую агонию.

— Я где-то это видел, — повторяет он. — Формула возникла у меня в голове не просто так, — добавляет он, пытаясь убедить в этом самого себя. — Алеф — это наша Вселенная. Вертикальная черта, открывающая квадратная скобка, закрывающая квадратная скобка, вертикальная черта означает разумное население Алеф. Точка — это я. Точка — это «ты». Точка — это читатель.

Осциллограмма Митча Калруса схлопывается. Его тело, двигаясь по идеальному перпендикуляру к привычным трем измерениям скорости, врезается в только что опустившуюся каменную стену, отделяющую Алеф от соседней Вселенной. Он остается в живых. В направлениях, где его тело не существует, он не может чувствовать ни ударов, ни ускорений.

Часть диска взрывается.

— Шес… ааааааааа!

Арика Макклюр, которая, оставаясь позади Митча, все это время, как в замедленной съемке, ныряла ласточкой у него над головой, замечает миниатюрный взрыв. Митч машет руками и роняет устройство. Просунув руку в веревочную петлю, Арика начинает замедляться и резким движением останавливает падение Митча.

— Ээрк! — вскрикивает он, когда страховочная обвязка неожиданно затягивается на его груди и бедрах. Несколько фрагментов диска болтаются на запястье, остальные просто падают вниз.

Он сосредотачивается на том, что видит прямо перед собой: поля, холмы, небольшие селения. Они находятся в нескольких километров над Уэльсом. Сноудония. Реальный мир. Зеленый, серый, синий и белый. Теперь, когда он прекратил падать, голова кружится куда сильнее.

— Я вас поймала.

— Господи боже, — произносит Калрус.

— Вы в порядке?

В ответ Калрус лишь маниакально смеется.

— Понятия не имею. Я чувствовал себя, как в «Космической одиссее». Напомни, где мы встречаемся с Зеф? Далеко до города с тем смешным названием, которое я все никак не могу выговорить?

— Что там…

— Что?

— О боже.

Митч поднимает голову. Но внимание Арики привлек не он. Она смотрит вдаль, на самолет, который к этому моменту успел оторваться от них на целую милю. Он опутан отвратительными на вид щупальцами черных молний, похожими на веретенообразные паучьи ноги. Будто какой-то лавкрафтовский монстр пытается пробраться в этот мир через портал внутри пассажирского салона. Все происходит без единого звука, и Арика чувствует, как у нее по коже ползут мурашки; у Митча от увиденного встают дыбом волосы на руках.

Образ исчезает спустя долю секунды — как раз достаточно, чтобы Арика успела моргнуть; затем возникает вспышка света, и самолет, медленно опрокидываясь, входит в пике.

Калрус что-то кричит — может быть, «сбрось меня», а может быть, наоборот, «не бросай», но Арика об этом не знает, потому что уже разогналась до максимума, и ее мышление по скорости намного опережает речь Митча.

Если самолет разобьется, погибнут сотни людей. Не тех, к кому она питает особую эмоциональную привязанность — кроме, разве что, едва знакомого ей Мёрфи, — но даже так, они все равно люди. На ее совести и так немало жизней. Но если она спасет самолет, об этом узнают все. А значит, узнают и об остальном. Узнают, кто она такая и что сделала. На ее жизни можно будет ставить крест.

Если только она не успеет сбежать, когда все закончится.

А бегать она умеет хорошо.

Арика начинает ускоряться в направлении самолета и, как на буксире, тянет за собой Митча, который в панике размахивает руками.

— Нет! Нет!

Когда они достигают инверсионного следа — потратив в общей сложности пятнадцать секунд — самолет уже успевает сделать бочку. Его правое крыло направлено вертикально вниз, и судно все еще продолжает крениться. Арика хватается за фюзеляж сразу под верхним рядом иллюминаторов и забрасывает Митча на корпус самолета. Калрус закрывает лицо руками и инстинктивно переходит в нематериальный режим. Он пролетает сквозь три сидения и, ухватившись за четвертое, сбрасывает скорость до полной остановки. Приземление оказывается жестким. Ощущения от четырехмерного трения не из приятных. Самолет поворачивается, и отбрасывает Митча к потолку, где ему удается вклиниться и продержаться достаточно, чтобы собраться с мыслями.

Митчу повезло — его появления никто не заметил. Вокруг него — сплошные вопли. Звонит чей-то мобильный телефон. В поле зрения рикошетом мечутся кислородные маски, наушники и пластиковые столовые приборы. Разве еще капелька безумия что-то поменяет?

Вынырнув из своего ранца, Митч пытается понять, где находится кабина пилота.

Арика прижимается ладонями к самому толстому месту в верхней части левого крыла — то есть того самого крыла, которое сейчас направлено к земле — и принимается толкать, изо всех сил. В ответ ее руки чувствуют тревожные, пульсирующие вибрации (это шум сопротивляющегося металла, который Арика не слышит из-за слишком низкой частоты), но как-то раз она видела на YouTube ролик, в котором крыло самолета сгибали до тех пор, пока оно не сломалось, сумев, однако же, выдержать куда бóльшие деформации, чем металл у нее в руках. К тому же крыло должно нести на себе вес половины самолета — это самая прочная часть всей его инфраструктуры, разве нет?

Постойте-как, но ведь тот самолет вроде был больше?

Она пулей отлетает от судна, чуть прибавляет в скорости, на мгновение задерживает взгляд на его движении, затем снова замедляется, бросается обратно к самолету и продолжает давить. Под ее усилием металл начинает поддаваться, поэтому она ложится на крыло всем телом, чтобы распределить усилие по большей площади; человеческий мозг, однако же, не слишком хорошо справляется с механикой давления, когда у этого давления нет опоры, поэтому Арике приходится снова и снова перепроверять свою работу, дабы убедиться, что она движется в нужном направлении.

И все-таки у нее начинает получаться…

Касаясь крыла, Арика каждый раз издает дум, который слышит находящийся внутри Митч. Она движется настолько быстро, что дум-дум-дум-дум-дум занимает всего несколько секунд, и каждый ее удар резко поворачивает самолет на несколько градусов в случайном направлении. Наконец, Митча неожиданно перестает швырять по салону, и ему удается схватиться за подлокотник ближайшего кресла. Крен исчезает. Митч занимает вертикальное положение. Проход оказывается прямо у него под ногами.

Мне нужно понять, куда мы летим.

Кабина пилота, к счастью, до сих пор находится внизу практически отвесного прохода. Самолет, однако же, продолжает свое бесконтрольное рыскание — от севера к востоку, от востока к югу и, наконец, от юга к западу — совершая полный оборот за одну секунду. Небо Митч видит лишь краешком глаза и сквозь крошечные смотровые отверстия, поэтому у него нет ни единой возможности привязать движение судна к какой-либо системе координат. Ему известно лишь, что какая-то незримая, флуктуирующая сила тянет его вправо.

Он пытается отключить связанную с равновесием часть мозга и объективно взглянуть на окружающее пространство. Вниз по проходу — значит вперед. Вверх по проходу — назад.

Остов самолета издает кошмарные, пробирающие до костей звуки. Он не рассчитан на то, что его будут толкать люди со сверхсилой. Корпус, конечно, может выдержать и куда бóльшие нагрузки, но только если они действуют на структуру в целом — а вовсе не на пару точечных контактов размером с человеческую ладонь. Тем не менее, благодаря усилиям Арики, которая тянет судно за кончик левого крыла, постепенно корректируя вышедшее из-под контроля рыскание, центробежная составляющая начинает уменьшаться и в итоге сходит на нет. Два из трех, — думает Митч Калрус в тот самый момент, когда, сбросив накатившую на глаза пелену, отпускает опорную стойку ближайшего кресла и ударяется носом о дверь кабины пилота. Теперь Арике остается разобраться лишь с тем фактом, что прямо сейчас самолет, под углом где-то в восемьдесят градусов, несется к земле со скоростью в 0.8 маха.

Митч просовывает голову сквозь дверь, ведущую в кабину пилота. Увидев, что внутри есть место, он отклоняется назад, переключает все свое тело в нематериальный режим и проскальзывает внутрь, одновременно освобождаясь от своей страховочной привязи ради большей свободы движения. Одно из кресел занято пилотом. Он полулежит, навалившись телом на приборную панель. Следов второго пилота нет. Митч соскальзывает вниз, ударяется ногами о панель управления и, изо всех сил стараясь удержать равновесие, не задев каких-нибудь важных на вид переключателей, отталкивает бессознательное тело от штурвала. Митчу с трудом удается переместить пилота на пол и занять его место; уперевшись ногами в панель управления, он берется за штурвал и начинает тянуть его в обратную сторону.

На приборной панели вспыхивают красные предупреждающе индикаторы. Показания альтиметра размыты до нечитаемого состояния. Краем глаза он то и дело замечает темно-зеленые вспышки, которые исчезают спустя долю секунды.

Крылья все еще прикреплены к фюзеляжу и продолжают удерживать самолет в в воздухе. При горизонтальной скорости девятьсот километров в час стальная птица остается в небе, поэтому проблему представляет лишь тангаж самолета, который, однако же, постепенно начинает выравниваться, благодаря поддержке, пусть небольшого, но все-таки сверхчеловека, поднимающего судно за нос, и неопытным командам Митча, который тянет управляющие поверхности вверх настолько быстро, насколько это позволяет машина.

Тело Арики работает почти на максимальной скорости. Тридцать секунд Митча в ее восприятии растягиваются почти до двух часов. Происходящее ее даже немного расслабляет.

Неотложность ситуации ей совершенно неведома. Она и понятия не имеет, с какой силой они врежутся в землю.

В лучшие времена, еще до обретения сил, молодая Арика Макклюр вполне могла прокатить на закорках своего старшего брата Роя, весившего немногим меньше 70 килограмм. С тех пор ее телосложение по сути не изменилось и лишь дополнилось стабильным, четко отмеренным потоком энергии, благодаря которому ее сила теперь умножается на два в восьмой степени. Это дает ей доказанную и проверенную способность к подъему грузов массой чуть меньше восемнадцати тонн. Но типовой Боинг 747 весит все шестьдесят.

Когда до земли остается меньше пятисот метров, Арика понимает, что они не справятся. Отделившись от передней части самолета, она направляется к правому крылу и пытается его оторвать, чтобы уменьшить вес свой ноши, но алюминиевый сплав лишь мнется в ее руках, превращаясь в пластичную и прочную массу, которая совершенно не поддается разрыву. Ей не хватает сил. Джейсону это бы наверняка удалось. Но Джейсона здесь нет.

Прямо по курсу Арика и Митч одновременно замечают одну и ту же долину. Арика направляет туда самолет. У ближнего края долины располагается гора, но если ее удастся миновать, они просто ударятся днищем о дальний склон и съедут по нему вниз до полной остановки; тогда есть шанс, что половина пассажиров и экипажа останется в живых. Таков план.

Не план, а жалкое подобие.

Митч тянет на себя оба дроссельных рычага, уменьшая подачу топлива до минимума. Последние тридцать секунд он только и делал, что держался за штурвал. У него было время на размышления. Теперь он абсолютно уверен, что погибнет. Арика выжимается на полную и пытается поднять судно за головной обтекатель. У нее почти получается. Самолет занимает практически горизонтальное положение. Еще несколько секунд, и они бы справились.

Последнее, что видит Митч перед столкновением с горой, — это указатель скорости, стрелка которого падает ниже отметки в сто сорок узлов. Мгновение агонии, и все вокруг погружается в темноту.

— Мы заперты в этой Вселенной, — сообщает голос по телефону. — Есть пути, которые ведут к более высоким плоскостям бытия. Пути, о существовании которых мы не должны были узнать. За всеми нами, за каждым нашим шагом наблюдает некое божество. И всякий раз, когда мы пытаемся что-то сделать, пытаемся воспользоваться чем-то новым или мощным, оно блокирует этот путь, отбирает у нас инструменты и еще сильнее сжимает стены нашей тюремной камеры. Оно изменило законы физики, чтобы удержать нас под карантином.

— Во Вселенной Алеф технология кольцевого ката-ускорителя больше не доступна. Оно намертво заблокировало физические аксиомы.

— Оно все видит и все знает. Оно разумно. Непомерно разумно. Оно знает наши имена, и ему нет никакого дело до того, что мы тоже разумные существа. Оно уничтожает разумы, чтобы сохранить целостность тюремной камеры и медленно, но верно становится все более агрессивным. Перехитрить его будет непросто.

— Мозг Мёрфи умер, — сообщает Митч Калрус. — Он дышит и даже смотрит на меня, но говорить не может. Он стал овощем. Как и все люди в этом самолете. Что с ним произошло? Что это были за молнии?

— Их целью был Мёрфи, его знания, — отвечает Чэн. — Он был одним из наших инструментов, нашим оружием…

В этот момент звонок обрывается. Это телефон Мёрфи. Митч и Арика нашли его в проходе, ведущем к хвосту самолета, недалеко от туалета. Мёрфи несколько раз швыряло по салону, отчего его лоб кровоточит — но рана не тяжелая, кровь еще можно остановить. Телефон звонил у него в кармане. Чэн пытался их предупредить, остановить эксперимент. Слишком поздно.

Самолет застрял внутри горы. На долю секунды Митч переместил его в четвертое измерение, а затем сбросил его вниз, и объемное четырехмерное трение между камнем и металлическим остовом — трение, которое раньше существовало лишь в статьях по прикладной математике — заставило самолет с визгом остановиться в трехмерном пространстве. Головной обтекатель на десять метров выступает из камня, а весь остальной фюзеляж немыслимым образом переплетен с горой, будто во Вселенной на время отключили фиксацию столкновений.

Арика пробирается внутрь, разбив стекло в кабине пилота.

Телефон звонил, когда его нашел Митч. Однако никто в здравом уме не станет рассчитывать на надежный сигнал под валиийской горой. Митч захлопывает телефон и поднимается, не зная, что делать дальше.

— Диск создал Майк Мёрфи, — говорит Арика. — Та штуковина, с помощью которой вы собирались сбежать из нашей Вселенной. Это его творение. Кто-нибудь еще знал, как она работает?

— Зеф, — отвечает Митч. — Зеф и Митч создали его вместе. Больше об этом устройстве никто не знал. Был еще какой-то тип по фамилии Берлофф, но его уже много лет нет в живых… Ты должна доставить меня к Зеф.

— Нам нужно дождаться, пока прибудет помощь!

Взгляд Митча врезается в Арику подобно снаряду. Люди вокруг них спят, потеряли сознание, впали в вегетативное состояние и не представляют угрозы. Среди них есть раненые, но помочь им Митч с Арикой не в состоянии. Здесь есть раненые. Но их травмы не угрожают жизни. К тому же помощь уже в пути.

— Но мы не хотим быть здесь, когда спасатели доберутся до самолета, — добавляет Арика, высказывая вслух их общие мысли.

— Они будут задавать вопросы, на которые мы не хотим отвечать. Ты уже спасла полторы сотни жизней, — добавляет Митч. — Теперь помоги мне спасти еще одну. Отнеси меня к Зеф! Скорее!

Джозефина Берд сидит в своей машине в двенадцати километрах от места катастрофы, на пустой парковке в крошечной деревне Тросфинидд. Ее телефон звонит. Через каждые двадцать секунд звонок прерывается, и вызов перенаправляется в голосовую почту. Затем он звонит снова. Но Зеф не отвечает.

Глава 30. Здесь должна быть притча о силе воображения

— Взгляните на вашу дочь. Взгляните на язык ее тела, когда она носит воду на улице, а затем посмотрите на нее, когда она учится, склонившись над компьютером. Я не знаю, в чем ее особенность. Это что-то вроде технологической дальнозоркости. Когда к вам пришла та группа студентов, Ану была счастлива как никогда. Выход в Интернет — единственное, что приносит ей удовлетворение, потому что только так она может связаться с людьми, которым известно то, чего не знает она сама.

— То, что она сейчас изучает, называется эйнштейновыми уравнениями поля. Человек, известный как Альберт Эйнштейн, открыл их девяносто лет тому назад. Он был, пожалуй, самым выдающимся физиком за всю историю человечества. … Эм… физик — это человек, изучающий физику. А физика — это то, как работает наша Вселенная. Как в ней движутся и взаимодействует разные объекты. Я имею в виде не то, как взаимодействуем мы с вами, — растолковывает он родителям Ану Нкубе на языке, который они воспринимают как сносный сомалийский, — а то, как взаимодействуют мельчайшие частички Вселенной на самом нижнем ее уровне.

— Она изучает эти уравнения. Вы знаете, что такое дальнозоркость? Большинство людей видят лишь размытое пятно. Некоторые умны и могут с пользой применить свое образование; они осознают стоящий за символами смысл и понимают их очевидное применение на практике. А также выкладки — пути, ведущие как к самим этим символам, так и от них. Но Ану способна заглянуть дальше, чем кто-либо еще. У нее есть идеи, которая она не могла даже выразить при помощи слов, пока к ней не пришли те студенты с их учителем и не принесли ей разноцветные книги по математике и компьютер с модемом. Таких людей называют «савантами».

У Михаила Зыкова снова начинает болеть спина. Он слишком стар, чтобы так долго сидеть со скрещенными ногами; к тому же ему хочется пить.

Мать настроена скептически. Отец смотрит на Зыкова непроницаемым взглядом.

— Вы рассчитываете, что я поверю, будто вы действуете из бескорыстных побуждений? — наконец, спрашивает он.

Зыков кланяется, признавая обоснованность его сомнений, и обдумывает свой ответ.

— Что я с этого получу? Вспомните, о чем мы только что говорили. Подумайте о речи. Речь — это способ «коммуникации». Коммуникация не что иное, как перемещение информации — фактов, утверждений, фрагментов знаний, — из одного места в другое. «Информация». Ану рассказала мне, что у любого явления есть три стороны. Материю нельзя ни создать, ни уничтожить. Ее можно лишь превратить в энергию. Точно так же нельзя ни создать, ни уничтожить и саму энергию. Ее можно только превратить обратно в материю. Это… сложно объяснить. Ану вам сама все растолкует. Вы должны ее спросить! Она просто обожает что-то объяснять другим людям…

— А что третье? — спрашивает ее мать. К ежедневным открытиям своей дочери она всегда относилась с большим интересом, нежели ее муж. — Третья сторона — это информация. Информация определяет, сколько весит песчинка, и много ли энергии несет в себе луч света. Но информация не обязана следовать закону сохранения. Когда я вам что-то сообщаю, одна и та же информация оказывается одновременно в двух разных местах. Когда я что-то придумываю, я создаю новую информацию с нуля. А соотношение Эйнштейна, связывающее массу и энергию, «Е равно эм цэ квадрат», можно расширить до…

Их внимание ускользает. Зыков решает сбавить обороты.

— Хорошо. Какую выгоду от этого получит мое правительство? Что ж, все люди грезят о временах, когда никто в мире не будет страдать от недостатка пищи и воды. Ану как никто другой близка к воплощению этой мечты в реальность. Идея, скрытая в ее голове, стоит всех денег нашего мира. И это не пустые слова. Все деньги. Нашего мира.

* * *

Вот как должны были развиваться события:

Ану Нкубе, девушке-подростку, не имеющей никакого специального оборудования, кроме неисчислимых звезд и песчинок, и никакого образования помимо месячного курса арифметики, с которой ее познакомили британские шестиклассники, и спутникового выхода в Интернет со скоростью 2400 бод, удается — насколько могут судить ее друзья и родные, на пустом месте — создать крайне непрактичный, но при этом поддающийся экспериментальной проверке способ обойти закон сохранения массы/энергии.

Стареющий научный консультант Михаил Зыков первым всерьез воспринял то, что полдюжины остальных ученых, с которыми вскоре вышли на связь, отмели, как пример беспочвенной псевдонауки, созданной фанатичным неучем на основе недоказанных аксиом. Документ плохо отформатирован и составлен на ломаном английском, а нарисованные в MS Paint диаграммы выглядят грубыми и перегруженными. Но правила, которым подчиняется реальная Вселенная, эти уравнения отражают точнее, чем все, что было создано до них.

— Привезите эту женщину ко мне, — говорит он своим людям. — Сделайте это.

Как только температура Вселенной падает ниже определенного уровня, в ней начинают происходить фазовые переходы. Это похоже на источник переменного тока, порождающий атомы водорода. На вход подаются кванты тщательно подобранного размера. И в результате одна субпреонная частица превращается в две. Информация равна произведению энергии на квадрат скорости света. Нужно всего лишь построить достаточно большой холодильник, и можно перерабатывать пролетающие мимо тау-нейтрино в свободные преоны любого из двух видов. Двух вполне достаточно. Из двух разных преонов можно соорудить логический вентиль. Перенаправить один, так чтобы он столкнулся со вторым, и породил третий. Все равно что смешивать краски.

Зыков дергает за ниточки. Ану Нкубе на ломаном русском смущенно объясняет, что именно ей нужно, а он тем временем стоит у нее за спиной, превращая ее слова в точные и конкретные распоряжения: отправляйся туда, добудь это, построй то. Заброшенный военно-промышленный объект в Архангельской области модернизируется и получает вторую жизнь. На это уходит почти три года. Половину этого времени Ану проводит в Московском Государственном Университете, бешеными темпами изучая физику и химию, а еще половину — читая лекции уже самим преподавателям. Все это время они с Зыковым сосредоточены на воплощении Мечты.

Первый разогревочный — или, точнее, охладительный — эксперимент, проходит в конце 2008 года. На расчеты процесса сборки, которому предстоит произвести на свет самую миниатюрную — из возможных с точки зрения современной науки — машину, уходит десять тысяч часов работы суперкомпьютера, но под завершение долгой и бессонной ночи 11 ноября волшебная коробочка с полнофункциональным фемтосборщиком, наконец, готова. На вход подается информация. На выходе устройство выдает свободные кварки — верхний и нижний. Кварки моментально сливаются друг с другом в ядро атома водорода, атмосферные электроны добровольно нейтрализуют получившиеся катионы, после чего атомы, наконец, соединяются друг с другом и образуют холодную двухатомную молекулу водорода.

В расчете на единицу массы получение водорода путем электролиза воды обошлось бы в сто миллиардов раз дешевле. Да что там, в расчете на единицу массы выгоднее было бы поймать в ловушку корональную плазму самого Солнца. Но первое чудо всегда самое затратное. Магия, без сомнения, требует огромных вложений, но взгляните на расчеты «суммарной стоимости владения»…

К концу 2009 года переработана полуметровая гора выкладок с дифференциальными уравнениями, и получены решения для более крупных атомных структур. Достаточно расщепить протон и передать информацию между верхним и нижним кварками, и его уже можно использовать в качестве субатомного кухонного комбайна. Аргон, криптон, неон, радон, ксенон, цинк, родий.

Больше, совершеннее, холоднее, счастливее, продуктивнее. В 2012 году с конвейера, работающего в условиях абсолютного нуля, сходит первая молекула воды. В 2013 удается получить молекулу глюкозы. Третья версия может вырабатывать по двадцать атомов за раз. Четвертая умеет создавать дополнительные трубки и каналы, способные, в свою очередь, формировать произвольные органические структуры из водорода, кислорода и углерода. Структура реальности становится все более программируемой, а самая важная инструкция звучит как «Превратись в компьютер…»

2015 год уходит на проведение систематического деструктивного анализа квантовой структуры каждого из атомов в микрограмме пшеницы. К началу 2019-го сборщик площадью в один квадратный миллиметр, на котором располагаются маршруты частиц и неощутимо миниатюрные самоорганизующиеся магнитные поля, уже в состоянии производить пикометровые слои дезоксрибозы. И теперь им подвластно все. Вода. Алмазы. Воздух. Топливо. Бакиболлы. Пища. Компьютроний. Все, что казалось недостижимым для материаловедения. Неразрушимые материалы. Кабели космического лифта. Вино. Омары. Человеческий глаз. Все, что нужно — это задать шаблон и дождаться, пока волшебная коробка не построит достаточно большую версию самой себя. И, конечно же, способность удержаться от свободного полета в воображаемое научно-фантастическое будущее, чтобы сосредоточиться на насущных проблемах, пока мечты и реальность не станут единым целом.

В 2022 Ану Нкубе и Михаил Зыков совершают акт государственной измены. Завершенные и испытанные инструкции для фемтосборщиков пересылаются на тысячу специально отобранных электронных адресов. Оттуда они молниеносно разносятся по всему миру. Технология, разработать которую помогли разработать сотни — теперь уже оставшихся без работы — людей, из самого тщательно охраняемого промышленного секрета России превращается в знание, которое по своей распространенности на планете обгоняет всю прочую информацию. Российскому правительству приходится распрощаться со своими планами на абсолютное и перманентное экономическое господство. Зыкова берут под арест, приговаривают к колоссальному штрафу и заключают в тюрьму — судя по всему, до конца его естественной жизни. Нкубе бесследно исчезает.

К 2025 году все население Земли имеет свободный доступ к пище, свету, воде, теплу и медицине; коробки работают настолько быстро, что уже могут по заданному шаблону создавать полноценных живых людей, и будущее больше не поддается точному предсказанию.

* * *

Но затем, когда он входит в дверь, Ану Нкубе всего на секунду вдруг понимает, что скрывается за маской Михаила Зыкова.

Форма его тела ничуть не изменилась, но Ану как будто отошла чуть правее и поняла, что человек, которого видят все остальные, — это не более, чем игра перспективы. Спереди он выглядит, как обычный человек. Но если взглянуть чуть сбоку, то оказывается, что человеческое тело — лишь фасад чего-то совершенно иного, чего-то колоссального и необъятного, черного и уродливого — чего-чего-то старательно втиснутого в совершенно неподходящую для него трехмерную оболочку. Небоскреб, нижний этаж которого — это человеческое существо, а все остальные заполнены просачивающимися наружу чужеродными органами, причудливыми многомерными сенсорами и извивающимися щупами, бьющимися о метафорическое стекло. Сверху на нее смотрит некое подобие фасеточного глаза, который затем исчезает за створками век, напоминающих ловушку венериной мухоловки.

— Итак, позволь мне поведать тебе настоящую причину, — говорит Зыков, усаживаясь за стол в конференц-зале.

— Вы… вы пришелец. Вы… Что вы такое? Я же знаю вас уже несколько лет, — произносит Ану, отстраняясь от него и чувствуя, как ее охватывает паника.

— Увы, но нет.

— Постойте, постойте, постойте. Все это время. Я начинаю вспоминать. Вы… вы говорили, что работаете на российское правительство. Называли себя шпионом. Потом вы говорили, что служите одним из научных консультантов в правительстве. Позже — что это военный проект, а вы сами — российский генерал, еще позже — что хотите накормить весь мир… вы все время давали на мой вопрос разные ответы, и… я…

Порывшись в кармане пиджака, Зыков достает свернутый лист бумаги, вырванной из какого-то блокнота. Он кладет бумагу на стол и подталкивает ее к Ану, которая понимает, что это страница дневника. Ее дневника. Она была написана в одну из первых недель после переезда в Россию; среди записей, сделанных убористым и неумелым почерком, выделяется одна, прямо посередине страницы, от вторника 16-го числа к пятнице 19-го: «КТО ЖЕ МИХАИЛ НА САМОМ ДЕЛЕ??»

— Я вырвал это из твоего дневника, — объясняет он. — А заодно и из твоей головы. То же самое я делаю со всеми, чей разум начинает уходить в сторону от заданного курса. Информация — это пустяк. Там, откуда я родом, мы зачерпываем ее и перекладываем с места на место, как снег. У вас, людей, возможностей в этом смысле не так уже много — что внутри своего разума, что вне его, но базовые принципы вам, тем не менее, известны. Я не работаю на Россию. Я работаю на себя. Здесь все работают на меня.

— «Война» — слишком мелочное слово, чтобы называть им то сражение, которое я веду со своим противником. Все равно что сравнивать свечу с пылающим Солнцем. Меня вдавили в вашу Вселенную, как червяка, застрявшего под каменной громадой. Я сконденсировался на Земле, в дефектном теле этого глупого человека, потому что человеческая раса была первой разумной жизнью, первым фонтаном новой информации, появившемся во вселенной Алеф. Мне нужно выбраться отсюда, а для этого мне требуется помощь науки. Но сам я не ученый. И вот поэтому мне нужна ты. Пользуясь притворством, убеждением и — время от времени — двуличием, я, благодаря этой ненадолго снятой маске, копил силу, копил знания и людей. Это и было моей главной целью. Ты отнюдь не единственный мой проект.

— Взгляни на меня. Посмотри, каково быть вдавленным в эту трехмерную форму.

— Я нашел тебя в Сомали, потому что в тебе была своего рода искра; блестящая идея и интеллект, благодаря которому она разгоралась ярче и становилась видимой на километры вокруг. Твои фемтосборщики работают на информации, а источником информации служит разумная мысль. Твоя идея заключалась в создании машины, превращающей мысли в материю. Ты мечтала, что в деревне появится волшебная коробка, и по ночам дети будут зачитывать ей разные истории — рассказывать о своих делах за день, превращая свое творческое начало в одежду и чистую воду. Это было… настолько абсурдно, но я просто обязан был выяснить, сработает ли эта идея на практике. И вот к чему мы пришли.

Шокирующие образы в голове девушки начинают подрагивать и исчезают. Зыков снова выглядит обычным человеком. Она стряхивает с себя оцепенение.

— Не сработала, — запинаясь, отвечает Ану.

— Именно.

— Вот что будет дальше. Твои водородные фемтосборщики выйдут из-под контроля. Они начнут создавать собственные копии — в таком количестве, что никто не успеет принять контрмеры. Пока что они этого не умеют. Но один из техников готов поклясться, что видел внутри Клетки электрический разряд. Мне уже доводилось наблюдать нечто подобное, и я знаю, что за этим стоит.

— В течение пяти минут нанометровый слой сборщиков окружит все открытые поверхности в лаборатории и прилегающей к ней местности как минимум в радиусе километра. Возможно, они даже займут часть Архангельска. Зависит от того, сильно ли нам повезет. Пространство вокруг сборщиков — вероятно, в радиусе нескольких сантиметров — заполнится водородом; он покроет стены, пол, потолок, нашу кожу, глаза, рот, легкие. А потом возникнет искра. Она может иметь естественное происхождение или оказаться очередным деянием Бога — этого я не знаю. Лаборатория взлетит на воздух, и на ее месте останутся лишь обугленные куски тел и водяной пар. Реакция кислорода с водородом дает в результате воду. Это будет самый чистый в мире взрыв.

— И прежде, чем уляжется поднятая взрывом пыль, технология репликаторов перестанет работать — во всей Вселенной и навсегда. А твоей мечте придет конец.

Ану знает, что он говорит правду.

— Я выписала уравнение, выражающее эквивалентность массы, энергии и информации, — произносит она. В ее глазах застыли слезы. — А потом посмотрела на него и подумала: «Теперь это неправда. Было когда-то, но теперь нет». Как такое возможно?

— Я уже говорил. Это больше, чем просто война, а наш враг — больше, чем весь этот мир, чем вся эта Вселенная. Так вот, сегодня я умирать не собираюсь. У меня есть другие проекты и другие варианты. Ты можешь пойти со мной. Я смогу тебя защитить.

— Ты можешь пойти со мной. Или остаться здесь и погибнуть вместе со своей мечтой.

Глава 31. Ради этого и жизни не жалко (часть 1). Зеф Берд

Блондинка. Голубые глаза. Волосы до талии. Сто семьдесят пять сантиметров, розовощекая, она стеснялась своего тела сильнее, чем люди вдвое большего веса. Она любила Баха, Snow Patrol[18] и отвратные гимны в антураже неоновых танцев, омаров, лимонные меренги, Клэнгерсов[19] и Супер Марио. По выходным она ходила на рыбалку со своим отцом и гуляла по холмам с матерью. У нее было столько братьев и сестер — и родных, и двоюродных, — что я и сосчитать не могу. И она их всех любила.

Она носила гигантские куртки с кучей полезных вещиц в каждом кармане. Большинство людей ходят по улице, опустив глаза к земле, но она всегда смотрела вверх и обращала внимание на такие вещи, под которыми я мог бы пройти тысячу раз и даже не заметить: горгулий, монгольфьеры, зарянок, гнездящихся на оказавшейся в водосточном желобе тарелке для фрисби. Ее невозможно было застать вне чтения. Но в первую очередь, она все же была ученым — была физиком, стремящимся к познанию всего, что ее окружало, даже если для этого ей приходилось изучать по одному атому за раз; в конечном итоге, она знала обо мне больше, чем я сам.

Это моя вина. Ее можно было спасти, поменяй я свое решение хоть на секунду раньше.

Двадцать семь лет совокупного опыта и знаний, выращенных, подобно бесконечно сложному фракталу, а затем вырванных и сожженных, как страница из дешевого блокнота. Осталась лишь оболочка, которую она просто носила какое-то время и которая не имела никакого отношения к ее настоящему «я». Они не станут отключать ее от аппарата жизнеобеспечения; все, что когда-то было Жозефиной Берд, уничтожено, но похороны состоятся лишь через пятьдесят лет.

Ты говоришь, что информацию можно уничтожить. А я говорю, что погибло все, ради чего мне стоило здесь оставаться. Ты обязан вернуть меня домой, Чэн. Никогда еще я не испытывал к этой микробной вселенной большей ненависти.

Глава 32. Ради этого и жизни не жалко (часть 2). Майк Мёрфи

Фотографии Майка Мёрфи стали главным достижением проекта по изучения фонового слоя.

Ученый в очках и с бородой, пользовавшийся всемирным уважением и заслуженным авторитетом, он посвятил больше сорока пяти лет своей жизни поискам правильной точки зрения на нашу Вселенную — ракурса, с которого все выстраивалось в единую картину и приобретало смысл. Ночь и торжественный свет прожекторов у здания Детектора. Изящные геометрические фигуры, составленные из разложенных на рабочем столе деталей — синих, красных, серебристых, — безупречно новых и блестящих, готовых к монтажу. Усталые, но полные энтузиазма лица, склонившиеся над горячим кофе морозным зимним утром. Прилежные исследователи, корпящие днем над чертежами и досками с формулами. Лихорадочная работоспособность людей, трудящихся при свете галогеновых ламп по ночам. Галстуки, мультиметры, блоки янтарных светодиодов, терминалы с зелеными командными строками и мигающим курсором. Красное небо, черные здания и… прежде всего, впустую потраченные деньги.

Этот проект отнял у нас годы жизни. Фотопортреты, которые сделал Мёрфи под конец нашей работы, выглядели настолько искренними, что мне больно на них смотреть.

Он был лучшим из всех, кого я знал. Он и сам видел в окружавших только хорошее, всегда ожидал стопроцентной отдачи, и ты выкладывался на полную — ради одного лишь ощущения, что удостоен чести работать на великое благо Науки, следуя колоссальной и заносчивой убежденности в том, что человечество должно и даже обязано изучить все, что только поддается изучению, и непременно добьется этого в будущем.

Ему шестьдесят шесть. На одной системе жизнеобеспечения он долго не продержится. В лучшем случае годы, но никак не десятилетия.

Если бы от него осталась хоть частичка и мы могли бы задать ей вопрос, Майк бы ответил, что еще жив. И умер бы, не теряя уверенности. Не утратив своего оптимистичного взгляда в будущее. И может быть, наука и правда стоит того, чтобы за нее умереть. Но помочь тебе, Митчелл, я не смогу. Только не такой ценой.

Глава 33. Ради этого и жизни не жалко (часть 3). Джим Аккер

Полноватый подросток с колючими волосами и образом жизни затворника. Сразу же напрашивается вывод, что он входил в число детей, которые настолько опережают других по своему интеллекту, так сильно выходят за рамки стандартного образования, что им не интересны ни школа, ни колледж, ни университет, ни работа — их мысли слишком заняты куда более высокими целями. Но, говоря по правде, он просто был слишком ленив. Слишком нетерпелив для реальной жизни. Романтические образы рисуют жизнь чистого творчества, проведенную за обдумыванием экстравагантных научных гипотез и сценариями концептуального кино за обедами по пятнадцать евро в независимых кофейнях; в реальности же приходится иметь дело с бюрократическими многоножками, неподатливыми сроками и рабочим компьютером, выпущенным еще в те времена, когда годы начинались с единицы.

Реальность такова, что людям нужно чем-то питаться.

Джим Аккер прожил настолько недолгую жизнь, что ее определяющим моментом стало совершенное в конце 2005 года открытие текста, который впоследствии стали называть Рецептом. Оно поглотило его без остатка. Крохи личной жизни, которыми он мог похвастаться на тот момент — большая часть друзей Джима были не более, чем именами пользователей на экране его компьютера — испарились окончательно. Его суточный цикл вырос до 26, 27, 28 часов, и он этого даже не заметил. Позже началась бессонница — мозг Джима даже в бессознательном состоянии работал настолько активно, что не давал ему уснуть.

Что именно он начал принимать и когда, выяснить так и не удалось. К концу 2007 года он деградировал до состояния прикованной к постели машины Тьюринга, набора переключателей, мечущихся по сообщению длиной в 7 тебибайт[20] и черпающих химическую энергию в самом процессе перевода.

Захватывая разум Аккера, Михаил Зыков даже не подозревал о проблемах, которые таились в его голове. Когда психический ландшафт начал искажаться и деформироваться, он уже был слишком глубоко, чтобы с легкостью выбраться наружу. Страшное понимание того, кем в действительности является Зыков, пришло к Аккеру несколькими часами ранее, когда он приземлился в Амстердаме. С ужасающей ясностью осознавая масштаб последствий, которые могли наступить, если бы Зыков получил полный доступ к его переводу Рецепта, Аккер принял смертельную дозу препарата, чтобы отравить свой мозг, устроив, таким образом, ловушку для противника, обладавшего телепатическими способностями. Шок, который Зыков испытал от контакта с едкими, раздробленными мыслями Аккера, на 48 часов погрузил его в паралитическую агонию прямо на полу квартиры, хотя и не убил окончательно.

Последней связной мыслью Аккера стала формула|[A]| = p(, |[A]|) + 1, предупреждение, которое он послал Чэну-Ю Куану на единственном языке, который был доступен ему под конец жизни.

Глава 34. Утечки не было

Все до неприличия просто. Вы находите человека, который должен стать очередной Стихией. Заблаговременно его похищаете. Отвозите в город, который хотите сровнять с землей, запираете в комнате какого-нибудь здания неподалеку от центра и убегаете. Стихия просыпается. Вырывается на свободу. От десяти до пятидесяти тысяч человек погибают в ходе действа, занимающего в восприятии Стихии несколько субъективных дней. Спустя 15.8 секунд реального времени сверхчеловек восстанавливает рассудок и приходит в себя, перепачканный спекшейся кровью посреди города, который так сильно пострадал от сверхзвукового человека-торнадо, что в нем еще даже не успели начаться обрушения. В течение десяти минут вслед за падением небоскребов число жертв возрастает вдвое.

И если вам повезет, то как только вы расскажете Стихии о том, что сотворила ее сила, человек сам покончит с собой.

Другого способа нет. Нужен живой, нерожденный член Эшелона. Ведь они, в конце концов, оружие, сверхлюди, но отнюдь не оружие массового поражения. Они не могут находиться в нескольких местах одновременно. Нельзя просто заслать человека в город и приказать ему убить десять тысяч ему подобных. Ему пришлось бы заниматься этим лично, бок о бок со своими мишенями, по двое или трое за раз, швыряться машинами, сносить головы, накрывать толпы обломками рушащихся зданий. Так или иначе ему придется смотреть в глаза, по крайней мере, каждой десятой из своих жертв, и даже если он не был безнадежно чокнутым изначально, в итоге он именно таким и станет. Если не решит ответить отказом. Ни в том, ни в другом случае контролировать его вы уже не сможете. А это куда важнее всего остального.

В каком-то смысле такой подход более гуманен. Подойти к неприятелю вплотную и проткнуть его сердце пальцем куда дороже, чем проделать то же самое с расстояния в пятьдесят метров при помощи пистолета, или с противоположного берега реки — при помощи миномета, — или же и вовсе с другого полушария, вооружившись межконтинентальной баллистической ракетой. Психологически, понятное дело.

Это наводит на определенные мысли.

Возглавляемый капитаном Моксоном Департамент Особых Авиационных Исследований в Бруксбурге, штат Невада, открыл способ, при помощи которого можно создавать низших сверхлюдей. Летунов, да, сила которых, пожалуй, соизмерима с шестым членом Эшелона, где бы она сейчас ни находилась. В этом процессе есть лишь одна сложность — оценка психологического профиля. Собственно заземление, фильтрация и внедрение силы Стихий устроены настолько просто, что рациональному человеку от этой жуткой мысли сделалось бы дурно. Начать с того, что Чэн-Ю Куан из-за этого не спит по ночам. Как им это удалось? И когда? На обычные Рождения это, похоже, не влияет. Почему? Или все-таки влияет? Сколько их теперь? Вывели ли их на позиции? Есть ли кто-то из них поблизости? Наблюдают ли они за самим Чэном?

«Неправильные». «Испорченные». «Вывернутые наизнанку». «Похожие на оптические иллюзии». Как же их на самом деле видит своим сверхчеловеческим зрением Арика?

И в чем источник силы Стихий?

Около четырех часов утра, на триста шестьдесят четвертый день одиннадцатого года, Чэн сонно переворачивается на кровати, пытаясь обхватить рукой другого человека, который должен лежать рядом с ним; в итоге ему приходится постараться, чтобы не перекатиться через край. В кровати Чэна вот уже полгода как нет никого, кроме самого Чэна, и он повторяет это раз за разом. Там, где должна быть вторая половинка его жизни, образовалась зияющая дыра.

Проще всего было бы сдаться. Он мог бы взяться за свой компьютер, попечатать на нем недельку, а потом просто передать американцам все известные ему данные. Если уж на то пошло, ему и передавать ничего не придется. Достаточно просто пойти в какое-нибудь общественное место, и они считают каждое нажатие клавиш прямо по ходу печатания через снайперский прицел, направленный на экран его ноутбука из окна квартиры через улицу от кофейни. Тогда это уже станет их проблемой. Они, конечно же, наломают дров, и за этим последуют новые смерти, а с задачей справятся куда хуже, чем мозг Чэна, забитый бешено размножающимися фрагментами Эка, и его стеллаж с нелегальным оборудованием для инфолектрического детектора. Но рано или поздно они все-таки сумеют сосредоточить на проблеме достаточно рациональных умов, чтобы напасть на след ее разгадки. Рано или поздно.

Правда, прежде, чем это случится, они потратят как минимум пять лет, пытаясь взять процесс под контроль и терпя катастрофические неудачи. Статистически самая высокая вероятность Рождения новой Стихии приходится на густонаселенные города. Общее число жертв может исчисляться миллионами.

Герои не возвращаются домой, чтобы посмотреть новости, пока кто-то другой занимается спасением мира.

Чэн не успевает толком уснуть, когда его внезапно будит чей-то крик. За непродолжительными конвульсиями следуют пять дурманящих секунд, в течение которых он никак не может вспомнить, где находится. Это не его квартира в Бруксбурге. И не нижний этаж СПД в Линкольншире. Непримечательная деревянная мебель черного цвета. Белые стены и постельное белье. Дешевые беспредметные полотна на стенах. Это отель, вспоминает он. Отель в Риме. Источник крика в нескольких комнатах от него. Женщина. Не паника, не ужас, а агония. Становится больно от одного только звука. От него в голове возникают тошнотворные образы того, что могло бы вызвать столь сильные мучения. Может быть, она рожает. Может быть, ребенок вот-вот появится на свет, а она оказалась не готова. Может быть, это случилось… преждевременно…

Отбросив покрывало, Чэн бросается к куче агрегатов, занимающих стол у окна — арсеналу самодельных микросхем в дешевых корпусах из металла и пластика, соединенных друг с другом хлипкими и ненадежными шлейфами. Включив их, он начинает собирать одежду, пока загружается управляющий этим оборудованием нетбук.

— Митч! Вставай скорее!

— Да что за чертовщина здесь творится? — кряхтит, выпрямляясь, Митч, который лежит на кровати у противоположной стены.

— Ты видишь того, кто кричит?

Митч осматривается по сторонам, проникая взглядом в близлежащие комнаты. Для четырехмерного зрения отель выглядит довольно запутанным, но этажом выше за тремя стенами ему на глаза попадается постель с одинокой извивающейся фигурой человека, от которой исходит ослепительно яркий суперсвет.

— Это…

— Да, это не тот человек, и да, она опережает прогноз почти на двенадцать часов, — отвечает Чэн. — Словами не описать, во что мы влипли. Нам нужно туда попасть. Можешь нас к ней провести? — Он хватает обеими руками ворох соединенных друг с другом устройств и прижимает его к груди — по-другому эти штуки не донести.

— Я могу забраться наверх сквозь стены.

— А я нет, так что веди меня обычным человеческим путем.

Митч берет Чэна за руку. Глядя на мир без дверей и стен, он ясно, как днем, видит путь вверх, на следующий этаж. Не открывая дверь, они проходят прямо сквозь нее, поворачивают направо, в противоположную от лифтов сторону, и направляются к пожарному выходу в конце коридора. Митч протаскивает Чэна сквозь толстую запертую дверь, и они оказываются на спиральной металлической лестнице, расположенной снаружи отеля. Поднявшись на тринадцать ступенек, они снова проникают внутрь здания и вскоре оказываются внутри номера женщины на верхнем этаже.

Чэну-Ю Куану уже доводилось наблюдать за одним из Рождений по внутренней системе видеонаблюдения, а при другом он и вовсе присутствовал лично, так что неоново-голубые молнии, искрящиеся в ее глазах и на кончиках пальцев рук и ног его ничуть не удивляют; про солнцезащитные очки он, однако же, забыл и потому вынужден заслонять глаза рукой. Митчу с его усиленным зрением приходится еще хуже.

— Зажги свет, — кричит Чэн, раскладывая оборудование на полу у кровати. В голове всплывают старые воспоминания. — И включи пожарную тревогу, если найдешь.

Женщина бьется в конвульсиях, напоминающих эпилептический припадок; пуховое одеяло и простыни по большей части скинуты на пол. Чэн берет женщину за руку и надевает ей на запястье браслет с датчиками. Не найдя на стене красной кнопки, Митч достает из комода зажигалку и держит ее рядом с детектором дыма, пока не срабатывает сигнализация. Наконец, он зажигает свет.

— Пусто, — кричит Чэн, пытаясь заглушить какофонию; у него на глазах экран ноутбука заполняют восемь колонок с показаниями датчиков. — Никаких данных. Я ведь тебе это уже объяснял, да?

— Процесс Рождения занимает четыре фазы, нам нужно было добраться до нашего парня прежде, чем закончится первая, — отвечает Митч.

— То есть до того самого момента, когда его… ее нервные окончания начнут полыхать огнем. Что уже произошло больше минуты назад. Я видел это в своих кошмарах. Точка невозврата. У нас не осталось времени. Вся подготовка была впустую. Мы опоздали к Апокалипсису.

Женщина переворачивается на бок, и ей удается одним глазом привлечь внимание Чэна. Она изящна, на вид около сорока, стройная, загорелая, с темными вьющимися волосами; одета в свободную розовую пижаму. С ее точки зрения эти шестьдесят секунд вполне могли растянуться на тридцать четыре часа. Сейчас она, должно быть, уже близка к безумию.

— Скажи ей, что все будет хорошо, — говорит Чэн, и Митч снова и снова нерешительно повторяет эту фразу на итальянском. Эффекта нет. Она сворачивается калачиком и продолжает кричать.

— План Б. Нам нужно поднять ее на крышу.

|[A]| = p(, |[A]|) + 1. Вертикальная черта, открывающая квадратная скобка, алеф, закрывающая квадратная скобка, вертикальная черта, равняется пониманию, открывающая круглая скобка, точка, запятая, вертикальная черта, открывающая квадратная скобка, алеф, закрывающая квадратная скобка, вертикальная черта, закрывающая круглая скобка, плюс, один. Предупреждение, которое появилось в голове Чэна безо всякой причины и упорно не желало ее покидать.

Стена тюремной камеры/страж/охранник/называйте-как-хотите отказалась выпустить Митча наружу. Если рассуждать логически, то будь противник Митча мертв, угроза, которую он представлял для высших измерения, оказалась бы нейтрализована, и у тюремной камеры больше бы не было причин поддерживать свое существование, потому что — опять же, если рассуждать логически — именно так эту тюрьму запрограммировал сам Митч, вызвавший ее к жизни во время неконтролируемого падения в пространство размерности 3+1. Обращаясь к тюремной стене, Митч утверждал, что «Враг повержен». На что страж ответил: «Нет».

«|[A]| = p(, |[A]|) + 1» означает, что разумная популяция нашей Вселенной (Алеф) на единицу превышает то, какой она выглядит в восприятии читателя. Это означает, что помимо нас здесь есть кто-то еще. Тот, о ком мы ничего не знаем.

Все эти знания за секунду сливаются друг с другом в голове Чэна, пока они вдвоем с Митчем Калрусом несут извивающуюся безымянную итальянку, одновременно пытаясь вскарабкаться по пожарной лестнице на крышу отеля. Оказавшись наверху, они обнаруживают, что кто-то добрался сюда раньше них. Невысокий мужчина крепкого телосложения, с длинными и растрепанными седыми волосами. Он стоит к ним спиной, шепотом отдавая приказы в массивную спутниковую радиостанцию; язык, на котором он говорит, Чэну не знаком, но Митч распознает в его словах русскую речь. Вскоре после их появления до незнакомца доносятся возмущенные крики женщины, и он поворачивается в их сторону. Он носит длинную серую бороду и лишен одной руки. Во взгляде его серо-голубых, почти белых, глаз столько затаенной ярости, что она врезается в Чэна подобно пуле; он выпускает из рук ноги итальянки и в ужасе пятится назад, натыкаясь на ржавый металлический каркас и едва не свалившись с крыши. Сообщение Джима Аккера, доставленное и осознанное, испаряется у Чэна из головы. Оно больше не соответствует действительности, потому что теперь он знает правду.

Когда Русский переводит взгляд на Митча, Митч в тот же момент роняет женщину на пол — Чэн вовремя приходит в себя, чтобы протянуть к ней руку, но не успевает ее схватить; вслед за этим слышится мерзкий звяк, с которым ее голова ударяется о бетонную крышу — и бежит в его сторону. Их разделяет около пятнадцати шагов. Прежде, чем Митчу удается его догнать, Русский выходит на край крыши и спрыгивает на землю. Митч останавливается на краю и провожает взглядом своего противника, который, кружась в воздухе, стремительно несется вниз, исчезая из вида. Из ниоткуда раздается сверхзвуковой хлопок, от которого в радиусе нескольких миль разлетаются все стекла — а затем падающий мужчина исчезает из поля зрения, схваченный прямо в воздухе малиновым пятном, несущимся вдоль улицы на восток со скоростью чуть больше одного Маха. Митч поворачивается, чтобы проследить за их движением, но задолго до того, как он успевает среагировать, Стихия взлетает над уличными фонарями и вместе со своим пассажиром теряется в темном городском небе, направляясь вглубь итальянской территории.

— Ты знаешь, кто это был?! — орет Митч, стараясь перекричать звон у себя в ушах. Развернувшись, он видит Чэна, пытающегося всеми силами удержать бьющуюся в конвульсиях женщину, которая вот-вот переродится в Стихию. — Мы должны его догнать! Мы должны его убить! Ты хоть представляешь, какие разрушения он навлечет на этот мир?

— Митч! Сосредоточься!

— Кто именно его поймал?

— Если исключить Арику, Джейсона и всех погибших, то, скорее всего, это была Юлия Ефремова, Стихия номер шесть. Помимо них она единственный человек на планете, способный без посторонней помощи преодолеть звуковой барьер. — Чэн достает из-за пояса спутниковую радиостанцию и бросает ее Митчу. — Вызови Арику. Прямо сейчас. — Перед тем, как они отправились в Италию, Арику Макклюр последний раз видели в Лондоне. Будь она обычным человеком, лежала бы сейчас в постели. О ее настоящем местонахождении можно только гадать. Она не ожидает, что ее вызовут в ближайшие несколько часов.

Пока Митч связывается с Арикой, Чэн размышляет.

Вплоть до сегодняшнего дня Рождения происходили раз в солнечный год с погрешностью меньше двух секунд. Естественные процессы с годовой периодичностью существуют, но они не могут действовать настолько точно. Для этого нужны часы. Нужен разум. Он уже давно перестал считать Митча источником силы Стихий. Но как насчет его оппонента? Где-то там, наверху, есть два нетронутых XG-резерва. Один хороший, другой плохой. Что, если на деле имел место какой-то инцидент? Что, если злодей очнулся запертым в теле случайно подвернувшегося русского ученого — точно так же, как Митч оказался в ловушке тела… ээм, Митча? Что, если он попытался «заземлить» остаток своей гиперпространственной энергии? Мы ведь всегда знали, что Семерка и Шестерка были русскими…

— Сколько у нас времени? — спрашивает Митч, продолжая вызывать Арику на связь.

— Несколько минут. Не забывай, даже после того, как Арика сюда долетит, ей придется отнести эту женщину как можно дальше от берега, прежде чем та придет в себя. У нас… — Чэн вводит какие-то команды в терминал своего ноутбука и ждет, пока на экране не появятся показания датчиков.

— Она не отвечает, — сообщает Митч.

— Значит, она, скорее всего, почувствовала нарастающую силу еще раньше нас. Она, наверное, уже в воздухе. Либо так, либо она пропустила свое дежурство и просто бросила на произвол судьбы сотни тысяч человек, включая нас. Я предпочитаю верить, что девочка сохранила достаточно человечности, чтобы беспокоиться за нашу жизнь…

— А ее саму ты человеком не считаешь?

Чэн замолкает на несколько секунд, делая мысленные прикидки.

— Она уже должна быть здесь. Если бы она выдвинулась сразу после того, как почувствовала нарастание силы, то была бы здесь еще до начала криков. — Всё наладится, — обращается он к женщине, тело которой продолжают терзать судороги. — Всё наладится.

— Ничего не наладится, Чэн! Сколько человек живет в этом городе? Сколько миллионов?

Чэн смотрит, как тикают часы.

— Безудержная ярость длится пятнадцать и восемь десятых секунды. Масштаб разрушений можно снизить, если унести ее в море, но чтобы покрыть нужное расстояние, Арике потребуется в шестнадцать раз больше времени, ведь она на четыре поколения старше, верно?

— Верно…?

— Это дает нам отсрочку в четыре с половиной минуты. — Чэн разворачивает к нему экран ноутбука и показывает зеленое окно терминала, в котором запущена слепленная на коленке программа-таймер, раз в секунду выдающая новые данные. Последние строки выглядят так: 2:04, 2:03, 2:02, 2:01. — Раз Арики до сих пор нет, значит, она к нам и не собиралась. Даже если она сюда доберется, то уже не сможет унести Двенадцатую достаточно далеко от города, а если и успеет, то шансов выжить у нее практически нет. Ты же знаешь, что они могут друг друга чувствовать. Куда бы она ни сбежала, все равно останется самой яркой мишенью в небе.

— У нас есть и другой вариант, — замечает Митч.

Двенадцатая издает вопль. Ни Митч, ни Чэн не знают ее имени.

— Мы не можем на это пойти, — отвечает Чэн.

— Мне достаточно просто провести рукой по поверхности ее мозга. Все закончится в одно мгновение.

— И нет никакой гарантии, что это сработает! Не исключено, что все станет только хуже! Насколько нам известно, это может высвободить достаточно энергии, чтобы взорвать всю планету вместе с Солнцем!

— Чэн, ты ведь знаешь математику! Так оцени шансы! Какова вероятность такого исхода? Если мы прямо сейчас придушим этот исток силы, неужели все так и будет?

От отчаяния Чэн ударяет кулаком по бетонному полу.

— Нет. Это сработает. Скорее всего. Скорее всего. Но ведь мы должны быть учеными. И…

Митч забирает стонущую женщину из рук Чэна и, с его помощью, вытаскивает Двенадцатую на середину крыши, где ее проще всего засечь и обнаружить с воздуха. Он опускается на колени рядом с ее головой и помещает внутрь нее одну из ладоней.

— Возможно, Арика еще успеет. Лучше, чем ничего. Я подожду, пока не останется две секунды.

— А ее разве мы не должны спросить? — возражает Чэн. Они смотрят в бледно-голубые глаза Двенадцатой, которые мечутся в орбитах, будто пытаясь выбраться наружу.

— От нее ничего не осталось. Она не себе, — отвечает Митч. — И уже не вернется. Пока не станет слишком поздно.

— Мы ведь должны быть героями, — говорит Чэн.

Ореол вокруг итальянки стал таким ярким, что на него больно смотреть. Митч прикрывает один глаз левой рукой, но продолжает стоять на коленях, держа правую руку внутри ее головы. Чэну едва удается заставить себя наблюдать или слушать. Он поднимается и делает шаг назад. Ему хочется, чтобы она перестала кричать. Но больше всего — чтобы у них был другой, более приемлемый способ избавить ее от мучений.

— Девяносто секунд, — сообщает он, перекрикивая ее вопли. — Я знаю, вы наблюдаете. Помогите нам!

— Чт… — начинает было Митч, но его прерывает громоподобный БУМ, который яростно отбрасывает их в противоположные стороны. Спустя мгновение женщина исчезает, унесенная в сторону Средиземного моря со скоростью, в несколько раз превосходящей скорость звука. Все окрестные окна уже разлетелись вдребезги.

Эхо стихает. Через некоторое время сходит на нет рев пожарной сигнализации на нижних этажах, оставляя после себя лишь звуки сирен аварийных служб, съезжающихся к зданию отеля.

В небе по направлению к морю мельтешат и обвивают друг друга фрагменты молний. Вскоре от них не остается ни следа.

— Это одна и та же проблема, — говорит Митчу Чэн, когда они, спустя несколько часов, оказываются в освещенном флюоресцентными лампами уличном кафе, ежась и дрожа над чашками кофе, пока над городом занимается рассвет. — Твой противник жив. И никогда не умирал. Тот однорукий мужчина — его носитель. Он соединен с облаком энергии, но эта энергия не может уместиться в нашей Вселенной сразу и без остатка. И тогда он нашел способ заземлить ее в разумных контейнерах. Стихии — это не что иное, как воплощенная ярость твоего противника. Достаточно его убить, безопасно заземлить или изолировать всю его энергию, и кризису придет конец. Я говорил, что больше не буду тебе помогать. Но ты, несмотря на это, продолжал помогать мне, оплатил эту поездку, за что я тебе крайне признателен. Оказывается, мы все это время работали над одной и той же проблемой с разных сторон.

— Арика, — добавляет он, поворачиваясь к девушке, — то же самое касается людей, с которыми ты дралась в Бруксбурге. Только их сила, как мне кажется, идет от Митча. Она диаметрально противоположна твоей. Потому-то тебе и казалось, будто в них есть что-то неправильное. Не знаю, как это у них получилось, но раз уж получилось, значит добиться этого эффекта не так уж сложно. И все-таки американские Стихии слабее. Потому что слабее сам Митч. Он изначально уступал своему противнику. Насчет вопроса, почему Неприятель заземляет новую Стихию каждый год, или почему удары молнии больше не происходят в России…, ответа у меня нет. Возможно, что теперь он не контролирует процесс так же хорошо, как раньше. Лишь в той степени, которой хватает, чтобы попытаться нас прикончить.

Наступает долгая пауза. Арика, Митч и Чэн пьют кофе, избегая смотреть друг другу в глаза.

— Простите, — наконец, хрипло произносит Арика.

— Из-за тебя погиб Джейсон Чилтон, — говорит в ответ Чэн, хоть и знает, что разозлившись, Арика могла бы прикончить его за один удар сердца. — Вообще-то, тебе даже повезло, что погиб именно он. Потому что жертвой Рождения должен был стать весь город. И тогда смерти всех его жителей были бы на твоей совести. Тебе повезло пройти через это, почти не запачкав рук. Ценой двухсот двадцати трех жизней!

— Я испугалась, — отвечает Арика. — Он… она бы меня убила. Чего ты ждал, что я просто пойду и стану с ней драться? Это же самоубийство! Меня бы просто прикончили.

— Если бы ты поспешила на помощь, когда мы в тебе нуждались, то никакого риска бы не было. К моменту пробуждения Двенадцатой ты бы уже оказалась вне зоны поражения, а сейчас была бы дома, в безопасности. Если бы не испугалась. Если бы выполнила свои обязанности.

— Мои обязанности?

— Сколько у тебя детей?

— … То есть если у меня нет иждивенцев, значит, я расходный материал? Я не супергерой.

Чэн залпом допивает кофе и вываливает на стол стеллаж, состоящий из соединенных проводами коробок. Бросив взгляд на остальную улицу и темные здания на другой стороне, он мысленно спрашивает себя, как поступили американцы, узнав о случившемся: покинули город или же затаились, следуя политике молчаливого невмешательства.

— Как допьете кофе и соберетесь уходить, оставьте оборудование на столе. Кто-нибудь его заберет. Теперь это их проблема. Митч, спасибо за помощь. Но поисками своего «приятеля» тебе придется заниматься самому. А я умываю руки. С меня хватит.

Глава 35. Хаотик

Тарцальская Лаборатория Паравооружения была построена в 1973 году под отдаленной цепью холодных гор, находившейся на территории Украинской Советской Социалистической Республики. Задача, поставленная перед ее штатом, который насчитывал около сорока биологов и математиков, заключался в разработке альтернатив ядерному резерву. Разработке новых способов борьбы в Холодной войне. Советы хотели иметь на руках некий козырь — оружие, которого не было у американцев и которому те не смогли бы ничем противостоять даже с учетом своего ядерного арсенала и более привычных для той эры ресурсов, имевшихся в их… вашем… нашем распоряжении. Представьте, что значит применить винтовку против человека из африканского племени, вооруженного копьем и щитом, или — если говорить о более современном примере — воспользоваться технологией телепортации, чтобы проникнуть в тщательно охраняемое сооружение. Речь идет о «нападении вне контекста». Об открытиях, после которых устаревает все, что существовало раньше.

К 1981 году Тарцаль практически прекратил разработки в области биологического и химического вооружения — главным образом из-за новых международных соглашений, прямым текстом запретившим глобальное производство подобных видов оружия. На смену им пришли исследования в новой области, связанной с оружием меметического характера. Советы предприняли первые серьезные меры в направлении информационных методов ведения войны. Оружия, которое само было информацией, и оружия, которое имело информацию своей целью и предназначалось для ее изменения.

В своих исследованиях они руководствовались Рецептом. Это было за двадцать лет до открытия технологии преонной детекции. Тогда у них не было ни спектров Чжана-Худа-Косогорина, ни даже преонной теоремы Мёрфи. Не было даже намека на хоть сколько-нибудь значительные прорывы в информационных технологиях, а основы инфолектрической теории все еще оставались делом далекого будущего. Они не имели понятия ни об угрозах, которые, как нам теперь известно, таит в себе меметическое оружие, ни о необходимых мерах безопасности.

Если взять груду ураносодержащей руды и направить на нее поток воды, итогом станет горячая вода. Работающий атомный реактор можно построить, даже располагая технологиями каменного века. Даже голыми руками. При условии, что вас совершенно не заботят вопросы безопасности.

По самым точным оценкам в какой-то момент между 18 января и 18 февраля 1988 года Тарцальская лаборатория обзавелась неким артефактом, получившим условное обозначение 88-0009; им был прямостоящий серебристый эллипсоид. Говоря «обзавелась», я имею в виду, что 88-0009 не числится в их грузовой ведомости от 18 января, но упоминается в документах, датируемых месяцем позже, где сказано, что объект был доставлен, установлен и изолирован в бункере A/T/Y,где находится в стабильном состоянии. Не сохранилось записей ни о том, кто и где его обнаружил; кто и с какой целью доставил его в лабораторию; как, когда и для чего он был установлен. Объект получил название «Яйцо Ула». Информации о том, кто дал ему такое имя, а также о том, кем или чем является этот самый «Ул», нет.

По сути же была утеряна информация обо всех событиях, случившихся в течение этого месячного промежутка. Компьютерные записи отсутствуют. Не сохранилось ни цифровых аудиокассет, ни дискет, ни микропленок или бумаг, ни расписаний доставки, ни графиков дежурств персонала, ни записей в дневниках, ни видеокассет системы наблюдения. Даже воспоминаний. Мы изучили то, что осталось, но самая ранняя из доступной информации датируется несколькими неделями после инцидента: заметки, нацарапанные на бумаге в короткие моменты замешательства, а затем выброшенные вместе со всей остальной макулатурой; аудиопленки, надиктованные для последующего стенографирования, но в итоге забытые и оставшиеся не стертыми. Каждый раз, когда мысль о случившемся приходила им в голову, ее просто-напросто отметали в сторону. Никто в Тарцальской лаборатории не имел даже малейшего представления, откуда в этой самой лаборатории взялось Яйцо Ула. Ее сотрудники едва осознавали даже сам факт своего незнания.

В такой ситуации остается лишь один способ криминалистического анализа — обратить внимание на пробелы в данных. Вместо изучения улик мы вынуждены искать объяснение их отсутствия.

В один из январских или февральских дней 1988 года в Тарцальской лаборатории произошла детонация информационного оружия средней силы. Именно этот взрыв и уничтожил всю недостающую информацию. Зона действия оружия, судя по всему, была достаточно масштабной, чтобы охватить и саму лабораторию и, что вполне вероятно, окружающую незаселенную территорию в радиусе нескольких миль; в эпицентре сила взрыва оказалась настолько велика, что уничтожила даже такие низкодетализированные данные, как распечатанный на бумаге текст. Естественным побочным эффектом от взрыва стал тот факт, что в процессе была стерта и вся информация о самой бомбе.

Один из возможных вариантов состоит в том, что игнобомба была делом рук самих тарцальских ученых, которые, проведя ее испытания, или же вызвав детонацию по случайному стечению обстоятельств, стерли все воспоминания о ее разработке и сборке. Яйцо Ула попало на территорию комплекса в тот период, когда эффект бомбы еще был в силе, но постепенно сходил на нет, в результате чего случайно пострадала и информация о самом артефакте.

Вторая гипотеза сводится к тому, что Яйцо было доставлено в лабораторию без ведома ученых, некой третьей стороной, которая и привела в действие бомбу в попытке замести следы.

Третье же и, на мой взгляд, наиболее убедительное объяснение заключается в том, что к появлению Яйца Ула привел взрыв самой бомбы.

* * *

«Ул» — самая точная аппроксимация, которую человеческий язык способен дать названию космического 80+6-мерного гипероружия, которое вышло из-под контроля своих создателей.

Вы не сможете осознать всю разрушительную мощь этого создания — у вас попросту отсутствует необходимая для этого система понятий. Я собственными глазами видел, на что способен Ул, но нет таких трехмерных слов, которыми бы можно было описать масштаб разрушений, которые он успел учинить, пока я не взял его под контроль.

В настоящее время Ул изолирован. Угроза, которую он представлял для высших уровней Структуры, нейтрализована. В худшем случае он сможет уничтожить лишь эту Вселенную. Это хорошая новость.

* * *

О том, что произошло дальше, вы уже знаете.

К июню 1988 г. экспериментаторы выяснили, что артефакт был совершенно непроницаем для любых форм материи за исключением живой человеческой плоти. Другими словами, любой доброволец мог без труда пройти сквозь яйцо, как если бы оно было голограммой, в то время как любые фрагменты человеческого трупа, будь то череп или отрубленный палец, а также все прочие субстанции, попасть внутрь не могли. Таким образом, возникла научная необходимость выяснить, что произойдет, если живой человек попадет внутрь яйца, а затем будет убит.

1 июля 1988 г. приговоренный судом за убийство Михаил Зыков поместил свою левую руку внутрь Яйца. Затем он был казнен при помощи угарного газа.

Не существует природной субстанции, которая бы пропускала сквозь себя только живую плоть, но при этом отталкивала мертвую. Между кровью, извлеченной из тела мертвеца, и кровью живого человека нет никаких химических отличий. Яйцо явно обладало признаками разума и могло само решать, что следовало пропускать сквозь серебристую мембрану эллипсоида. Ученым следовало бы об этом догадаться, но эта мысль по каким-то причинам не пришла им в голову.

Улу требовался пустующий разум, с помощью которого он мог бы сбежать из своего контейнера. Поддавшись на его манипуляции, ученые сами предоставили подходящего носителя.

Как только Зыков испустил дух, Ул захватил освободившийся мозг, отломал свою руку от ставшего твердым Яйца и сбежал в лабораторию, убивая всех, кто попадался ему на глаза. Когда о происходящем стало известно, оперативный командующий Тарцальской лаборатории в попытке предотвратить побег Зыкова активировал систему Аварийной Изоляции Секретной Зоны, которая залила выходы бетоном, обрекая на смерть всех, кто оказался внутри. В краткосрочной перспективе этот гамбит оказался успешным.

Бетонный саркофаг Тарцальской лаборатории обнаружили четыре дня спустя, после чего комплекс был опечатан. Власти пришли к выводу, что причиной изоляции была радиационная опасность, поэтому целостность бетонных пломб регулярно проверялась вплоть до 1991 года, когда произошел распад СССР, и Украина стала независимым государством. К 1992 году инцидент и сама лаборатория были окончательно забыты.

В июле прошлого года пара походников обнаружили искусственный туннель, соединяющий пещеру горы Тарцаль с Лабораторией Паравооружения. На дне прохода они нашли отбойный молоток, подключенный к электрической розетке внутри лаборатории.

Зыкову удалось сбежать. Он до сих пор на свободе и находится в бегах по меньшей мере с января 1989 г.

* * *

В настоящий момент Михаил Зыков является видным научным советником Российской Федерации. Его конкретная роль, зона ответственности и полномочия в российском правительстве… не вполне понятны. Остается неясным и то, как именно ему удалось заполучить эту должность.

Зыков не ученый. Он — живое оружие массового уничтожения, запертое внутри разума, столь же незначительного, что и ядро атома. Он следует своим инстинктам/запрограммированным инструкциям, исходя из окружающего контекста. Он собирает ученых. В его распоряжении имеется некий объект в пригороде Омска, где, как нам кажется, располагается сверхсветовой приемопередатчик; не исключено, что доступ к тексту Рецепта он имел уже как минимум за пять лет до его официального открытия командой ЛПФИСК в 2005 году. Андреас Косогорин и Джон Чжан, разработавшие основы коммуникации с применением Ф-слоя, теперь работают на него. Как и Хью Дэвис, который до этого также был сотрудником ЛПФИСК.

Мы считаем, что Зыков может быть причастен к смерти голландского Эка-саванта Джима Аккера в декабре 2007 года. На момент смерти Аккер знал о Рецепте больше, чем все остальные жители Земли вместе взятые; мы думаем, что Зыков хотел заполучить эти знания, и Аккер покончил с собой, чтобы ему помешать. Мы почти уверены, что именно Зыков стал инициатором Рождения первых шести Стихий между 1998 и 2003 годами, прежде чем процесс вышел из-под его контроля. Он, вне всяких сомнений, лично присутствовал в зоне Архангельской катастрофы, случившейся 11 ноября прошлого года и должен был там же и погибнуть.

Зыков может попытаться сбежать, перебравшись через тюремную стену. Он может попытаться взять под контроль ядерный арсенал России. Восстановить контроль над каскадом Стихий или заземлить остаток своей силы другим способом. Вы заново отстроили детектор, а значит, вам известно, что Рецепт раз за разом изменялся в ответ на разработку всех этих новых технологий; не исключено, что Зыков открывает технологии, а затем блокирует их своими злоупотреблениями — и все ради того, чтобы лишить человечество полноценного будущего.

Возможно, он придет за мной лично. Возможно, попытается загубить всю разумную жизнь в этой Вселенной. Может быть, надо всеми этими проектами он работает одновременно. Но итог у них так или иначе один — смерть.

Вот кто он такой. В этом вся его суть. Если он несет ответственность за Архангельскую катастрофу, пусть даже и косвенно, на его счету уже несколько тысяч жизней. Его следующий шаг не имеет значения. Мы просто обязаны его остановить.

Глава 36. Это не конец, я все еще жив

>Он здесь. Прямо сейчас он на территории комплекса.

Я его «слышу».

>Кто именно?

>Ксио. Злодей. Я чувствую его разум.

>Сейчас я направляюсь к приемопередатчику.

Выиграй мне столько времени, сколько сможешь.

Любой ценой.

>OK.

Хью Дэвис как две капли воды похож на того парня, которым он был пять лет назад, работая в ЛПФИСК. Его непослушные волосы, как всегда, уложены на манер прилизанного бокового пробора. Черный галстук, заправленная в брюки рубашка с длинными рукавами. Какой гик станет носить такую официальную одежду? С его мозгом что-то не так — его постигла та же судьба, что и Чэна-Ю Куана с Джимом Аккером. Мозговой ствол Дэвиса обволакивает что-то паразитическое и метафорическое.

Сейчас два часа утра по местному времени. Рабочая станция Дэвиса находится в одной комнате с восемью черными монолитами ревущих мейнфреймов и обслуживающими их кондиционерами. Оранжевые оптоволоконные кабели, белый фальшпол и флюоресцентные светильники. Это не бетонное строение советских времен. Это блестящий кластер новейших суперкомпьютеров, расположенный на втором — считая с подвала — этаже столь же блестящего научно-исследовательского центра. Почему он до сих пор здесь? Как переносит весь этот шум?

Его экран закреплен на стене. Завершив диалог, он закрывает мессенджер и, нажав несколько клавиш, выводит поверх своих наработок по Эка сетку трансляций с камер видеонаблюдения. Беглый осмотр не выявляет ничего необычного. Почти все кабинеты находятся в полной темноте — кроме собственно машинного зала и подвала, где в течение большей части 2000-х находился преонный приемопередатчик, молчаливо вслушивающийся в повторяющийся код Рецепта.

Он отворачивается от экрана и напряженно обводит комнату взглядом. Он поднимается со своего кресла и идет туда, откуда хорошо видно пространство между машинами. Там, конечно же, никого нет. Что вполне ожидаемо. Войти в эту комнату или выйти из нее можно лишь одним способом — через дверь, которая открывается картой доступа.

Он поворачивается, жмет кнопку выхода и проходит через дверь. Несколько раз свернув за угол, он заходит в мужской туалет. Идет отлить. Моет руки. Смотрит в зеркало. Вытирает руки о бумажное полотенце и одновременно разворачивается, в течение нескольких секунд наблюдая за перемещающимся по комнате невидимым воздушным пятном.

— Я тебя вижу.

Решив, что ему ничего не грозит, Митч Калрус медленно и осторожно возвращается в трехмерное пространство. Он одет в тяжелое зимнее снаряжение с меховым капюшоном и имеет при себе кислородную маску и баллон. В руках он держит большую черную винтовку с оптическим прицелом, хотя и не знает, как ей пользоваться. Он держит ее так, будто с удовольствием бы бросил. Правила обращения с оружием — явно не его конек.

Они могли бы задать друг другу немало вопросов. Митч с самого начала понимает, что кем бы Хью Дэвис ни был до своей вербовки, сейчас он не более, чем фанатик — человек, готовый подгонять или выборочно игнорировать любые факты, которые ему может предоставить Вселенная, пока они не будут соответствовать его твердым, как бетон, взглядам. Виноват ли Дэвис в том, что не сумел проявить достаточный скептицизм, когда мир стал меняться прямо у него под ногами, или же причиной стало психопатическое зомби-оружие под именем «Ул», напрямую вмешавшееся в ход мыслей Дэвиса, в действительности не так уж и важно. Высока вероятность, что та же участь постигла Джона Чжана (который в настоящее время находится под арестом в городе Бразилиа с устройством, способным вывернуть наизнанку целый континент, прежде чем Стерегущий Бог в отместку сотрет с лица земли и его самого, и все его знания) и Андреаса Косогорина (числится как пропавший без вести; не вооружен, но в равной мере опасен). Вопрос об их спасении даже не стоит, а взывать к их разуму, скорее всего, уже бесполезно. И все же небольшая беседа могла бы кое-что прояснить.

— Итак, объясни, как именно тебе это удалось, — спрашивает Калрус.

— Ты не можешь целиком оставаться в четвертом измерении, иначе просто провалишься сквозь Землю, — отвечает Дэвис. С учетом его размеров голос звучит слишком слабо и низко, да и вообще не похож на его собственный. — Твои ступни должны касаться земли. А это значит, что твои шаги можно услышать.

— Ложь. Мы встретились взглядами уже в машинном зале, а это самое шумное помещение во всем здании. Ты не ответил на мой вопрос.

Дэвис выбрасывает бумажное полотенце в корзину и опирается двумя руками на стоящую позади раковину, будто пытаясь удержать равновесие.

— Ты вообще изучал Рецепт?

— Нет.

— А ты знал, что он не весь написан на Эка? «Эка» — это только первая часть. От санскритского слова, означающего «один». Где-то в глубине текста язык меняется на «Дви». А затем меняется снова. Кодирование информации становится настолько плотным, что она выглядит, как случайный набор бит. Под конец Рецепта его язык достигает такого высокого уровня, что оставляет далеко позади обыкновенный английский, да и вообще любой из языков, известных человечеству. Ведь начало Рецепта напоминает базовые математические утверждения и фундаментальные физические законы с константами и переменными — и в этом нет никакой проблемы, если ты пытаешься подступиться к нему с такого низкого горизонта, от которого приходится отталкиваться нам, людям. Но когда ты начинаешь разбираться в более масштабных следствиях и высших уровнях…, текст перестает напоминать законы физики, и становится похожим на абсолютный закон. — На этих словах его голос меняется. Лицо Дэвиса перестает выражать сказанное. Будто его рот теперь открывает и закрывает кто-то другой. — Ты знал, что желания можно воплощать в реальность, просто составив достаточно недвусмысленный вербальный или мысленный аффидевит для высшей Структуры?

— Ты увидел меня в четырех измерениях, потому что попросил о такой способности?

Хью Дэвис сгибается пополам, держась за живот. Он разворачивается, и его начинает тошнить прямо в раковину. Когда они поднимает голову и встречается взглядом с отражением Митча в зеркале, из его глаз начинает выползать нечто неоново-голубое, четырехмерное, со множеством щупалец. Он издает булькающие звуки.

— Ты знал, что Пауль Клик лишил жизни почти миллион человек при помощи пустого медного кубика и своего разума?

Митч пятится назад и со звоном ударяется о дальнюю стену комнату, облицованную кафельной плиткой, забыв о своей способности проходить сквозь предметы, а заодно и задать свой следующий вопрос: «Что тебе рассказал Зыков?»

Дэвис на него все равно отвечает.

— Он мне ничего не говорил, но я это и так знаю. Если я тебя убью, он заберет нас с собой, когда вернется в высшую Вселенную.

— Тебя обманули, — начинает было Митч. Но Дэвис поворачивается к нему лицом и, пошатываясь, идет вперед. С его пальцев начинают срываться суперсветовые молнии, оставляющие в воздухе пульсирующие ультрафиолетовые следы. То, что он пытается создать в своем мозге, может и не представлять непосредственной угрозы, но отдача, которой ответит Вселенная, занося в свой список очередное исключение, определенно убьет их обоих. Возможно, именно в этом и состоит цель Дэвиса. Использовать правила игры против самой системы. Совершить незаконное научное деяние в попытке вызвать яростную реакцию Вселенной ради собственного блага (блага своего вида?). Бог на твоей стороне…

Набравшись смелости, Митч идет навстречу Дэвису, который к этому моменту практически превратился к шагающего нетвердой походкой робота. Одной рукой он хватается за пистолет, но направляет его вниз. Другой Митч тянется к искрящемуся мозгу Дэвиса и легонько проводит пальцами по его поверхности. Дэвис падает, выключившись, как электрическая лампочка, а Митч тем временем отскакивает назад, мотая рукой, которую пронзила острая боль.

— Ай!

Внутри разум Дэвиса оказался настолько горячим, что обжёг Митчу пальцы.

* * *

Всякий раз, когда в запретной области науки совершается очередное открытие, страдают все, кто имел активное отношение к ее освоению. В зависимости от масштабов посягательства все может закончиться тем, что незадачливый изобретатель просто потеряет память, либо технология необъяснимым образом выйдет из-под контроля и уничтожит тысячи непричастных людей. Со временем наказания за обнаруженные попытки прозондировать стену тюремной камеры, в которую заключена Алеф, или выбраться за ее пределы, становились все более суровыми, а список технологий, навсегда запрещенных в этой Вселенной, пополнялся все новыми и новыми пунктами.

Но еще в самом начале, до того, как Майк Мёрфи открыл аксиомы, лежащие в основе всей Структуры, сверхсветовая связь, основанная на передаче сигналов в «фоновом слое» Вселенной, оказалась недоступной.

Почему?

Кто открыл фоновую нейтральность и заблокировал ее своим злоупотреблением? Понесли ли они за это наказание?

Какие сообщения можно было передать за то короткое время, пока канал был открыт? Кто был их адресатом и где он находился?

Последовала ли за этим какая-то реакция?

* * *

На Трафальгарской площади собралось с тысячу человек — не так уж много для дневного времени в жаркий и зловонный праздничный понедельник. Все четыре лица у основания колонны Нельсона заняты тремя дюжинами скучающих подростков, лениво развалившихся на огромных каменных ступенях — черные джинсы, яркие футболки, привлекающие внимание стильные прически; кто-то фотографирует туристов, которые фотографируют их самих, кто-то падает с скейтборда, а кто-то заставляет окружающих слушать обрывки низкопробной, дребезжащей музыки, доносящейся из их мобильных телефонов. Большие красные автобусы, черные кэбы и белые фургоны медленно ползут вокруг них против часовой стрелки; сквозь здание Национальной Галереи просачиваются змейки студентов-французов; заметно потрепанные участники «Монополи Паб Крол» [21]в фирменных красных футболках гуськом направляются к девятнадцатому пункту сегодняшнего маршрута; лондонцы всех возрастов и национальностей идут по своим делам.

Высокая, худощавая австралийка девятнадцати лет, укутанная в грузное розовое худи, подходит к группе людей со словами: «Прошу прощения. Я хочу залезть наверх».

Вообще-то забраться на колонну не так уж сложно при условии, что у вас есть кое-какое снаряжение, опыт скалолазания, подходящая обувь и так далее. Но занятие это не для новичков. Это одно из тех опасных восхождений, которые детишки совершают каждый день, и никто не берет на себя труд их за это отругать, потому что они никогда не забираются настолько далеко и не падают с такой высоты, чтобы себе навредить.

Подростки немного расступаются, дав Арике Макклюр достаточно пространства, чтобы поставить ногу на нижний декоративный выступ и ухватиться вытянутой рукой за основание бронзового фриза. Арика кряхтит, самую малость: они видят, что ее ногам почти не на что опереться, поэтому она старается сделать вид, будто втаскивает себя вверх за счет одной только силы рук и верхнего торса. Через несколько секунд, прежде, чем кто-либо успевает осознать происходящее, она уже висит на широком квадратном свесе и, огибая его, карабкается вверх при помощи маневра, который любой профессиональный альпинист моментально счел бы технически невозможным. Теперь она настолько высоко, что разглядеть ее притворство с земли уже не так-то просто.

Самое сложное — это сделать так, чтобы подъем выглядел сложным.

Кто-то из детишек внизу выглядит пораженным, кто-то относится с пренебрежением, но никто не сводит с нее глаз. Спустя еще шестьдесят секунд вся площадь замедляет ход, чтобы понаблюдать за происходящим, включая и нескольких полицейских. Когда Арика добирается до середины колонны, на нее уже направлено с полдюжины камер. Вверх взмывают комментарии: «Эй, круто!» «Давай, давай, давай!» «Такое уже было…» «Что ты пытаешься доказать?» «Всем плевать!» «Это же просто рекламный трюк.» «Я вижу лески.» «А она симпатичная!» «Сделай сальто!»

Вызывают подкрепление. Полиция начинает уводить людей от основания колонны на случай, если Арика упадет. Она пытается замедлить свой подъем, но с тем же успехом можно пытаться бежать стометровку со скоростью улитки. До тех пор, пока она по сути остается невесомой, подтягивание за счет кончиков пальцев на руках и ногах не требует никаких усилий — а стоит Арике признать, что вес у нее все-таки есть и хоть немного поддаться влиянию гравитации, как сразу же начинает кружиться голова. Она смотрит вниз. Затем, сглотнув, переводит взгляд вперед, на гранитную глыбу. Она сопротивляется настойчивому желанию развернуться и помахать зрителям рукой. Это бы развеяло иллюзию раньше времени.

Совершенно случайно и без малейшего умысла она роняет туфлю. Срикошетив от одного из львов, охраняющих колонну Нельсона, та падает в толпу, которая буквально сходит с ума.

Благодаря ярко-розовой одежде, все прекрасно видят, как она подбирается к более проблемному свесу, расположенному в верхней части колонны, и, приподнявшись, оказывается на платформе рядом со статуей Нельсона. Арика решает немного «отдохнуть», ветер треплет ее одежду и волосы; она подумывает о том, чтобы забраться на верхушку огромной статуи, но затем отказывается от этой затеи — примоститься на его шляпе не так просто. В итоге она просто усаживается на краю гигантской пропасти и наслаждается видом, дожидаясь, пока внизу соберется толпа.

Часа или около того вполне достаточно. На площади видны несколько телевизионных камер, передвижных станций вещания и заметное число полицейских, дожидающихся ее спуска. Сначала она думала, что полиция пришлет вертолет, который попытается вступить с ней в контакт, но этого не произошло — вероятно, они решили, что это может ее отвлечь, и тогда она просто сорвется вниз. Тем временем детишки, которые видели, как она начинала взбираться на колонну, по большей части куда-то исчезли — то ли их увели, чтобы допросить, то ли они просто заскучали и куда-то ушли.

Когда часы подают сигнал, Арика встает и подходит к краю пьедестала, где по ее прикидкам девушку увидит как можно больше людей. Поддавшись импульсу, она рывком ноги швыряет в толпу свою вторую туфлю. Проходит немало времени, прежде чем она долетает до земли. Снизу кто-то кричит ей в мегафон. Она пытается представить, сколько людей сейчас видят ее вживую, и сколько успеют посмотреть в записи, прежде чем наступит конец света. Ее бросает в дрожь. Миллионы? Будет ли преувеличением говорить о миллиардах? Сможет ли она вызвать в этом мире столь радикальные перемены, чтобы оправдать свои надежды?

В этом месте начинает играть музыка Штрауса…

Раскинув руки, будто пытаясь удержать равновесие, Арика Макклюр делает шаг в пустоту. А затем еще один.

Она медленно снижается почти до уровня земли, после чего резко взмывает вверх и облетает площадь, проносясь между деревьями, позади колонн у входа в Национальную галерею, над фонтанами, а затем возвращается обратно, несколько раз облетая вокруг Колонны Нельсона. Она останавливается над полицейским кордоном неподалеку от места ее приземления, где четко видно, что она не висит на лесках и не пользуется никакими фокусами, а затем начинает крутиться, кувыркаться и переворачиваться прямо в воздухе, будто удерживаемая кардановыми подвесами. Затем она останавливается, поднимает руки и купается в овациях публики. Люди понятия не имеют, что именно им довелось увидеть, но знают, что это было бесподобно.

Наконец, она соизволяет опуститься на землю и предстать перед репортерскими микрофонами.

«Кто вы?» «Как вас зовут?» «Как вам это удалось?» «В чем фокус?» «Вы супергерой?» «Каковы ваши цели?» «Чего вы хотите?»

Арика Макклюр не утруждает себя объяснениями, что никакого фокуса здесь нет. Учитывая гигантское количество отснятого видео, понять это будет не так уж сложно. Она не рассказывает им ни о своей сверхчеловеческой силе, потому что это их напугает, ни о том, кто она такая, потому что со временем эта информация всплывет сама по себе, ни о своих мотивах, потому что о них легко догадаться, зная историю ее жизни. К тому же Арика прекрасно понимает, что ей грозит арест, и в запасе у нее осталось всего несколько секунд.

— Я хочу вступить в береговую охрану, — заявляет она.

Похоже, что это так или иначе обратило на нее внимание всего мира.

* * *

В городской кофейне, за столиком, огороженным соседними спинками диванов, сидит мужчина, который явно что-то задумал. Сейчас 7:15 утра, и он уже полтора часа пялится на висящую перед ним полку для специй. Он не трясется, не раскачивается из стороны в сторону, ничего не бубнит под нос и не мигает. Перед ним стоит большая чашка кофе. Она полна. Сам кофе уже давно остыл. На вид мужчине пятьдесят с чем-то лет, он носит окладистую бороду, а его одежда, портфель и эксцентричная прическа намекают на академический род занятий. В его левом ухе виднеется малозаметный слуховой аппарат.

Тринадцать и семь десятых миллиардов лет тому назад, в момент Большого взрыва, в пространстве-времени возникла развилка, точка, где время шло вбок, и законы привычной нам физики еще не срослись в единое целое. Если бы Митч «Ксио» Калрус — который, насколько известно Косогорину, является величайшим злом в масштабе Вселенной и врагом всей разумной жизни — захотел сбежать из своей тюремной камеры, то мог бы просто вернуться назад во времени к точке, где они (камера и время) только появились, тем самым выскользнув из ловушки незадолго до того, как она захлопнулась. Этого допустить нельзя. И потому Андреас Косогорин берет на себя смелость перекрыть этот путь к отступлению. Вскоре время во Вселенной Алеф станет односторонним.

Самого Андреаса Косогорина об этом никто не просил. Он даже не рассказал о своих планах Михаилу Зыкову. В глубине души он уверен, что Зыков — хороший человек, посланный с высших уровней, чтобы спасти мир от саморазрушения, искупить грехи человечества и указать всем путь наверх — в лучшее место, где смерть будет лишена своего жала. Косогорин верит в факты, и к этой вере он пришел, наблюдая за неподдельной преданностью, которую Зыков питал к научному прогрессу, и в пределах Российской Федерации, и по всему миру. Это телепатия — прямой и косвенный контроль над информацией в чужом мозге.

Правда же заключается в том, что Зыков извратил его разум на таком фундаментальном уровне, что никаких явных приказов и не требовалось. В результате Зыков не несет никакой ответственности за действия Косогорина. И когда Стерегущий Бог снизойдет, чтобы покарать причастных к надвигающейся катастрофе, Зыкова в их числе не будет.

Кто-то кричит ему на задворках сознания, пытаясь пробиться в кабину пилота, держащего в руках штурвал его разума; это старый Андреас, который помнит времена до встречи с Зыковым, когда он еще поддерживал связь со своими чудесными детьми и внуками. На периферии его правого глаза возникает полицейский, который замечает на столе дюймовый платиновый кубик, скрытый от взгляда бариста за солонкой — любой, кто не провел последние девять месяцев на Марсе, моментально распознал бы в этом предмете устройство Клика. О том, кого именно уведомляет полицейский, остается только гадать, но суть его сообщения сводится к следующему: «Здесь нечего обезвреживать. И нечего разминировать. Он ушел в себя. Пытаться перемещать его или кубик слишком рискованно».

Что же касается вопроса о том, много ли жителей Манхэттена удастся эвакуировать, прежде чем воля Косогорина даст трещину, и какая часть острова (а заодно и его населения) — в случае катастрофы — будет захвачена вихрем, а затем бесцеремонно отброшена на семьсот тридцать три миллиона лет в прошлое и миллион световых лет от Земли…, в нашей истории это особого значения не имеет.

* * *

Прежде, чем спуститься на нижний этаж здания, Калрус связывается с Моксоном.

— Неостывшее тело, которое я видел на верхнем подвальном этаже, принадлежит Дэвису. Он пытался… думаю, он пытался меня убить. Так или иначе, теперь он мертв. Я его убил… и даже не понимаю, что чувствую на этот счет. Постараюсь об этом не думать, пока все не кончится. Последний, кто остался в здании — это наверняка Зыков. Скоро я доберусь до комнаты приемопередатчика. Статус: я цел, оружие заряжено. Уверенность… пять из десяти. Кавалерия ведь готова?

В правой перчатке Калруса имеется группа контактных точек. Если он, по какой бы то ни было причине, не сумеет разобраться с Улом по-быстрому, гуманно и собственными силами, ему достаточно будет просто выпустить винтовку из руки на 2.5 секунды, после чего сигнал будет передан команде из двух дюжин настоящих американских суперменов 6-го класса, которые тут же спикируют со своих точек сбора над ярусом облаков, унесут его в целости и сохранности из здания, а затем обратят это место в руины.

— Кавалерия готова, — сообщает голос Моксона в его наушнике. Сам он, понятное дело, находится в совершенно другом месте. Официально все происходящее не более, чем фикция.

Еще не успев добраться до основания лестницы, Калрус слышит обращенный к нему громкий голос Зыкова.

— Забавно, что и говорить. Ты до сих пор искренне веришь, что все это можно решить прямо в этой комнате, при помощи слова и пистолета. Однажды я тебя уже убил, Ксио.

Митч Калрус останавливается на последней ступеньке; он дрожит, несмотря на безопасность, дарованную его нематериальным состоянием. Впереди — темный, подсвеченный красными лампами, коридор, ведущий в громадный экранированный подземный зал, где установлен преонный приемопередатчик Зыкова. Голос Зыкова доносится из компьютерного блока, расположенного над фокусом параболической антенны. Устройство напоминает американский детектор, — понимает он. Возможно, что работоспособное устройство для сверхсветовой связи можно сделать всего одним или двумя способами. А может быть, американцы попросту украли конструкцию приемопередатчика. Он крадучись пробирается вперед.

— Ты существуешь в четырех измерениях, — замечает Зыков. Его голос отдается эхом. Не считая слабого гула детектора здесь, внизу, царит практически полная тишина.

— А у тебя сверхчеловеческая сила, — парирует Калрус. — Достаточно, чтобы выбить усиленную дверь с одного пинка. И выдержать попадание обычной пули. — Он поднимается к ограждению, идущему по периметру большой и глубокой параболической антенны, и направляется вдоль него к десятичасовой отметке, где располагается металлический помост, по которому можно добраться до вороньего гнезда. Оружие, которое он держит в руках, обычным, понятное дело, не назовешь.

— Всего несколько недель тому назад я и понятия не имел, кто ты такой, — говорит Зыков. — Я старался мыслить масштабно. Суперзлодейские планы в духе «поменять местами земные полюса, заслонить Солнце и погубить мир». Получи я силу лет на десять раньше, развязал бы Третью мировую войну. Потому что 100 %-ую гарантию могло дать только полное истребление человечества. Потом я выяснил, кто ты такой, и… мой план мог быть куда проще. — Обходя антенну по кругу, Калрус замечает, что в руках у Зыкова тоже есть оружие — массивный черный пистолет.

— Но кому какая разница?

Сделав несколько шагов вдоль помоста, Калрус поднимает винтовку. Он не самый лучший стрелок, но сейчас он достаточно близко, чтобы с уверенностью устранить Зыкова. Правда, есть один нюанс — если он сделает выстрел в нематериальном состоянии, пуля пробудет в четвертом измерении несколько миллисекунд, прежде чем упасть в трехмерное пространство. При такой дистанции этого достаточно, чтобы пуля прошла сквозь Зыкова, не причинив ему вреда. Чтобы гарантировать попадание, ему придется стать видимым всего на секунду, а Зыкову — стрелковые навыки которого остаются полнейшей загадкой — этого времени вполне может хватить, чтобы выстрелить в Митча.

— На случай, если ты еще не понял. Вся эта затея с Рецептом и наукой? Я систематически отрезал тебе пути к отступлению. Я загонял тебя в ловушку.

— Это не конец, я все еще жив.

В этот момент Зыков стреляет в себя из пистолета.

Глава 37. Мир на краю (часть 1). Посмертие

Звук шел с генераторного этажа. Они внутри Зала.

Снаружи здание больницы выглядит просто фантастически — белое, стеклянное, с изогнутыми контурами, будто на десять лет опередившее свое время. Черт, а ведь это вполне может оказаться правдой. Если верить бесчисленным произведениям из разряда научной фантастики, созданным за все предшествующие годы, десятилетия и века, момент, в котором Митчу предстоит явиться на прием, находится в неисчислимо далеком будущем. При том, что Холодная война закончилась всего несколько десятилетий тому назад. А Сингулярность до сих пор не наступила. Да и киберпанк — не более, чем пранк.

Входя внутрь, Митч следит за всем, что могло бы развеять иллюзию белого города из идеальной Утопии. Стойка регистрации выглядит безупречно, как и комната ожидания. Роскошные, мягкие, солидные кресла. Журналы на соседнем столике сплошь на французском; они выглядят практически нетронутыми и, согласно дате на обложке, должны были выйти только в следующем месяце. В зале ожидания собрались больные — явно не в лучшей своей форме — но на этот счет Митч решает дать больнице поблажку. Изысканная флора — искусственная, скорее всего, чтобы исключить риск аллергических реакций, но при этом крайне правдоподобная и радующая глаз. Чистые до скрипа, только-только вымытые полы с указателем, предупреждающим об опасности подскользнуться. Кулер с водой.

В раздаточном устройстве кулера не осталось пластиковых стаканчиков. И это все? Не исключено, что это единственное проявление человеческого фактора во всем здании.

Все эти меры преследуют одну цель — убедить пациента в компетентности врача. И это срабатывает. Расслабившись, Митч улыбается и наслаждается комфортом, который дает кондиционер. Утро выдалось славным. Днем, если останется время, он надеется посетить пляж, который заметил с побережья по дороге в больницу.

Митч. Это твоя последняя копия. Пожалуйста, проснись или погибнешь.

* * *

Встреча с доктором назначена ровно на девять часов.

— Практически весь процесс носит пассивный характер, — объясняет он. Он худой, лысый и крайне уверен в себе. К тому же бегает на работу по утрам. — Риск нарушения целостности телесного разума пренебрежимо мал. Мощность нашего оборудования на порядок уступает той, что могла бы причинить реальный вред вашим нейронам. Мы ожидаем, что во время процедуры внутренняя температура вашего мозга поднимется на несколько десятых долей градуса Цельсия. За этим мы будем наблюдать. В том случае, если этот параметр выйдет за определенные границы, процедура, понятное дело, будет прервана, вы очнетесь целым и невредимым, и нам придется начинать все с чистого листа. Помимо этого есть еще семь параметров, за которыми мы будем вести аналогичные наблюдения. Половина из них отслеживаются на регулярной основе во время любой хирургической операции. Вам следует понять, что с точки зрения хирургии в этой процедуре нет практически ничего нового.

— Очевидно, что в случае прерывания процесса полный и целостный слепок вашего разума сохранить не удастся. Естественно существует вероятность, что слепок не сохранится даже в том случае, если все пройдет по плану. Так или иначе это оставляет нам возможность для новой попытки. Мы проведем новый консилиум и дальше будем отталкиваться от его решения.

— Тем не менее. Даже если ваш разум удастся записать в массив Ханта, останется еще целая масса возможных рисков. Самый очевидный — это сбой самого массива. С улучшением технологий хранения данных объем физического пространства, необходимого для хранения вашего разума, будет постепенно сокращаться, что, в свою очередь, позволит увеличить избыточность и хранить копии данных в разных местах. Но до этого момента, который, как ожидается, наступит не раньше, чем через пять лет, слепок вашего разума будет храниться в одном и только одном месте — не считая вашего собственного мозга.

— Может случиться пожар, наводнение, ураган, землетрясение…, бомбардировка, налет. Может отказать кондиционер, электропитание, запасной аккумулятор или сами диски. У нас есть резервные системы электроснабжения и ОВКВ[22] плюс дисковые массивы сами по себе… поддерживают некоторую избыточность…, в этом вы наверняка разбираетесь лучше меня…

— RAID, — подсказывает Митч.

— Да, мне доводилось слышать нечто похожее. Доктор Хант, понятное дело, сможет рассказать вам больше, как только сюда доберется. Помимо прочего, он объяснил мне, что срок службы дисков существенно возрастает благодаря тому, что их не нужно постоянно поддерживать в активном состоянии. Тем не менее, наиболее важным остается тот факт, что повреждение даже малой доли вашего слепка — вплоть до одной тысячной процента — может привести его в неработоспособное состояние.

— Мы не юристы.

— Технология оцифровки и хранения слепков человеческого разума не имеет аналогов. Единственная причина, по которой эта процедура еще не встречает юридических препон, связана, как нам кажется, с тем, что человеческий закон еще не знает о подобной возможности. Если бы об этом было известно, технология с высокой вероятностью оказалась бы под запретом. И это несмотря на тот факт, что вы, будучи взрослым человеком, добровольно соглашаетесь на процедуру, и никто из нас не высказал серьезных возражений этического свойства.

— С юридической точки зрения слепок разума человеком не является. Он не наделен никакими правами, включая и право на жизнь. Это всего лишь двоичные данные, охраняемые законом об авторских правах. Владельцем этих прав будете вы. Строгость закона об авторских правах варьируется в зависимости от конкретной территории, но его санкции едва ли выходят за рамки штрафов и тюремных сроков, в то время как уничтожения слепка разума можно на полном серьезе считать предумышленным убийством. И хотя контракт с мистером Хантом обязывает защищать и поддерживать целостность двоичных данных, которые вы будете хранить в его дата-центре, после обнародования процедуры оцифровки закон вполне может обязать его уничтожить слепки разума.

— И, наконец, как и в случае с криогеникой, технологии реактивации сохраненного слепка — будь то компьютерная симуляция или настоящее человеческое тело — на данный момент не существует. Есть вероятность, что создать такую технологию невозможно в принципе.

— По сути это даже не риски. Об этих проблемах мы, по крайней мере, знаем. Их вероятности поддаются количественной оценке. И все они ведут к безопасным исходам; вариантам, при которых слепок вашего разума безвозвратно теряется, вы продолжаете жизнь обычной жизнью, и единственное, что мы теряем — это время.

— Проще всего это выразить так: после оцифровки ваш разум можно в любой момент будет переслать куда угодно. По вашим же словам, есть мнение, что уже через несколько десятилетий сколь угодной большой объем данных можно будет уместить в одной фундаментальной частице, для хранения которой хватит и устройства размером с баскетбольный мяч…, или наперсток…, или ноготь. Раз за разом, снова и снова ваши копии будут создаваться по всему миру. Копии вашего разума — первого оцифрованного разума в истории — могут просуществовать до конца человеческой цивилизации. Когда сегодня днем вы уснете, один из вас проснется завтрашним утром. Существует, скажем, один шанс на миллион, что завтра утром проснетесь именно вы. Всем остальным вашим копиям предстоит совершить субъективно мгновенное путешествие в один конец — туда, где их ждет полнейшая неизвестность, и где, спустя несколько ближайших десятилетий, ваше единственное физическое воплощение защитить их уже не сможет. Вы окажетесь там безо всякой поддержки, защиты и подготовки.

— Мы не можем поместить слепок разума в человеческое тело. Но надеемся, что такая возможность появится в будущем. Ваш разум могут украсть и загрузить его в тело по другую сторону планеты. На их условиях самих похитителей. Вас могут убить. Впоследствии они могут найти новое тело и вновь поместить в него ваш разум, и раз за разом продолжать вас убивать. До скончания веков.

— Вы можете очнуться в цифровом мире. В одной из бесчисленных цифровых Вселенных. Вам они покажутся реальными, хотя и не будут таковыми в действительности. Вообразите себе виртуальный рай. А теперь представьте виртуальный ад. В условиях симуляции злоумышленник будет обладать над вами абсолютной, вечной и нерушимой властью.

— Понятие человеческой жизни вскоре обретет нелинейный характер. Поскольку двоичные данные можно копировать бесконечно много раз, ничуть не теряя в точности, по сути вы ставите на кон не одну жизнь, а их бесконечное множество. Это самая опасная авантюра, на которую кто-либо отваживался до вас.

Митч, просыпайся!

— Мне нужна вечная жизнь. И как можно скорее, — с улыбкой заявляет Митч Калрус. Он смотрит на Анну Пул, которая сидит справа от него, улыбаясь в ответ.

— И когда он очнется, я буду рядом, — отвечает она. — Сколько бы времени это ни потребовало.

В этот момент по лицу умного, высокого и симпатичного доктора пробегает тень, малая толика скептицизма. Разумеется, он знает, кто такая Анна Пул.

— Это чудесная история любви, — замечает он.

Митч и Анна кивают. Хотя их вид явно намекает на то, что любовь здесь совершенно ни при чем.

СКОРЕЕ!

На следующее утро он резко просыпается от глухого раската выстрела.

Первым делом он чувствует телесный ужас: «я-не-тот-человек-которым-должен-быть». С этим ощущением он познакомился много лет назад, когда его сознание впервые заземлилось в теле Митчелла Калруса, однако с тех пор оно сильно изменилось в своем характере и оттенках. Это тело другого человека. Довольно высокого, с другой прической, более толстой одеждой и выраженной мускулатурой.

Затем он чувствует пространство. Это не больничная койка в кабинете анестезии — пусть даже он этого и не ожидал — и не палата реанимации, что было бы куда вероятнее. Он лежит на спине внутри освещенного флюоресцентными лампами цилиндра кремового цвета, размером чуть больше гроба. Митч никогда не проходил МРТ, но именно так, по его мнению, изнутри и выглядит томограф. Платформа, на которой он лежит, движется, и Митч ногами вперед выезжает из аппарата. Спустя мгновение после того, как он открывает глаза, мимо них проносится край круглого отверстия и он внезапно понимает, что ему снова надо разбираться в том, что он видит перед собой.

Грохот отдается эхом и затихает.

Перед ним предстает головокружительное зрелище. Одурманенный, Митч инстинктивно пытается встать и выбраться из-под каскада агрегатов — в итоге ударяется головой о край цилиндрического отверстия.

Митч думает: это ангар для космических кораблей. Шахта для хранения ракетного оружия. Корпус вертикальной сборки. Строение представляет собой гигантскую пустотелую оболочку, вертикальную восьмиугольную призму, ширина которой превосходит высоту, а высота настолько велика, что внутри наверняка есть собственная погода. По краям возвышаются более мелкие постройки, цепляющиеся за внутренние стены наподобие побегов плюща. Где-то на производственном этаже — так далеко, что это место с тем же успехом могло находиться в другой стране — с опорной рамы свисают две огромных машины замысловатого вида. Одна из них представляет собой наполовину завершенную экспериментальную ракету для космических полетов. Вторая — монументальную сферическую камеру, собранную, по всей видимости, из множества металлических листов, соединенных с дюжиной разноцветных труб, через каждую из которых вполне мог бы проехать целый автобус. Судя по виду, она была создана для сдерживания атомного взрыва.

Митч поднимает глаза к машине, в которой он находился несколько секунд тому назад. Это третий из крупных экспериментов — тринадцатиэтажная конструкция из грязно-серебристых, черных и красных машин, которая заостряется книзу, будто фокусируясь на МРТ-подобном аппарате, из которого он только что выбрался, и который сам по себе был нацелен на точку, расположенную в середине его мозга, аккурат позади глаз.

Это лаборатория, — думает он. Самая большая лаборатория, предназначенная для Больших Проектов.

У его койки находятся трое. Один — невероятно высокий, широкоплечий мужчина со светлой бородой и длинноствольным кинетическим оружием. Он одет в грузный черный пиджак и брюки, покрытые чем-то наподобие легкой брони, сделанной из кожаных чешуек в несколько сантиметров шириной. Опустив глаза, Митч понимает, что одет точно так же. Неподалеку на компьютерной консоли лежит идентичного вида пистолет.

Вторая — высокая и худощавая женщина-ученый лет шестидесяти с распущенными и нездоровыми на вид седыми волосами; ее глаза закрыты парой огромных защитных очков черного цвета. Она одета в красное. Митч заключает, что это медицинская форма. Она расположилась за консолью спиной к нему, барабаня пальцами по устройству, в котором Митч узнает клавиатуру. Экрана, впрочем, не видно; женщина смотрит то ли в пустоту, то ли на свои руки и печатает, будто во сне. Посмотрев внимательнее, он понимает, что ее очки подключены к компьютеру при помощи кабеля.

— Я потеряла контроль над пультом управления трансформаторами, — сообщает она. — Нам нужно заглушить систему; без активного преобразования тока она станет неработоспособной уже через несколько минут.

Третья — сравнительно миниатюрная женщина; игнорируя слова ученой, она обращается напрямую к Митчу.

— Можете назвать мое полное имя?

Ее одежда… что ж, для ее описания Митчу не хватает слов. Она слишком замысловата и украшена вышивкой, чтобы походить на деловой костюм XXI века, но это ближайший аналог, который приходит ему в голову. Длинное и серое одеяние не подходит для ручного труда и плохо сочетается даже с работой офисного служащего. Стало быть, это официальный наряд. Она менеджер? Политик? Ее волосы и макияж, впрочем, выглядят как нечто, позаимствованное с другой планеты. На лбу женщины изображен черный ромб, а на голове красуется подобие металлической тиары или короны. И хотя она не постарела ни на день, ее глаза каким-то образом выдают, что повидали все на свете.

— Анна Никола Пул, — отвечает Митч. — Что с тобой случилось?

— Доктор Пул! — напоминает ей женщина постарше — точнее, более старшая на вид.

— Да, действуйте, — отвечает Анна. — Действуйте и как можно быстрее выбирайтесь отсюда. Митч, времени на объяснения нет. Поначалу тебе будет крайне сложно привыкнуть к этому миру, и помочь тебе я уже не смогу. Когда ты погрузился в сон, на календаре было 1 октября 2016 г., верно?

— Да. И перед тем, как я отключился, ты сказала, что встретишь меня после пробуждения. А если нет, это будет означать, что случилось что-то плохое… и мне надо делать ноги.

— Земная орбита слегка изменилась, так что понятие года пришлось немного пересмотреть, но наилучшая оценка, которую я могу дать, исходя из аналептического григорианского календаря, — это два-два-девять-восемь-пять нашей эры.

— … Что?

— И да, дела и правда плохи. Тебе придется спасаться бегством. Возьми это и беги. Защищай ценой своей жизни, потому что это она и есть. — Анна вкладывает в его руку красную металлическую пластину. Она довольно плотная. На конце расположена группа электрических контактов.

— Что произошло? Такое число у меня даже в голове не укладывается! — Митч пытается убедить себя в том, что был и правда ко всему этому готов. — Что будет с тобой?

— Они нашли способ меня убить.

Звук второго взрыва настолько силен, что отражается от каждой стены здания, отчего его источник становится трудно засечь, однако Митч инстинктивно смотрит вверх, видя, как на них падает кусок металла размером с сочлененный карьерный самосвал.

— БЕГИ! — что есть мочи кричит Анна.

Спрыгнув с койки, Митч несется к компьютерной консоли и хватает вторую женщину за руку. Он пытается сменить направление и, стащив ее со стула, направляется к мужчине с пистолетом, но она не успевает вовремя среагировать, а он движется слишком медленно, и в итоге солдат инстинктивно отпрыгивает от Митча. Пальцы Митча оказываются всего в нескольких сантиметрах от его тела, когда оборудование падает на пол, раздавив мужчину, в то время как они сами проходят сквозь него подобно голограмме.

Мгновением позже, когда обрушившийся на них шквал металла по всем признакам сходит на нет, Митч вытаскивает седовласую женщину из груды обломков и позволяет им обоим вернуться в трехмерное пространство. Мельком взглянув на пылающую груду металла четырехмерным зрением, он замечает неприглядно объемную массу из раздавленных костей и внутренних органов — там, где до этого стоял солдат. Под тем же завалом погребена и Анна; она не может двигаться, но по-прежнему цела и невредима.

— Что вы только что сделали? — восклицает спасенная женщина, опуская отключившиеся от оборудования очки, которые теперь висят у нее на шее.

— Я… у меня нет времени на объяснения. Анна!

— Оставь меня, — кричит она в ответ. — Уходи!

Наверху раздается оглушительный треск выстрелов — и крики. Ученых на верхних этажах выкашивают одного за другим. Остается всего несколько секунд, прежде чем нападающие решат посмотреть вниз. Митч хватает свою новую спутницу за руку и бежит туда, где, по его мнению, находится главный вход — громадная дверь в дальнем конце зала, настолько высокая, что через нее запросто мог бы пролететь космический корабль. Женщина уже в возрасте; в неплохой форме, учитывая, сколько ей лет, но по сравнению с ним — или, точнее, его новым телом, ей явно недостает скорости. Митч же чувствует себя подтянутым и полным сил.

В следующее мгновение главная дверь взрывается внутрь — ничего громче Митчу слышать еще не доводилось — и в здание вбегают еще шестеро последователей Свиты Неделимой Души. Автоматическое оружие Митч способен узнать, независимо от исторической эры. Принадлежавший ему (то есть его текущему носителю) пистолет погребен где-то в тридцати метрах у него за спиной. До ближайшего укрытия десять секунд бега по голому бетонному полу.

— Не стрелять! Не стрелять! — кричит стоящая рядом с ним женщина.

Ее слова задерживают спусковые крючки всего на секунду.

Глава 38. Мир на краю (часть 2). Кризис на Земле

Джон Чжан приходит в сознание.

— Похоже, я надолго заснул, — бормочет он.

— Спали вы и впрямь прилично, — замечает Митчелл Калрус. Кроме них в комнате никого нет. Чжан лежит под одеялом в уютной постели, опираясь на целую гору подушек, но воздух у его лица кажется холодным. Комната выкрашена в капустно-зеленый цвет — не считая небольших белых плиток кафеля в нижней части стен, белой оконной рамы (с замерзшим стеклом) и нескольких старых, невзрачных пластиковых стульев рвотно-бурого цвета, на одном из которых и устроился Калрус. К левой руке Чжана подсоединена капельница. По ней течет бесцветная жидкость.

— Зыков мертв, — сообщает Калрус.

В голове Чжана возникает хоровод воспоминаний. Кажется, будто они дальше, чем следовало бы.

— По-моему… по-моему, я это уже знал.

— Он покончил с собой. Это произошло всего через несколько часов после вашего ареста. Возможно, во время сна вы почувствовали, как слабеет его влияние на ваши мысли. Зыков был существом, несущим хаос и разрушение. Направить вас в одну из самых густонаселенных областей земного шара — все это прекрасно вписывается в его типаж. По этой же причине он послал Косогорина в Нью-Йорк.

— Для Бразилиа здесь слишком холодно, — замечает Чжан.

— Верно. — Митч переворачивает несколько страниц в кольцевом скоросшивателе, который лежит открытым у него на коленях. — Верно. Хмм… После ареста в Бразилии вас накачали успокоительными. На следующее утро вас разбудили в изоляторе временного содержания, чтобы провести допрос. Но прежде, чем был задан хоть один вопрос, вы испытали легкие судороги и попытались активировать устройство Клика, которое в целях судебной экспертизы хранилось в одном из шкафчиков в соседнем здании. К тому моменту, когда вас снова погрузили в наркоз, шкафчик…, в общем, я не знаю португальского, но судя по этой фотографии, он будто взорвался вовнутрь. В сознании вы провели меньше десяти минут.

— Далее вас доставили в бразильский военный госпиталь, где ввели в состояние контролируемой комы и подключили к системе жизнеобеспечения. Вас переправили на Кубу, затем в Россию, затем — в Великобританию, а потом — снова в Россию, а международное законодательство тем временем пыталось выяснить, как с вами поступить. В итоге стало понятно, что вы действовали под принуждением телепатического контроля Михаила Зыкова и ответственности за свои поступки нести не можете. Через шесть месяцев после ареста вас снова разбудили — на этот раз в специализированной швейцарской клинике, в двух с половиной тысячах километров от вашего устройства Клика, где…

— Его сделал я. Это устройство Чжана.

— … где вы спровоцировали небольшое землетрясение и чуть не обрушили на себя все здание. Судя по всему, пост-гипнотические внушения Зыкова оказались… убедительными. Вас снова погрузили в кому.

— В общей сложности вы провели без сознания восемь лет.

Чжан качает головой и, щурясь, смотрит на Калруса.

— Кто вы такой?

— Меня зовут Митч Калрус. Мистер Джан…

Чжан морщится, услышав свою исковерканную фамилию.

— Просто зовите меня «Зед». Я умираю?

— Нет.

— Я болен? Нет? — Калрус качает головой. — Тогда зачем рисковать, пытаясь меня разбудить?

Калрус разжимает кольца скоросшивателя и передает ему скрепленную скобами пару печатных листов формата A4, с двух сторон покрытых убористыми научными заметками и графиками. Сильнее прочих выделяются два графика, на которых — в итоге понимает Чжан — изображены данные, собранные крупным нидерландским детектором нейтрино.

— Этот отчет составлен в августе 2015. — Далее он передает Чжану еще один отчет. — А этот сделан в октябре того же года. Обратите внимание на возросшую величину пиков.

— Это псевдоцветная фотография крошечной области неба в созвездии Девы. Она была сделана космическим телескопом LSEAT LocalSC 1 января 2016 года. Точечный источник в правой верхней части был обнаружен в результате обратного прослеживания траекторий аномальных нейтрино. Речь, как оказалось, идет о группе из трех-пяти сверхновых, случайно возникших примерно в одной и той же части неба. Согласно одной из гипотез, колоссальное межзвездное явление привело к практически одновременному коллапсу нескольких звезд в одной и той же области далекой галактики. Предлагались как естественные, так и рукотворные объяснения — космическая струна, квантовая сингулярность, Q-шар, эксперимент невиданных масштабов. — Калрус перелистывает еще несколько фотографий в условных цветах. На них точечный источник выглядит ярче. — Этот снимок сделан двумя днями позже. Этот — четырьмя…

— Где мои очки?

— Я… — Калрус осматривает комнату, включая прикроватный столик и содержимое его ящиков. — Я не знаю. Думаю, их могли потерять. Вряд ли кто-то знал, что вы их носите. Мне жаль. На… на следующих двух снимках показано еще несколько сверхновых, взорвавшихся впереди предыдущих. Практически межзвездный двигатель, который задействуется раз в несколько дней. А это — последний снимок, который удалось сделать LSEAT LocalSC, прежде чем на объекте стало невозможно сфокусироваться.

— Эта фотография сделана в апреле 2016 г. бинокулярным космическим телескопом TALOS A-B. TALOS был создан, главным образом, для прямого отображения физических особенностей других планет Солнечной системы, но помимо прочего оснащен средствами ИК-наблюдения за глубоким космосом. К настоящему моменту объект характеризуется ненулевым угловым диаметром и сопровождается цепочкой из, как минимум, девяноста сверхновых — реальное количество которых может исчисляться тысячами, если учесть, что полдюжины ближайших взрывов не дают увидеть остальные. Эти восемь снимков были сделаны наземной обсерваторией на Гавайях спустя еще три месяца. Мы вживую наблюдали взрыв сверхновой с беспрецедентно близкого расстояния. Эти фотографии выложены в общий доступ вместе с финальной версией расчетов синего смещения и углового движения.

— Меня тревожит ваше спокойствие, Зед. Вы провели во сне почти пятую часть вашей жизни…

— Что вам нужно? — напрямую спрашивает Чжан.

Калрус достает ноутбук и ставит его перед Чжаном.

— Это снимок неба, который я сделал, когда прибыл в Москву, сегодня в три часа утра. Камерой в своем телефоне. — Он щелкает по клавишам. — Это запись волнений, которые прошли в Риме две недели назад. В Ханое, неделю назад. В Багдаде, тоже на прошлой неделе. В Вашингтоне, округ Колумбия; это прямая трансляция с веб-камеры. Вот стенограмма обращения, которое президент США сделал два дня назад. Вот речи, с которыми выступали Папа Римский, Далай Лама и Ахмад Куреши, Стихия номер девятнадцать. А здесь официальное совместное заявление, сделанное NASA, ESA и еще четырьмя крупными управлениями космических исследований, в котором говорится, что с учетом всех имеющихся на Земле ресурсов возможность сверхсветовых перелетов появится не раньше 2025 года, а полномасштабная эвакуация землян — не раньше 2125. — Поймав на себе взгляд Чжана, Калрус решает, что зашел достаточно далеко. — Зыков мертв, — поясняет он. — Чего не скажешь об Уле.

— Зыкову не хватало мощи. Используя малопонятные технологии Рецепта, он создал то, что с позиции современной науки выглядит, как настоящее магическое заклинание, после чего попытался призвать остаток Ула в свое собственное тело. Но он ошибся, и вместо этого сила Ула — душа, «основополагающие атрибуты», называйте, как хотите — стала дробиться, попадая в случайных людей. Поначалу это происходило только в России, позже — по всему миру. «Призвать» означает «вызвать издалека». В данном случае это означает «приказать кому-то или чему-то, находящемуся где-то там, появиться здесь». В чем была его ошибка? Сила Ула, в отличие от моей, не была заперта в экстрамерном облаке. Она здесь. В этой реальности. Ул — весь Ул целиком — уже находится в нашей Вселенной. Просто он еще не добрался конкретно сюда.

— И даже не добрался до нашей галактики.

— О его приходе мы знаем уже пятнадцать месяцев. Плана у нас нет. Мы в тупике. Тех, кто знал Рецепт на вашем уровне, уже нет в живых. Зыков на пару со Стражем их так или иначе уничтожили. Телепортация заблокирована, так что перестановки со скоростью света нам недоступны. Путешествия во времени не работают. Если бы мы знали, что именно нам потребуется, то могли бы это реплицировать, но субнуклонная репликация утрачена. Сверхсветовая связь запрещена. Портал Клика — он же рай — закрыт. Внедрение во вселенский хор невозможно. У нас нет космических ковчегов. Нет Ориона. У нас даже шаттлов не осталось. Мы здесь как консервы в банке.

— Все это Зыков делал намеренно. Он старался сделать так, чтобы человечество никогда не покинуло свою планетарную колыбель. До последнего момента он не знал меня в лицо; он пытался удержать всех нас в одном месте, чтобы грядущая катастрофа разом постигла все человечество, уничтожив и мой разум, и любую возможность на его воскрешение. Ему необязательно приближаться к Земле вплотную, хватит и сотни световых лет; взрыв сверхновой на таком расстоянии моментально лишит Землю большей части ее озонового слоя. Нас ждет повторение ордовикско-силурийского вымирания. Люди исчезнут с Земли уже через два года вместе с 95 % всех остальных видов. И это в лучшем случае. Но расчеты говорят о том, что он направляется прямо сюда, а если это действительно так, то на месте планеты останется лишь облачко металлического дыма.

— Никто не знает Рецепт лучше вас. Худ, Косогорин, Дэвис, Мёрфи, Берд, Куан, Аккер, Нкубе, Эшмор, Клик, насколько мне известно, мертвы или пропали без вести. Ваш кубик манипулирует экзотической материей. И это единственный молоток, который у нас есть. Так превратите эту проблему в гвоздь и ударьте по ней.

— Предлагаете его убить?

— Могу вас заверить, что убить его при помощи одних только ваших знаний и ресурсов не выйдет. Решение есть, но оно потребует сотен лет вычислений. Возможно, даже тысяч. Нет. Просто сделайте что-нибудь, чтобы выиграть нам время. Перенесите нас в другую галактику. Перенесите меня в другую часть галактики, этого уже будет достаточно. Создайте область пространства-времени, в которой время течет в миллион раз быстрее обычного. Мне без разницы.

— Экзотическая материя на это не способна, — отвечает Чжан. — И я ничего не смогу сделать без точки фокусировки. Мне нужен…

Митч Калрус протягивает ему небольшой золотой кубик.

— Устройство Чжана могло пробить в нашем мире дыру. Вы не разговариваете со мной, потому что меня здесь нет. У вас четыре дня.

* * *

Кроме Джона Чжана в комнате никого не осталось. Он подтягивает к себе стойку с колесиками, на которой висит капельница, и направляется к замерзшему окну (одет он, как выясняется, в просторную больничную пижаму белого цвета); ему удается отодвинуть створку достаточно далеко, чтобы выглянуть на улицу. Комнату наводняет холодный воздух, от которого поднимаются волосы на руках. День сверкает белизной. Внизу расположены другие строения больницы и грузовой двор с парой припаркованных грузовиков. В отдалении виднеется город, над которым вьется бледно-серый дым, будто кто-то пришел к выводу, что сегодня идеальный день для тумана, и решил его изготовить. Чжан прислушивается, и ему почти удается уловить звук пары сирен. Сейчас Двадцатый год, — понимает он. Скоро на планете появится некто с силой миллиона человек. Какой национальности он будет? Чжан задумывается. Какую нацию непременно решит завоевать?

Рассмеявшись, он кладет золотой кубик на прикроватный столик и берет в руки оставленную там пачку бумаг, дешевую папку-планшет и дешевую же шариковую ручку. Он улыбается самому себе, и за его улыбкой скрывается смутное сомнение. Как будто он читал книгу, но пропустил в ней один абзац, и теперь все происходящее кажется чуть менее понятным, чем следовало бы.

Джон «Зед» Чжан начинает обрисовывать свой план — «Новую космологию».

Глава 39. Мир на краю (часть 3). Твоя последняя копия

Рассчитывать на мягкое приземление в подвальном туннеле не приходится; седовласая женщина, упавшая прямо сквозь перекрытия, вскрикивает от боли, разбив о бетонный пол локоть, голову и копчик. Митчу с приземлением везет больше, и удары, пришедшиеся на суставы, амортизируются, благодаря его броне.

Грохот выстрелов эхом отдается в огромном пространстве у них над головой, после чего все стихает.

— Как нам отсюда выбраться? — требует ответа Митч, который еще не до конца свыкся с тем фактом, что его оболочку уже не зовут «Митчем». Он поднимает женщину в вертикальное положение и ставит ее на ноги; стиснув зубы, она шипит от боли. — Сколько людей напали на это здание? Как далеко нам нужно бежать? У нас есть безопасное убежище? Страна, где мы можем укрыться?

— Я, наверное, что-то сломала. Кажется, у меня кровь.

— Как вас зовут?

— Как вы можете этого не знать?

— Как вас зовут?

— … Линисд. Линисд Амаркая.

— Линисд, у нас нет времени на раны. Скажите мне, как отсюда выбраться.

— Но ведь вы и сами знаете! Мы это обсуждали всего несколько минут назад…

— Я не знаю! Куда дальше? Налево или направо? Мы можем идти сквозь стены, если это упростит дело. Здесь есть какой-нибудь транспорт? Вы умеете им управлять?

— Сюда, — показывает Линисд, и Митч, крепко держа ее за руку, направляется вперед по туннелю.

Спустя примерно девяносто метров и три поворота на девяносто градусов, они оказываются у грузового лифта. Кабина приезжает почти сразу, но Митч не дает Линисд войти внутрь.

— Прежде чем мы уйдем, где-нибудь здесь есть аптечка? Медицинское оборудование. Бинты.

— Нет, — отвечает Линисд. — Не здесь.

Митч входит вместе с ней в лифт и позволяет ей выбрать верхний этаж. Они начинают ускоряться. Митч не сводит глаз с индикатора этажа над дверью.

— Слабовато для научного комплекса, — замечает он. — Что насчет верхнего этажа.

— Мы идем на крышу.

— А что на крыше?

Линисд, снова шикнув, крепко сжимает раненую руку.

— Летательный аппарат.

— Какой именно? Вы можете им управлять? — Линисд раздраженно смотрит ему в лицо.

— Послушайте. Я не знаю, кем я был пятнадцать минут назад. Но того человека больше нет. Мне жаль, что вы помогли записать мой мозг поверх его, но что сделано, то сделано. В нашей ситуации вы единственный ученый. Никакого притворства здесь нет; я действительно не помню план, не помню военную или летную подготовку, которую мог проходить тот парень. Теперь он мертв, а я совершенно другой человек.

— Где же вы тогда научились нашему языку? — ворчливо замечает Линисд, облокачиваясь на стену, и ее кожа становится влажной от пота. Действие адреналина начинает слабеть, и Митч наконец-то понимает, что ее травма — дело отнюдь не шуточное; женщина держит свою руку так, будто та отмерла, кровь просачивается через рукав, и она инстинктивно шарахается в сторону, когда к ней тянется Митч. Не то, чтобы знал, как ей помочь.

— Нам нужно отвести вас к доктору.

— Я и есть доктор.

— Врач! Пункт первой помощи.

— …Я не понимаю, что вы имеете в виду.

Митч делает еще одну попытку

— … Куда вы обращаетесь, когда вам требуется срочная медицинская помощь? У вас же есть больницы, нет так ли?

Линисд начинает бледнеть.

— У нас есть храмы. Послушайте, доктор Пул рассказывала нам о медицинских технологиях вашего времени, и это звучало… звучало как настоящая магия, но здесь жрецы просто оборачивают больных священными полотнами, и те молятся своим личным богам телесных жидкостей. Ты пьешь вонючее зелье — да и то лишь при условии, что предсказатель формально признал тебя достойным исцеления. У нас нет ничего, кроме буквальной магии и веры.

— Бессмыслица какая-то. Вы настолько разбираетесь в нейробиологии, что смогли меня воскресить, но при этом не знаете, как вправить сломанную кость? У вас же есть… внизу я видел космический корабль. Откуда у вас космические корабли?

— Вас поместили внутрь компьютера. Это что-то вроде прокладки информационных труб — не более того. Вы хоть представляете, как сложно устроено человеческое тело по сравнению с мозгом?

— До этого момента думал, что да. — Лифт останавливается. Митч раздвигает двери плечами и видит узкую лестницу, помеченную как выход на крышу. Вытащив Линисд из лифта, он помогает ей подняться на лестницу. Она слабеет. — У вас есть переливание крови? Вакцины?

— Нет. Нет.

В течение нескольких секунд Митч возится с рычагом на двери, пытаясь разобраться в том, как он работает. В итоге Линисд подходит к двери сама и приводит его в действием здоровой рукой. Пружинная дверь, задуманная как аварийный выход на случай пожара, открывается автоматически.

* * *

Крыша Зала — настоящая бетонная пустыня — плоская, открытая, обдуваемая ветром, адски горячая, ослепительно яркая и на вид совершенно бескрайняя. На небе нет ни облачка. Световой люк размером с игровое поле располагается аккурат над экспериментальным этажом. Последний взрыв эхом оглашает пространство и, громыхая, проходит сквозь крышу; через люк они видят, как машина, только что вернувшая Митча к жизни, лишившись заминированных опор, отрывается от потолка лаборатории и с глубоким и протяжным грохотом сминается под собственной тяжестью.

У дальней стороны светового люка, на треугольных платформах, выдающихся за пределы строения, располагается пара чудаковатых, похожих на жуков машин, в которых Митч признает вертолеты со сложенными лопастями.

Митч поддерживает Линисд, и они вдвоем ковыляют к ближайшему вертолету. Кругом — ни души. Митч не имеет ни малейшего понятия, как управлять этой машиной. Он мысленно ощупывает потаенные уголки своего нового мозга на тот случай, если в них осталось хоть что-то от умелого летчика, тело которого ему, судя по всему, досталось по наследству. Когда они подбираются ближе к краю крыши, глазам Митча открывается весь остальной Наукоград.

Как и каждый квадратный километр земной поверхности, Наукоград успел побывать всем, что только можно представить, зачастую — одновременно: гигантским машиностроительным комплексом, Святой Землей, заброшенным гиблым местом с руинами небоскребов, фортифицированным убежищем почти для семисот тысяч безродных беженцев, сельскохозяйственной общиной, солнечной электростанцией, финансовым центром, крупным вычислительным узлом Проекта, политическим центром империи, простиравшейся на несколько континентов, зоной боевых действий и стратегической целью ядерного удара.

Но самая важная роль, которую он время от времени брал на себя вот уже на протяжении восемнадцати веков, была связана с космопортом. Каждая цивилизация, выраставшая в тени Наукограда, имеет собственные представления как о его назначении, так и о том, что следовало делать с самыми впечатляющими из его сооружений — поклоняться, использовать в качестве жилища, разносить на части или резать на куски, — но почти все они рано или поздно приходят к мысли о копировании и совершенствовании того, о чем мечтали их предшественники. Кто его построил изначально, не помнит даже Анна Пул — когда она впервые привела сюда силы оккупантов, это место уже выглядело как груда ржавых обломков и недостроенных ковчегов, оставшихся со времен последнего Катаклизма — заполоненные растительностью и до отказа забитые напуганными семьями и дальнобойными орудиями. Ей известно лишь, что к моменту ее очередного возвращения оно разрастается в размерах, строения вспучиваются и постепенно сливаются в более крупные суперструктуры, вмещающие десятки тысяч людей, а вокруг неизменно возникает ореол из все более амбициозных стартовых площадок.

Перед ним простираются блестящие ангары, комплексы химической очистки со сверкающими антеннами и коллекторами солнечных лучей, примыкающие друг к другу жилые кварталы и пыльные заросшие парковки, будто люди так и не удосужились придумать зонирование. Дороги, настолько широкие, что по ним можно перегнать гусеничный кран; замысловатые, как фрактал, городские стены, пространство между которыми усеяно памятниками, статуями, ударными кратерами и бетонными саркофагами, отмечающими свершения и провалы древних. Мозг Митча не до конца справляется с восприятием этих строений — их архитектурный стиль кажется ему совершенно непонятным, а, может быть, и вовсе представляет собой сплав всех стилей разом. Они напоминают компьютерную графику, но вовсе не из-за того, что кажутся плодом воображения; просто, увидев их в кино, Митч бы точно знал, что ни у одной кинокомпании не хватит бюджета на их реальную постройку. Он видит десятки, даже сотни ракет и пусковых башен, большинство из которых выглядят, как иззубренные серые колонны на линии горизонта, а некоторые по высоте превосходят даже Зал. Пока Митч наблюдает за происходящим, одна из приземистых красно-серых ракет с грандиозным «БУМом» взлетает над стартовой площадкой в двадцати пяти километрах от Зала и, разгоняясь, устремляется в безоблачное небо с ускорением в восемь g.

Внизу широкие проспекты роятся тысячами людей. Он видит белые квадратики транспарантов и крохотные круги желтого пламени — бутылки с зажигательной смесью или вроде того. Он слышит выстрелы, но не может понять, кто в кого стреляет. Он слышит их рев и видит, как толпа рвется вперед, когда что-то или кого-то с триумфом выносят из главного входа. Но наблюдать за ними он не может. Его глаза прикованы к набирающей высоту ракете.

Наукоград располагается в пустыне. Широкие плоские равнины, безупречно предсказуемая погода, близость Экватора, неподалеку на востоке — океан, куда может безопасно приводниться корабль. По ночам пусковые башни скрипят на ветру и деформируются под действием холода. Днем это плоская громадина под палящим Солнцем, где под ногами нет ничего, кроме металла, камней и пыли. Это экстремальная космонавтика — в едва ли не самой враждебной среде, какая только возможна в окрестностях Земли. Это экстремальная переработка ресурсов, когда для изготовления ключевых компонентов вашей собственной «консервной банки» используется титан, из которого сделан памятник четырем космонавтам, чья «консервная банка» взорвалась на той же самой стартовой площадке тысячу пятьсот пятьдесят лет тому назад. Вот что значит космонавтика для страны — а точнее, для целой планеты, — где единственное место, достойное человеческого взгляда, — это небо; для людей с первородным, духовным пониманием идей «потому что там что-то есть» и «да здравствует человечество»; для людей, измеряющих достижения своего вида максимальным расстоянием, на которое их живому представителю удалось отдалиться от дома.

— Мне придется взять на себя управление самолетом, — кряхтит Линисд. — Помогите мне забраться… забраться… — с этими словами она теряет сознание.

На небе нет ни облачка. Лишь похожая на актинию белая звезда, уже несущаяся в стратосферу со сверхзвуковой скоростью, сбрасывая ступень за ступенью, и палящий эллипс полуденного Солнца, из хромосферы которого вырывается витой протуберанец светящейся плазмы, который направляется в сторону пространственной воронки, разверзшейся на расстоянии солнечного диаметра от Земли.

Глава 40. Мир на краю (часть 4). Чтобы спасти будущее, нам пришлось его уничтожить

Сейчас март 2017, с момента ухода Митча прошло два часа — пусть даже на самом деле его здесь никогда и не было — и Джон Чжан, заняв скамейку в одном из парков на задворках Москвы, пытается создать двигатель Алькубьерре.

Догадаться об этом, просто взглянув на Чжана, было бы непросто. Большая часть компонентов двигателя — это своего рода программное обеспечение; неосязаемые машины, созданные на основе структурированных информационных паттернов, которые соединяются друг с другом и стрекочут, все время оставаясь в границах его мозга. Достаточно точная модель реальности неотличима от самой реальности. Физическое воплощение двигателя не выходит за рамки золотого кубика шириной в пару сантиметров, который парит перед ним прямо в воздухе, медленно вращаясь на одной из вершин. Вокруг нет ни души. Весь день на улице стоит лютый холод, а сейчас Солнце близится к горизонту, и в городе уже начинают загораться фонари. Бал правят три цвета: бетонно-серый, темно-синий и ослепительный оранжевый. В темнеющем небе след от разрушений, оставленных приближающимся к Земле Улом, виден невооруженным глазом. Всего девяносто четыре часа — и он будет здесь.

Энергия и материя, как известно, способны деформировать пространство-времени. Именно этим, к примеру, объясняется тот факт, что тела в космосе не движутся прямолинейно, а падают по искривленным орбитам. Метрика Алькубьерре описывает крайне непривычную геометрию, в рамках которой пространство-времени гипотетически способно менять форму. Для этого нужно лишь добиться правильного распределения материи и энергии, но есть две трудности. Во-первых, материя должна быть экзотической — своего рода «контрматерией», которая при полном соответствии с законами физики существует лишь гипотетически — не считая, понятное дело, плодородных и грозных просторов воображения Эка-саванта, известного как Джон Чжан. Во-вторых, количества энергии должно хватить для того, чтобы в буквальном смысле притянуть друг к другу самые далекие звезды; такого количества наблюдаемая Вселенная не произвела даже за все время своего существования; не содержалось ее и в Большом взрыве. Преодолеть вторую проблему оказалось сложнее.

Впрочем, не сильно сложнее.

Информационно-энергетический обменник Чжана — это третье по простоте устройство из числа примерно пятидесяти виртуальных компонентов его мозга; простой канал с присоединенными к нему управляющими структурами. Чжан соединяет один из ее концов с процессором, который будет вводить экзотическую материю в необходимый ему геодезический пузырь. В другой его конец он просто направляет финальную часть самого Рецепта, максимально плотного информационного ресурса, который в полном и совершенно непостижимом объеме описывает и саму Структуру, и все, что в ней находится.

И прежде, чем Вселенная успевает помешать Чжану сделать шаг в пропасть самоуничтожения, он окружает себя пузырем и, утратив всякую причинно-следственную связь с остальным пространством-временем, начинает ускоряться в направлении Беты Девы со скоростью, в три, двенадцать, пятьдесят один раз превышающей скорость света…

* * *

— Она у нас.

— Кажется, ты…

— Нет, Кко, она у нас! Да!

С момента восстания прошло тридцать шесть часов, и вот, двое высоких, вооруженных до зубов мужчин-адептов из числа Свиты Неделимой Души, силой выводят из здания еретичку по имени Анна Никола Пул. Оставшийся отряд организует охранный периметр. У всех густые темные волосы, одна и та же, будто сделанная под копирку, прическа и аккуратная форма с небольшими эмблемами, выкрашенными в яркие цвета. Они бы застрелили Анну прямо в Зале и сейчас бы уже тащили ее труп, если бы не знали, что такие попытки заранее обречены на провал. Теперь, когда ее вытащили из-под обломков, Анна выглядит молчаливой, миниатюрной и совершенно невзрачной. Ее волосы растрепаны, одежда порвана, но сама она не выглядит ни раненной, ни напуганной, ни даже растерянной. Подобное она совершала уже столько раз — а точнее, позволяла другим проделывать это по отношению к самой себе, — что уже сбилась со счета.

Снаружи за кордоном ожидают тысячи протестующих; увидев, как выводят Анну, они рвутся вперед и все как один кричат, едва не прорывая оцепление. В защите Анны Пул от линчевателей нет никакого смысла, так что адепты просто выводят ее на возвышение, откуда и сбрасывают прямо в толпу. Люди набрасываются на нее, как стая волков. Ее пинают, бьют, пытаются зарезать ножами и застрелить. Бойня набирает такие обороты, что повстанцы вскоре наносят друг другу серьезные раны в безуспешной попытке причинить Анне хоть какой-то вред. Когда пуля, отскочив от ее лба, убивает фанатичного шестнадцатилетнего зеваку, адепты решают вмешаться. Они отгоняют толпу предупредительными выстрелами и забирают Анну с собой.

В часе езды от Наукограда есть восемь пусковых площадок. На трех платформах располагаются ракеты, проходящие подготовительные процедуры для запуска в космос. Две из них по плану должны через шесть часов выйти на геостационарную орбиту. — Адепты — религиозный орден, который Анна лично основала шестьдесят лет тому назад — надевают на нее наручники и, запихнув женщину в кузов бронированного грузовика, направляются к дальней из двух ракет.

С крыши Зала взлетает черный, похожий на жука, летательный аппарат. На мгновение он зависает в воздухе, как будто обдумывая возможные варианты, а затем начинает ускоряться в сторону запада.

* * *

Митч как можно быстрее набирает высоту, поскольку доступная его наблюдению небольшая часть города производит впечатление зоны боевых действий. Повстанцы на улицах — это одно; на такой высоте им его не достать. Помимо них Митч замечает похожие на бульдозеры пыльно-коричневые военные машины и приземистую крабоподобную технику с четырьмя огромными колесами и танковой башней, ползущую по широким магистралям, плюясь огнем и гранатами по близлежащей местности — по всей видимости, безо всякого разбора. Да, здесь жарко — и не в последнюю очередь из-за того, что сейчас полдень, а город находится в экваториальной Африке, — но значительная его часть при этом еще и охвачена пламенем.

Какой-то раскаленный добела предмет приближается со стороны военного корабля, расположенного далеко за линией восточного горизонта и врезается в дожидавшуюся неподалеку ракету-носитель, примерно наполовину заправленную твердым горючим через подкачивающий топливный насос. Конструкция взлетает на воздух не хуже фейерверка, и через секунду от нее уже ничего не остается — обломки топливного бака и пусковой башни разлетаются на милю вверх и в стороны. Как только огненный шар сходит на нет, раскуроченные останки ракеты обрушиваются под собственным весом в той ужасающе медленной манере, на которую способны лишь по-настоящему колоссальные строения. Ударная волна начинает раскачивать вертолет. Он пытается с ней справиться и выходит из схватки победителем.

То тут, то там на линии горизонта виднеются другие летательные аппараты, и все они движутся на манер вертолетов, по большей части сбиваясь в группы. Митч видит их из кабины пилота и на пронзительно бибикающем радаре. Выглядят они, как светящиеся зеленые точки, но Митч не знает, по-прежнему ли зеленый цвет обозначает «друзей» в космическую эпоху 22 985 года, и потому старается не привлекать их внимания; он прокладывает курс на запад, подальше от артиллерийских катеров, рассчитывая выйти за пределы их радиуса поражения.

И при всем при этом ни одной больницы. Сейчас 22 985-й год. Митч даже не знает, как произносится это число. Всего полчаса назад он погружался в наркоз в больнице на юге Франции, думая, что готов ко всему.

Пятнадцать минут — и километров тридцать — спустя Митчу, наконец, удается обнаружить то, что он искал. Храм сложно с чем-либо перепутать, учитывая ту гигантскую лакуну, которую он прорезает в сети искусственных каньонов. Несмотря на свою высоту и целый лес из сопутствующих башен и минаретов, он сам тонет в тени куда более громадных небоскребов и ветхих пусковых сооружений. В ширину его территория достигает полукилометра; она огорожена стеной и вымощена гладкой красно-черной плиткой. Отдельные кусочки плитки складываются в восьмисторонний фрактал Жюлиа, в центре которого располагается сам храм — здание в форме грубой восьмиугольной пирамиды с отвесными стенами из красноватого камня.

В мощности вертолету не откажешь, однако его органы управления слишком неповоротливые и явно не отличаются точностью. Митч вынужден прилагать массу усилий, чтобы удержать аппарат под контролем во время снижения. Он приземляется на площади — как ему кажется, перед главным входом в храм. Вынимает из панели управления массивный черный пластиковый ключ, тем самым отключая подачу питания к роторам. Пока они замедляют ход, он выбирается из кабины и обегает вертолет спереди, чтобы забрать с пассажирского сиденья Линисд, которая до сих пор не пришл