Book: Фенрир. Рожденный волком



Фенрир. Рожденный волком

Марк Лахлан

Фенрир. Рожденный волком

Lachlan M. D.

Fenrir


© MD Lachlan, 2011

© Paul Young represented by Artist Partners Ltd, обложка

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2013

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2013

Часть первая. Век мечей

Фенрир. Рожденный волком

Глава первая. Ночь Волка

Никогда не видел он зрелища прекраснее, чем охваченный огнем Париж. День клонился к вечеру, и длинная полоса черного дыма растянулась по закатному небу, словно хвост дракона, сунувшего голову в раскаленную топку, в которую превратился город на острове посреди реки. Он поглядел с холма вниз и увидел, что башни на мостах уцелели: франки отбили атаку северян. Часть одного моста и пустой драккар под ним были охвачены огнем, однако шафрановые знамена графа Эда по-прежнему трепетали на стенах над водой, сами похожие на язычки пламени, провожающие заходящее солнце.

Леший втянул носом воздух. Кроме запаха горящего дерева и смолы, которую защитники города выливали со стен на врагов, чувствовался и еще один запах, прекрасно ему знакомый. Смрад горящих тел.

Этот запах ассоциировался у него с северянами, которые сжигали своих мертвецов в лодках. Он видел, как после битвы за Киев варяги отправили из города к озеру подожженный корабль с телами покойных правителей Аскольда и Дира. Северяне устроили князьям прекрасные похороны, особенно если учесть, что они же их и убили.

От смрадного дыма у Лешего совершенно пересохло во рту и в носу. В городе горят люди. Леший помотал головой и пальцем начертил на груди знак молнии, символ бога Перуна. «Слишком уж много у воинов власти, – подумал он. – Если бы миром правили купцы, народу гибло бы раза в два меньше».

Он поглядел на город. По восточным меркам город был невелик, зато выстроен на реке Сене в чрезвычайно удачном месте – он не позволял викингам подниматься выше по течению.

Вечер был прохладный, и от дыхания в воздухе оставались облачка пара. Леший с удовольствием спустился бы в город, посидел бы где-нибудь у очага с кружечкой франкского вина… Он считал, что франки очень миролюбивый и приветливый народ – во всяком случае, пока спокойно сидят за стенами своих городов, – и еще они просто обожают шелк. Ему всегда нравился Париж: в этом городе потрясающие дома – большие, из светлого камня, с арками входных дверей и острыми черепичными крышами. Но не стоит сосредотачиваться на этой мысли. От нее холод пробирает еще сильнее. Этой ночью укрыться от него будет негде, разве что в палатке. Его ждет постель среди холмов, а не в гостинице торгового квартала.

Он наблюдал, как защитники города сбивают пламя на мосту. Мосты были построены прежде всего для того, чтобы помешать вражеским кораблям подниматься выше по реке. Они исполняли свое предназначение, как и другие укрепления, возведенные графом. Было сложно оценить размеры армии северян. Если бы они захватили оба берега реки, Леший решил бы, что там не меньше четырех тысяч человек. Однако среди убогих домишек за пределами города тоже мелькали желтые знамена. Так что, наверное, войско данов меньше. Хотя и достаточно велико, уж точно достаточно велико, чтобы захватить все строения, не защищенные городскими стенами.

Однако они не удосужились их захватить. Очевидно, эти постройки не показались северянам достойными внимания. Викинги рвались выше по течению, к большим и богатым городам на реке. Париж был всего лишь препятствием, которое необходимо преодолеть, и они не собирались терять хороших воинов, сражаясь за какие-то лачуги. Леший был поражен. Никому из тех военачальников, с которыми он был знаком лично, не удавалось сдержать своих воинов, когда они замечали противника. Однако у викингов была дисциплинированная армия, а не толпа буянов.

Может, ему спуститься к этим домам за городом и заплатить за ночлег? Нет. Народ перепуган, и ему повезет, если его не удавят на месте.

Он понимал, что викинги высадились на обе стороны реки. Их драккары стояли у обоих берегов, а их черные знамена, вяло обвисшие в весеннем безветренном воздухе, были заметны повсюду. Леший содрогнулся, подумав об изображениях на этих знаменах. Он достаточно повидал их на востоке: волки да во́роны. Те самые животные, которые досыта наедаются после сражений с северянами. Город падет, решил он, но случится это не сразу.

– Она там? – спросил Леший на латыни, поскольку его спутник понимал только этот из известных Лешему языков.

– Так было предсказано.

– Потребуется немалое везение, чтобы вывести ее из города. Они там не обрадуются приходу северянина.

– Я и не прошу их радоваться.

– Лучше тебе пойти к своим сородичам и войти в город вместе с ними. Они наверняка войдут, их армия огромна.

– Они не мои сородичи.

– Ты же северянин, таких, как ты, у нас называют варягами.

– Но я не дан.

– Все варяги одинаковы, Чахлик. Даны, норвежцы, викинги, норманны, варяги – это просто разные слова, означающие одно.

– Мое имя не Чахлик.

– Но такова твоя суть, «чахлик» на моем родном языке значит «хилый». Имя именем, но как тебя называют другие? Моя мать звала меня Лешим, но остальные прозвали меня Мулом. Это имя мне не нравится, но оно мне подходит, потому что я постоянно таскаю какую-нибудь поклажу – для князей, королей, для себя самого. И меня зовут Мулом, мое имя Мул. Я зову тебя Чахлик, твое имя Чахлик. Имена – они как судьба, мы их не выбираем.

Северянин фыркнул. Первый раз за все время, что они шли с востока, Леший заставил его улыбнуться.

Леший поглядел на своего спутника, который представлял собой неразрешимую загадку. В его присутствии он ощущал сильную тревогу, и если бы приказ довести этого человека до Парижа не исходил из уст самого князя Олега – Вещего Олега, – он постарался бы увильнуть от путешествия. Олег и сам был варяг, правитель Ладоги, Новгорода, Киева и других земель народа русь. Он ходил даже на Византию, где прибил свой щит на ворота города в знак победы. Он был могущественный правитель, и когда он отдавал приказ, разумней всего было исполнять.

Леший спросил, как зовут странного человека, однако Олег сказал, что имени его не знает и Леший волен называть его так, как пожелает. Значит, Чахлик, и это еще самое приличное слово из всего, что мог придумать купец. Чахлик был рослый, даже для варяга, однако, в отличие от сородичей, смуглый, худой и жилистый; он напоминал Лешему скорее порождение земли, какое-нибудь изогнутое дерево, а не человеческое существо.

Леший знал всех, кто бывал в ладожских землях, знал многих из города Новгорода, даже некоторых из Киева, однако этого парня никогда до того не встречал. Сначала он пытался разговорить его. «Я торгую шелком, а чем занимаешься ты, брат?» Но тот ничего не отвечал, только глядел своими пронзительными черными глазами. И Леший сам догадался, чем занимается чужак, когда князь отправил их в путь одних, без дружины. Он понял это, когда другие купцы, собравшиеся возле общего костра, отодвигались от них подальше, когда любопытные крестьяне разбредались по домам, вместо того чтобы засыпать их вопросами, когда разбойники только наблюдали за ними с холмов, не находя в себе храбрости спуститься. Ремеслом чужака было сеять страх. Он источал страх, как олень источает мускус.

Леший догадался, что Чахлик – волкодлак, оборотень, должно быть, один из северных шаманов, хотя до сих пор ему не доводилось видеть никого, похожего на него. Князья варягов считались на родине Лешего и главными святыми, но вокруг Ладоги обитало немало разных странных личностей, которые приносили жертвы своим странным богам в лесных храмах. Они носили на себе изображения молотов и мечей и (сам он не видел, но слышал) даже настоящие удавки для своих ритуалов. Правда, у спутника Лешего имелся всего-навсего простой камешек, который висел на шее на кожаном ремешке. На камешке было что-то нацарапано, но Леший так ни разу и не сумел рассмотреть, что именно.

Северянин снял со спины мешок и вытащил из него что-то.

Леший, у которого содержимое вещевых мешков неизменно вызывало жгучий интерес, подошел поближе. Он тотчас же понял, что это – волчья шкура, снятая целиком и весьма необычная. Угольно-черная шерсть даже в свете заходящего солнца блестела как-то неестественно. Шкура была огромная, пожалуй, самая большая из всех, какие доводилось видеть Лешему, а уж он повидал немало, будучи торговцем.

– Отличная шкура, – заметил он, – только сомневаюсь, что жители Парижа захотят сейчас торговать. Но если ты собираешься спать под ней, надеюсь, и мне перепадет краешек по случаю холодной погоды.

Северянин ничего не ответил, просто отошел вместе со шкурой под деревья.

Лешему ничего не оставалось делать. Он начал жалеть себя. Он-то надеялся, что слухи об осаде Парижа неверны. Если Париж осажден, то вполне вероятно, что и другие крупные торговые города, такие как Руан, тоже подверглись нападению.

Неужели он напрасно пришел со своим грузом? Хотя не исключено, что он найдет себе покупателей прямо в лагере викингов. Он отошел проведать мулов, так и не решив, снять с них поклажу или же оставить как есть, на тот случай, если какие-нибудь шальные викинги нечаянно наткнутся на них в темноте и придется спешно убираться. Может быть, удастся поторговать с захватчиками. Он почти всю жизнь прожил под властью варягов и понимал их. Леший решил, что может рассчитывать на удачную сделку, главное – уговорить данов не приносить его в жертву своим странным богам.

Он поглядел вниз, на речную долину. Драккары отходили от северного берега к южному. У них там что-то случилось. Даны отчаливали от берега так поспешно, словно за ними кто-то гнался. На востоке он увидел двух всадников, они двигались по долине, отбрасывая длинные тени, и первый вел коня второго за уздечку. Даны спешили, чтобы приветствовать этих двоих. «Может, это торговцы, – подумал Леший, – может, мне все-таки удастся пристроить свои товары».

Он замерз, он уже стар, слишком стар для всего этого. Наверное, надо было как-то исхитриться и отказать Олегу, остаться в Ладоге. За пять неудачных лет, когда он терял товар из-за разбойников и из-за болезни шелковичных червей, он растратил почти все свои сбережения. И предложение князя Олега купить для него партию товара было слишком соблазнительным, чтобы отказываться. Если он сумеет выручить приличную цену за свой шелк, то выйдет из дела, освобождая дорогу молодым. Слишком усталый, чтобы размышлять о судьбе, Леший снял с мулов тюки. Посидеть у костра, выпить вина? Почему бы нет? Одним дымком больше или меньше, уже неважно в темноте, а огонь из-за холма никто не увидит.

Он обиходил мулов, расстелил коврик, развел костер, выпил вина, закусил небольшой лепешкой с сыром и фигами. Незаметно для себя Леший заснул и проснулся от света полной и круглой луны. Интересно, что его разбудило? Пение, приглушенное бормотание, похожее на шум далекой реки.

Он задрожал и встал, чтобы найти плащ. В голове прояснилось. Плевать на плащ, вопрос – где его нож? Он вынул оружие и поглядел на него в лунном свете. Этим ножом он обычно разрезал шелк – острый нож с широким лезвием, придающий уверенности.

Пение продолжалось. Язык непонятный, хотя он понимал много языков. Перед Лешим стоял выбор: пойти на звук, не обращать на него внимания или бежать. Ускользнуть незаметно, ведя за собой шесть мулов, вряд ли возможно. Пение слишком уж тревожное, чтобы спать под него, и он понимал, что издавать эти звуки может какой-нибудь неведомый враг. Лучше самому застать противника врасплох, решил он, после чего двинулся на звук.

На залитой лунным светом земле лежали резко очерченные тени деревьев – чернильные линии на серебристом листе бумаги. Леший покрепче сжал рукоять ножа. Между деревьями, в тридцати шагах от него, сидела некая бледная фигура. Леший двинулся к ней. Пение оборвалось. Облачко набежало на луну. Леший уже ничего не видел. Он пошел вперед наугад, передвигаясь от дерева к дереву. А в следующий миг ощутил за плечом чье-то дыхание.

Он отшатнулся назад, споткнулся о корень, упал на спину. Поднял голову, и, когда луна превратила край облака в сияющий хрусталь, ему показалось, что тени слились в подобие человеческого силуэта. Но только это был не человек, потому что у него была громадная волчья голова.

Леший вскрикнул и выставил перед собой нож, защищаясь от существа, которое как будто притягивало к себе тени, само сотканное из них.

– Не бойся меня.

Это оказался Чахлик, северянин, голос его звучал сипло от напряжения. Леший всмотрелся в темноту, убеждаясь, что это действительно его спутник, просто на плечи он накинул огромную волчью шкуру, а голова волка лежала на его голове. Он превратился в волка – в волка, получившегося из тени, шкуры, страха и фантазии.

Ветер на минуту разогнал облака, и высокую фигуру залил яркий свет луны. Камешка на шее больше не было, а лицо северянина блестело от чего-то, и руки тоже, от чего-то темного и скользкого. Леший невольно протянул руку и коснулся волчьей головы. Ощутил под пальцами что-то влажное. Поднес руку ко рту. Кровь.

– Чахлик?

– Я волк, – ответил северянин.

Облака снова набежали на луну, и Чахлик словно превратился в озеро тьмы, в которое устремились ручейками все лесные тени. В следующий миг Леший остался в ночи один.



Глава вторая. Исповедник

Жеан чувствовал запах начинающейся чумы, нотку гниения, заглушавшую смрад грязных улиц, и кислую вонь в дыхании умирающих с голоду людей.

Его вынесли из сгоревшего аббатства Сен-Жермен-де-Пре ночью, его одежда насквозь пропиталась запахом пожара. Он ощутил приближение к прохладной воде, затем монахи остановились, чтобы погрузить носилки с ним в лодку, после чего он почувствовал сильную качку, которая не прекращалась всю дорогу. Он улавливал исходившее от людей напряжение в их молчании, слышал осторожные движения весел, редкие и приглушенные, затем кто-то произнес свистящим шепотом пароль.

– Кто с вами?

– Исповедник Жеан. Слепой Жеан.

Ворота отворились, и началось самое опасное – высадка из маленькой лодки на узкую лестницу. Сначала братья пытались перенести его вместе с носилками, но тут же стало ясно, что из этого ничего не получится. Он сам разрешил проблему.

– Несите меня так, – сказал он. – Ну же, поторопитесь. Я не очень тяжелый.

– Ты сможешь забраться мне на спину, отец?

– Нет. Я калека, а не мартышка, разве ты не видишь сам?

– Но как же тогда я тебя понесу?

– На руках, как ребенка.

Его провожатые были в монастыре новичками – воины, посланные братией на южный берег, чтобы защищать аббатство Сен-Жермен от норманнов. Но к исповеднику Жеану они не успели привыкнуть, и он явственно ощущал их неуверенность, когда они поднимали его из лодки. До сих пор воинам не доводилось прикасаться к живому святому.

Ворота Пилигримов были очень узкими. Стены города, построенные римлянами, достигали девяти футов в толщину. Проход в них с севера был прорублен гораздо позже, чтобы избавить королевское семейство от толчеи в базарные дни. Ворота не ослабили, а, напротив, укрепили стену. Любой захватчик, ворвавшийся в эти ворота, вынужден был двигаться боком, не имея возможности выхватить оружие. И этот проход не без причины прозвали Переулком Мертвеца.

Поэтому, хотя несущий его монах двигался осторожно, Жеан то и дело ударялся о стены и обдирал о них кожу.

Его подняли по ступенькам. Он услышал, как ворота закрылись за спиной, раздались шаги, его спутников спросили о чем-то вполголоса. Сырой запах весенней реки сменился сыростью узкого прохода и вонью мочи, а затем, когда они поднялись выше, в воздухе разлился насыщенный и странно приятный запах кипящей смолы и раскаленного песка. Совершенно очевидно: если викинги захотят попытать счастья и войти в эти ворота ночью, защитники готовы их встретить.

Монах снова положил Жеана на носилки, и тот почувствовал, что их поднимают. Носилки поплыли по узким переулкам. Они явились сюда в самый глухой ночной час, чтобы скрыться не только от взглядов врагов, но и друзей тоже. Исповедник не смог бы пройти через город днем, когда кругом столько больных и отчаявшихся, – слишком многие просили бы его о целительном прикосновении.

Носилки остановились, Жеан почувствовал, как его опускают. Легкий ветерок принес с собой запах гнили. До него доходили слухи, что покойников негде хоронить и тела лежат на улицах в ожидании достойного погребения. «Если меня позвали из-за этого, – подумал он, – то людям подобное зрелище только на пользу». Душе полезно столкнуться с реальностью в лице смерти, узреть неизбежный конец, чтобы задуматься о собственных грехах. Но он все равно ощущал жалость. Как, должно быть, тяжко потерять любимых людей, да еще и каждый день проходить мимо их бренных останков, отправляясь на работу.

Исповедник знал, что запросто может застрять на острове. На обоих берегах реки оставались участки, свободные от данов, их удерживали, чтобы доставлять провизию в осажденный город, и вылазки, подобные сегодняшней, были опасны, но все же возможны. Однако люди ослабели и пали духом после четырех месяцев сражений. Если бы северяне захватили дома за городскими стенами вместо того, чтобы сосредоточиться на мостах, мешавших подняться по реке, защитники берегов не устояли бы и в город не поступал бы провиант, и тогда даже маленькая лодка без фонарей не смогла бы пройти по реке среди ночи.

– Отец?

Он узнал голос.

– Аббат Эболус…

– Благодарю за то, что вы пришли. – Голос звучал у самого уха, потому что аббат наклонился к Жеану. Исповедник ощущал запах, исходивший от аббата: пот битвы, дым и кровь. Когда монах-воин придвинулся еще ближе, от него пахну́ло, словно от мясника. – Скажите, вы поможете ей?

– Конечно же, меня позвали, чтобы помочь всем нам, а не только ей.

Присевший на корточки Эболус шевельнулся. Жеан услышал звон металла. Аббат еще не снял доспехи.

– Вам известно, для чего вы здесь?

– За мной прислал граф Эд, потому я здесь. Его сестра Элис нездорова.

– Именно так. Она в доме Отца нашего, в церкви Сент-Этьен. Она спасается там.

– От чего, от заразы?

– Девушка страдает не столько телесно, сколько смятением духа и ума. Она удалилась в собор и наотрез отказалась выходить. Граф Эд понимает, что это плохо сказывается на настроении народа. Людям необходимо, чтобы правители были в добром здравии и полны уверенности.

– Так выведите ее и прикажите улыбаться. Женщина не имеет права отказываться от исполнения обязанностей, когда долг требует, чтобы она вышла к людям.

– Она заявила, что ее преследуют и что мои люди не заставят ее выйти из церкви даже силой.

– Кто ее преследует?

– Этого она не скажет. Она утверждает, что нечто явилось за нею, и она чувствует себя в безопасности только в церкви.

Исповедник на мгновение задумался.

– Она всегда жила при дворе?

– Нет, она воспитывалась в почти дикой местности, в замке Лош на Эндре.

– В таком случае она просто вбила себе в голову какие-то деревенские предрассудки. Их полно в тех краях, где люди по ночам пляшут голыми у костров, а с восходом солнца идут в церковь.

– Элис христианка.

– Но она женщина. Она поверила в какие-то крестьянские бредни, вот и все. Я согласен, что подобное поведение вселяет тревогу, но неужели из-за этого надо было тащить меня в осажденный город?

Аббат понизил голос:

– Есть и еще кое-что, – признался он. – Графу Эду было сделано предложение.

– Язычники требуют денег за то, чтобы уйти?

– Нет. Они хотят забрать девушку. Если ее уговорят пойти с ними, они клянутся, что немедленно снимут осаду.

Жеан принялся качаться взад-вперед – размышляя или же страдая от приступа своей болезни, Эболус не смог определить.

– Сестра графа… Законный брак с ней принесет мир и безопасность, может быть, даже обращение язычников в истинную веру. Тогда как серебро для викингов все равно что ягненок для волка – он вернется за новым. Вы уверены, что северяне уйдут, если получат ее? – спросил исповедник.

– Они поклялись, а я знаю по опыту, что когда они так клянутся, то держат слово.

– Они клялись и тогда, когда наш толстый император откупился от них, вместо того чтобы встретиться с врагами Христа на поле боя, однако же они вернулись.

– Мне кажется, сейчас происходит совсем другое. Возможно, мы не понимаем причины, по которой они явились на этот раз. Ходят слухи, что они пришли именно за девушкой. Они и не собираются идти выше по реке, и, если Элис отдадут им, они уберутся.

– Сестра графа кажется мне слишком жалкой добычей для короля викингов, – заметил Жеан.

– Она благородного рода и славится своей красотой. А для их королей и наша крестьянка уже хороша.

– И все же… – сказал Жеан.

Эболус переступил с ноги на ногу:

– И все же…

Исповедник размышлял вслух:

– Значит, девушка может снять осаду, спасти свой народ от чумы и отправить врагов по домам, если только выйдет замуж за язычника, но она не согласна. Неужели она настолько горда?

– Тут имеется одна загвоздка…

Эболус тут же умолк, заслышав на улице шум. Кто-то приближался. Тяжелые шаги по меньшей мере десятка человек, идущих в ногу, решил Жеан. Солдаты. Шаги затихли рядом с ним. Жеан ощутил, что кто-то стоит сбоку и смотрит на него, кто-то, из-за кого прекратились все разговоры вокруг, в присутствии которого, кажется, даже животные замерли.

– Монах…

– Граф Эд, – отозвался Жеан.

– Хорошо, что ты здесь.

Тон графа был точно таким, как помнил его Жеан: он говорил резко, отрывисто, давая понять, что времени в обрез и его ждут неотложные дела.

– Когда Эд Парижский приказывает, братья аббатства Сен-Жермен исполняют.

Раздался короткий смешок.

– Вовсе нет, иначе ваши монахи были бы здесь и защищали мои стены, вместо того чтобы отсиживаться по деревням, запрятав свои сокровища еще глубже, чем свои грехи.

– Исповедник все еще живет в аббатстве, – вставил Эболус.

– Ты был там, когда норманны грабили монастырь?

– Нет. Но я вернулся сразу после этого. Даже Зигфрид не может сжечь уже сожженное.

– Жаль, что твои собратья не такие храбрецы.

– Полагаю, храбрость уже не потребуется, если вашу сестру заставят исполнить свой долг и выйти замуж за этого язычника. Я с радостью отправлюсь с ней к норманнам, чтобы привести их к Господу.

Граф ничего не ответил, и улицы вокруг как будто замерли из почтения к его молчанию. Когда он снова заговорил, в его тоне угадывалась сдержанная злость.

– Они не утверждали, что он хочет взять ее в жены.

– Я не успел рассказать все, отец исповедник, – вставил Эболус. – Язычники…

Кажется, он никак не мог подобрать слово.

– Так что же? – спросил Жеан.

Эболус продолжал:

– Наши лазутчики говорят, что дело как-то связано с их богами. – В голосе аббата угадывалось смущение.

Жеан молчал. Где-то вдалеке плакал ребенок.

Наконец исповедник заговорил.

– Это, – произнес он, – совершенно меняет дело. Речь идет о жертвоприношении? Мы ни за что не отдадим наших дочерей на погибель, чего бы нам это ни стоило.

– Об этом не может быть и речи, – сказал Эд.

Заговорил Эболус:

– Но почему? Разве у нас есть выбор? Если народ узнает об этом предложении – а люди обязательно узнают, – ее вытащат из церкви и швырнут язычникам, не раздумывая, принесут ли те ее в жертву или нет. Вы не видели наших улиц, брат исповедник. Чума забрала столько народу, что мы не можем похоронить своих мертвецов. У нас нет серебра, чтобы откупиться от варваров, король уже двадцать лет платит норманнам. Нам необходимо выиграть время, а затем нанести по язычникам удар.

– Я не отправлю сестру на смерть, – заявил Эд.

– А скольких воинов мы отправили на смерть? Я уже потерял одного брата, и это только начало. С ее стороны это будет так благородно, – сказал Эболус.

– А что будут говорить об Эде? – спросил граф. – Он настолько слаб, что отдал единственную сестру на поругание и погибель? Да я лучше выйду один на битву с ними, когда этот город обратится в пепел, чем допущу такое!

Исповедник ощутил, как в нем нарастает раздражение. Ему хотелось двигаться, метаться из стороны в сторону, стучать по стенам – словом, как-то выказать темперамент, вложенный в него Господом. Однако тело этого не позволяло.

– Переверни меня, – велел он монаху, сопровождавшему его.

– Отец?

– У меня нога затекла. Переверни.

Монах исполнил приказание, перекатив Жеана на другой бок и поправив под ним подушку.

Жеан минуту молчал, молясь, чтобы утих гнев, а потом сказал:

– На такие уступки язычникам мы не пойдем ни за что. Выдать девушку замуж за короля-безбожника – это одно, это даже благое дело. Ведь тогда своей молитвой, своим смирением и верой она, как можно надеяться, приведет неверующего к Христу. Но совсем другое – подвергнуть опасности ее бессмертную душу, подвергнуть опасности все наши бессмертные души, сознательно отдавая ее идолопоклонникам. Et tulisti filios tuos et filias tuas quas generasti mihi et immolasti eis ad devorandum numquid parva est fornicatio tua immolantis filios meos et dedist illos consecrans eis.

Он проговорил последние слова так быстро, что Эболус, хотя и прекрасно владевший латынью, подался к нему, чтобы расслышать.

– Что?

Исповедник раздраженно дернул головой и пояснил:

– Говоря народным языком, «и взяла сыновей твоих и дочерей твоих, которых ты родила Мне, и приносила в жертву на снедение им. Мало ли тебе было блудодействовать? Но ты и сыновей Моих заколала и…»[1]

Эболус перебил:

– Я знаю латынь не хуже вас, отец, если что меня и подвело, так только слух.

– Так услышьте вот что, – продолжал исповедник, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Отдадите девушку норманнам – и погубите не только ее душу, но и свою собственную. Лучше тысяча праведных смертей, чем одна, но та, которая отвратительна Богу. Вы правы, что защищаете сестру, граф. Благочестие правителя в том, чтобы защищать своих подданных.

– Однако ваш Бог суров, исповедник, – заметил аббат.

– Он просто Бог.

– Тогда ступай к ней и заставь выйти на улицу, – предложил Эд. – Это все, о чем я прошу.

– Должен же найтись выход, который понравится всем нам, – сказал Эболус.

– Только если жирный император Карл вылезет наконец из сортира и пришлет сюда войска, – сказал Эд.

Эболус испустил тяжкий вздох.

– Это будет настоящее чудо, а Господь нечасто творит чудеса. Вряд ли это случится. Послушайте, мы не можем отправить к северянам девушку против ее воли. Иначе мы уподобимся Синедриону, отправившему Христа к Пилату. Но она может сделать это по доброй воле. Тогда она станет мученицей. Есть немало примеров, когда святые по собственному желанию шли на гибель от рук язычников, чтобы защитить свою веру. И вы, Эд, не покажетесь от этого слабым. У вас в роду появится мученица. Разве вы откажете ей в праве выказать ту же храбрость, какую сами выказываете каждый день на крепостной стене?

– Она моя сестра, – сказал Эд.

– А это ваш город. Если Париж падет, что тогда скажут об Эде? Захотите ли вы быть королем франков, если они обратятся в прах? – спросил Эболус.

Аббат посмотрел Эду в глаза, пытаясь понять, какие чувства вызвали у графа его слова. Ничего не увидел, поэтому приободрился и продолжил:

– Кроме того, у нас имеется пример для подражания. Святую Перпетую растерзали на римской арене дикие звери, когда она отказалась отречься от Господа. А ведь то тоже был, можно сказать, языческий ритуал.

Жеан чувствовал, как подергивается его тело.

– Это софистика, – заявил он, – и меня вовсе не радует, что мы прибегаем к философским оправданиям, чтобы убить несчастную девушку.

– А что бы вы сделали, брат исповедник, если бы они жаждали вашей крови? – спросил Эболус.

– Я пошел бы к ним, – ответил монах.

– Вот именно. В таком случае неужели вы считаете, что у женщины недостанет сил для мученичества и она недостойна награды?

Исповедник немного подумал.

– Нет, я так не считаю.

– Тогда вы поговорите с ней? – спросил Эболус.

– Просто уговори ее улыбнуться и выйти к народу, – сказал Эд. – Этого будет довольно.

– Но вы не станете возражать против того, чтобы исповедник напомнил девушке о ее обязанностях по отношению к городу? Вы не позволите эгоистичной гордости затмить для вас здравый смысл? – вставил Эболус.

– Я не позволю ее принуждать.

– Никто и не говорит о принуждении, – возразил Эболус, – мы просто хотим напомнить ей, что ее обязанность как христианки заключается в том, чтобы ставить интересы своих собратьев выше собственных интересов. Брат исповедник, вы сможете поговорить с ней?

И снова исповедник ответил молчанием. Выдержав паузу, он произнес:

– Я поговорю с ней, но ни в чем убеждать не стану. Решение должна принять она сама.

– В таком случае не будем мешкать, – сказал Эболус.

Жеан ощутил прикосновение могучей руки к своему плечу.

– Главным образом постарайся убедить ее выйти к народу, монах. Но если я узнаю, что ты каким-то образом принудил ее, то не жди, что уйдешь из города живым.

Жеан улыбнулся.

– Я вовсе не жду, что уйду откуда-либо живым, граф. Подобное ожидание означало бы, что мне известна Божья воля. Но я прямодушный человек и буду откровенно говорить с вашей сестрой.

– Тогда ступай.

Жеана положили на носилки. Его пронесли через город. Он слышал плач голодных детей, кашель умирающих от чумы, рыдания и даже пьяное пение. «Все это, – подумал он, – музыка отчаяния». Он мечтал, чтобы она умолкла, но знал, что его способность исцелять весьма ограничена. Временами он вообще сомневался, делает ли хоть что-нибудь, когда простирает руки, чтобы снять боль, вернуть разум безумцу или, в случае с умирающими, дать им понять, что их время здесь истекло и им пора отправляться на небеса. Они верили, что он святой, поэтому им становилось лучше, разум возвращался, или же – иногда – они умирали. Искренне верующие получали больше всего пользы. Действительно ли через него действует Бог? «Ну конечно, это Он, – думал Жеан, – кто еще это может быть?»

Он ощутил, что его несут в гору; монахи, тащившие носилки, поскальзывались на соломе, расстеленной поверх булыжника. Соломы было много, часть ее пахла свежестью, часть уже сгнила. И то и другое было скверным знаком – солому постелили из уважения к жителям ближайших домов, чтобы заглушать топот копыт и скрип колес. Подобную вежливость проявляли к тем, кто лежал на смертном одре. Он молился за них – и о том, чтобы они выжили, но еще больше о том, чтобы они узрели Господа. Смерть не имеет власти над праведными людьми.



«А у меня здесь еще много работы», – подумал Жеан: он обязан причащать умирающих, готовя их к путешествию после смерти, отпуская грехи, наставляя на пути к небесам. Эболус сказал, что девушка может спасти город. Нет. Город может спасти себя сам, склонившись перед Господом, умоляя о прощении, впуская Его в свое сердце. Тогда физическая смерть будет не страшна живущим здесь, как не страшна ему, Жеану.

Солома для сохранения тишины. «Это же символ, – подумал он, – символ бессмысленной привязанности человека к земным вещам, тоненькой оболочке реальности. Иисус однажды придет – Иисус разрушающий, Иисус ниспровергающий, Иисус, который знает все грехи и заставит ответить за них. Где тогда окажутся наше притворство, наши оправдания, наши утешения и индульгенции? Они будут словно солома на ветру».

И все же девушка может положить конец бойне. Жеан понимал, как рассуждает Эболус. Жизнь одной девушки за жизнь целого города. Для всех будет лучше, если он сумеет ее убедить. Но исповедник считал иначе. Жизнь одной девушки и вечное проклятие или же смерть и возможность спасения. Здесь даже нечего выбирать.

– Сент-Этьен, отец.

Они находились у главной церкви Парижа. Жеан почти ощущал перед собой ее громаду, как будто строение искажало воздух вокруг себя, точнее, темноту – сгущая и углубляя ее, превращая в нечто такое, что Жеан осязал на коже, словно капли воды. С тех пор как Жеан ослеп, он научился чувствовать давление, которое здания и даже люди оказывают на воздух. Его подмывало даже признать, что он обрел новое чувство, однако он был человек практического склада. Проведя столько лет во тьме, считал он, его разум просто научился находить новые раздражители. И, разумеется, он помнил церковь еще с тех времен, когда был зрячим. Эта церковь была едва ли не первым, что он увидел, оказавшись в Париже, когда монахи привезли его в город из огромных лесов на Рейне. Наверное, поэтому он до сих пор ощущает отголоски ее образа.

Жеан почти не помнил своего детства. Он был найденышем. И эта постройка стала едва ли не первым его воспоминанием. Он помнил, как громадный восьмиугольный купол поднимался над ним, покоясь на многогранном основании. Он никогда не видел ничего подобного. Монах, привезший его с востока, вошел внутрь, чтобы решить дальнейшую судьбу мальчика, и оставил Жеана стоять на суетливой парижской улице. Он помнил, как обходил церковь, гладя стены руками и считая грани – двенадцать, и на каждой фреска с изображением человека, точнее, как он знал теперь, апостола. Он помнил темные окна, глубоко вдавленные в стены, громадные камни, а потом, когда он уже вошел, сводчатый потолок и мрамор на полу, такой сияющий, что было боязно ступать, – ему казалось, что это водная гладь. И еще, пока он ждал братьев из аббатства Сен-Жермен, чтобы они забрали его, ему запомнились лучи закатного солнца, льющиеся в окна, из-за которых тени по углам казались глубокими, словно колодцы.

– Девушка в церкви одна?

– Да, все давно разошлись.

– Внесите меня туда и оставьте рядом с ней.

Монахи сняли его с носилок и внесли в церковь. Он ощутил, как монах-воин оступился, перешагивая порог.

– Осторожнее, – сказал исповедник.

– Прошу прощения, отец. Мы сейчас все как слепцы, здесь так темно.

Исповедник засопел. Из-за осады церковь отказалась от свечей, кроме того, с чего бы зажигать их ночью?

– Ты ее видишь?

– Нет.

– Я здесь, кто бы меня ни искал.

Голос прозвучал твердо и отчетливо, с легкой ноткой раздражения – обычно так те, кто привык повелевать, и разговаривают с нижестоящими. Жеан узнал этот тон. Высокородные особы посещали их монастырь, хотя мужчины бывали гораздо чаще женщин. Правда, благородные дамы интересовались святыми, и он встречался с сестрой графа, в те времена двенадцатилетней девочкой. Ему тогда было восемнадцать. Теперь же восемнадцать исполнилось ей, ее голос изменился, сделался звучным и глубоким, однако он все равно его узнал. Тогда, будучи девочкой, она спросила Жеана, почему он так уродлив. Он ответил, что такова Божья воля и он благодарит Господа за это.

Исповедник сделал глубокий вдох, чтобы от запаха ладана и воска успокоиться и привести мысли в порядок. С чего ему начать? Сейчас он не знал, знал только, чего нельзя говорить: что она должна выйти, что это ее обязанность. Нет, он объяснит, какие есть варианты, а решение останется за ней.

– Это Жеан исповедник, госпожа.

– О, ко мне прислали святого, – сказала она.

Ее голос вовсе не был голосом испуганной деревенской дурочки, голова которой набита предрассудками. Перед ним была настоящая знатная дама, одна из тех образованных дам, которые любили подразнить монахов своим знанием Библии, даже поспорить – хотя и с притворной застенчивостью – по поводу толкований текста.

– Я пока еще не умер, госпожа, потому не знаю, каким считает меня Создатель.

– Ты же целитель, брат-исповедник. Ты пришел исцелить меня от решимости?

Жеан, привыкший полагаться на слух, уловил в ее голосе нотку страха. «И ничего удивительного, – подумал он. – Ей предстоит весьма нелегкий выбор».

– Я пришел поговорить с тобой, госпожа, вот и все.

Снаружи донесся шум: крики, визг, звон колоколов и пение рогов. Жеан знал, что это звуки битвы.

– Норманны атакуют? – спросил исповедник.

– По всему выходит, что так, отец, – отозвался принесший его монах.

Раздался мощный удар совсем рядом с церковью. Монах изумленно ахнул.

Жеан сказал:

– Господь улыбается тем, кто гибнет, защищая Его имя, брат. Едва ли это серьезное нападение, наверное, Эду просто пытаются помешать чинить башню. Неси меня дальше, как было сказано.

Монах прошел через громадное пространство церкви. Жеан услышал чирканье кресала по кремню, ощутил запах трута, а затем горящего воска. Еще он услышал, как сестра графа ахнула, увидев его.

– Боюсь, годы не сделали меня краше, госпожа Элис.

– Надеюсь, они сделали меня вежливее, – отозвалась она.

Девушка была искренне потрясена его видом; исповедник слышал, что она пытается овладеть своим голосом.

– Можно мне немного посидеть с тобой?

– Конечно.

Снаружи снова донеслись крики. Исповедник подумал, что защитникам сейчас приходится сражаться без доспехов. У них просто не было времени надеть их. «Весь этот разговор, – подумал он, – очень скоро окажется совершенно бессмысленным, если северяне ворвутся в город». Сколько их там? Тысячи. А сколько вооруженных защитников у Парижа? Двести пятьдесят? Пока держатся башни на мостах, им ничто не грозит. Если же башни падут, город будет уничтожен. Ничего не поделаешь, остается ждать и полагаться на волю Божью, как он делал всегда.

– Опусти меня, – велел он монаху, – потом возьми меч и ступай на стену, чтобы исполнить долг христианина.

Монах опустил его на пол и ушел, неуклюже двигаясь от колонны к колонне, когда пламя свечи осталось у него за спиной.

– Ты… – Элис замолкла.

– Еще хуже, чем был? Нет смысла это скрывать, госпожа. Это просто факт.

– Мне жаль.

– Не стоит жалеть. Это дар Господа, и я ему рад.

– Я буду молиться за тебя.

– Не надо. Хотя нет, молись так, как молюсь я. Благодари Господа за то, что он сделал меня таким и даровал возможность доказать свою веру.

Элис поняла, что он подразумевает. Он считал себя благословенным, потому что Господь испытывал его веру. И ей следует считать так же. Но только она не могла.

Девушка поглядела на того, кто сидел перед ней, озаренный пламенем свечи. Когда она видела его в первый раз, он уже был слеп и прикован к стулу. Ее тогда поразили его глаза, которые не сосредотачивались ни на чем, а беспечно блуждали по сторонам, словно следя за полетом надоедливой мухи. И лицо его постоянно искажала гримаса. Хотя она сочла его уродом, в базарный день в Париже ей доводилось видеть куда более жутких калек. «Теперь же, – подумала она, – он мог бы стать королем нищих, если бы пожелал». Его тело как будто иссохло, руки сморщились и скрючились, голова запрокидывалась назад, словно он то и дело глядел вверх. Она слышала шутку о том, что исповедник вглядывается в небеса, однако, увидев его воочию, вовсе не сочла это смешным. Монах покачивался взад-вперед, разговаривая с ней, как будто погруженный в глубокие размышления. Элис поняла, что его присутствие вселяет в нее неуверенность.

Даже когда она была еще ребенком и, конечно, потом, став взрослой, она умела воспринимать людей по-особенному, выходя за пределы пяти обычных человеческих чувств. Она словно слышала суть человека, как музыку, ощущала его, как цвет или образ. Она выросла среди воинов, видела их шрамы, слышала рассказы о доблестных сражениях с викингами. Пока воины вели свои речи, она мысленно видела все оттенки металла, мечи и доспехи, темное небо над полем битвы. Брат представлялся ей сжатым кулаком в латной перчатке, жестким, не знающим компромиссов, однако даже он казался нематериальным по сравнению с Жеаном исповедником. Пусть тело монаха было изломанным, однако его дух, его воля походили на вздымающуюся во тьме громадную гору, прочную и недвижную.

Элис взяла свечу и подошла к алтарю. Золото подсвечников и чаш для причастия засверкало и заиграло в пламени, когда она приблизилась к ним. Аббат не позволил спрятать драгоценную утварь, ведь это означало бы, что он допускает возможность падения Парижа. Сначала они надеялись, что монахи аббатства Сен-Жермен пришлют свои реликвии для защиты города. Едва ли они привезли бы мощи самого святого Германа, но ходили слухи, что сто́лу святого Винсента могут прислать в Париж. Однако аббат Сен-Жермена заявил, что северяне уже трижды разграбляли аббатство, и стола все равно никак не помогла.

Элис опустилась перед алтарем на колени.

– Господь испытывает и меня, хоть и не так сурово. Должна ли я благодарить Его за это?

Жеан старательно обдумал свои слова.

– Мы должны быть благодарны за все, что исходит от Господа.

Исповедник был для нее всего лишь голосом во тьме.

– Я не боюсь норманнов, – сказала Элис.

– В таком случае чего же ты боишься?

Элис перекрестилась. Жеан услышал, как она вполголоса произносит молитву. Голос ее срывался, хотя она делала усилие, чтобы он звучал ровно, не желая выказать свою слабость перед человеком низкого происхождения.

– Что-то пришло за мной, и я знаю, что, если соглашусь уйти с северянами или хотя бы просто выйду из церкви, оно найдет и заберет меня. Оно принесет беды всем нам.

– Ты же не можешь прятаться в церкви всю жизнь, – заметил исповедник. – Что явилось за тобой?

Она секунду молчала. Затем ответила:

– Когда ты ослеп, отец, тебя посещали видения?

– Да.

– И Дева Мария?

– Да.

– Ты разговаривал с ней?

– Нет.

– Тогда как ты узнал, что это она?

– Просто знал. И еще понял по тому дару, который она пробудила во мне.

– Пророчествовать?

– Да.

Жеан помнил тот день, когда жизнь его переменилась. Когда ему было лет пять или шесть, его нашли в лесу охотники, а затем доставили в один монастырь в Австразии[2], в восточных землях франков. Он пребывал тогда в исступлении. Единственное, что он знал наверняка, – кто-то научил его народной латыни и он пережил чудовищное потрясение, лишившее его почти всех воспоминаний. Странствующий монах увез его на запад, в Париж, и здесь его отдали в аббатство Сен-Жермен, на милость Церкви. Его выздоровление было удивительным и быстрым. В девять лет он уже помогал монахам, учился, играл и смеялся. Он во многом превосходил своих сверстников. Легкость, с какой он писал, была бы удивительной даже для ребенка, которого учили с самого младенчества. Языки тоже давались ему запросто: народная латынь, язык франков, на котором говорили при дворе, официальная латынь, греческий, даже языки данов и саксов, которым научили его миссионеры. Но еще больше поражала способность мальчика к игре в шахматы. Он увидел, как играют монахи, а затем сел, чтобы попробовать. В первой же партии он победил одного из лучших шахматистов аббатства. Этот мальчик, считали все, благословлен свыше.

Затем ему явилась Дева Мария. Лето стояло в разгаре, голодный месяц июль, и ему было нечем заняться, только гулять по полям с недозрелыми злаками. Солнце золотило колосья, небо было пронзительно-голубым. Когда монахи рассказывали о видениях, ему всегда представлялось, что ангел или Мария появляются в облаке или в дымке. Однако она стояла перед ним такая настоящая и живая, что он мог бы прикоснуться к ней. Она заговорила с ним, точнее, он услышал в голове ее голос, хотя никому в том не признавался, сомневаясь, правильно ли понял Пречистую Деву. Он много лет размышлял над ее словами и никому не рассказывал о них.

– Не ищи меня.

Он воспринял это как предостережение, чтобы он не впадал в грех гордыни, не старался казаться святым и не ставил себя выше других людей из-за своего благочестия. Искать Небес, чувствовал он, это верный способ лишиться их.

Пречистая уходила от него, и он побежал за ней, но тут же ослеп, а после его нашли блуждающим среди ульев на пасеке – счастье, что он не опрокинул ни один из них и его не покусали пчелы.

Пророчества его сбывались – набеги на побережье, пожар в Руане, разрушенные Байе, Лан и Бове, истребленные сыны Церкви. Аббат объявил его живым святым, исповедником, и Господь благословил его дальнейшими несчастьями и новыми видениями.

– Тебя объявили святым, потому что ты ее видел?

– Да, поэтому. И еще потому, что монастырю хотелось, чтобы у него был собственный исповедник. Для этого имелись основания, и это была уже политика, – ответил он.

– Кем бы они тебя объявили, если бы ты увидел… – Она не смогла договорить.

Жеан молчал, позволяя ей собраться с силами.

– Ты хочешь испросить епитимью?

Элис коротко рассмеялась.

– Мне не в чем каяться, святой отец, нет греха, который надо отпустить, однако же, если бы я вышла к пастве, назвала то, что видела, грехом и попросила священника о прощении, моя жизнь оборвалась бы раньше, чем я вышла бы из церкви. Могу я рассказать тебе лично? Ты поклянешься никому не говорить о том, в чем я признаюсь?

– О епитимье полагается просить публично, – сказал Жеан.

– Мне не о чем сожалеть. Ты поклянешься?

– Путь, усыпанный терниями, – пробормотал исповедник вполголоса. А вдруг эта женщина скажет, что прелюбодействовала или, хуже того, совершила убийство? Он не сможет, конечно, молчать о таком.

Звуки борьбы на улице все приближались. Неужели норманны захватили башню на мосту? Едва ли такое возможно без взрывов, подумал он. Враги уже пытались захватить ее, однако безуспешно.

Крики и проклятия заставили исповедника сосредоточиться на своем задании.

– Я поклянусь, – сказал он.

– Тебя объявили святым, потому что ты видел Деву, – сказала Элис. – Как бы тебя назвали, если бы ты видел дьявола?

– Простой народ, наверное, объявил бы меня ведьмаком, – сказал исповедник, – хотя верить в ведовство – это ересь. Некоторых объявляют еретиками, однако видение есть видение. Само по себе оно еще ничего не значит.

– Так как бы ты меня назвал?

– А ты видела дьявола?

– Да. Значит, я ведьма и сама об этом не знаю?

– Христос видел дьявола в пустыне, разве он ведьмак?

Она опустила голову.

Жеан сглотнул комок в горле и начал раскачиваться быстрее.

– Для подобных явлений существует множество объяснений. Например, болезнь, воспаление мозга. Часто это просто сон, госпожа, фантазия, которая никак не связана с повседневными событиями.

– Он снится мне наяву. Он постоянно здесь.

Снова раздались крики. Жеан услышал, как кто-то проревел на языке данов: «Умри!»

Он не стал мешкать.

– Как ты поняла, что это дьявол?

– Он волк. Человек и волк одновременно. Он выходит из тени, я вижу его боковым зрением. Он рядом со мной, когда я засыпаю, он оказывается рядом, как только я проснусь. Он волк, и он говорит со мной.

– Что он говорит?

Элис снова перекрестилась.

– Говорит, что любит меня.

Грохот раздавался уже за дверями собора. Сражение приближалось. Элис подняла голову. Тьма вокруг слабого пламени свечи как будто плыла и клубилась – жидкая чернота. Раздался тяжелый удар в дверь, такой сильный, что показалось, будто она вот-вот разлетится в щепы.

– Нам суждено умереть, исповедник? – спросила Элис.

– На все воля Божья, – отозвался Жеан.

– Тогда помолись за нас.

– Нет, – сказал он. – Молись за наших врагов, чтобы они узрели свет Христа в своих сердцах раньше, чем наши солдаты убьют их и лишат надежды на спасение. Мы верим, у нас больше шансов отправиться к Богу.

Она поднялась, и Жеан услышал, как она резко выдохнула. Для Элис тьма обрела новое качество. Она как будто взъерошилась, задвигалась, едва ли не заблестела, словно щетина на загривке у свиньи. Затем на краю круга, отбрасываемого пламенем свечи, тень обрела форму, шевельнулась и вышла на свет.

Девушка задохнулась. Перед ней, подобно существу, сотканному из мрака, возвышалась фигура волкодлака; его косматая голова тянулась к ней из темноты, бледная кожа блестела, покрытая пятнами крови.

– Он здесь, – сказала она. – Здесь!

– Кто?

– Да волк же! Дьявол явился!

Жеан повернул голову. Слева он почуял темный звериный запах. Теперь он различал дыхание кого-то третьего, слышал, как девушка, охваченная ужасом, пытается успокоиться.

– Мы одеты в доспехи Господа, сатана. Ты не причинишь нам зла, – сказал монах. Его голос звучал уверенно и спокойно, в нем угадывалась едва ли не скука, как в голосе учителя, который в очередной раз отчитывает озорника.

– Domina, – проговорил волк.

Он вытолкнул из себя слово, будто оно застряло у него в глотке; голос у него был гортанный и очень странный.

– Domina.

Элис пыталась собраться с мыслями. Она изучала латынь с раннего детства, но никак не могла заставить себя перевести это простое слово. Монах, однако, нисколько не утратил присутствия духа.

– Не смей обращаться к даме, дьявол, тебе придется иметь дело со мной.

Исповедник тоже говорил на латыни.

Человек-волк не обращал на него внимания.

– Domina. Меня зовут Синдр, это означает Миркирульф, и я здесь, чтобы защитить тебя.

Наконец-то Элис вспомнила латынь.

– От чего?

– От этого, – ответил он, и церковные двери с грохотом распахнулись.

Глава третья. Смерть и Ворон

Позже Элис помнила только первые минуты нападения. Что-то вспыхнуло, словно пламя взметнулось дугой, словно серебристый серп месяца заблестел в темноте. Это был меч, поняла она в следующую минуту, меч, принадлежавший поразительному существу. В клинке отразилось пламя горевших вокруг церкви домов, и меч засверкал, ожив на миг, прежде чем исчезнуть из виду, но не из памяти.

Элис никогда до сих пор не видела такого изогнутого клинка. Оружие было просто символом убийства, полумесяцем зла. А в следующий миг слово, похожее на острый коготь, разорвало темноту:

– Хравн!

Это сказал волкодлак, и хотя Элис не поняла, что это означает, слово как будто разбудило в ней что-то, принесло с собой образы, запахи и звуки. Она увидела широкую равнину, где шла смертельная битва, увидела потрепанные знамена, которые полоскались на ветру. В воздухе стояла густая завеса – дыма, как ей показалось сначала, но она узнала звук, сопутствовавший ему, и поняла, что это не дым. То было несметное множество жужжащих мух. И он, волк, находился на этой равнине. Она не видела его, хотя ощущала его присутствие, но жарко сопящий, ворчащий зверь таился где-то на периферии зрения, и она не могла рассмотреть его как следует.

Элис поднялась, заморгала, помотала головой, заставляя реальность вернуться. Схватилась за колонну, чтобы не упасть. Видение было таким ярким, картина соткалась так стремительно, что Элис испугалась, не сошла ли она с ума.

В церкви кипело сражение. Мужчины рубили друг друга мечами, били ногами, осыпали друг друга тумаками в темноте. В свете пожарища она увидела брата, графа Эда: он забросил свой щит за спину и атаковал врага двумя мечами – длинным и коротким. Даны, судя по всему, пришли.

Топоры сверкали во тьме, лица мелькали и исчезали, копья взлетали и падали, друзей было не отличить от врагов.

Человек-волк схватил ее за руку и потащил за собой.

– Иди к двери, – сказал он. – Ты дойдешь.

– Элис! Элис! – надрывался ее брат, но не мог дотянуться до нее – его осаждали два противника.

Мерцающий снаружи огонь разогнал темноту внутри церкви, из тени проступали предметы: металл, дерево, клинок, наконечник копья, щиты, лица, руки и ноги. Трижды к ней кидались люди, пытались схватить ее и утащить за собой, и трижды ворчащие тени как будто окутывали девушку, не давая чужакам даже дотронуться до нее, и те падали с душераздирающими криками. Элис шла к двери. Осталось десять колонн, восемь, пять, всего две. Она почти на свободе. А затем на нее обрушился сверкающий полумесяц, изогнутое дугой пламя, которое было ужасным мечом.

– Элис! Элис!

Лицо ее брата было искажено страданием, оно как будто плавилось от жара, исходившего от горящих домов. Огонь опалил ее кожу, во рту вдруг появился вкус крови и пепла. Меч походил на язык молнии, протянувшийся к ней. Что-то стремительно пронеслось рядом, послышался звук, словно мешок упал с телеги, когда тени слились, опрокидывая на пол человека с мечом. Потом она побежала, подгоняемая по узким улицам невидимой рукой. Она обернулась, пытаясь понять, кто ее гонит. Это оказался человек-волк. Хотя она бежала изо всех сил, он не только не отставал, но еще успевал заглядывать в переулки, высматривая преследователей, и при этом постоянно подталкивал ее вперед.

– Хравн! – прокричал он в сторону церкви, а затем прибавил что-то невнятное, она не поняла ни слова, хотя догадалась, что это сказано на языке данов. Слова ничего не значили для нее, однако она прекрасно уловила суть. Человек-волк грозил врагу, обещая тому смерть.

Она споткнулась, но человек-волк помог ей подняться. Куда он ее ведет? Луна висела, словно фонарь, заливая улицы ярким пустым светом, но оставляя непроницаемые тени под карнизами домов.

Потом они выбежали на площадь, и она поняла, куда они направляются – в переулок, ведущий к Воротам Пилигримов. Вот ворота, только они заперты, и рядом стоят стражники. Двое стражников с копьями шагнули вперед.

– Госпожа, мы к вашим услугам.

Человек-волк дернул ее за руку, заставляя остановиться, хотя к ним приближались воины.

– Скорее, в дом, – приказал он. – Прыгай в воду и плыви. Этим путем он за тобой не последует. Сдайся в плен кому угодно, только не ему. Не дай ему увидеть твое лицо. Не позволяй ему смотреть тебе в лицо!

– Кому?

Раздались два приглушенных щелчка, затем послышался такой звук, словно упали и раскатились тысячи монет. Оба стражника рухнули на месте, и их кольчуги зазвенели на булыжниках мостовой. У одного из глазницы торчала стрела с черным оперением, такая же засела в шее у второго.

– Беги! – Человек-волк прыгнул, закрывая Элис своим телом.

Еще один приглушенный щелчок, тяжкий вздох. Стрела угодила волкодлаку в спину. Но ему хватило сил толкнуть Элис к двери. Она потянула дверь на себя, затем дернула. Дверь открылась, и она вбежала в маленький дом.

Тьму в комнате прорезали лучи лунного света, и она увидела осунувшиеся лица женщин и детей, которые смотрели на нее с ужасом. Она кинулась мимо них к лестнице. Дом наполнился криками и грохотом – люди пытались оказаться подальше от нее, выскочить на улицу, сделать что-нибудь, только не сидеть в оцепенении. Элис взбежала на второй этаж, где на полу были расстелены на ночь тюфяки, а затем поднялась еще выше, на темный чердак. Она шарила руками по стене, нащупывая окно. Наткнулась на что-то – ткацкий станок. Это дом ткача, значит, здесь должно быть окно. Она зацепилась за что-то ногой и тяжело упала на пол, вскочила и снова принялась безумно шарить по стенам.

И она нашла. Окно было закрыто куском ткани в тщетной попытке защитить дом от холодного воздуха. Она сорвала ткань и выглянула наружу. Оказалось, что это окно выходит не на реку, а на улицу. Внизу что-то двигалось, перемещаясь от тени к тени. Человек-волк? Какое-то движение угадывалось и в дверном проеме внизу. В следующий миг оно замерло. Кто-то шел сюда со стороны большой церкви. Человек подошел к дверному проему и опустился на колени на границе тьмы. Элис задрожала, увидев его. Это был стройный смуглый мужчина, волосы у него были намазаны дегтем и торчали в разные стороны. К ним что-то приклеено – перья, черные перья, вздымавшиеся жуткой короной. Он был совершенно гол, тело вымазано белой глиной и золой, отчего оно блестело в лунном свете, бледное, словно тело мертвеца. В руках он держал лук, за спиной болтался пустой колчан, а жуткий кривой меч, виденный ею в церкви, теперь висел в черных матовых ножнах. С кожей у этого человека что-то не в порядке, поняла Элис. Она была какая-то шершавая. Девушка сощурилась, вглядываясь в ночь. Нет, это не сыпь, но с такого расстояния не понять, что именно.

Обитатели домика высыпали на улицу и уже бежали через площадь, женщины спасали детей. Восемь данов вышли на площадь – огромные воины, покрытые татуировками; у того, который шел впереди, был большой щит с изображением молота. Он обнажил меч и нацелил его на голого человека, выговаривая ему. И весьма недружелюбно.

Но человек в перьях не обращал на него внимания – он выдергивал что-то из темноты. Стрелу. Она не поддавалась, и когда он потянул сильнее, то вытащил на свет и тело волкодлака.

– Нет! – выкрикнула Элис, и голый человек повернулся к ней.

Она закрыла лицо руками, глядя сквозь растопыренные пальцы, словно испуганное дитя. Голый человек, завидев ее, испустил восторженный вопль и кинулся к дому. Великан-викинг со щитом выругался, а Элис заметалась по комнате. Девушка потеряла всякое самообладание, натыкалась на станки, падала на тюки, добираясь до окна в противоположной стене. Она сдернула плотную ткань, закрывавшую его, и съежилась, глядя на реку. Окно находилось на высоте в три человеческих роста.

Элис не смогла прыгнуть, не смогла заставить себя сделать шаг. Она услышала, как странный голый воин прошел по полу внизу; шаги у него были легкие и стремительные. Девушка перенесла ногу через подоконник, но потом передумала. Слишком высоко. Элис отодвинулась от окна и огляделась. Лестница упиралась в люк в полу, а люк закрывался крышкой. Она попыталась спихнуть лестницу вниз, но та оказалась надежно привязана к балкам, а Элис было нечем перерезать веревки. Она поглядела в люк, помня о предостережении волкодлака и закрывая лицо. Снизу на нее тоже глядела физиономия, плохо различимая в слабом свете, – глаза пронзительные и безжалостные, как у птицы. Сначала ей показалось, что на человеке какая-то маска, однако, когда тот поставил ногу на перекладину лестницы, она поняла, что все лицо у него покрыто паутиной тоненьких шрамов, так же, как шея и торс. И это явно не проказа, потому что шрамы были аккуратные и ровные, словно его кожу терзали толстые иглы, а не болезнь.

Он поднял голову и проговорил на латыни:

– Воплощение тьмы, несущее смерть, тебе не скрыться от меня.

– Кто ты?

– Человек чести, – ответствовал он, запрыгивая на лестницу.

И тогда Элис решилась. Она сделала то, на что, как ей казалось, она не способна, и выскочила в окно. Она больно ударилась о воду, накидка упала на лицо, ослепляя ее. Девушка забарахталась, силясь вынырнуть на поверхность, – юбки отяжелели и путались в ногах. Она расстегнула накидку и отшвырнула в сторону. Вода была ужасно холодной из-за растаявших на холмах снегов, она даже задыхалась в ней, зато течение оказалось не очень сильным. Мост на южном берегу выше по течению был наполовину разрушен. Норманны предприняли неудачную попытку сбросить мусор, мертвые тела и все прочее в пролом, чтобы пройти затем по мосту в город. Их отбросили назад, но в чем-то они преуспели, значительно замедлив течение реки своей запрудой. И ниже по течению, по другую сторону моста, образовалось стоячее болото. Элис крепко стиснула губы, чтобы не хлебнуть этой воды, и погребла к берегу. Детство в деревне не прошло даром – она привыкла плавать в реках и озерах, – однако юбки сильно сковывали движения, ей приходилось придерживать их у пояса и грести одними ногами. Рядом с ней в воду падали разные предметы. Ножка стола просвистела над головой, потом что-то тяжелое плюхнулось за спиной. Элис закашлялась и задрожала, обернулась и увидела, как по небу летит тюк, выбросив из себя полосу материи. У ее преследователя закончились стрелы, и он швырял все, что попадалось под руку. Она принялась грести изо всех сил, ушла под воду, перепугалась, бешено забила ногами. А затем ударилась обо что-то. У нее под ногами оказалась твердая земля. Сделав еще одно усилие, Элис выбралась на берег.

Не оборачиваясь, она принялась карабкаться наверх, дрожа всем телом от нестерпимого холода. За спиной она услышала голос странного человека.

– I dag deyr thú! – прокричал он и повторил на латыни: – Сегодня твой последний день, чудовище!

Глава четвертая. Необходимая жертва

Элис медленно поднялась по склону. Она была на южном берегу реки, но не знала точно, где именно. То есть она знала, где находится город, но понятия не имела, где лагерь северян. Захватчики стояли на обоих берегах, только неизвестно, как далеко простираются их позиции.

На башне моста до сих пор копошились люди. Она встревожилась, услышав, что враги отступают, – колокола звонили по-другому, сообщая горожанам, что нападение норманнов отбито. Шум битвы понемногу стихал, и защитники башни улюлюкали и обзывали уходящих врагов, насмехаясь над ними, спрашивая, куда подевалась знаменитая ярость викингов.

Враги отступали в свой лагерь, и Элис поняла, что может оказаться прямо у них на пути. Между домами и сараями проходили какие-то люди. Она различила силуэт человека с топором на плече, еще одного с копьем. Она не знала, даны то идут или свои. Как только отряд норманнов двинулся в наступление на мост, франки вышли из лесу и напали на их лагерь. Захватчиков было слишком много, поэтому о победе речи не шло, однако франки могли подстрелить часового, украсть свинью или, что самое важное, отвлечь некоторых данов от атаки на город. Но приближаться к темным силуэтам все равно опасно. Кто знает, что это за люди?

В некоторых домах за городом до сих пор жили франки. Для Элис оставалось полной загадкой, почему северяне не захватили весь южный берег, пока брат не объяснил ей. Дома за городскими стенами были чрезвычайно бедными, а людей, закаленных тяжелым трудом, жило в них помногу. Армия северян была велика, но не настолько велика, чтобы впустую терять людей. Они захватят и эти дома, пояснил брат, но только на обратном пути. Норманнам нужны рабы, однако нет смысла тащить их с собой вверх по течению, если они сумеют миновать мосты Парижа. Лишние люди будут только мешать грабить дальше. Пока северяне позволят франкам самим заботиться о себе и находить пропитание, а вот на обратном пути захватят их в плен. Викинги относятся к франкам примерно так, как кухарка относится к курице, пояснил брат.

Элис поглядела на дом ткача, все еще дрожа от холода. Человек в перьях исчез, но в следующий миг она увидела в окне другое лицо. Это оказался тот огромный викинг с молотом на щите. Он кинул щит на воду, а спустя миг спрыгнул сам. Вслед за ним в окно выпрыгнул еще один воин. Они преследуют ее, и их много.

Элис кинулась в темноту между домами, побежала со всех ног. За спиной послышался новый всплеск, затем ругань, потому что один из норманнов упал в воду слишком близко к товарищу. Необходимо где-то укрыться на ночь, как следует осмотреться и найти дорогу обратно в Париж – или же к дружески настроенным крестьянам – до наступления следующего дня. Только это будет непросто. Она оставила покрывало в реке и теперь бежит простоволосая. Франки очень терпимы, женщины могут даже путешествовать по стране без всякого сопровождения, но в таком виде любой встречный мужчина запросто может принять ее за продажную женщину и обойтись соответственно.

Ей нельзя обратиться за помощью к мужчине, особенно среди ночи, но вот если удастся найти женщину, она как-нибудь объяснит, что случилось с ее платьем, попросит взаймы платок и останется в ее обществе до утра. А потом, если повезет, вернется в город через развалины, оставшиеся от южного моста. Там столько обломков и мусора, что можно перейти реку вброд и подняться на берег. Ведь умудряются же примерно так доставлять в город провизию.

Облако закрыло луну, и стало совсем темно. Элис двинулась влево, поскольку знала, что норманны поставили лагерь ближе к западному мосту. Она шла, пригибаясь, перебегала от тени к тени, понимая, что ее могут запросто убить не только враги, но и свои. Но она все равно так и не смогла определить, кому принадлежат ближайшие дома, и не рискнула войти.

Потом облако уплыло, открыв луну, река в лунном свете превратилась в сияющую серебром дорожку, и Элис увидела их – четверо воинов со щитами уже стояли на берегу, и еще двое выбирались из воды. Она знала, что, если останется на месте, ее увидят, поэтому побежала. Услышала за спиной возгласы. Викинги заметили ее.

Она нырнула в тень, как нырнула до того в реку, пытаясь бежать еще быстрее: спуск, подъем, вперед и вперед. Мужчины мчались следом, рассыпавшись между домами. Она добралась до кромки леса, который, как ей было известно, тянется до вершины холма. Споткнулась, не видя в темноте дороги. И снова облако удружило Элис, закрыв луну и окутав лес непроницаемой тьмой. Она упрямо двигалась вперед, стараясь не шуметь, стараясь не падать, находить дорогу ощупью и идти быстро, – цели настолько противоречивые, что она не достигла ни одной из них. Упав в очередной раз, она уже не пыталась подняться. Элис поползла через цепкие заросли ежевики, через обжигающую крапиву, по камням, которые обдирали колени. Мужчины ломились через заросли у нее за спиной. Она услышала, как кто-то выкрикнул слово, которое она узнала: «Hundr». Они хотят позвать собаку! У нее почти не осталось сил, но надо было двигаться дальше. Луна вышла из-за облака, высветив путь: тонкую тропинку среди примятой травы. Элис встала и побежала к вершине холма, перевалила через гребень и ахнула от изумления, увидев небольшой костер.

Рядом с костром стоял человек. Он был низенький, толстый и темноволосый, в руках он сжимал нож с широким лезвием.

– Чахлик? Волкодлак? Ликос? Люпус?

Последние два слова она узнала. Волк. Он двинулся вперед, подняв широкий нож.

Она вспомнила о своем кошмарном сне, о человеке-волке, который пытался ее защитить, и еще о существе из ее видений, о волке, заявлявшем, что любит ее. Все это по-прежнему казалось бессмысленным, и, наверное, только благодаря внутреннему чутью Элис уловила связь между этим толстым коротышкой и рослым человеком-волком, который погиб, сражаясь за нее. Как бы то ни было, она все равно во власти этого толстяка.

Элис проговорила на латыни:

– Я Элис, из благородного франкского рода, из рода Роберта Сильного, сестра графа Эда. За мной гонятся норманны, и ты получишь большую награду, если поможешь мне спастись.

Коротышка улыбнулся до ушей.

– Так это ты? – сказал он. – Госпожа, меня прислали сюда за тобой.

– Кто прислал?

Она прижала ладонь к голове, пытаясь прикрыть волосы.

От подножия холма доносился шум – собачий лай и крики людей.

– Князь народа русь, Олег.

– Тогда заклинаю тебя, ради твоего князя, помоги мне. Мне от них не сбежать. Ты меня спрячешь? – взмолилась Элис.

Он подошел к ней, поднимая нож.

– Смерти я не боюсь, – сказала она.

– Ну, надеюсь, до этого не дойдет, – отозвался коротышка. – Прошу прощения, госпожа. – И с этими словами он отрезал порядочную прядь ее волос.

Глава пятая. Голоса в темноте

Битва в церкви закончилась. Викинги выгнали франков на улицу и захлопнули двери, оказавшись таким образом в ловушке. Исповедник слышал изнутри, как франки собираются под церковью, слышал их взволнованные голоса:

– Они там! Они внутри! Мы их поймали.

Ему на ум сами пришли слова псалма, но он не стал произносить их вслух: «Восстань, Господи! спаси меня, Боже мой! ибо Ты поражаешь в ланиту всех врагов моих, сокрушаешь зубы нечестивых»[3].

Он был готов воззвать к Богу из Ветхого Завета, могущественному, оберегающему, мстительному Богу. Но вместо того он поблагодарил Господа за испытание и помолился о том, чтобы язычники успели обратиться к Христу перед смертью. «Божья воля, – подумал он, – направляет все в жизни, поэтому жаловаться или выказывать слабость перед лицом испытаний означает роптать на Бога. Если что-то происходит, то только потому, что Он пожелал, чтобы было так».

Викинги рядом с ним переговаривались. Он успел достаточно выучить их язык во время предыдущих осад, чтобы улавливать суть беседы. У исповедника были удивительные способности к языкам. Язык норманнов пришел к нему так легко, будто он с детства говорил на нем.

– Мы крепко здесь застряли.

Исповедник слышал, как мечутся по церкви норманны.

– Сколько погибло?

– Из наших вроде никто не погиб. Во всяком случае, я не вижу. У кого-нибудь есть свеча или хворост?

– А люди Зигфрида? Сколько их уцелело?

– Четверо. То есть, мне так кажется, сейчас трудно сказать наверняка.

– Не может быть, чтобы четверо. Только за нами бежали четверо.

– Знаю. Однако воинов короля не назовешь отличными бойцами.

– Зато у одного из них был отличный меч.

– Но ты все равно не смог бы его забрать, Офети. Если бы его сородичи увидели у тебя этот меч, случилась бы большая беда.

– Это точно. У них.

Офети. Исповедник решил, что это прозвище. Означает, наверное, «толстяк».

– Тебе пришлось бы его вернуть. Ну и темень здесь, хоть глаз выколи. Ты что, без штанов и башмаков?

– Точно.

– Слава Тору, что здесь так темно. А почему ты полуголый?

– Я как раз собирался показать одной бабенке в лагере свои способности, когда этому паршивому Ворону приспичило лезть на стену. Я так понял, что ты не обрадуешься, если я задержусь, натягивая штаны.

– Не-е, она просто стянула у тебя штаны, когда ты на минутку отвернулся!

– В наши дни шлюхам доверять нельзя, – согласился Офети.

Зазвучал новый голос:

– Неудивительно, что франки удрали, уж больно громко ты звенел.

Все засмеялись.

– Не могу поверить, что мы позволили втянуть себя в это дело, – проговорил чей-то приглушенный голос.

– Да, идти за этим оборотнем было не к добру.

– Если б мы не пошли, он точно схватил бы ее. Но посмотри на дело с другой стороны. Нас окружило столько врагов, что даже тебе, Хольмгейр, удастся кого-нибудь убить.

– Это ты виноват, Офети, это твой бог Тюр благословил нас множеством врагов.

Голоса звучали непринужденно, мужчины смеялись. Исповедник понял, что это такое, – воинская бравада, но даже если они прикидывались, то очень убедительно, вынужден был признать Жеан.

– Давайте смотреть правде в лицо, – сказал тот, кого назвали Хольмгейром. – Виноват во всем только этот ослепленный Одином человек-ворон, за которым мы пришли сюда. Где он теперь?

– Побежал догонять волка и девчонку.

– Угу, великолепно. В таком случае прощай, награда. Зигфрид скорее подвесит нас за мошонку, чем наградит.

– Но нам еще может повезти. Фастар и остальные побежали за ним.

– Понадеемся, что они спустят с паршивца шкуру, когда догонят.

– Понадеемся, что он не спустит шкуру с них.

Этого голоса исповедник до сих пор не слышал. Он звучал спокойнее остальных и гораздо серьезнее.

– Слишком поздно. Ворон ее схватит. Он сказал, что так будет.

– Не говори так, Астарт. Эта девчонка стоит живой семьдесят фунтов серебра. А он что хочет? Принести ее в жертву?

– Ничего подобного, он просто хочет ее убить.

– Но зачем?

– Что значит «зачем»? Разве слугам Одина нужна причина, чтобы желать кому-нибудь смерти? Может, он проголодался.

– О, нет. Нет и нет!

– Но разве это не причина?

– Я же не могу принести Зигфриду кучу обглоданных костей!

– Почему же нет?

– Скажем так, кости могут быть чьими угодно.

– Значит, так и сделаем, – сказал Офети.

Подобное предложение отчего-то ужасно рассмешило викингов.

Жеан услышал, как скрипнула, открываясь, дверь церкви, раздался крик, и дверь снова захлопнулась.

– Попробуй, ты, франкская свинья, только попробуй! – прокричал северянин. – Только сунься!

Хольмгейр сказал:

– Слушайте, здесь темно, как в заднице у Гарма. Надо добыть огня.

Исповедник продолжал молиться за спасение душ северян и гибель их тел.

– Да плюнь ты. Скажи лучше, что делать с толпой снаружи? Точно знаю, они нас выкурят. И тогда огня будет хоть отбавляй.

– Они ни за что не сожгут святое место, это же наша работа. Успокойся. Все равно этот дом крепкий, как скала, сомневаюсь, что его можно вот так запросто взять и сжечь. Худшее, что с тобой случится, – смерть от меча.

– Ну, если так, то беспокоиться не о чем.

– На самом деле худшее, что может случиться, – это если нас схватят живьем.

– Я не дамся. – Это произнес четвертый голос, низкий и сиплый.

Жеан услышал, как чиркнул кремень, кто-то принялся раздувать огонь, а затем сказал:

– Погодите-ка, а это еще кто такой?

Меч вышел из ножен.

– Нищий.

– Нет, посмотрите на его волосы, это монах. И я вам скажу, ребята, кто это такой: наш заложник, который выведет нас отсюда. Это же их искалеченный бог. Бог Жеан, о котором они постоянно пекутся.

– Не бог, – отозвался Жеан, намеренно коверкая язык. Он понимал, что викингам лучше бы не знать, что он подслушал весь их разговор. Однако предположение, что он может быть божеством, вынудило его заговорить.

– Они считают его целителем.

– Только что-то себя он не исцелил.

– Ты, бог, почини мне руку. Ваши франки здорово ее помяли.

Исповедник догадался, что рука сломана. Северяне обычно легкомысленно преуменьшали свои увечья, если было возможно. И этот воин не заговорил бы о своей руке, если бы она не причиняла ему настоящую боль.

– Надо перевязать, – сказал исповедник.

– А ты можешь? Знаешь, как это делается?

– Руки меня не слушаются, но я могу объяснить как, – сказал Жеан, – если ты обратишься к Христу.

Он чувствовал, как бешено колотится сердце, и ругал себя за это. Вот северяне вовсе не боятся умирать, в какую бы ложь они ни веровали. Так с чего бы бояться ему?

– Я обращусь к какому угодно богу, который вылечит эту проклятую руку, – сказал викинг. – Что надо делать?

– Креститься, водой.

– Осторожнее, Хольмгейр, – проговорил один из воинов. – Все знают, что они питаются человечиной.

– Так и вороны делают то же самое, а они следуют за нашими богами.

– О́дин не мой бог. Бог живых побеждает бога мертвых.

– Я оставил немало мертвых тел на пути, следуя за богом Тором, но я никогда их не ел, и бог никогда не просил меня об этом.

– О́дин этого не требует, это подношение для его воронов.

Исповедник Жеан ощутил укол в бок.

– Ты, христианский бог, я лучше буду ходить со сломанной рукой целый год, чем кого-нибудь съем.

– Да ну его, – проговорил кто-то. – Открой дверь и скажи им, что мы хотим поговорить. Скажи, что у нас их бог и, если они хотят увидеть его живым, пусть дадут нам уйти.

– Сам выйди и скажи. Они пристрелят любого, кто откроет дверь.

– Я пойду, – вызвался тот, кого называли Офети. – Попросите Тюра о помощи. Держитесь вплотную ко мне.

– Нет, только не ты, толстяк. Если у них есть лучник, он ни за что не промахнется по такой мишени.

– Так ты сам хочешь выйти?

– Нет, если подумать, ты подходишь лучше меня. Держи щит пониже, дружище. Я за тобой.

Жеан ощутил, как его схватила могучая рука, а затем подняла в воздух. Кто-то держал его с такой легкостью, словно он был ребенком. Он почувствовал, как этот человек вынул нож, и понял, что будет дальше.

Дверь открылась, и он услышал крик графа Эда:

– Стоять!

Северянин в ответ прокричал во всю мощь своих легких, так громко, что исповедник поморщился:

– У нас ваш бог! Опустите оружие, если хотите, чтобы он остался в живых. – Затем он обратился к Жеану: – Эй, ты, скажи им, чтобы позволили нам вернуться в лагерь, если хотят, чтобы ты жил.

Голос исповедника звучал ровно, когда он заговорил. Он обратился на изысканном франкском наречии, дабы люди поняли, что его слова адресованы правителям франков. Время молитвы за души врагов миновало. Они отказались сменить веру и отдать себя на милость Господа.

– Эти люди – враги Господа, и я уповаю на Небеса. Разите их, и если я умру, то умру с именем Иисуса на устах!

Жеан услышал, как франки двинулись вперед. Нож проткнул монаху кожу на шее, но в следующий миг Эд прокричал:

– Нет, нет, все назад! Не подходите, опустите оружие.

Викинг зашептал Жеану на ухо:

– Спасибо тебе, бог. Я понял, что ты сказал им, и будь уверен, ты за это заплатишь, когда мы будем возвращать тебя.

– Дайте им дорогу! – прокричал граф Эд. – Назначьте выкуп, северяне, мы хотим, чтобы его вернули целым и невредимым. Расступитесь, дайте им пройти.

– Разите их! – закричал исповедник.

Он никак не мог понять, почему Эд не атакует. Он-то считал, что граф будет рад избавиться от надоедливого монаха, в особенности от такого, который глух к угрозам и не падок на подношения.

– Мое имя Офети. Сумму выкупа будете обсуждать со мной и ни с кем больше! – прокричал северянин, унося Жеана в ночь.

Пока Жеана несли к мосту, он понял, что граф куда более тонкий политик, чем он считал до сих пор. Король и герцоги империи Каролингов могут отказать в помощи маленькому провинциальному Парижу, но разве они откажутся прийти на помощь святому?

Глава шестая. Пленники

Лешему очень не хотелось отрезать девушке волосы. Она была такая красивая, а волосы – прямо чистый лен. Однако обрезанные волосы сулили сразу две выгоды. Прежде всего, так девушку легче спрятать от разыскивавших ее северян, чтобы затем потребовать за нее хороший выкуп с волкодлака – точнее, через волкодлака с богатого князя Олега. А вторая выгода заключалась в том, что волосы можно продать на парики. Такая копна волос – редкая добыча, и их даже мыть не надо. Сколько же за них можно получить? Десять серебряных денариев? Ну, по меньшей мере два хороших меча.

Элис поняла, что он хочет сделать, и невольно запротестовала.

– В Библии сказано, что бесчестье для женщины – отрезать волосы.

– А быть изнасилованной и убитой северянами не бесчестье?

Элис признала его правоту и стояла смирно, пока он трудился. Купец поразил ее проворством, но не умением – у нее на голове остались жалкие клочки. Леший моментально спрятал отрезанные локоны в сумку – заодно с кольцами Элис, а затем так же проворно вынул широкие штаны и длинный кафтан.

Они слышали, как снизу по склону приближаются собачий лай и голоса людей, идущих за собакой.

Элис сбросила мокрое платье и затолкала его под куст. Раздевшись до чулок и нижней рубахи, она принялась натягивать кафтан, но купец остановил ее, протянув грубую рубашку, похожую на мешок с прорезями для рук.

– Мокрое лучше снять, – посоветовал он, – чтобы они ничего не заподозрили.

Элис очень не хотелось раздеваться перед ним, поэтому она отошла под деревья. Стянула мокрое белье и влезла в новую одежду, от которой разило лошадьми и, что хуже всего, мужчиной. Внезапно она ощутила на себе его руки.

– Я скорее умру, чем отдамся тебе!

– Как же ты любишь преувеличивать, – сказал купец. – Ты же должна стать мальчишкой, значит, надо как можно лучше прикрыть то, что выдает твою женскую сущность. – Он выпучил глаза, потешаясь над собственным невольно проявленным сладострастием. – Я знаю, что вы, франки и нейстрийцы, понятия не имеете, что такое нормальные пуговицы.

Одну за другой он продел все двенадцать пуговиц на кафтане в полагающиеся им петли. Элис была рада, что он помог, потому что она действительно понятия не имела, как правильно надевать эту странную одежду. Затем он нахлобучил на нее грубую шапку и размазал по лицу грязь. Она стала выглядеть так, как они хотели: как мальчик-раб, волосы которого коротко острижены в знак его зависимого положения.

– Ты мой немой слуга, – сказал купец. – Сама ты довольно плоская, но все-таки на людях сиди, скрестив руки на груди. Повезло, что ты такая худая, будь у тебя настоящие сиськи, ничего бы не вышло.

Элис не привыкла к подобным вольным разговорам. Если бы он сказал такое при дворе, его ждало бы очень серьезное наказание. Однако Элис понимала: она сейчас не в том положении, чтобы привередничать.

– И вот еще что. Лучше останься здесь, притворись, будто спишь. Я сам все улажу.

– Ты сможешь их убедить?

Он поглядел на нее. Леший знал, что Олег мечтает об этой женщине как ни о какой другой, в пророчестве было сказано, что их судьбы сплетены. Однако государство Олега было совсем молодым, и франки относились к князю с презрением. Они ни за что не отдали бы ему в жены такую высокородную даму. И все-таки князь решил ее заполучить. Если он привезет ее князю, решил Леший, то награды хватит, чтобы отойти от дел и жить припеваючи до конца своих дней.

– Да я всю жизнь только и занимаюсь тем, что кого-то убеждаю, – сказал он. – Лежи тихо и жди.

Элис сделала так, как он велел, а Леший вернулся к костру. Он слышал, как викинги поднимаются по склону холма, окликая друг друга и зовя Элис.

– Иди к нам, милая. Уж поверь, лучше к нам, чем к воронам.

– Ты слишком дорого стоишь, мы тебя не обидим. Выходи, мы согреем тебя у костра.

Собака заходилась пронзительным лаем, идя по следу. Она первой ворвалась на поляну к костру, тыча в землю носом.

Леший вздохнул. Он привык пускаться в рискованные предприятия, привык полагаться только на себя, когда путешествовал по бескрайним равнинам востока до самого Серкланда, где жители пустыни продавали ему шелка и мечи, когда ездил на запад, на огромные рынки Дании и Швеции, и на юг, где он бывал даже в Византии, царице городов. Однако нынешнее дело обещает быть непростым. Не меньше шести воинов, разгоряченных погоней и сражением, а у него один только нож, чтобы защитить свои товары и самый ценный груз – девушку, которая может сделать его настоящим богачом. Он собрался с духом и заговорил на северном наречии, высоком и чистом, нарочно утрируя свой акцент, чтобы речь его звучала причудливо:

– Приветствую вас, сыны моего доброго друга Онгендуса, который зовется также Ангантиром. Как поживает благородный король данов?

– Ты немного опоздал, чужестранец, – король уж двадцать лет как умер.

Воины промокли до нитки и блестели в свете луны, как и наконечники их копий. Собака, крупная, с гладкой шерстью, немедленно накинулась на остатки ужина Лешего и теперь глодала баранью кость. Лешему вспомнилась мать. Она отняла бы у собаки эту кость, пусть совсем маленькую, и сварила бы на ней похлебку. Он же предпочитал выбрасывать кости, не потому, что был богат, а потому что очень хотел быть богатым. Веди себя как богач – и станешь им, сказал ему как-то один араб. Совет, кажется, был неплох, однако до сих пор он не слишком-то преуспевал. Возможно, все-таки высказывание не настолько правдиво, как ему показалось сначала. Однако в плачевном положении Леший оказался не из-за того, что вел себя как богач, – уж это-то ему удавалось отлично.

– В таком случае его сын Зигфрид уже вырос и сам правит данами? Он всегда был самым сильным и самым благородным из всех юношей. Я играл с ним, когда он был ребенком. Он вспоминает обо мне? Скажите, что вспоминает.

– Да, нами правит Зигфрид, это верно. Так ты и его друг?

– Да я был ему словно второй отец. Я Леший, торговец из Ладоги, которую вы зовете Альдейгьюборгом, посол варяжского князя Олега, правителя Восточного озера, земель новгородских и киевских. Присаживайтесь к моему костру. Мы с вами родня. У меня есть вино.

– Меня зовут Фастар, сын Хринга. Сейчас нет времени пить вино, брат, – заговорил один из воинов. – Мы ищем девушку, которая была на этом берегу. Ты ее не видал?

Купец сглотнул комок в горле. Обращение «брат» ему понравилось.

– Здесь нет никого, кроме меня, – сказал Леший.

Он наблюдал, как двое викингов перешептываются, и один искоса посматривает на него.

– Может, все-таки выпьем с ним? – Это спросил низенький и хилый с виду парень с холодным непроницаемым лицом убийцы.

– Мы всю ночь можем бегать, но так и не найдем ее. Давайте еще поищем с собакой и, если никого не найдем, плюнем и попробуем его винца, – предложил другой.

Леший с сомнением покосился на свои сумки с бутылками. Вино было отличное, предназначенное для продажи, а не для шайки немытых головорезов.

– Ну, так у нас будет полно времени завтра, – заметил Леший. – Скоро мой брат привезет столько, что можно будет упиться. Я прослежу, чтобы вы попробовали вино первыми. Как обрадуется Зигфрид, когда мы с братом снова окажемся рядом с ним!

– Ты едешь без телохранителя, купец, – заметил Фастар.

– Я путешествую с чародеем, оборотнем. Он присматривает за мной, когда необходимо. Просто невероятно. Стоит кому-нибудь замахнуться на меня мечом, и его словно тень поражает. Р-раз! И он покойник!

Викинги снова зашептались. Леший уловил знакомое слово. Хравн – ворон.

– Ты сегодня приехал?

– Да.

– Мы видели, как тебя встречали в лагере.

Леший понял, что его ложь вот-вот рассыплется в прах. Он же сказал, что знаком с Зигфридом, но не знал, что тот стал королем данов. Теперь эти викинги думают, что он побывал в лагере, тогда почему же он сразу не явился к королю? Однако Леший прекрасно знал, что настоящее имеет способность менять прошлое, и решил, что выкрутится, как только варяги как следует промочат глотки его вином. Поэтому он поступил так же, как поступал всегда, понимая, что сделка вот-вот увенчается успехом. Он ничего не сказал, а только улыбнулся и пожал плечами.

– Где теперь Ворон? – спросил воин с молотом на щите, которого звали Фастар.

Леший снова улыбнулся и пожал плечами.

– Разве он мог обернуться так быстро? Он же вроде пошел обратно к мосту? – проговорил один из молодых викингов, озираясь по сторонам. – На меня эти люди Одина наводят жуть. Особенно женщина. Ее ведь здесь нет?

– Этой ведьме плевать, нравится она тебе или нет, – заметил Фастар. Затем обратился к Лешему: – Мы ищем женщину франков – благородную даму, мы видели, как она выпрыгнула в окно дома над стеной. За нее дадут большой выкуп.

Леший и глазом не моргнул.

– У меня никаких женщин нет, – сказал Леший. – Я привел сюда Ворона, он был мне благодарен, обещал, что всегда будет меня защищать. А чего он там хочет, я понятия не имею.

Интересно, что это за Ворон такой. Купец пришел сюда, как он успел убедиться, с настоящим оборотнем, но только тот превращался в волка. Впрочем, если варяги боятся ворон, то он охотно объявит Чахлика вороном.

– Почему ты сразу не отвел воронов к королю?

Ага, так их еще и несколько.

– Я хотел понять, на какой прием они могут рассчитывать, – сказал купец.

– Хорошо придумал. На месте Зигфрида я лично порубил бы их на куски, как только они появились, и начал бы с бабы. – Сказавший эти слова был худым и жилистым, и на левой руке у него почти не осталось пальцев.

Собака покончила с костью, села и кашлянула.

– Отличное животное, братцы. Сколько вы хотите за такого пса?

Леший опустился на колени и поманил к себе собаку, но та только посмотрела и отошла. Леший затаил вздох. Он надеялся удержать пса при себе, чтобы он не отправился в лес и не нашел девушку.

– Хорошая охотничья собака вроде этой стоит двадцать франкских денье, – сказал дан.

– Приведи его, я хочу рассмотреть пса поближе, – сказал Леший.

– Саур, сюда, – позвал маленький викинг со злобным лицом. Леший поморщился, услышав кличку. Она означала «дерьмо». – Саур, я с тебя шкуру спущу. Иди сюда!

Однако собака удалялась, обнюхивая землю под деревьями. Леший сидел спокойно, сосредоточившись на мысли, как он будет объясняться, если Элис найдут. Собака гавкнула, потом послышался такой звук, будто она тащит и дергает что-то. Пес гавкал и гавкал на одной высокой ноте. Этот звук означал для северян только одно. Собака что-то нашла.

Они кинулись под деревья, воздев копья, как будто собирались уложить кабана.

– Благородные воины, – сказал Леший, – ваш пес нашел всего лишь моего слугу.

Даны вышли из лесу, волоча за собой Элис. В темноте, коротко остриженная и в шапке, она действительно походила на мальчика-подростка.

– Ты вроде сказал, что здесь больше никого нет.

– Людей нет. Это не человек, а раб.

– Ты нам солгал.

– Ничего подобного. Для нас раб еще хуже собаки. Ты стал бы считать свою собаку за человека?

Рослый викинг проворчал что-то и оглядел Элис с головы до ног.

– Как тебя зовут, парень?

– Он немой, к тому же скопец, – сказал Леший, – его захватили в Византии или, по-вашему, в Миклагарде, когда Вещий Олег осадил город.

– Почему это он спит в лесу?

– От него воняет, – сказал Леший, – поэтому спит там, где не мешает ни мне, ни мулам.

Фастар засмеялся.

– По мне, так он вовсе не воняет, правда, мы уже полгода воюем, я и медведя не учую, даже если он ляжет рядом.

– На тебя и медведь не позарится, Фастар, – заметил один из воинов.

– Ну, тебе виднее, ты же женатый.

Викинги снова захохотали. Затем заговорил Фастар.

– Жди здесь, – сказал он Лешему. – Кстати, Сван, посиди-ка с ним, чтобы он никуда не ушел.

Сван был настоящим великаном: ручищи толщиной с ногу Лешего, на две головы выше купца, за плечом гигантский боевой топор. «Но улыбается приятно», – подумал Леший.

– Я с радостью останусь, – сказал великан. – Обсохну у огня, а купец расскажет мне что-нибудь интересное о востоке.

– Со Сваном ты не пропадешь, – заверил Фастар, – только имей в виду, когда доходит до стычки, вся его обходительность мигом пропадает.

Леший тонко улыбнулся, услышав угрозу. Он стал пленником и прекрасно это понимал.

Воины рассыпались по лесу в поисках девушки и позвали за собой собаку. Леший слышал, как их голоса затихают ниже по склону.

Он сидел, глядя в огонь, и беседовал с великаном, а сам тем временем гадал, как ему пережить эту ночь, сохранив свою жизнь, свои товары, и удержать при себе девушку, целую и невредимую. Необходимо заручиться поддержкой этого викинга. Сван не был расположен болтать о себе, поэтому Леший принялся рассказывать ему о востоке, о городах Ладоге и Новгороде, где северяне правят местными народами, иногда с помощью оружия, иногда идя на уступки. Тамошние племена никак не могли договориться между собой, как лучше управлять своими землями, поэтому позвали северян, варягов, как они их называют, и попросили править их. Говорят, князь Олег, варяжский князь, является потомком самого Одина и обладает даром предсказывать будущее; кто знает, какой еще магией он владеет.

– И как же ты оказался в компании воронов? – спросил Сван. – Ты вроде нормальный человек. Зачем якшаешься с людоедами и сумасшедшими?

Леший, который отлично подмечал слабости людей, обратил внимание на то, как Сван при этих словах быстро оглянулся. Он ужасно боялся этих воронов, кем бы они ни были.

– Иногда тебе не оставляют выбора, выбирают тебя, – заметил Леший.

– Отлично сказано, – произнес Сван. – Значит, они заставили тебя вести их?

– Они напугали меня до смерти. – Если Сван боится, решил Леший, то и он будет бояться. Схожие черты и согласие помогут отыскать путь к душе этого человека и, вероятно, к спасению.

– Этого они и добиваются, – сказал Сван. – Он не ведает жалости, этот Хугин, за что его можно только уважать, кем бы еще он ни был, но вот его сестрица совсем чокнутая. Как бишь там ее зовут, брат? Что-то я запамятовал.

«А Сван-то вовсе не так прост, как кажется», – подумал Леший. Он подметил, что купец неуверенно говорил о воронах, и решил копнуть глубже. По счастью, Леший обожал разные легенды и много ездил по свету. Вороны Одина, вспомнил он, Хугин и…

– Мунин, – сказал он.

– Ага, точно, хотя вряд ли они много с тобой разговаривали.

– Еще меньше, чем этот мальчишка. – Леший покосился на девушку.

– А он всегда сидит, сложив руки на груди?

– Такая у его народа привычка.

– Лучше бы они держали руки на рукоятях мечей, чтобы не становиться рабами, – заметил Сван.

Леший улыбнулся и указал на собеседника, как будто говоря: «Да ты мудр!», и Сван остался очень доволен этим жестом.

Под деревьями послышался шорох. Леший подумал о волкодлаке. Он не знал, станет ли его возвращение спасением или проклятием. Сможет ли Чахлик победить столько воинов? Но это пришел всего лишь пес, который утратил интерес к охоте и вернулся на то место, где недавно нашел пищу.

– Значит, вы даны? – продолжал Леший.

– Это вы так нас называете, но мы хорды, народ из тех земель, что лежат севернее и западнее королевства данов, – пояснил Сван. – Мы команда одного драккара. Всего нас дюжина.

– Кажется, двенадцать – магическое число для клана берсеркеров?

– Кажется, так.

– А вы берсеркеры?

Леший знал о берсеркерах, и у него сохранились самые неприятные воспоминания об их появлениях в Ладоге. Они шли в бой, одуревшие от грибов и трав, были нечувствительны к ранам, которые привели бы к смерти нормального человека. Говорили, что, даже покидая поле битвы, они продолжали биться. Так и было, потому что они считали всю свою жизнь сплошной битвой. «Но одно дело обладать скверным характером от природы, – подумал Леший, – и совсем иное – сознательно развивать его в себе».

– Мы называемся берсеркерами бога Молота, и это означает, что мы вовсе не берсеркеры. В наше время этим словом называют любого свирепого воина, и в таком смысле мы берсеркеры. Однако во времена моего деда так именовали только приверженцев Одина, настоящих сумасшедших. Мы не такие, но не будет вреда, если люди станут думать иначе.

– А вы вообще чьи?

– Ты имеешь в виду бога или конунга?

– И того, и другого.

– Мы пришли с Зигфридом, потому что он платит за службу: предложил большую награду за девушку. Что касается бога, богов у нас много, но лично я ценю Тора, бога грома. Он куда проще и прямолинейнее вашего Одина с воронами. Никакого безумия, никакого чародейства, не надо вешать людей, принося их в жертву, просто делай, что велено, а не то получишь молотом по башке.

– В этом твоя философия?

– Не совсем. Я ношу топор, а не молот. О, вот и Фастар.

Викинги вернулись, все в поту и грязи после беготни по лесу.

– Нашли ее? – спросил Леший.

– Она исчезла, – сказал Фастар. – Ладно, открывай вино. Вели своему мальчишке принести вина.

Леший знал, что девушка понятия не имеет, в какой из сумок хранится вино, поэтому поднялся сам.

– Не стоит мальчишке знать, где я держу вино, благородные даны. Должно быть, вы, братья мои, очень доверяете своим рабам, если делитесь с ними своими секретами. Я сам буду прислуживать вам.

Фастар засмеялся.

– В Хордаланде у нас два сорта рабов. Первые достойны доверия. Им можно рассказывать о самом дорогом.

– А вторые?

– Мертвые, – сказал Фастар.

Викинги захохотали, а Леший только улыбнулся. На востоке говорят, что смех подобен семейному очагу – чтобы присоединиться, необходимо получить приглашение. Смеяться во все горло означает набиваться в друзья, решил он. Лучше реагировать на шутки сдержанно, чтобы не вызвать ни у кого негодования.

– Если бы мы на востоке убивали всех негодных рабов, то остались бы вовсе без них, – сказал он.

Он устроил целое представление, заставив Элис повернуться к нему спиной, пока он развязывал сумку с самым плохим вином. Достав две бутылки, он вернулся к костру. Сел, вынул деревянные пробки, вытащил промасленную пеньку, набитую вокруг для надежности.

– Угощайтесь, друзья, – сказал он, – пейте, сколько влезет.

– Двумя бутылочками нам точно не напиться, торговец, – заметил берсеркер с крысиным лицом, взял одну бутылку и запрокинул голову.

– Вы должны оставить что-нибудь и королю, – пояснил Леший.

Наступила тишина, и он ощутил, как все помрачнели. Фастар поглядел на купца.

– Так ты друг нашего короля? – переспросил он.

– Второй отец, – подтвердил Леший.

– Отлично. В таком случае самое меньшее, что мы можем сделать, это отвести тебя к нему.

– Я должен ждать здесь своего защитника, – сказал Леший.

– Думаю, что Ворон скоро сам прилетит в лагерь, если только не найдет по дороге еще мертвечины, – сказал Фастар. – Вставай, Хастейн. Сван, бери мулов и мешки и возвращайся в лагерь. Я хочу сам привести к королю его дорогого друга.

– Я должен ждать здесь, – настаивал Леший.

Но его никто не слушал. Фастар взял его за руку, заставил подняться и повел вниз по склону, пока остальные грузили тюки на мулов. «Еще повезет, – подумал Леший, – если доведется снова увидеть товары».

– Я везу подарки для короля. Ничего не открывайте, – сказал он.

– Не будем, – пообещал Фастар, – пока не приведем тебя к королю.

Леший обернулся к Элис.

– Ну, что ты стоишь столбом, глупый мальчишка! – сказал он. – Скатывай ковер и как следует привяжи его. Если он снова упадет в грязь, я швырну тебя следом. – Элис стояла, ничего не понимая, и Леший догадался, что она не знает языка северян. Что ж, все будет выглядеть еще убедительнее, если он станет вести себя с ней грубо.

– Я сказал, бери ковер! – заорал купец.

Он схватил ковер за край, жестами изобразил, как скатывает его, и указал на мула. Элис все равно не поняла ни слова из того, что он сказал.

– Вот ведь скверный раб, только дает хозяину лишнюю работу! – заметил викинг с крысиной физиономией.

– А ты уверен, что это действительно мальчишка, торговец? – засмеялся Сван.

– Клади ковер на мула, – шепотом приказал Леший Элис. И добавил громко, для викингов: – Надо бы тебя отлупить, но с синяками от тебя будет еще меньше проку. Давай, грузи ковер на мула.

Элис принялась спешно скатывать ковер, а Леший издевался над ней, пародируя ее неловкие движения, корча рожи. Северянам все это казалось ужасно смешным, и Леший добился того, чего хотел. Он вызвал у викингов презрение к своему рабу, сделав девушку по-настоящему невидимой для них. Им казалось, что перед ними придурковатый парнишка, и они веселились, глядя на представление Лешего. Он внушил им образ глупого раба, и теперь этот образ затмевал для них все остальное. Это была та повседневная магия, которую он творил, только обычно делал это с противоположной целью: заставлял покупателя видеть нечто редкое и ценное там, где не было ничего редкого и ценного.

Леший развернулся к Фастару:

– Жду не дождусь теплого приема.

Дан улыбнулся ему.

– Мы к твоим услугам, – сказал он, указав на мерцающий кострами лагерь северян, который раскинулся в темной долине, словно зеркало, отражающее звездный небосвод.

Глава седьмая. Пробуждение

Элис была уверена, что не доживет до рассвета. Все, до самой последней мелочи, складывалось не в ее пользу. Мулы отказывались идти, тюки соскальзывали с их спин, она спотыкалась и падала в скользкую грязь на склоне холма, ноги онемели от холода, и она каждый миг ждала, что ее разоблачат.

Все это еще можно было перенести. Она воспитывалась в сельской местности, ей доводилось ночевать в лесах рядом с замком, вместе с дочерьми графа она спала под открытым небом, пила из ручья и охотилась. Тетушка научила ее стрелять из лука, правда, уверяла, что, когда доходит до охоты на оленей, Элис помогает не умение, а везение. Элис неправильно держала лук, неправильно заряжала стрелу, неправильно натягивала тетиву, она дергала рукой, спуская тетиву, однако, в отличие от всех остальных, попадала туда, куда целилась. В общем, она привыкла к тяготам жизни на природе. Зато она совершенно не привыкла к унижениям.

От испуга она сделалась неуклюжей, и каждый раз, когда поскальзывалась, когда мул отказывался сдвигаться с места, Леший становился запевалой в хоре насмешников. Самым жестоким был маленький викинг с крысиным лицом, который шел за ней, подталкивал ее копьем и все время хохотал. Никто и никогда не обращался с Элис так, и оказалось, что это очень трудно сносить. Слезы потекли по ее лицу, но это еще больше развеселило северян. В конце концов Леший пришел на помощь, заявив злобному крысенышу, который продолжал ее мучить, что, если с рабом что-нибудь случится, он потребует возмещения ущерба у его конунга.

Лагерь был ожившей картиной ада. Жестокие лица в шрамах и в грязи, освещенные пламенем костров, женщины и мужчины, которые совокуплялись, словно животные, пока другие, в паре шагов от них, ели из общих котлов или точили боевые топоры. Эта армия разоряла чужие земли много лет и больше походила на передвижной город. Дети, похожие на чертенят, сбивались в ватаги, переговаривались на своем странном языке, даже трогали Элис. Викинги все-таки захватили много хороших домов, однако воинов было столько, что все они не смогли в них поместиться. Поэтому повсюду были натянуты навесы, сложены шалаши из ветвей и травы, а многие вообще спали вповалку под одеялами и шкурами прямо под открытым небом. «Что же они делают в дождь?» – невольно подумала Элис. Викингов было так много, такое множество копий торчало из земли, столько щитов и топоров! Казалось, что этот лагерь действительно тянется, насколько хватает глаз.

Мулы ускорили шаг, воины шикали на детей, окликали товарищей. Они подошли к берегу реки, и Фастар заговорил с кем-то. Человек махнул на небольшой драккар, стоявший у берега. Судно слегка накренилось, к борту были приставлены мостки.

Викинг завершил переговоры и обратился прямо к Элис, но она не поняла из его речи ни слова.

– Давай, – сказал Леший. – Веди мулов на борт.

Элис хотела заговорить, объяснить купцу, что это просто невозможно. Она любила лошадей, успела повидать за свою жизнь немало мулов, поэтому знала, что они работают только на тех людей, которым доверяют. Мулы были еще умнее лошадей, их можно уговаривать, но не заставлять. Животные не пойдут на опасное судно по шатким мосткам, если их поведет она.

Элис ощутила, как ее охватывает стыд, а еще гнев и твердая решимость. Ноги болели, вся спина была в синяках от толчков и тычков. К ней вернулась та способность, какой она обладала в детстве, – способность улавливать чувства людей, слышать их характеры, словно музыкальные ноты, видеть их в цвете. Когда она была маленькой и пыталась описать свои чувства няньке, она сказала, что слышит «струны арфы сердца». Теперь это слащавое описание заставило ее, взрослую девушку, покраснеть от стыда. Но оно действительно передавало ощущение, и ощущение это становилось все отчетливее. Северяне были аккордом: выносливость, жестокость, щедрость, храбрость, юмор – созвучие было не очень сложным, ярким и казалось резким и холодным. Купец был гораздо сложнее. Стоило подумать о нем, и во рту появлялся привкус засахаренного миндаля, под которым угадывалось нечто гораздо более горькое и терпкое: чеснок, дым, уксус и деготь.

Один из викингов заорал на нее по-своему, указывая на мулов и на корабль. Это снова был тот коротышка, мерзкий тип с крысиной мордой и тонкими, но сильными руками. Элис ничего не поняла из его речи, но его присутствие было тусклым и тяжким, угрожающим и удушливым. Он толкнул ее, и земля ушла из-под ног. Элис тяжело упала на землю, задохнувшись и ударившись головой. Викинг орал на нее, жестикулировал, приказывая встать, и толкал ее древком копья. Голос у него был высокий и резкий, словно детская свистулька, он едва ли не визжал.

Фастар схватил его за плечо и объяснил, обращаясь к Лешему:

– Прошу простить моего товарища. Последние два года ему не везло в бою.

«Его голос звучит мягче, словно флейта», – решила Элис. Да что с ней творится? Все чувства смешались из-за падения, зато внутри разрасталось что-то иное, и мир сделался не таким, каким был до сих пор. Все ощущения как будто расширились, люди, их характеры стали видны ей по-новому, что приводило в смятение. Как будто из-за пережитого потрясения в душе открылась какая-то запертая дверка.

– Он был ранен? – Леший снова говорил с северянами на их языке.

Слова прозвучали для Элис несколькими барабанными дробями, и хотя их точное значение было от нее скрыто, она поняла, о чем идет речь. Как будто чувства и переживания окружающих стали ей ясны, словно открытая книга. Она понимала, о чем говорят северяне, хотя это понимание нельзя было выразить простыми словами.

– Никого не убил, – пояснил Фастар. – Просто невезение, а вовсе не трусость, как утверждают его враги.

– Какая польза от раба, который не работает? – Это снова заверещала свистулька.

– Такая же, как от воина, который не убивает, – сказал Фастар. – Пусть мальчишка заводит мулов на борт, а ты, Серда, прибереги силы для рукопашной с каким-нибудь франком, вместо того чтобы тратить их на немого дурачка.

Хотя слов Элис не поняла, было очевидно, что викинг с молотом на щите защищает ее, насмехается над тощим северянином, которого не прогоняет от себя только из чувства долга. Элис поняла, что Серде – она догадалась, что это имя, – грозит большая опасность со стороны его товарищей, более того, он знает об этом.

Элис поднялась, и ночь вокруг нее словно ожила, мысли и переживания людей в лагере жужжали и роились, словно комары над болотом. Ей представилась картина. Она увидела себя на вершине высокой горы над просторной долиной. Внутри нее что-то жило, что-то светящееся и пульсирующее. То была одна нота, одна вибрация из множества существующих внутри нее. Она не могла описать ее словами, но она представлялась ей символом, похожим на обозначение тысячи латинской буквой М, и этот символ сиял в темноте ее разума. Он переливался, словно лоснящаяся спина гнедой кобылы. И запах лошади она ощутила, да и сам символ как будто гарцевал и исходил потом и паром. Он походил на живое существо, нечто, проявляющее себя через нее, и сама она стала живым его воплощением. Она мысленно попыталась подобрать для символа имя, но единственное слово, пришедшее на ум, было «лошадь». Этот символ, знала Элис, имеет отношение к лошадям, более того, он неразрывно связан с этими животными.

– Веди мулов на борт, – произнес Леший.

Элис посмотрела на мула рядом с ней. Когда она шагнула к нему, он отвернулся, однако она приблизилась и положила руки ему на голову. Она по-прежнему видела перед собой сияющий, дрожащий символ, и звук его дыхания как будто проходил через нее. Элис чувствовала страх и недоверие мула, однако символ придал ей спокойствия, и это спокойствие передалось животному. Мул перестал дергать головой и ткнулся носом ей в ладонь. И она повела его по мосткам на борт корабля.

Когда все животные были погружены, воины тоже поднялись на борт вместе с Лешим, и они поехали на дальний берег. Все викинги сели, но для Элис не осталось места, поэтому она прислонилась спиной к борту. Никогда еще она не переживала подобных ощущений. Как будто ее разум больше не принадлежал ей, как будто в нем жили некие самостоятельные сущности, росли там, обретали форму, подобную лошадиному символу, танцующему и играющему на самом краю поля зрения. Она осознавала присутствие этих сущностей и раньше, вспомнила Элис, в детстве, когда болела скарлатиной. И теперь непередаваемый страх и неуверенность снова вызвали их – когда паника, испытанная при виде берсеркеров, заслонила сознание, символы сумели проявиться.

Она задрожала. Что же с ней происходит? Кажется, та странность, которую она всегда сознавала в себе, теперь сделалась сильнее ее повседневной сущности, словно до сих пор Элис жестоко заблуждалась на свой счет. Она была графской дочерью, девочкой на лугу, наследницей, чей брак должен принести выгоду семье, дикаркой под звездным небом. Теперь же казалось, что живущие внутри нее сущности, музыкальные звуки, ее чувствительность к настроениям и переживаниям разрослись до гигантских размеров, заслоняя все, чем она была прежде. Как ей удалось уговорить мулов? Это колдовство? Можно ли быть ведьмой и не знать об этом?

Элис поглядела на мост, который соединял город с противоположным берегом. Викинги держались от него на почтительном расстоянии, чтобы до них не долетели стрелы лучников. Даже в этот час башню на мосту чинили и укрепляли, вокруг толпилось множество людей. Ей хотелось закричать, броситься в воду и поплыть туда, но она знала, что викинги проткнут ее копьями, не успеет она прыгнуть за борт.

Город до сих пор дымился; Элис наблюдала, как дым поднимается к луне, и его завеса походила на трещину в небосводе. Что-то рухнуло из башни на мост – человек. Элис оглядела викингов. Никто на судне не заметил его прыжка, и, кажется, никто на башне тоже. Элис уловила только само движение, но сейчас же поняла, что оно означает. Она ощутила, как от этой фигуры на мосту исходит леденящий холод и тянется над водой – хищное присутствие, проницательное, агрессивное, с блестящими маленькими глазками. Она не могла бы описать его словами, но оно проявило себя у нее в сознании таким звуком, словно хрустнуло небо. То был крик ворона.

Купец подошел и сел рядом, тихо заговорил на латыни:

– Прости мне такую грубость. Это ради твоей безопасности.

Элис ощутила, как глаза снова наливаются слезами.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – продолжал он.

Она вопросительно поглядела на него.

Купец улыбнулся и кивнул на викингов; некоторые из них – просто невероятно! – заснули, стоило кораблю отчалить от берега.

– Вот увидишь, уже скоро головы этих негодяев будут висеть на городских воротах. – Он обнял ее за плечи. – Будь покойна, я помогу тебе. Твои интересы для меня превыше всего.

Элис, умевшая слышать чувства, словно музыку, и видеть их в красках, поглядела на торговца и произнесла одними губами:

– Лжец!

Глава восьмая. Встреча

Монах не проронил ни звука, хотя ему казалось, что норманн хочет переломать ему все ребра. Его тащил, перебросив через плечо, огромный, как ему казалось, человек, который быстро бежал. Исповедник бился о его плечо, задыхаясь все сильнее, однако не жаловался. Монах почувствовал, когда они оказались за городом: похолодало сразу, как только они миновали ворота и жар от горящих домов остался за стеной.

– Лезьте, лезьте быстрее! – прокричал его носильщик.

Жеан слышал за спиной топот ног – воины из церкви, догадался он. Того, кто его нес, другие называли Толстяком, однако он был проворен и не замедлял бег, несмотря на свою ношу, хотя и тяжело дышал и сыпал на бегу проклятиями.

– И как мы перетащим его через вал?

Жеан знал, что мост перегорожен с обоих концов, чтобы не пропустить захватчиков. Франки осыпали северян проклятиями, когда те бежали через их позиции, однако никто не поднял оружия. Все исполняли приказ графа Эда.

– Перекинем. Подтолкнем наверх.

Исповедник знал, что там не настоящий вал, а просто гора мусора и каменных обломков, подпертых старыми телегами.

Монах ощутил, как взлетает на воздух, а в следующий миг он тяжело шлепнулся на что-то твердое. Было невыносимо больно, но Жеан не успел даже отдышаться. Грубые руки снова подхватили его, снова подбросили, и он снова упал на гору мусора, шлепнувшись еще тяжелее. Он закричал, когда его скрюченные и бесполезные конечности пришли в движение от постоянных толчков.

– Бросай его. Я тут поймаю.

– Нет! – невольно выкрикнул Жеан, но в следующий миг уже полетел вниз, и чьи-то могучие руки поймали его, ужасно встряхнув. Он решил, что сейчас лишится чувств от боли, но усилием воли остался в сознании.

– Вот и все! – произнес чей-то голос.

– Слава Тору!

Исповедник почувствовал, как его просто уронили на землю. Он старался не стонать, но не сумел сдержаться.

– А ты заткнись! Тебе повезло, что я не придушил тебя сразу.

– Куда теперь?

– Понесем этого бога, или кто он там еще, к Зигфриду, посмотрим, что он за него даст. Наш король щедро раздает кольца, мне кажется, он будет доволен.

– Надо бы подождать остальных, чтобы и они что-нибудь получили.

– Ладно, только пойдем через главный лагерь. От этой работенки у меня в глотке пересохло.

Жеан задохнулся от боли, проклиная тело за немощность. Он был готов к любой судьбе, уготованной для него норманнами, но вел себя, словно перепуганный ребенок.

Его снова подхватили, на этот раз под мышки. Он едва ли не услышал, как заскрипели суставы, когда воины подняли его, однако снова сумел взять себя в руки и не проронил ни слова жалобы. Он чувствовал, что его волокут вверх по склону, а через некоторое время до него начали доноситься разные звуки: развязное пение, треск костра, собачий лай, обрывки разговоров и крики.

Жеана снова уронили на землю. Он услышал, как норманны разводят костер, достают котелки, мочатся и хохочут. Один из берсеркеров сказал, что пойдет поищет «нормального» лекаря для своей руки. И снова Жеан возблагодарил Господа за ниспосланные испытания. Другие люди, люди здоровые, ошибочно полагают, будто являются хозяевами своей судьбы. Он мог бы убежать, если бы ноги слушались его, мог бы сражаться, если бы руки держали оружие. Но исход был бы один и тот же – тот, которого хочет Господь. В его же положении нет смысла обманывать себя или переоценивать свое место во вселенной. Он всего лишь листок, который колышется на волнах божественного сознания, как и все остальные люди. Господь просто даровал ему способность понимать это отчетливее остальных.

Рядом послышались голоса.

– Офети, почему ты такой жирный?

– Потому что каждый раз, когда я трахаю твою жену, она угощает меня орехами.

– Да это просто пароль и отзыв!

– Как я рад видеть тебя живым, дружище!

Послышались смех, хлопки по спине, затем начались расспросы: что с кем случилось, кто погиб, кто еще жив.

– Нас пришло сюда двенадцать и уйдет двенадцать. Честное слово, вся армия может расходиться по домам, мы возьмем этот город сами.

– Ты нашел девушку?

– Да, только не успел об этом сказать.

– Значит, ее нет.

– Значит, нет.

– Зато мы привели с собой доброго купца с запасом вина. Купец, иди знакомиться.

– Леший, слуга вашего сородича, князя Олега Вещего, друг короля Зигфрида и всех, кто ему служит.

– Отлично, а где же вино?

– Мальчик, пару бутылок для наших друзей, – приказал Леший с наигранной веселостью в голосе. – Последую совету доблестных воинов, покажу тебе, где хранится вино, но имей в виду, если что-нибудь пропадет, то судить тебя буду, как принято у викингов!

– Всего пару? Как-то это маловато. Мальчик, неси больше. – Это вставил один из северян.

– Он не понимает твоего языка, друг. – Снова этот чужеземец. «Человек с востока», – решил Жеан.

– Тогда переведи ему.

– Госпожа, в сумке, навьюченной на последнего мула, лежит самое подходящее для этих вояк вино. Прошу тебя, принеси им мех.

Уж не ослышался ли Жеан? «Госпожа»? Купец не стал произносить слово domina, потому что его узнали бы и те, кто не говорит на латыни. Он выбрал слово era, которое, может быть, не отличалось почтительностью, зато было неизвестно северянам. Значит, здесь женщина. Женщина, переодетая мальчиком.

Купец перешел на язык викингов:

– Разливай вино, мальчик, что ты стоишь, таращась на монаха? Неужели никогда раньше не видел бога? Между прочим, если не поторопишься, скоро встретишься с еще одним. – Викинги снова засмеялись. А чужестранец продолжал на латыни: – Не обижайся, госпожа. Это самый простой способ заставить их видеть именно то, что они должны видеть.

– Мальчишка снова ревет!

– Парень, этот монах – обычный калека, каких ты тысячу раз видел на дорогах. Клянусь яйцами Тора, в Миклагарде к ним относятся с большим снисхождением. Может, стоит попытать удачу там. Если им не понравится уродец, мы просто покажем им яйца Офети, и они распахнут нам ворота. Если не подойдет один, у нас есть другой. А пока давайте выпьем, к королю пойдем позже. После наших трудов мы заслужили награду, правда, ребята?

Не может быть, чтобы это была она!

– Дай-ка мне. – Рядом с ним прозвучал холодный, жесткий голос норманна.

Монах не столько произнес, сколько беззвучно выдохнул слово: «Domina».

Исповедник почувствовал, как лицо погладили чьи-то нежные пальцы. Его охватило поразительное, странное ощущение, и если бы ему пришлось описывать его словами, он сказал бы, что в этом прикосновении чувствуется Элис, однако он никогда не прикасался к ней, вообще не помнил, чтобы когда-то прикасался к женщине. И все же прикосновение передавало ее присутствие, ее ноту, походило на отчетливый аромат духов. Боль и унижения не задевали его. А вот это – да. Никто не прикасался к нему – если не считать того, что его переносили с места на место и мыли, – с тех пор, как он был семилетним ребенком. Его пробрала дрожь, восхитительная прохладная волна прошла ото лба к коленям. Он часто предостерегал людей, убеждая не увлекаться плотскими удовольствиями, с тех пор как начал проповедовать в церкви, но для него самого подобные удовольствия были пустым звуком, призрачными образами, явившимися из Библии, которую ему читали братья. Он презирал плотские утехи, не зная их. Однако хватило одного прикосновения, чтобы он понял. Кто это сделал? Она? Первый раз за долгие годы Жеан проклял свою слепоту. Ему необходимо увидеть, узнать.

Викинги уселись пить, а исповедник ощутил, как сгущается ночной холод.

Жеан успокоился, сосредоточившись на мысли о предстоящем свидании с Зигфридом. Он не станет умолять о пощаде или сулить награду за свою жизнь, твердо решил монах. Он знал: чем дольше он пробудет в лагере, тем вернее то, что император Карл придет на помощь. Живого святого нельзя оставлять в лапах язычников. Жеан заставил себя позабыть то странное ощущение, которое вызвало в нем прикосновение, и попытался рассуждать здраво. Что бы он сделал на месте Зигфрида? Этот викинг очень неглуп, он должен понимать, что держать в лагере монаха опасно. Захочет ли он запросить выкуп? Жеан сомневался. К чему суетиться? Город и без того скоро падет, и тогда он получит то же самое, но просто так. Нет, пока он жив, понял исповедник, он будет единственной силой, способной объединить врагов Зигфрида. Король норманнов убьет его, в этом Жеан не сомневался.

Он попытался сосредоточиться на молитве, но мог думать только о недавнем прикосновении, от которого его кожа едва ли не пела. Жеан не был лишен чувства юмора, он отметил, насколько иронично то, что он познакомился с грехом плотского удовольствия именно сейчас, на пороге смерти, из-за чего может запросто оказаться в аду. Он заставил себя помолиться: «Господи, сердце мое трепещет, прими душу грешника». Утром, подумал Жеан, он, наверное, уже узрит Христа и познает покой. Он знал, что его смерть от руки норманнов – это наказание Господа за его гордыню. То был грех Люцифера и давняя слабость Жеана – считать себя лучше других. Он позволял называть себя святым, живым святым. Но святые страдали и умирали, поэтому Бог уготовил и для него такую же участь. В Реймсе норманны раздавили трех монахов огромными камнями. Он прогнал от себя эту мысль. Он идет к своей цели. А превратности пути не имеют значения.

Послышались какие-то голоса, и все вокруг него вскочили на ноги.

– Ты кто такой?

– Посланник короля, Арнульф. Зигфрид хочет видеть вас немедленно. У вас есть то, что принадлежит ему.

– Наверное, речь обо мне, – проговорил гость с востока.

– Христианский святой, пожиратель плоти – это его он хочет видеть.

«Кажется, – подумал Жеан, – я узрю лик Иисуса даже раньше, чем предполагал».

Глава девятая. Одна

Исповедника Жеана схватили. В суматохе бегства охваченная страхом Элис совсем позабыла, что монах был рядом с ней, когда атаковали норманны. А ее брат, что с ним? Граф Эд был воином, не знающим равных. Если верить его наставникам, он владел оружием, как никто другой. Элис никогда не приходило в голову, что брат может быть ранен, тем более убит. Но ведь северяне ушли из города с исповедником. Эд ни за что не допустил бы такого, если бы был жив. Элис похолодела. Неужели брат погиб?

Она погладила исповедника по лицу, поддавшись порыву, чтобы подбодрить его, подать ему знак, что он не одинок. Она представляла, что бы он ответил на это: «Я никогда не бываю одинок, я с Господом». Но ей почему-то показалось необходимым дотронуться до него.

Теперь же в голове начало проясняться, и Элис охватил ужас. В церкви она так и не смогла объяснить исповеднику, насколько реальны ее сны. А в следующий миг уже появился волк, точнее, человек-волк, защитивший ее ценой своей жизни. То ощущение надвигающейся опасности, которое сопровождало все сны о волке, выплеснулось в реальную жизнь. И что это еще за способность, проявившаяся в умении договариваться с мулами, откуда она? Элис попыталась сосредоточиться на настоящем. Ее главной заботой должна быть сейчас угроза, исходящая от викингов, а не от дьявола.

Все норманны здорово напились и, спотыкаясь, искали свое оружие. Она не поняла их речи, но поняла, что они встревожены. Элис держалась подальше от крысеныша, она боялась его. Остальные становились все более шумными и дружелюбными по мере того, как напивались, он же все глубже уходил в себя, все сильнее дулся, сидел сбоку от костра и презрительно улыбался, глядя на веселящихся товарищей.

Они все спустились по пологому склону к самому большому дому в округе. Дом был добротный, как и все дома за городской стеной, с каркасом из бревен, но недостроенный – раствор, предназначенный для отделки стен, лежал тут же. Строители пытались воспроизвести римскую виллу. Высокую остроконечную крышу покрыли досками, но доски были оштукатурены и разрисованы квадратиками, которые имитировали каменные пластины, отчего в целом вид получался куда более неприглядный, чем если бы это был просто крестьянский дом из обычного дерева. В окнах болтались лохмотья промасленной материи. Элис догадалась, что викинги, поселившись здесь, разрезали ткань, непривычные к душным помещениям. Это была мелочь, сущий пустяк, однако благодаря ему Элис осознала, что они действительно варвары. Как же франки могут потерпеть поражение от таких дикарей? Все дело в том, что, как говорил брат, император толст и ленив, он предпочитает растрачивать деньги подданных, откупаясь от норманнов, вместо того чтобы встретиться с ними на поле боя, как пристало мужчине. Сам Эд доказал, что северян можно разбить, и это гораздо дешевле, чем откупаться от них, однако Карл настоял, что лучше платить. Ее брат утверждал, что платить викингам золотом означает призывать их снова. Если же разок заплатить сталью, они уже не вернутся.

Они дошли до дома и остановили мулов. Воины викингов были повсюду, некоторые стояли, облаченные в доспехи, некоторые сидели, играли в кости, ели или спали. Затем Элис вспомнила, что в одной из сумок спрятаны ее волосы. Что подумал бы король, если бы увидел их? Северянин по имени Фастар вскинул руку, обращаясь к своему отряду. Она не понимала его слов, но Леший, видя ее испуг, перевел:

– Ребята, мы идем к королю. Главное, помните: вы выбрали меня, чтобы говорить с королем, поэтому не мешайте мне. Это мне он поручил дело, и от меня хочет услышать обо всем. Я же хочу, чтобы вы молчали и слушали, это ясно?

– А вдруг он прямо спросит нас, как все прошло?

– Скажете, что просто выполняли мои приказы. Если будут еще вопросы, просто отвечайте, что вы ничего не знаете, и я изложу все как следует.

– А если он спросит меня о моем члене? – поинтересовался Офети, почесываясь.

Леший перевел, его явно забавляли любые упоминания о сексе и тех частях тела, которые являются вместилищами скверны.

– Что ж, я уж точно сумею рассказать о нем лучше тебя. Ты-то, толстяк, уже лет пятнадцать его и в глаза не видел.

Послышался смех, но Фастар заставил всех умолкнуть:

– Я серьезно, хватит зубоскалить. Ничего не говорите, пока вас не спросят. Давайте войдем и выйдем как можно быстрее. Берите монаха.

Элис стояла, наблюдая, как исповедника Жеана затаскивают в дом, пока Леший занимался мулами. Викинги позабыли о нем, слишком взбудораженные приказом явиться к королю, а купец не собирался напоминать о себе. Элис ощутила холод и снова услышала у себя в голове голос – сиплый крик ворона.

Она поглядела с холма на реку, на огромную, но разрушенную башню моста. Свои же подстрелят ее раньше, чем она докричится до них, если вдруг она отважится добираться до моста вплавь. Единственный путь – идти на север, в Нейстрию, большая часть которой находится под властью норманнов. Ей необходимо выждать, прежде чем бежать, кроме того, ее христианский долг – сделать все, чтобы спасти святого.

«Уж очень многим я нужна», – подумала Элис. Волкодлакам, воронам, данам – все хотят ее заполучить. В данный момент безопаснее всего притвориться немым дурачком.

Элис погладила уши мула, возглавлявшего караван, и он ткнулся в нее мордой. «Что ж, – подумала она, – хоть кто-то на моей стороне».

Глава десятая. Посулы и угрозы

Жеан ощутил запах жареного мяса и огня с ароматом хвои. Пол был застелен свежим тростником. В доме стоял гул разговоров, который затих, как только внесли монаха.

– Господин Зигфрид, – сказал Фастар, – мы схватили этого человека, одного из их богов, и принесли сюда, чтобы порадовать тебя.

– Девушку вы схватили?

– Нет, господин.

– Почему?

– Она убежала и затерялась в темноте на южном берегу.

– Так почему вы не там? Скоро уже рассвет.

– Мы потеряли ее след, господин, а этот человек настолько ценная добыча, что мы решили сначала доставить его.

– Или же вам надоела погоня, вы захотели вернуться к своему вину и женщинам и решили, что можно швырнуть мне этот кусок, чтобы я был доволен?

Никто ничего не ответил, и Жеан услышал, как фыркнул король. Послышался стук металла о дерево. Это тарелки или кубок на столе? Или меч?

– Значит, ее схватил Ворон?

– Насколько я понимаю, нет, господин. Он подстрелил другого оборотня, но девушку поймать не смог.

– Не захотел мочить перышки, – вставил Офети.

Фастар раздраженно выдохнул. Монах чувствовал, как его бесит то, что толстяк позабыл его приказ молчать.

– Другого оборотня?

– Да, господин. Волкодлака.

– Откуда он взялся? Может, это Волк из пророчества?

– Я не знаю, господин. В любом случае он мертв.

– В любом случае это не тот волк. Ворона с тех пор кто-нибудь видел?

– Мне кажется, он вернется в лес с сестрой, если она еще жива.

– Если нет, он сварит из нее похлебку, – снова вставил Офети.

– Заткнись, Офети, – велел Фастар.

Король сухо рассмеялся.

– А ты, Фастар, с удовольствием перерезал бы Ворону глотку, а?

– Я сделал бы это в городе, господин, если бы он не носился так быстро.

– В самом деле? Я же пошутил. Он полезен мне, он мой союзник. Мы просто расходимся во мнениях, как действовать дальше, вот и все.

– Все это выше моего понимания, господин.

– Вот и славно.

Исповедник услышал приближающиеся шаги. Зазвучал голос Зигфрида:

– Это и есть бог?

– Да, господин.

– Святой-калека. Это не бог, Фастар, ты просто путаешься в словах. Хотя он служит их богу. Верно, священник?

Жеан ничего не ответил.

– А ты знаменит, знаешь об этом? Ваши воины выкрикивают твое имя, когда осыпают огнем и камнями мои корабли. Он что, немой? Его язык скрючен так же, как тело? Он говорит на нашем наречии?

– Говорить он умеет, точно знаю, – сказал Офети. – Он говорил в их святилище.

– И что он говорил?

– Что он не бог.

– Что ж, хотя бы в этом мы с ним согласны. Как он оказался у вас, Фастар?

– Он был в храме вместе с девушкой.

– Значит, она была у вас в руках, и вы ее отпустили?

– Ее утащил вервольф, господин. Он чародей, я ничего не мог поделать. Я сломал отличный меч, когда ударил его, а мои парни обломали о его бока несколько копий.

Жеан усомнился в правдивости его слов. Норманны не говорили об этом между собой, а уж такое поразительное событие они не могли не обсудить.

– Но Ворону как-то удалось его победить.

– У него заговоренные стрелы, господин. Оборотней берет только магия, а Ворон известный чародей.

– Надо думать. Так что же случилось с девушкой?

– Она выпрыгнула из окна и поплыла на южный берег. Убежала в лес, там-то мы ее и потеряли.

Жеан услышал вздох, кто-то заметался по комнате.

– Единственная причина, по которой я взял в поход вас, хордов, – вы считаетесь настоящими героями. Могучие воины! А потеряли в темноте девчонку!

Снова шарканье ног по полу.

– Куда убежала девушка, священник? На южном берегу есть кто-нибудь, к кому она могла пойти?

Исповедник хранил молчание.

– Между прочим, не только мы ищем ее. Если ее схвачу я, она останется жива. Если же кто-нибудь другой, ей потребуется вся помощь вашего бога и даже больше.

Жеан ощутил дыхание на лице. Король наклонился, обращаясь к нему:

– Ее хочет заполучить наш Ворон, а ему не свойственна жалость. Он ее сожрет, и, скорее всего, живьем. Если ты не хочешь ей такой судьбы, помоги нам ее найти.

Первый раз Жеан заговорил:

– Зачем она вам?

– Ага, так он разговаривает. Отвечай на мой вопрос: где девушка?

– Я не знал, что она убежала. Я очень плохо знаком с местностью вокруг города. Как ты заметил по моему состоянию, я не привык гулять по окрестным полям.

Голос заговорил в самое ухо:

– А ты, монах, нисколько не боишься.

Жеан снова промолчал.

– Так значит, ты пророк? – продолжал король.

Молчание.

– Ну же. Я и сам это знаю. Не только у вашего Эда есть лазутчики. Мы, между прочим, вовсе не такие отсталые, как вам кажется. Ты пророк, я слышал, как об этом говорят.

Жеан ощущал какой-то запах, который заглушали запахи горящей хвои, тростника и жареного мяса. Что это? Тот же самый запах, который стоял в Париже. Запах мертвой плоти. Гниения. Человеческих останков.

– Давай-ка не будем усложнять. Я хочу, чтобы ты сослужил мне службу. Ты говоришь то, что я хочу знать, а я даю то, что нужно тебе. Что тебе нужно?

Жеан знал только один ответ на этот вопрос.

– Чтобы ты обратил душу к Богу.

– Нет. Я король и предан Одину, это всем известно. Но позволь мне тебя угостить. Хочешь вина? Еды?

– Да. Но я не могу есть самостоятельно.

– Ну уж я тебя кормить не стану. Всему существует предел, и я не собираюсь дотрагиваться до калеки.

– Пусть мальчишка его покормит. – Это снова был Офети.

– Заткнись, жирный дурак, – сказал Фастар.

– Какой мальчишка?

– Там с нами пришел купец, у него раб, мальчишка, немой дурачок. Он из Миклагарда и все равно ничего не соображает, так что не будет большой беды, если он подцепит от калеки какую-нибудь заразу.

– Немой – это хорошо, – согласился Зигфрид. – Пришли его сюда. А вы, берсеркеры, ступайте. Идите отдыхать. Все. Я поговорю с монахом наедине.

– Выходим! – Это был голос Фастара. Жеан услышал, как воины покидают дом.

На мгновение стало тихо, исповедник слышал только треск огня да шаги короля, который расхаживал по тростнику. И снова пахну́ло тем запахом. Запахом смерти.

Исповедник услышал шаги.

– Покорми монаха. Дай ему мяса и вина.

Тишина.

– Да что с тобой, парень? Покорми монаха.

– Он не понимает твоего языка.

– А ты говоришь на его языке?

– Да.

– Тогда скажи ему сам.

– Тебя позвали сюда кормить и поить меня. Если это ты, госпожа, пролей немного вина, чтобы я знал, – проговорил монах по-гречески, на котором, как он знал, говорила Элис, а Зигфрид, скорее всего, нет.

Жеан услышал, как со стола взяли тарелку, вино полилось в кубок. Когда кубок поднесли к его губам, он оказался наполненным до краев, и вино выплеснулось ему на грудь.

– Осторожнее, мальчик. Этот напиток слишком трудно достать, чтобы вот так проливать его, – сказал Зигфрид.

Исповедник съел много мяса и хлеба. Он и не подозревал, что так ужасно голоден, пока не начал есть.

– Не теряй веры, госпожа, – сказал Жеан. – Мы победим.

И он снова ощутил на своем плече ее руку, и снова дрожь охватила все его тело.

– Хочу рассказать тебе о своем затруднении, священник. – Это заговорил Зигфрид. – Ваши люди на стенах оказались более стойкими, чем я рассчитывал. А удержать на месте мою армию не так просто. Многие из моих воинов отправятся по домам, если мы не прорвемся в город в ближайшее время, или даже перейдут на службу к моим врагам. Здесь полно конунгов, которые хранят мне верность ровно до тех пор, пока я обещаю им добычу. Ты понимаешь?

– Да.

– Кроме того, мои воины ужасно суеверны. Что до меня самого, я бы принял вашу веру хоть завтра, получив выгоду от всех союзов и возможности удачного брака, которую она обещает. Ваш бог, хотя и призывает к миру, искушен в войне – во времена наших дедов мы познали мощь старого короля Карла. Так что мне ваш бог нравится – он делает правителей богатыми и могущественными.

– Христос не хочет, чтобы люди обращались к нему по таким причинам.

– Но я же не спрашиваю, чего он там хочет. Я сам буду ему говорить, чего бы ему хотелось. В любом случае существует пророчество. Наши провидцы узрели это; тот, кто преследует сестру графа, это видел, да половина блаженных идиотов на севере это видела! Наш бог Один явится на землю в человеческом обличии.

– Это ложь.

– Может быть. Может быть, и нет. Это неважно. Народ, подавляющее большинство северян пойдут за тем, кто, как они решат, является земным воплощением бога. Если воплощением бога стану я, они пойдут за мной.

– Так почему же ты не объявишь себя богом? Если сам ты считаешь, что это всего лишь ложь, почему не обратить эту ложь на пользу себе?

– Я, конечно же, объявлю. И я не сказал, что это ложь. Однако о пророчестве знают все, и появление божества должно сопровождаться определенными условиями. «Как ты узна́ешь его», и все такое. Человек или существо, которое наверняка узнает повелителя богов в земном теле, – это наш друг Хугин, известный под прозвищем Хравн, тот самый, который в одиночку совершил набег на ваш город часов пять назад, и многие мои воины невольно следуют за ним, опасаясь познать темные стороны его сущности. Он исповедует культ Одина, повешенного, безумного, мудрого, искушенного в магии, поэта из поэтов и так далее. Сам он утверждает, будто является воплощением одного из воронов безумного бога, его советником, который летает по всему миру, подсматривая за людьми, и нашептывает богу на ухо обо всем, что увидел. Тебе все это может показаться глупым вымыслом, однако это не глупее того, о чем болтают у вас. Ведь кто такой живой святой, если не воплощение бога на земле? В любом случае Ворон обязан указать на Одина, обретшего плоть, объявить о его приходе, подтвердить его личность.

– Почему бы тебе просто не заставить его объявить Одином тебя?

– Эту тварь невозможно заставить. Поверь мне, даже пытка покажется ему сладким отдыхом по сравнению с тем, через что он провел себя сам. Я бы с удовольствием отправил его на пытку, только в том нет смысла. Да и люди меня не поддержат.

Жеан почувствовал, что к губам снова поднесли кубок. Элис – он был уверен, что это она, – дрожала всем телом.

– Поэтому мне придется осуществить пророчество. И вот тут начинается самое интересное. Народ верит, что в день гибели богов Один сразится с существом, которое зовут Волком Фенриром. И этот зверь убьет бога. Поэтому с появлением Волка в Мидгарде, мире людей, станет ясно, кто Один. Ведь Волк явится, чтобы его убить.

– Получается, ты своей смертью докажешь, что это ты король королей?

– Прямо как Христос, правда?

– Это богохульство.

– Успокойся. Я представляю все это несколько иначе. Если нам удастся осуществить пророчество, заставить Волка показаться, я перепишу судьбу.

– Это как?

– Убью Волка. Я отлично умею убивать, это мое единственное занятие в жизни. И тогда мы породим свою собственную легенду. Я буду Одином-победителем. Если же Волк меня убьет, я погибну смертью героя и прославлюсь в веках. Честное слово, я ничего не теряю.

– А если Волк не появится?

– Появится. Если нам удастся заполучить девушку.

– Какое отношение к этому имеет она?

– У нашего Ворона есть сестра. Она, скажем так, прорицательница, и она назвала сестру графа главной приманкой для Волка. О́дин уже являлся на землю раньше, сражался с Волком раньше, а девушка, которая тоже уже жила раньше, каким-то образом замешана в это дело. Куда пойдет она, туда и Волк. Именно поэтому нам необходима она.

Жеан сглотнул комок в горле. Он размышлял над тем, что сказала ему в церкви Элис. Теперь ему стало ясно, что происходит. До нее дошли слухи о том, что хотят сделать с ней норманны, и из-за этого ей снились кошмары. А кому бы они не снились?

– Тогда почему же языческий чародей хочет ее убить?

– Он не верит, что я Один. Он считает, что Волк еще не пришел. Если он убьет девушку раньше, чем Волк, скажем так, ощутит ее запах, он лишит Волка части его силы или даже спасет своего господина от гибели. Все равно как ваши пророки, которые читают судьбу по звездам. Они смогли бы изменить будущее, если бы дотянулись до небес и стащили звезду? Ворон считает, что такое возможно, и сестра графа и есть та звезда, которую он хочет стащить.

– Но ты не считаешь, что это необходимо?

– Я считаю, что бог, то есть я, может обвести судьбу вокруг пальца. Просто мы с Вороном делаем это разными способами. Я хочу, чтобы девушка жила, чтобы приманила этого Волка. Потом я убью его в сражении, как убиваю каждого, кто стоит у меня на пути. Ворон же хочет убить ее раньше. У нас с ним разные теологические подходы.

– Это просто вредная чепуха, – заявил исповедник.

– Может быть, ты прав, а может быть, и нет, – сказал Зигфрид. – Я наслушался достаточно пророчеств, поэтому знаю, что все может оказаться правдой. Почему же тогда не боги? Считается, что я из потомков Одина. Может, я и есть бог, может, не бог. Все, что я знаю наверняка: если я смогу выманить Волка, а затем убить, наш друг Ворон объявит меня богом.

– Есть только один Бог, один могущественный Господь, Иисус Христос, воскресший и славный.

– Ну, – протянул Зигфрид, – почему бы нам не проверить самим? Ты предскажешь, где прячется девушка, а я стану верить в вашего бога. Я бы мог перейти в вашу веру тайно, но я перейду открыто, как только все армии и конунги объединятся вокруг меня и принесут клятву верности. Честное слово, я сделаю так.

– Пророческий дар от Господа, Он не позволит мне использовать его сейчас.

– Он должен.

– Я не стану этого делать. Если тебе так надо, пусть эта языческая провидица, сестра Ворона, предскажет.

– Боюсь, в данный момент она не вполне здорова. Чтобы прозревать будущее, приходится… – Жеан услышал, как король постучал по какому-то предмету, подыскивая слово, – скажем прямо, порядком помучиться.

– Не ищи у Христа ответа на свои вопросы. Для таких, как ты, у Него один ответ – вечное проклятие.

– Отказывая мне в помощи, ты подвергаешь себя опасности.

– Я не боюсь смерти.

– Хорошо, потому что сейчас ты познакомишься с ним.

Запах разложения сделался невыносимым, и исповедник услышал, как испуганно выдохнула Элис. Раздались легкие шаги по тростнику.

– Святой, – сказал Зигфрид, – это Ворон Хугин. Он почти прикончил свою сестру, заставляя ее пророчествовать, и он запросто сделает то же самое с тобой.

Глава одиннадцатая. Хравн

Глаза этого существа как будто пронзали Элис насквозь, те же сияющие, словно драгоценные камни, черные глаза, которые высматривали ее на чердаке дома. Она чувствовала, что вся дрожит, поэтому попятилась в тень. Вдруг он ее узнал? Он смотрел вниз, на священника. Наверное, все-таки не узнал.

Ворон вышел в пятно света, отбрасываемого пламенем свечей, и она смогла как следует его рассмотреть. Кожа да кости, на плечах плащ из черных перьев, черные волосы стоят дыбом, намазанные маслянистым дегтем, а приклеенные к ним перья образуют подобие черной короны. Его лицо, теперь отчетливо видное, было изрыто чудовищными наслоениями шрамов, глубоких, но коротких; некоторые из них распухли и нагноились, некоторые успели зажить, а некоторые еще сочились кровью. От этого существа разило мертвечиной.

Элис смотрела, как он приближается. Монах вздрогнул, когда Ворон склонился к его уху и зашептал на латыни.

– Пророк, – произнес он. – Это ты Жеан, которого все называют исповедником?

– Я не заключаю сделок с дьяволом.

– Я не дьявол. Ты будешь помогать нам, пророк. Если у тебя есть дар, я объясню тебе, как это делается.

– Откуда ты знаешь наш язык, чудовище? – спросил исповедник.

Жеан понимал, что его бьет дрожь, как это часто случалось, когда он гневался, и он проклинал себя, понимая, что враги могут принять эту дрожь за проявление страха.

– Меня тоже готовили в монахи, некоторое время.

– Значит, ты отвернулся от Христа.

– В Сен-Морисе Он нашел меня, – Ворон сжал кулак, выставив два пальца, – и там же, в Сен-Морисе, Он вышвырнул меня. – Он уперся рукой в пол. – Обращение происходит двумя путями, исповедник.

Жеан сглотнул комок в горле. Он знал название монастыря. Аббатство Сен-Морис – это обитель августинцев на востоке, в Валезанских горах. Один из главных оплотов христианства, известный своими сокровищами и реликвиями, а также песнью веков, laus perennis – монахи начали петь псалмы примерно четыреста лет назад и с тех пор, сменяя друг друга, не умолкали ни разу. Как же подобное чудовище могло появиться в таком месте?

– Откуда ты знаешь меня?

– Слышал о тебе. Мне говорили, что я должен бояться тебя.

– Бойся Господа, – сказал Жеан, – ибо Он готовит особенные испытания таким, как ты.

Ворон улыбнулся.

– И таким, как ты, кажется, тоже.

Элис пыталась понять, что за акцент слышится в речи Ворона. Точно северный, но не такой, как у данов. Он походил на акцент купца.

– Ты можешь заставить монаха найти девчонку? – спросил Зигфрид.

Элис не поняла слов, однако догадалась, о чем идет речь, по его нетерпеливости и жестам.

Ворон кивнул, отвечая на латыни:

– Если времени мало, может, и смогу, а может, и нет. Если времени будет много, точно смогу.

Король рассердился, взмахнул рукой, обводя свой лагерь и, как догадалась Элис, требуя, чтобы Ворон поторопился.

– Тогда попытаемся. Прибегнем к быстрому способу. Монаха он убьет, но мы все узнаем.

Ворон снова говорил на латыни. Элис понимала, что, прибегая к языку, который король понимал плохо, этот монстр наслаждался своим превосходством, даже своей властью над королем. И еще он угрожал монаху.

Король сказал что-то по-своему.

– Он считает, что держать тебя в лагере живым опасно, исповедник. Неужели он не понимает, что за твоими останками тоже придут, это же реликвия? Может, мне перемолоть их в порошок?

– Никто не станет меня искать, – солгал исповедник.

– Напротив. Даже мертвый ты будешь сплачивать людей, однако не будем забегать вперед.

– Сколько времени нужно? – спросил Зигфрид.

Последовал новый обмен репликами на языке северян. Элис чувствовала, что король не доверяет Ворону. Зигфрид возвысил голос.

Ворон пожал плечами и склонился над исповедником, сидящим на полу. В свете огня искореженное тело монаха напомнило Элис скрюченный огарок свечи, а черный силуэт, согнувшийся над ним, походил на его тень.

– Ты станешь помогать нам, исповедник? Станешь служить нам своими способностями? Это будет стоить тебе недорого. – Ворон говорил на латыни.

Ответом Ворону стало молчание.

– Ты знаешь, как проявляется магия? – спросил Ворон.

Монах ничего не ответил, но Элис чувствовала исходящий от Ворона холод, от него веяло неким высокогорным и уединенным местом и чем-то еще, чего она не могла понять. Ей хотелось назвать это одиночеством, но она не могла представить, чтобы это существо испытывало какие-то человеческие чувства.

Ворон продолжал:

– Я знаю. Через потрясение. Мысли человека переплетаются, словно нити на ткацком станке. Если в тебе живет магия, то она – единственная ниточка, затканная другими, иллюзиями повседневной жизни: голодом, похотью, болтовней ваших святых отцов, ощущениями и запахами внешнего мира. Эти иллюзии можно прогнать. Необходимо нечто, оставляющее шрамы, переворачивающее, обращающее мысли в хаос. Нечто, что перерезает простые нити и оставляет ярко сиять одну истинную, магическую нить. Ваши отшельники достигают этого через уединение: в одиночестве мысли начинают натыкаться друг на друга, обнажая скрытую под ними магическую сущность. Ваш Христос сделал это на кресте; он вызывал молнию и оживлял мертвецов, тогда как остальные вокруг него могли только болтать и умирать. Не каждому дано этого достичь, или, точнее, можно достичь разного. Некоторые начинают пророчествовать. Некоторые видят вдаль в пространстве, но не во времени, помещая свой разум в тело ворона и летая в вышине. Некоторые замедляют время и видят все происходящее вполовину быстрее, становясь могучими воинами. Большинство же может только кричать.

Ворон ходил вокруг исповедника, глядя на него так, как покупатель глядит на поросенка в базарный день.

– А ты можешь верить в любую ложь. – Сравнение Иисуса с чародеем возмутило монаха, и он не смог удержаться от ответа.

– Скажи-ка мне, исповедник, когда ты впервые начал видеть, когда видение пришло к тебе в первый раз, твое тело и стало таким, как сейчас?

– Господь дважды благословил меня в тот день.

– Так это способность видеть сделала тебя калекой, или же, став калекой, ты начал видеть? И когда ты видишь, твоя болезнь усиливается или нет? Я спрошу тебя еще раз. Видения являются причиной или следствием твоего недуга?

– Все от Господа.

– От судьбы, – возразил Ворон. – Даже боги обязаны следовать той нити, которая соткана для них.

– Тогда твоему Одину суждено умереть, его заменит другой, добрый бог, разве не так говорится в пророчествах?

– Мы бросим вызов пророчеству. Еще при моей жизни мертвый бог будет править в землях людей. Он спасется от зубов Волка и останется жить, чтобы развязать битву, которая охватит весь мир и пополнит его чертоги толпами героев. Я увижу, как он правит всем миром. На то, что случится в вечности, я не могу повлиять. Волк все равно доберется до него, но не раньше, чем я сам буду пировать с погибшими в Валгалле.

Исповедник, который прекрасно улавливал все особенности человеческих интонаций, почувствовал, что за словами Ворона что-то кроется. Едва слышный отзвук лжи, дрожь, с какой послушник испрашивает разрешения выйти в город вместе с целителем, тогда как на самом деле хочет попасть на свидание с девушкой, ждущей на рыночной площади. Точно ли Христос полностью отпустил от себя этого человека? Исповедник не мог в это поверить. Он решил испытать Ворона.

– У тебя нет никакой власти, пока ты поклоняешься идолам.

– Неправда, – ответил Ворон. – В моей власти ты. Ты будешь пророчествовать, монах. Ты укажешь нам, где девушка. Она – приманка для Волка, к ней его влечет. Неужели ты думаешь, что Волк радостно стремится к собственной гибели в бою? Нет, конечно. Лишь она заставляет его двигаться навстречу судьбе. Она инструмент судьбы. Так было предсказано.

– Я ничего не стану делать для тебя.

– Станешь, так или иначе.

Элис похолодела. Серый утренний свет вливался в окна, прогоняя тени из углов. Еще немного, и преследователь увидит ее. Она забилась в самый дальний угол комнаты, словно новый застенчивый раб, который старается не привлекать к себе внимания.

Хугин поднялся и развернулся к Зигфриду. Они переговорили на языке норманнов, и Ворон указал на север.

Зигфрид побледнел. Ворон улыбнулся и сказал Жеану:

– У короля слишком слабый желудок для воина. Однако он должен понимать, что у магии нет легких путей. – Он коснулся своего покрытого шрамами лица. – Уж я-то знаю наверняка. Теперь же прошу меня извинить, исповедник, меня ждут люди. Я должен вылечить больного ребенка.

И он прошел мимо монаха, уходя в рассвет.

Глава двенадцатая. Сущность воли

Когда Элис вышла, берсеркеры спали у ног мулов, устроившись на мешках Лешего.

Леший заплатил им, чтобы они охраняли его добро. Купец поклялся себе, что так или иначе обязательно вернет свои деньги прежде, чем уйти, тем более что в услугах берсеркеров он не нуждался, пусть они и защитили его от толпы в самом начале. Но когда люди в лагере поняли, что вина у купца больше нет, да и пищи тоже, их интерес быстро угас. Шелк нельзя есть или пить, а единственное, что они были готовы покупать, – это обычную еду, поэтому, когда Леший показал им отрез желтого шелка, все быстренько вернулись к своим прежним занятиям: принялись страдать от голода, жаловаться и точить топоры.

Леший устал, но не мог заснуть. В холодном утреннем тумане он чувствовал себя совсем старым. Он видел, как тот странный человек вышел из дома, и понял, кто он такой: шаман, чародей и, скорее всего, сумасшедший. Эта странная личность нагоняла на купца страх. «Ничего, – сказал он себе, – видали мы людей и пострашнее». Хотя в этот момент он не мог бы сказать, где именно.

Из дома вышел король. Купец низко поклонился, соображая, как будет объясняться, однако король ни о чем не спросил. «Он тоже не спал всю ночь», – догадался Леший.

– Воины, подъем! – прокричал Зигфрид.

Берсеркеры медленно поднимались, вытряхивая из волос росу и кряхтя с похмелья.

– Доставьте монаха в лес, к хижине Ворона.

– Я бы не хотел туда идти, господин, – сказал Фастар.

– А я хотел бы, чтобы ты пошел.

Элис приблизилась к купцу. Глаза у него покраснели, он зевал.

– Мне пришлось всю ночь караулить, – сказал он. – А это твоя работа.

Элис выразительно посмотрела на него, давая понять: хоть она и изображает раба, купцу не стоит заблуждаться и обращаться с ней как с рабом. Он улыбнулся. Она уж точно не раб, теперь она скорее ценный груз.

Офети вынес из дома монаха, взвалив себе на плечо. Леший видел, что исповеднику больно и что он старается не подавать виду.

– Слушай, купец, я не хочу тащить его на себе в гору, дай нам мула, – сказал Офети.

– Тот, который вез вино, остался почти без поклажи, он идет пустой, – сказал Леший. – Возьми его. Остальных животных я отведу в надежное местечко в лесу.

– Нет, – возразил Зигфрид. – Окажи мне услугу, купец, отправляйся с отрядом.

Леший выдавил из себя улыбку.

– Всегда к твоим услугам. Цель моей жизни – угождать тебе, господин.

– Держись поближе к монаху. Оставайся с ним весь день. Ни на шаг от него не отходи, потом передашь мне все, что он скажет.

– Я твой верный слуга, господин.

Зигфрид поглядел на Лешего как-то странно; купец решил, что короля удивляет подобная фамильярность с его стороны, но в итоге Зигфрид сказал:

– Мулов с поклажей можешь оставить, там они тебе без надобности.

– Мой господин, я хотел бы присматривать за ними.

– Это был приказ, а не просьба. Поклажа останется цела, мулов никто не съест – даю тебе слово. Ты все получишь назад, если меня порадует то, что ты мне расскажешь.

Леший снова улыбнулся. Он был уверен, что не выйдет отсюда живым. Вести торговлю здесь было невозможно, никаких увеселений, даже нормальной еды в лагере не было. В лучшем случае он сможет выручить здесь горстку пепла. В худшем же он и вовсе погибнет. Однако Леший был человек практичный, он знал, что северяне клятвами не бросаются. Груз будет в целости и сохранности под защитой короля. И викинги хотя бы не стали упоминать вслух, будто он знал их короля еще дитятей.

Они прошли мимо дымящихся лагерных костров, сквозь клочья тумана и начали подниматься в гору. Пока длился долгий подъем, Леший оглянулся. Туман стоял в неглубокой речной долине, словно похлебка в котелке. И какая похлебка – варево из бед, чумы, подозрений и смерти. Отряд дошел до кромки леса, где северяне уже начали рубить дрова, и ступил под сень деревьев. Там обнаружилась узкая тропка – скорее, просто вмятины в траве, – и они пошли по ней. В лесу было влажно и красиво: капли росы сверкали в бледном солнечном свете, пролески на фоне низко стелящегося тумана казались рассыпанной по земле бирюзой. Только Лешему было не до утренних красот. Он стал пленником. Купец покосился на Элис. Кто же тогда она? Пленница пленника. «Какое стремительное падение, произошедшее всего за одну ночь», – подумал он.

Они всего час шли по весеннему лесу, после чего очутились на полянке. Деревья здесь были высокие – гигантские дубы, на которых только-только набухли почки.

– Пришли, – сказал Фастар.

Леший не видел никаких признаков жилья. Они просто вышли на поляну.

– Хравн! – прокричал Фастар. – Хравн!

Наверху в гнезде зашевелился ворон.

– Не тот, – сказал Офети. Но никто не засмеялся.

Птица сидела на высокой ветке, глядя на людей.

– До чего они странные, – продолжал Офети. – Никогда не гнездятся вместе, но стоит одному учуять запах добычи, как все разевают глотки, созывая на пир сородичей.

– Будем надеяться, что больше таких, как Хравн, поблизости нет, – сказал Фастар.

– Ты должен позволить мне выпустить кишки этому падальщику, – сказал Офети.

Фастар улыбнулся.

– Если мы когда-нибудь повстречаем его одного, без людей Зигфрида, я еще раньше тебя перережу ему глотку.

– Не стоит так говорить, – вставил Сван. – Он жрец Одина. Он лечит людей, а в бою стоит десяти воинов, я сам видел.

Фастар проворчал что-то, явно не желая обсуждать эту тему.

В лесу вдруг зашумело.

– О, клянусь мошонкой Фрейра, это она, – сказал Офети.

– Давайте оставим пленников и побыстрее уберемся отсюда, – предложил Фастар. – Не хочу видеть то, что будет потом.

– Неужели ты такой мягкотелый, Фастар?

Леший обернулся. Это заговорил Серда – жестокий коротышка, которому нравилось мучить Элис.

– Я убил с десяток врагов, – сказал Фастар, – но честно: мечом, топором и копьем. А это для меня настоящее оскорбление.

– Тебе не нравится смотреть, как страдают твои враги? – удивился Серда.

– Мне нравится, когда они умирают, причем быстро, – сказал Фастар, – чтобы я мог поскорее вернуться к элю и женщинам.

– Каждому свое, – пожал плечами Серда. – Если хочешь, я останусь с ними.

– Как тебе будет угодно, – сказал Фастар. – Просто чем раньше…

Он не договорил. Леший разинул рот. Элис даже вскрикнула, но никто не обратил внимания, потому что все они были слишком заняты своими переживаниями. Леший, путешествуя, встречал прокаженных, хотя и старался побыстрее от них убежать. Однако сейчас перед ним предстало уродство совсем иного рода.

На краю поляны стояла женщина. Ее черные волосы были всклокочены, белый балахон – в грязи и алых пятнах крови, сочившейся из двух свежих ран на шее; женщина покачивалась, как будто была слишком слаба, чтобы стоять. Однако внимание Лешего прежде всего привлекли ее глаза. Которые попросту отсутствовали. Лицо ее покрывали шрамы, как и у брата, но только их было гораздо больше, и они были гораздо страшнее; голова у нее раздулась и казалась пористой, словно чудовищный чернильный орешек. Носа почти не было видно, вместо рта – узкая щель, а на месте глаз зияли пустые провалы с расплывшимися контурами. Что же с ней случилось? Леший недоумевал. Болезнь? Еще ни разу в жизни он не видел такой болезни: ее лицо почернело от синяков, покраснело от воспаления, непомерно распухло с одной стороны и сморщилось с другой. Но глаза, именно глаза казались поистине чудовищными. Леший вспомнил, как в детстве однажды нес хлеб от бабушки домой. Старушка дала ему половинку каравая; по дороге ему захотелось отщипнуть кусочек, и он отщипнул. Хлеб оказался таким вкусным, что он не удержался и отщипнул еще, потом еще и еще, пока не выбрал из корочки весь мякиш. Вот так и выглядели глазницы женщины – словно внутренность каравая, выщипанного по кусочку.

Женщина покачнулась, собираясь шагнуть на поляну, но споткнулась и упала, шлепнувшись на четвереньки, после чего поползла к ним, нащупывая и вынюхивая дорогу.

– Что нам делать? – спросил Фастар.

– Меня можешь не спрашивать, – заявил Офети.

– Это их место. Она хочет монаха, так отдай ей монаха, – сказал Серда.

– Откуда, во имя ледяных сисек Норн, тебе знать, чего она там хочет? Ты что, стал ясновидцем? – возмутился Офети.

Женщина услышала их голоса и вытянула шею. Леший смотрел, как в двадцати шагах от них она поднимается на ноги, как разворачивает к ним лицо, прижимая руки к бокам. По мнению купца, все это было уж слишком жутко. Ведь он находится всего лишь в часе бодрой ходьбы по лесу от земель, свободных от северян. Если бы он мог, то взял бы девушку и просто пошел в Ладогу. Он бросил бы шелка и мулов: все равно князь щедро наградит его, если он приведет к нему девушку. Первый раз с тех пор, как ушел на запад, Леший пожалел, что рядом с ним нет волкодлака. Будь он здесь, у них появился бы шанс на спасение.

– Так ведь нам поручили доставить монаха сюда. Оставим его да уйдем, – предложил кто-то из берсеркеров.

Фастар помотал головой.

– Нам необходимо узнать, где девушка. Если Хравн выяснит, где она, нам придется поспеть туда раньше. Мы должны услышать пророчество и оказаться на месте первыми, чтобы он не вцепился в нее своими когтями.

– Так что, мне снимать монаха или нет? – спросил Офети.

– Снимай.

Леший огляделся по сторонам. Вытянутый силуэт Хугина возник на другой стороне поляны. На плече он нес три небольших мешка, на нем были драные штаны и потрепанная накидка из грязной серой шкуры, до сих пор сальной, как будто бы ее только что содрали со зверя и не вымочили в подогретой моче, чтобы удалить ошметки плоти и жира. На боку у чародея болтался зловеще изогнутый меч. Леший, конечно же, слышал о подобных мечах – у арабов и отливающих синевой чернокожих жителей Африки об этих мечах были сложены легенды, – однако, даже путешествуя с караванами верблюдов по дорогам Серкланда, он никогда не видел их воочию и не знал, что до сих пор остались кузнецы, способные изготовить такое оружие.

– Оставьте монаха, – сказал Ворон. – Посадите его сюда, под этот дуб.

Леший смотрел, как монаха снимают с мула. От этого зрелища сердце обливалось кровью. «Святой, – подумал он, – должен стоить баснословных денег. Даже за его кости, правильно выбрав монастырь, можно выручить состояние. Может быть, выпадет шанс стащить тело, – купец был уверен в близкой смерти исповедника, – когда Хугин с ним покончит».

Исповедник не жаловался, когда его стаскивали на землю. Ворон опустился рядом с ним на колени, положил ему ладони на лоб и на грудь. Леший подумал, что со стороны кажется, будто он лечит монаха. И только когда он увидел петлю с крепким и сложным узлом, то понял наверняка, что ни о каком исцелении речи не идет.

Ворон перекинул веревку через ветку дуба, а потом надел петлю на шею монаха. Подтянул веревку, вынуждая исповедника сесть прямо. Веревка не душила монаха, Леший это видел, однако вынуждала его дышать с усилием. Купец собирался остаться, чтобы выполнить приказ короля и узнать, о чем будет говорить монах. Хотя, насколько понимал Леший, для исповедника сейчас главное – не задохнуться, какие уж там пророчества.

– И вот так можно узнать, куда убежала девушка? – уточнил Офети.

– Вероятно.

Монах застонал и затих. Леший восхищался им. Он понимал, что исповедник не поддастся боли, убеждениям и мольбам. Монах был сделан из того теста, из которого сделаны мученики. Леший старался извлекать выгоду из всего, поэтому решил, что его ждет немало вкусных обедов в разных монастырях в обмен на рассказ о смерти этого святого.

Хугин развязал первый мешок. В нем оказался белый порошок. Он взял щепотку и посыпал им лицо и руки исповедника. Леший отметил, что колдун ведет себя не грубо; на самом деле он был весьма осторожен, когда сыпал порошок и втирал его большим пальцем – таким жестом мать убирает грязь с лица сына перед приходом гостей. Потом он раскрыл второй мешок и достал по-настоящему диковинный предмет – вырезанное из дерева подобие короткой ложки с двумя черпаками, по бокам которых свисали кожаные ремешки. Хравн наложил эту штуковину на глаза монаха. Теперь Леший понял, что это такое: нечто вроде наглазников; такие же, только металлические, норманны иногда прикрепляли к ритуальным погребальным шлемам. Наглазники Ворона для сражения не годились – только металл мог защитить от прямого попадания в глаз, – но выглядели весьма впечатляюще. И еще эти наглазники не крепились к шлему, да и отверстий в них не было. Тот, кто их наденет, вовсе ничего не увидит. Хравн не стал завязывать их на голове монаха: кажется, он передумал и отложил предмет в сторону. Потом он раскрыл третий мешок. Там оказалась кисть человеческой руки с привязанной к пальцу веревкой. Колдун обхватил этой рукой шею монаха.

Леший поглядел на берсеркеров. Они переговаривались друг с другом. Купец понял, что ритуал – а это походило на ритуал – нагоняет на них страх.

Хугин подошел к своей уродливой сестрице, застывшей посреди поляны. Он нежно взял ее за руку, подвел к монаху и усадил рядом с ним. Она обхватила монаха руками и запела.

У ведьмы оказался изумительно красивый голос. Языка Леший не понимал, но песня казалась чарующей и звенящей. И еще от нее кружилась голова. Леший понял, что клюет носом, – так можно сомлеть от монотонной работы на солнцепеке. Песня унесла его куда-то вдаль, и он позабыл, где находится. Наконец он заметил, что вокруг потемнело. Свет начал угасать. Сначала он решил, что тучка нашла на солнце, но затем понял, что наступили сумерки. Из долины тянуло запахом костров, и солнце висело над самыми деревьями. Берсеркеры тихо лежали на траве, как будто спали. Женщина, этот безликий кошмар, все еще обнимала монаха, Ворон стоял на коленях рядом, глядя куда-то в пустоту. Непонятно откуда доносился шум. Сначала Леший подумал, что это ветер шумит в деревьях. Звук был похожим, он то нарастал, то ослабевал, однако это был не ветер. Скорее гул огромной толпы, хор голосов.

Пение продолжалось. Леший поглядел в лес. Вокруг них, вырисовываясь силуэтами в заходящем солнце, собрались вороны, рассыпались по веткам, словно черные капли. Они находились под местом ночлега этих птиц, которые слетались сюда, чтобы вместе, в безопасности, отдыхать до зари.

Вот один из них упал с дерева, словно осенний лист, и приземлился на плечо женщины, с любопытством повертел головой. Леший видел, как женщина подняла палец. Ворон клюнул, и выступила капля крови. Ведьма, кажется, даже не заметила этого и подставила палец под лапы птицы. Ворон перешел на палец, а она свободной рукой вцепилась в плечо монаха. Потом она подула на птицу, и ворон прыгнул вперед, на исповедника. Леший видел, что монах ощутил его присутствие. Он старался откинуть голову назад, однако его надежно удерживала на месте петля. Нормальный человек мог бы резко дернуться, спугнуть птицу, но исповедник не мог. Все, что ему удалось, – немного повернуть голову. Ворон клюнул, но не монаха. Он оторвал крохотный клочок мяса от мертвой руки на горле Жеана и громко каркнул. Леший подумал, что если бы у ночи был голос, то он был бы именно таким. Остальные птицы посыпались с деревьев, испуская восторженные вопли. Купец смотрел, как они терзают мертвую руку на горле монаха.

Послышался новый звук, звук дыхания, глубокий вздох, скорее отчаяния, а не боли. У монаха, как успел заметить купец, кровь уже текла по щекам, со лба, с шеи, из ушей и изо рта.

Хугин снова подошел к исповеднику и наклонился к его уху.

– О́дин, наш господин, мы жертвуем тебе эту боль. О́дин, наш господин, твои слуги ищут тебя. О́дин, наш господин, кто страдает, обретает знание. О́дин, наш господин, укажи нам твоих врагов.

Он продолжал бормотать эти слова, повторяя их снова и снова.

Тело монаха дернулось, два ворона улетели, но еще четыре остались терзать его плоть. Они кормились как будто с ленцой: клевали, глотали, вертели головами, переговаривались, снова клевали.

Берсеркеры вскочили, некоторые трясли головами, некоторые отворачивались, изображая безразличие, только один смотрел, завороженный. Серда явно наслаждался представлением. Купец заметил, что Элис тоже не в силах отвести глаз; она попыталась заговорить, но голос не слушался, и получилось лишь невнятное бормотание. «Еще мгновение, – подумал Леший, – и она выдаст себя». Он обхватил ее за плечи, словно пытаясь утешить, но еще и пытаясь удержать на месте. Он понимал, насколько странно утешать подобным образом раба, однако никто сейчас на них не смотрел – все глаза были прикованы к истязаемому монаху. Лес был залит красным закатным солнцем, и длинные тени деревьев тянулись, словно желая по-дружески обнять подступающую ночь. Леший сообразил, что они сидят здесь уже много часов.

Монах не мог пошевелиться, но его голос, когда он заговорил, прозвучал уверенно, даже страстно:

– Я вернулся за ней. Она рядом со мной.

Купец притянул к себе Элис.

– Уходи, – прошептал он. – Беги отсюда.

– Она здесь! – прокричал монах. – Здесь.

– Где? Где она? – Ворон склонился к его уху, разговаривая ласково, словно отец, укладывающий спать капризного ребенка.

– Здесь, прямо здесь.

– Ты видишь ее? Где она?

– Рядом со мной, и она всегда была рядом со мной. Господи Иисусе, дай мне силы. Я не выдам ее!

Один ворон прыгнул на лицо монаха и, словно пробуя, исследуя, клюнул его в глаз. Хугин взял монаха за руку и снова завел свою речь:

– О́дин, наш господин, прими эту боль за свои страдания, девять дней и девять ночей ты висел на истрепанном бурей древе. О́дин, наш господин, отдавший свой глаз за мудрость, веди нас к твоим врагам.

– Элис! Элис! – кричал монах. – Приди, приди ко мне. Я так долго искал тебя. Элис. Адисла, не уходи, не бросай меня, иначе я погибну!

Адисла? Кто это? Элис не понимала. Имя, кажется, норманнское. Однако оно показалось ей странно знакомым. Ее охватило страстное желание помочь исповеднику. Она двинулась к монаху, но Леший остановил ее. Его твердая уверенность в том, что подобная магия не сработает, сменилась таким же твердым убеждением, что еще как сработает. Еще секунда, решил он, и монах выдаст девушку.

Теперь птицы падали с деревьев, словно листья поздней осенью, облепляли тело монаха, хлопали крыльями и кричали.

Леший принял решение. К черту шелка, к черту мулов. Его жизнь и та награда, которую он получит за девушку, – вот и все, что у него есть.

– Пошли, – сказал он. – Уходим отсюда.

Он не смог сдвинуть ее с места. Она как будто вросла в землю, стояла, дрожа и не сводя глаз с исповедника.

Кошмарная женщина снова запела, заглушая речитатив Хугина.

Затем монах испустил крик, не похожий ни на какие другие, вопль нестерпимой боли, высокую ноту из музыки ада. Все смешалось, все пришло в движение. Ворон вскочил, отгоняя птиц от тела монаха. Он перерезал веревку, и исповедник рухнул на землю, словно мешок с мокрым песком. Элис, не в силах удержаться, побежала к нему мимо берсеркеров, не обращая внимания на Хугина, который отвернулся от исповедника, сжимая ладонями голову.

Леший кинулся за Элис, наклонился над ней, пытаясь унять рыдания девушки.

– Помни, – нашептывал он, – ты немой мальчишка, немой. Не говори ни слова, а не то разделишь участь монаха.

Купец старался не глядеть на исповедника, однако, оттаскивая Элис подальше, все-таки посмотрел. Язык монаха вывалился изо рта. Он напомнил Лешему кусок печенки, скользкой, лоснящейся от крови и надорванной с одного края. Купец мог только подивиться той силе духа, которая позволила исповеднику сделать то, что он сделал. Жеан не сказал им ни слова, как ни зачаровывали, как ни терзали они его, и он совершил то единственное, что могло вывести мучителей из себя, то, что не позволило ему сказать, где сейчас Элис. Он раскрыл рот и позволил птицам исклевать себе язык.

Глава тринадцатая. Заслуженная награда

Тишина повисла над поляной, когда Ворон перерезал веревку монаха.

Офети подошел и поглядел сверху вниз на мальчика-раба, который обнимал тело исповедника.

– Наверное, ты с ним одной веры, сынок, – проговорил он. – Что ж, если среди вас есть еще такие люди, то мы можем прямо сейчас собираться и расходиться по домам. Вот человек, сделанный из железа, надо отдать ему должное. Эй, Ворон! А он тебя превзошел, верно? Калека, связанный, заколдованный, но он все равно переиграл тебя в твоей же игре!

Элис не поняла сказанных викингом слов, но угадала его чувства по тону.

Она поглядела на монаха. Кровь на лице чернела, поблескивая в лунном свете, один глаз распух. Птица буквально оторвала веко, однако сам глаз не пострадал. Лицо и уши исповедника были покрыты многочисленными порезами, в одном даже белела лицевая кость, а в дырке на щеке сквозили зубы. Элис сбросила с его шеи останки мерзкой руки. Никто ей не препятствовал.

– После такого он все равно не оправится, – сказал Леший. – Его убьют не эти раны, а нагноение. Я уже видел подобное.

– А почем берут кости богов на вес? – Это спросил Серда. Он коротко хохотнул и пнул монаха в бок.

Элис немедленно вскочила. Не раздумывая о последствиях, она ударила Серду в грудь. Он не ожидал нападения и упал, споткнувшись о древесный корень. Однако тут же поднялся, выхватив нож еще в падении, не успев удариться о землю, и рванулся к Элис, чтобы всадить в нее оружие. Серду и девушку разделяло расстояние в четыре шага. Он успел сделать два, но Офети, поразительно проворный, встал у него на пути и толкнул плечом, пригвоздив к дереву. Худосочный викинг задохнулся, стукнувшись о ствол. Он осел на землю, тяжело дыша.

Офети указал на монаха и проговорил:

– Сегодня ночью этот человек завоевал мое уважение. Пусть мальчик позаботится о нем, если ему так хочется. Если же ты, Серда, ищешь драки, то я тебя обрадую. Готов хоть сейчас.

И снова Элис не поняла сказанных слов, зато смысл был очевиден каждому.

Серда встал и отряхнулся, все еще силясь отдышаться. Затем бросил на Элис взгляд, который вовсе не нуждался в пояснениях, улыбнулся и побрел в сторону лагеря.

Была уже глубокая ночь, и большая луна заливала поляну серебристым светом. Хугин что-то сказал купцу на языке северян.

Леший помотал головой.

– Мне кажется, он вообще не знает, что мы здесь.

Первый раз за все время Ворон поднял глаза на Элис.

– Следи, чтобы монах не мерз, и давай воды, если он попросит. До завтра он не умрет. – Затем Ворон снова повернулся к Лешему и сказал: – Передай королю все слова монаха, скажи, что, так или иначе, к завтрашней ночи монах поведает нам все, что мы хотим знать. Но пока я должен поразмыслить.

Он снова пересек поляну, взял сестру под руку и повел между деревьями.

Было очевидно, что Жеан умирает. Он стал совсем холодный и весь дрожал. Раны его были чудовищны, сочащиеся кровью порезы покрывали каждый дюйм кожи. Как ни странно, птицы не клевали тело под одеждой. Ряса и подрясник отпугивали их, они клевали только обнаженную кожу.

Жеан был в забытьи, он цеплялся за руку Элис, булькал горлом, мычал. Язык у него жутко распух и походил на толстую кровяную колбасу, из-за чего рот почти не закрывался. Элис старалась облегчить боль, промокая рот влажной тканью и выжимая из нее капли воды. Из-под деревьев, со стороны хижины Ворона, доносилось пение, тихое и невнятное, словесный дымок, призвук в шуме ветра.

Леший сидел с Элис. Купец был человек закаленный, все в мире он рассматривал с точки зрения выгоды или убытка, но даже его, как поняла Элис, потряс подвиг монаха. На поляну выбежал мальчик, заговорил с викингами. Она увидела, что викинг по имени Фастар кивнул и указал на нее. К ним приблизился толстый северянин, что-то сказал купцу. Леший ответил, и северянин отошел.

Леший обратился к Элис:

– Я должен явиться к королю с сообщением. Он послал за мной.

– С каким сообщением? – Она говорила едва слышно, внимательно следя, чтобы в их сторону никто не смотрел.

– О том, что сказал монах под пыткой.

Леший не удостоил все увиденное словом «магия». Монах был чуть жив и едва не выдал то, о чем успел догадаться, – что девушка рядом с ним. «Скажете тоже, пророчество», – думал Леший.

– И ты тоже должна пойти. Они настаивают. Если я правильно понял, там для тебя приготовили еще какую-то работу.

Она тронула его за руку.

– Исповедник умирает, – сказала Элис.

– Да.

– Мне надо остаться с ним здесь. Позволь мне остаться.

Леший пожал плечами, обернулся к викингам и прокричал им что-то, чего Элис не поняла. Толстяк ответил, кивая головой.

– Нет, ты должна идти, – сказал Леший.

– Я его не брошу, – возразила Элис, отвернувшись.

Купец снова заговорил с берсеркерами. Между ними завязался короткий спор. Затем толстяк покачал головой и сделал какой-то странный жест. Она услышала, как назвали имя короля.

Леший развернулся к Элис.

– Офети сказал, что Зигфрид один вечер может и пережить без твоих услуг. А святой отец заслуживает заботы. Если король потребует, берсеркер сам сделает за тебя любую работу. Ты оставайся с монахом. Если сможешь сдвинуть его с места, иди через лес вниз по реке до брода. Я встречу тебя там и, клянусь, сделаю все, чтобы ты оказалась дома. – Леший поднялся, чтобы уйти. – Этот толстый викинг, как мне кажется, на твоей стороне, а мне придется идти.

Элис встала и кивнула Офети. Она боялась, но внутри нее нарастала уверенность. Господь свел ее с исповедником. И Господь, решила она, умеет отличать своих врагов от друзей. Если кто-то и должен бояться, то только чародей и его кошмарные подручные.

Глава четырнадцатая. Разоблачение

Леший и берсеркеры вернулись в лагерь, к тому дому, где Зигфрид устроил себе большой зал. Днем была жаркая битва, и норманны захватили много добычи. Костры горели в ночи, а стоны и крики раненых заглушали звуки примитивной музыки, дудки и барабана. Лица, бледные и худые, выплывали из темноты. «Вот, – подумал Леший, – именно так и должна выглядеть страна мертвых».

Дом под яркой луной был виден издалека, его раскрашенная крыша блестела в серебристом свете. Леший устал и с нетерпением ждал королевского угощения. Польза от общения с правителями – даже в годину бедствий – в том, что хорошее вино и хорошая еда у них бывают всегда. Он вошел и увидел, что король сидит на стуле посреди комнаты. Это был не трон, однако стул поставили так, чтобы всем было ясно: это место предназначено для особенного человека. Леший подумал, уж не официальный ли это прием. Хотя он постоянно имел дело с викингами, ему редко доводилось бывать на их церемониях, особенно во время войны.

Король коротко улыбнулся Лешему и протянул чашу, чтобы виночерпий наполнил ее. Леший заметил, что королю прислуживает не тот слуга, который был раньше, а худосочный берсеркер Серда. Так вот куда он направился, уйдя из леса.

– Купец, ты не привел с собой мальчика.

– Он ухаживает за монахом. Франку сегодня крепко досталось, – сказал Офети.

– Я же велел, чтобы его привели. – Зигфрид был бледен и крепко сжимал челюсти, как будто пытаясь сдержать нарастающий гнев.

– Какая разница, какой слуга, – продолжал Офети. – Если надо, я послужу тебе вместо мальчика.

– Я сказал, чтобы привели мальчика, так иди за мальчиком, толстяк.

– Это же час пути в гору, – проговорил Офети. Но затем посмотрел на полыхающего гневом короля и согласился: – Я схожу. Уже иду.

– Прекрасно. Приведешь его по-тихому. Не привлекай внимания Ворона.

– Как прикажешь, – ответствовал Офети.

Он развернулся и вышел из большого зала, поманив за собой Фастара.

Король отпил вина, подавляя раздражение. Затем заговорил с Лешим почти спокойно:

– Так что же сказал святой? Какими откровениями поделился?

Леший огляделся по сторонам. Воины, собравшиеся в королевском зале, едва не лопались от волнения. Все глаза были прикованы к нему. Леший достаточно часто терпел поражения и знал, когда надо просто сказать: «Мы квиты» – и уйти. Сейчас был как раз такой момент. Однако пока здесь король, уйти не получится.

– Ну же, купец, что он сказал?

Леший подумал, не солгать ли, но решил, что не стоит. На латыни говорили многие, и король может услышать новость от кого-нибудь другого. Говорить правду сейчас безопаснее.

– Он сказал, что девушка где-то здесь, – признался Леший.

– Неужели? – Леший видел, что за наигранной непринужденностью короля скрывается настоящая ярость. – И почему он так сказал, как ты думаешь?

– Я же не волшебник, господин, откуда мне знать?

Король поднялся так резко, что Леший едва не отскочил назад. Зигфрид явно сдерживался с трудом.

– Да нет, ты тоже волшебник. Я слышал, будто знал тебя еще в детстве, так сказали мои воины. Однако я тебя не помню. Ты стер мои воспоминания?

Леший ощутил облегчение. Если дело только в этом, у него наготове объяснение.

– Я просто сказал, что слава твоя так велика, что я в детстве слышал о тебе и твоем отце еще у себя на родине, за Восточным озером. Даже там поют о твоих подвигах. Наверное, твои воины неверно поняли меня. Я все-таки не очень хорошо владею вашим языком.

– Достаточно хорошо, чтобы врать, – сказал Зигфрид.

Леший ничего не ответил, поняв, что любые его слова сейчас будут истолкованы против него.

Король хлопнул в ладоши.

– Добрый Серда, – сказал он, – покажи нашему почтенному торговцу, что ты нашел в его сумках.

– Ты же поклялся не трогать их!

– А я и не трогал. Серда поймал мальчишку, который пытался что-то украсть из тюков, – сказал Зигфрид. – Это воришка открыл сумку, а не кто-то из моих воинов. Кстати, почему ты так дрожишь над своей поклажей? Очень странно, когда купец не хочет показать товар.

– Я люблю быть рядом, когда смотрят мои товары, господин, а не то я выручу за них весьма жалкую сумму: ничего – самая скверная цена, какую только можно предложить.

– Иногда можно получить еще хуже, чем ничего, – возразил Зигфрид, похлопав по рукояти меча на поясе.

Серда улыбнулся Лешему и подтащил к нему один из мешков. Он был раскрыт. Леший почувствовал, как забилось сердце, когда берсеркер запустил в мешок руку и выудил что-то. В пламени свечей заблестела прядь золотистых волос. Волосы Элис.

– Что это такое, купец? – Голос короля сделался скрипучим от злости.

Леший медленно выдохнул и широко развел руками. Ему необходимо успокоиться.

– Я купил их у одной крестьянки по дороге сюда. Из таких волос получится отличный парик, любой из твоих воинов будет рад купить его для своей жены.

Король закусил губу. Затем он достал из мешка что-то еще, какие-то мелкие предметы, которые запросто уместились у него в кулаке. Он протянул кулак Лешему.

– Угадай, что там.

– Я простой человек, мне не по уму разгадывать загадки королей, – ответил Леший.

– Отличный ответ. Но мой будет лучше. Хочешь узнать?

– Если тебе угодно.

– Там твоя смерть, купец.

Леший с трудом сглотнул. На тихой лесной поляне в обществе девушки он размышлял о том, что прожил довольно долгую жизнь и готов рискнуть ее остатками ради богатства. Но сейчас его жизнь показалась Лешему совсем коротенькой. Странные мысли одолевали его. «Я ничего в жизни не сделал, – подумал он. – Я вообще не жил». Он ходил с караванами верблюдов по шелковым путям, добирался до покрытых льдами северных морей, видел Священную Римскую империю и оливковые рощи на юге, однако теперь, глядя в лицо смерти, он узрел суть собственной жизни. Все это он делал в полном одиночестве. Он вспомнил о матери. Она была последним человеком, которого он любил, за которого охотно отдал бы жизнь. Именно это он и имел в виду, когда сказал себе: «Я ничего в жизни не сделал». Он так и не нашел замену этой любви – ни друга, ни женщины, ни ребенка. Торговля была для него всем, и вот сейчас он заключит последнюю сделку, пытаясь купить себе жизнь.

Король подошел поближе к Лешему и раскрыл ладонь. На его руке лежали два изящных женских кольца, одно было украшено лилией маркграфа Нейстрии, и этот символ указывал на то, что носила его женщина высокого рода, из потомков Роберта Сильного. Викинги потерпели от него немало поражений и в конце концов убили его, поэтому прекрасно знали эту лилию.

– Я принял кольца в уплату за шелк, мой господин. Кто раздул из прядей волос и пары женских побрякушек целую историю? – Он поглядел на Серду.

Король на мгновение задумался.

– Где же ты продал шелк?

– Это случилось вчера вечером, господин. Кольца принес странного вида молодой человек, высокий, завернутый в волчью шкуру. Он мне не слишком понравился, однако он хотел дать хорошую цену за…

Король вскинул руку.

– Мы все узнаем, – сказал он. – Твой мальчишка будет здесь еще до рассвета, и мы послушаем, что он нам расскажет.

– Он не из разговорчивых, господин, – напомнил Леший.

– Он расскажет достаточно, словами или же без слов. Если он и есть та девушка, которую я ищу, я собственноручно выпущу тебе кишки, не сходя с этого места!

С улицы послышался шум, и в дом, задыхаясь, вбежал какой-то человек. Это оказался один из берсеркеров, который прошлой ночью побывал на холме у купца, высокий жилистый воин со шрамом через всю щеку, тянувшимся до срезанной верхушки уха. У него под мышкой был зажат какой-то предмет. Свернутая мокрая ткань.

– Что ты хочешь нам показать?

Берсеркер кинул материю на пол. Она шумно плюхнулась на тростник. Несмотря на грязные пятна, все узнали в этом куске ткани дорогое платье из тонкого шелка с парчовой отделкой.

– Нашел на том месте, где была стоянка купца, – сказал викинг. – Это совершенно точно франкское платье.

– И, несомненно, оно принадлежит девушке, за которой мы гнались, – добавил Серда.

Зигфрид выхватил меч и двинулся на купца. Леший вскинул руки, пытаясь защититься.

Глава пятнадцатая. Страдания исповедника Жеана

Голоса и давление в голове. Головокружение, смятение и боль. Исповедник понимал, что Ворон пытается зачаровать его, но боролся изо всех сил.

Они добрались до него, осознанно или же случайно, через его слабость перед прикосновением женщины. Жеан почувствовал, что его обнимает женщина, догадался по прикосновению волос к лицу, услышал ее чудесный голос и против своей воли обрел успокоение в этом объятии.

Это точно была женщина – он понял по очертаниям тела, по нежности тонких рук, даже по легкости дыхания. Сначала он пытался отстраниться от нее, отодвинуться, однако веревка не позволяла ему. Боль, причиняемая этой веревкой, была ужасна, бормотание Ворона завораживало, голос женщины заставлял мысли путаться, как путаются в солнечных лучах завитки дыма из кадильницы. Он мог бы противиться всему этому, оставаться в полном сознании, сосредоточившись на боли, причиняемой веревкой, если бы не прикосновение ведьмы.

Он начал терять ощущение времени. Иногда он лишался сознания от боли, и объятие женщины было подобно теплу очага после долгого путешествия под холодным ветром и дождем. Затем боль в стиснутом горле начала заполнять все мысли, сознание полностью сосредоточилось на удавке вокруг шеи. Прошло еще время, и он перестал понимать, кто задает ему вопросы и отвечает ли он на них. Он как будто оказался в каком-то ином месте, не на лесной поляне в сумерках, а в густой темноте. Жеан почувствовал, что находится под землей. Воздух вокруг сгустился, влажный и холодный. Может быть, он в аду? Вокруг него звучали голоса. Один голос он признал своим, но вот что странно, никак не мог определить, который именно.

– Где нам найти ее?

– Кого?

– Девушку, которая была с тобой в церкви в Париже.

– Она всегда была со мной.

– Где она?

– Я знаю.

– Где она?

– Она пришла ко мне.

– Где она?

– Я должен собраться с силами для предстоящей борьбы.

А затем он шевельнулся, веревка впилась в шею, и он начал задыхаться. Ощутил, как чьи-то руки поменяли положение тела, самую малость ослабив натяжение веревки. Его ноздри заполнила вонь разложения, жуткий голос Ворона зазвучал в ушах, возобновляя свое монотонное бормотание:

– О́дин, наш господин, прими эту боль за свои страдания, девять дней и девять ночей ты висел на истрепанном бурей древе. О́дин, наш господин, отдавший свой глаз за мудрость, веди нас к твоим врагам.

Жеан с усилием вытолкнул слова из стиснутого горла:

– Иисус, принявший за наши грехи смерть на кресте, прости мне мои прегрешения и возьми на Небеса.

Исповедник был уверен, что сейчас умрет, поэтому помолился, чтобы преодолеть гордыню, ведь Господь избрал его в мученики.

Он услышал, как засопел Ворон. Затем голос женщины изменился, обрел иную тональность, сделался более сиплым, настойчивым, убедительным. Это случилось в тот миг, когда на него села первая птица.

Когда она упала ему на грудь, Жеан ощутил прежде всего раздражение. Он понятия не имел, что это, потому что прикосновение было легким, словно паук пробежал, но потом он услышал карканье. Конечно же, он слышал до того, как птицы собираются на деревьях, однако из-за боли и тоски не придавал значения шуму над головой, как не придавал значения прочим вечерним звукам природы. Когда опустилась вторая птица, он почуял угрозу. Он чувствовал, как они клюют, но не ощущал прикосновения к собственному телу – вороны терзали что-то, лежавшее у него на шее. В следующий миг он получил первую рану, пробный поклев в щеку. Жеан охнул, но тут же получил новый удар клювом в щеку, на этот раз сильнее, услышал птичий крик, сиплый и взволнованный. Он пытался уклониться, но веревка лишь сильнее врезалась в шею. Птицы набросились на него, терзая плоть и лишая силы воли ударами клювов, которые были подобны больно бьющим каплям дождя. Исповедник сумел развернуться, веревка впилась сильнее, и он на мгновение лишился чувств.

Придя в сознание, он услышал голоса.

– Адисла, вернись ко мне!

– Нет, Вали, нет. Ты увяз в кознях богов, я не хочу этого для себя.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. Но только этого мало.

Исповедник не узнал этих имен, однако они вызвали в нем отклик, похожий на тень воспоминания, чего-то знакомого, но ускользнувшего прочь, оставившего после себя лишь ощущение чего-то невероятно важного, однако лежащего за пределами его сознания, не поддающегося осмыслению.

Затем другое воспоминание засияло в мозгу, такое живое, как будто все происходило сию минуту. Дева Мария стояла перед ним, вобравшая в себя золотой свет полей и синеву небес. Она была прекрасна, и она держала его за плечо.

– Не ищи меня, – сказала она, – отпусти меня.

Он плакал, кричал и стонал, пока птицы обращали его плоть в кровавое кружево.

– Где она?

Голос вернул его к действительности. Он выдал себя, сам того не заметив. Кто знает, что еще он сказал, кто знает, что он еще скажет под этой пыткой? Они хотят найти девушку. Ему известно, где она, ему не надо никаких божественных откровений, чтобы знать. Элис вместе с купцом. Жеан мог бы прекратить свои страдания, сейчас же остановить это пронзительное «тук-тук» по лицу, разрывающее и терзающее кожу. Исповедник сознавал, что долго не продержится. Когда птица оторвала от губы окровавленную полоску мяса, он мысленно помолился: «Вверяю себя в руки Христа». А затем раскрыл рот навстречу яростному клюву. В следующий миг непроглядная тьма затопила его изнутри, и он уже не чувствовал ничего.

Глава шестнадцатая. Бегство

Элис подошла к мулу и подвела его к лежавшему на земле исповеднику. Животное двигалось тихо, не пытаясь сопротивляться. Она не знала, как сделать, чтобы монах удержался на спине мула, – это было вьючное животное без седла. Элис оглядела поляну. Негромкое бормотание по-прежнему доносилось из лесной хижины. Мучители все еще сидели в своем логове. Элис поглядела на чадящий костер, оставленный викингами. Ей очень хотелось схватить головню и сжечь жуткую парочку прямо в разгар магического обряда.

Но она понимала, что ничего не получится. Она добьется только того, что они выскочат наружу.

Глаза монаха остекленели, сознание готово было ускользнуть от него. Элис заговорила с мулом вполголоса, прося не шуметь и не дергаться, мысленно представляя тот символ, который означал для нее лошадь. Он был тут, она ощущала его, пульсирующий и отпечатавшийся в сознании. На какой-то миг ее поразила странность ощущения, но она слишком сильно боялась Ворона и его жуткой сестрицы, чтобы сосредоточиться на своей мысли. Элис подняла исповедника. Он лишь тяжко вздохнул. Монах оказался не тяжелым – болезнь съела почти всю плоть, – но все-таки она с трудом оторвала его от земли. Она снова заговорила с мулом, прислонив монаха к боку животного. Кафтан пропитался кровью Жеана, пока она взваливала его на спину мула. Когда она опускала его, он издал крик: так кричат не от боли, а скорее во сне.

Но пение в хижине оборвалось, и Элис застыла на месте. Пение не возобновлялось, однако и другие звуки не доносились из-под деревьев, только голоса из лагеря викингов долетали сквозь ночь. Элис повела за собой мула, но исповедник начал сползать со спины животного. Она успела подхватить его под мышки раньше, чем он упал, и снова посадила верхом.

Монах не мог сидеть на спине мула сам. Одной рукой она придерживала его, а другой сжимала поводья. Ей придется выбираться окольными путями, двигаясь при этом обратно к лагерю викингов. Не было видно других тропинок, кроме той, которую протоптал к своему жилищу Ворон.

Куда же идти? Может, последовать совету купца? Она не доверяла ему, однако другого защитника у нее не было. Придется идти к броду. Где этот брод? За холмом. От страха она никак не могла вспомнить, есть ли лес на вершине холма и видна ли оттуда река. Неважно. Трава была высокая, кругом – заросли ежевики, но она выбрала наиболее легкий, как ей показалось, путь и повела за собой мула. Он послушался, зашагал в темноту под деревьями. Не успела Элис пройти и пяти шагов, как монах снова начал падать. На этот раз он громко закричал.

Она опять усадила монаха и пошла дальше. Под деревьями темноту прорезали тонкие нити лунного света, в которых играли, блестя крыльями, сотни насекомых. В темноте мерцали зеленые светлячки, лунный свет на стволах огромных дубов походил на иней. Но весь этот лес был одним большим капканом. Элис не могла и шагу ступить без того, чтобы не подвернуть ногу, без того, чтобы мул не сопел и не фыркал, угрожая привлечь внимание тысячи викингов, без того, чтобы монах не соскальзывал с его спины.

Снизу, из лагеря викингов, доносились голоса. Кто-то поднимался вверх по склону. Она вздохнула. Нет, так они никуда не уйдут. Почти не думая, Элис передвинула исповедника и вскочила позади него на спину мула. Животное жалобно фыркнуло, но не стало брыкаться. Элис осторожно тронула пятками его бока, побуждая идти вперед. Мул не сдвинулся с места. И тут она поняла: мула не учили возить седоков. Это было прекрасное вьючное животное, которое умело ходить только в караване.

И снова у Элис в голове возник символ, который исходил паром и ржал. Она сосредоточилась на нем, и мул тронулся, легко находя путь в темноте.

Они шли по лесу, и мул шагал куда увереннее, чем Элис до того. Элис же каждая тень казалась Вороном, каждое дерево в поле зрения превращалось в дана. Вот ей померещилось, что она слышит какой-то подозрительный шум, и она остановилась. Позади нее что-то двигалось. Она слышала за спиной шаги, быстрые и легкие, без труда преодолевающие те препятствия, которые заставляли ее потеть. Она понимала, что любое движение выдаст ее, поэтому завела мула в тень большого дерева. Мул не мог стоять совсем тихо, поэтому она привязала его к суку, а исповедника отнесла к ручью шагах в пятидесяти от дерева, где уложила на ровный берег.

Элис немного посидела неподвижно. Она не услышала ни звука, если не считать шелеста ветра в ветвях. Тогда она вернулась за мулом и отвязала его. И тут они набросились на нее, двое неизвестных, сбив на землю в прыжке. Она увидела, как сверкнули ножи, и услышала слова:

– Где он? – Ее спрашивали на латыни. – Где исповедник?

– Я Элис, сестра графа Эда из рода Роберта Сильного, – выдохнула она как можно быстрее.

– Госпожа Элис?

Незнакомец силился разглядеть ее в темноте. На нем была жесткая кожаная куртка. Она никогда не встречала его раньше. Его товарищ был одет легче, зато за поясом у него торчали два небольших топора. Слева послышался шорох. Элис обернулась. Из-под деревьев на них смотрели другие люди. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, кто они. «Монахи-воины», – догадалась Элис: волосы коротко острижены, на макушках тонзуры. Всего их было десять. Те двое, что стояли ближе других, глядели с недоумением, поэтому Элис быстро объяснила им, что происходит и как она оказалась здесь.

– Мы из аббатства Сен-Жермен, – пояснил монах, напавший на нее. – Хотим захватить в плен какого-нибудь дана и узнать, что случилось с исповедником.

Элис кивнула в сторону.

– Он там, – сказала она и повела отряд вместе со своим мулом к маленькому ручью. Монахи ахнули, увидев святого.

– Что они с ним сделали?

– Плохо обошлись, – сказала она.

– Госпожа, нам придется обогнуть холм и через брод доставить исповедника в монастырь.

– Тогда привяжите его к мулу.

Монахи действовали быстро. У них с собой были веревки, которыми они собирались связать возможного пленника. И теперь они воспользовались ими. Исповедник был совсем плох: тело похолодело, дыхание едва теплилось. Элис молилась за него, пока монахи переводили мула через ручей.

– Мы будем держаться в тени деревьев, пока это возможно, – сказал старший монах, – затем спустимся к реке и пойдем к броду в противоположную сторону от нашей цели. Зато потом путь станет легче и безопаснее, и тогда мы со всех ног поспешим к монастырю. Норманны повсюду, госпожа, необходимо соблюдать осторожность.

В лесу вдруг стало шумно. Лошади. Один из монахов пригнулся к земле. Остальные схватились за оружие. Слева от себя Элис ощутила какое-то движение. Что это такое? Она решила, что это кто-то из монахов. Нет. Теперь это движение где-то справа.

А в следующее мгновение воздух как будто треснул. Пронзительный вопль прорезал ночь. Элис увидела ее шагах в пятидесяти – кошмарную женщину в окровавленном белом балахоне, который едва ли не сиял в лунном свете; она неподвижно стояла, раскинув руки, и на ее изуродованном лице не отражалось никаких чувств. Элис догадалась, что ведьма кричала не от боли и не от тоски, она призывала кого-то.

Далеко за деревьями послышался топот копыт. Затем наступила тишина. Тот, кто услышал крик, теперь остановился, дожидаясь его повторения. И он повторился – громкий, почти невыносимый для слуха. Откуда-то издалека долетел такой же ответный крик, разрезая ночь. Топот копыт приближался к Элис, лошади медленно вышагивали под деревьями.

– Надо уйти раньше, чем нас увидят, – сказала Элис. – Убей ее.

– Я не стану убивать безоружную женщину, – ответил монах.

– Тогда это сделаю я, – сказала Элис, вынимая у него из-за пояса нож.

Она побежала к женщине, но тут словно тень нашла на луну. Ведьма – а Элис не сомневалась в том, что перед ней настоящая ведьма, – бесследно исчезла. Элис всматривалась под колонны деревьев, отыскивая ее. Заметила, как что-то блеснуло. Меч. Все мечи франков сейчас в Париже, на защите города. Это, как она поняла, может быть только норманн.

Элис побежала обратно к монахам.

– Надо уходить немедленно, пока нас не обнаружили.

– Нет.

Монах покачал головой и заговорил шепотом:

– Можно двигаться либо быстро, либо тихо, но в любом случае нас заметят. Брат Авраам, брат Мареллус, проводите госпожу с исповедником до монастыря. Если мы нападем прямо сейчас, то еще сможем застать врага врасплох, кем бы он ни был. Братья, мы слуги Господа нашего Христа, мы истребители язычников, примем же бой!

Монахи покивали и скрылись под деревьями, ничего не говоря и пригибаясь ниже к земле. Один из оставшихся братьев взял Элис за руку, а второй повел мула.

– Госпожа, к переправе. Надо спешить, – сказал монах.

Он пошел вверх по склону холма, и Элис последовала за ним в темноту.

Глава семнадцатая. Сделка

Никогда еще Леший не говорил так быстро:

– Я отправил ее отсюда вместе с монахом. Убьешь меня и никогда не узнаешь, куда она пошла.

Король не замедлил шага, но не стал поднимать меч – он просто тяжело ударил Лешего в лицо головой.

В мозгу у купца вспыхнула белая молния, и он понял, что сидит на застланном тростником полу.

– Неужели ты, торговец, думаешь, будто можешь помешать судьбе бога осуществиться? – поинтересовался Зигфрид, возвышаясь над низеньким толстяком и нацеливая меч ему в живот.

– Мой господин, я попросту оказался меж двух огней. Пряча девушку, я исполнял свой долг по отношению к моему князю. Если бы я выдал ее тебе, то нарушил бы клятву и навлек на себя гнев князя Олега. Разве у меня был выбор?

На этот раз Зигфрид ударил его ногой в грудь, заставив распластаться на полу.

– Где она?

– Я покажу тебе, господин. – Леший потрогал рукой лицо. «Нос наверняка сломан», – решил он.

– Ты скажешь мне.

– Мой господин, я торговец. И сейчас мои знания – мой единственный товар. Отнимешь его – и я покойник.

– Ты и так уже покойник. Какая разница, когда умирать?

– Прежде чем я открою тебе, где она, прошу тебя, поклянись, что сохранишь мне жизнь.

Новый удар, еще сильнее. Леший свернулся на полу клубком.

– Не выйдет. Ты не сказал мне о ней, солгал, глядя мне в глаза. Да я скорее потеряю тысячу женщин, чем потерплю такое неуважение. Я могу обещать тебе только быструю смерть, не более того. Решай сейчас же, или я отдам тебя Ворону.

Король снова занес ногу для удара.

– Идет, – проговорил Леший сквозь стиснутые от боли зубы. – С тобой приятно вести дела.

– Не дразни меня, купец! – предостерег Зигфрид.

Леший так и лежал на полу. Он распрощался с жизнью и приготовился умереть. Все, что ему оставалось, – сохранять внешнюю бодрость духа.

– Едем прямо сейчас, – приказал Зигфрид.

Телохранитель поставил купца на ноги. Зигфрид раскинул руки. Второй телохранитель натянул на короля кольчугу с длинными рукавами и передал ему щит с изображением страшной волчьей головы.

– Мы ведь едем всего лишь за девчонкой. Разве для этого нам понадобятся берни, господин? – удивился кто-то из воинов.

Леший знал, что так у варягов называется кольчуга, варяги из Ладоги называли ее так же.

– Если Ворону станет известно, где девушка, еще как понадобятся, – ответил король. – Он могучий воин. Конечно, считается, что он на нашей стороне, но представь, что будет, если он пойдет против нас.

Воины оделись и вооружились, вышли на улицу и сели на коней. Их было восемь, все в кольчугах и шлемах, за спинами щиты, в руках копья. «Может, бежать? Нет, – подумал Леший, – не получится». Он озирался по сторонам в поисках лошади.

Король верно истолковал его взгляд.

– Ты пойдешь пешком.

– Но ведь тогда я буду задерживать тебя, – сказал Леший.

– Нет.

– Как это?

– А так, – сказал король, – ты побежишь. Серда, погоняй его.

– Мой господин…

Худосочный берсеркер развернул коня и подъехал к купцу. Леший хотел пригнуться, но не успел, и берсеркер плашмя ударил его мечом над ухом, отчего купец упал головой вперед.

Где-то в глубине сознания у Лешего мелькала мысль, что стоит заманить воинов поглубже в лес и, воспользовавшись моментом, ускользнуть от них. Однако Серда гнал его с такой скоростью, что он уже сомневался, дотянет ли до леса.

Они промчались через лагерь: Леший скользил по грязи, дети орали и пытались подставить ему подножку. Некоторые даже кидались всякой дрянью и камнями, пока кто-то из них не угодил в короля, и тогда все бросились врассыпную, словно крысы, удирая к реке. Леший был еще крепкий пожилой человек, он всю жизнь ходил с караванами, ездил на мулах и верблюдах, однако король задал темп, подходящий только для молодого. Леший задыхался и сипел. Король подъехал к нему и опрокинул на землю конем.

– Вставай, торговец. Тебя ждет встреча со смертью, не стоит опаздывать.

Леший не смог ответить. Ему казалось, что воздух слишком густой и вязкий, с тем же успехом можно дышать в котле с похлебкой. Он лежал лицом вниз и ждал неизбежного – сейчас Зигфрид наступит на него конем или проткнет копьем.

– Мой господин, купец никуда не приведет нас, если мы и дальше будем так его гнать, – заметил один из телохранителей короля, суровый лысый человек, у которого не было кончика носа.

– Поставь его на ноги, – велел Зигфрид. Телохранитель спешился и помог Лешему встать. – И перережь ему глотку, если на следующем вдохе он не скажет нам, где девчонка.

Леший согнулся пополам, тяжело дыша и мотая головой. Телохранитель достал нож, и Леший молча упал на колени, глядя на него снизу вверх.

– Нет, нет, стой, – сказал Зигфрид, отводя клинок в сторону своим копьем. – Лучше посади его к себе. Нам туда, купец?

Леший закивал, прокашляв только: «Да».

Телохранитель сел на коня, помог купцу устроиться сзади. Они медленно тронулись с места, поскольку конь, которому из-за Лешего пришлось нести двойной груз, соглашался идти только шагом.

Отряд поднялся на холм в свете тонкой полоски луны и вступил в темный лес. Леший теперь отчаянно цеплялся за разные надежды. Сначала он надеялся, что они, может быть, повстречают Ворона. Он понятия не имел, как это ему поможет, надеялся только, что подобная встреча, может быть, усложнит жизнь Зигфриду. Леший решил, что поведет короля к девушке, но, может быть, она заметит их и попытается бежать, что отвлечет внимание викингов. Леший сосчитал «может быть». Три. Он помнил, как мать говорила, что два «может быть» все равно что одно «вряд ли». Но что потом? Остается только надеяться, что исповедник призовет на помощь своего бога.

Под деревьями было очень темно, и они двигались медленно. Справа послышался крик, но не обычный, а больше похожий на скрежет стали по камню.

– Что это было? – Зигфрид обернулся к своему телохранителю.

– Да что угодно, мой господин. Наверное, кто-то из наших не смог договориться с женщиной по-хорошему.

– Не нравится мне этот звук, – заметил Зигфрид. – Надо бы взглянуть.

Он развернул коня на шум.

Еще один крик, такой же неестественный, раздался из глубины леса, откуда-то у них из-за спины. Еще один прозвучал впереди.

– Девушка где-то там, купец? – Зигфрид указал вперед.

– Да, господин.

Все, что знал Леший, – где-то там надежда задержать короля. Разумеется, и девушка где-то там.

– Вперед! Этот крик означает, что Ворон тоже там. Нельзя допустить, чтобы она досталась ему, – сказал Зигфрид, направляя коня в заросли высокой травы и ежевики.

Под деревьями было словно под водой: листья, залитые лунным светом, превращали землю в подобие морского дна. Раздался глухой стук, и первый метательный топор ударился прямо в плечо всадника, ехавшего справа от Лешего, отскочил от кольчуги и угодил в лицо, кроша зубы. За ним прилетели еще пять топоров. Один попал в шею коню, и животное, всхрапнув, закружилось в безумном танце, расталкивая других лошадей. Леший успел заметить, как Серда вылетел из седла, когда его конь рванулся в лес.

– Франки! Франки! – Это кричал Зигфрид.

Телохранитель Зигфрида, сидевший перед Лешим, погнал коня и ударил Лешего локтями, избавляясь от лишней тяжести. Леший грузно шлепнулся на землю. Он увидел, как Зигфрид выпрыгнул из седла и с воплями кинулся в кусты, подняв меч; трое воинов последовали его примеру, побросали лошадей и ринулись в схватку. Еще один, осажденный двумя противниками, пытался отбиться от них копьем. Он не привык сражаться верхом, поэтому в итоге просто бросил оружие и соскочил на землю, сжимая топор.

На земле что-то заблестело в лунном свете. Метательный топор, франциска, как называли их враги франков. Леший схватил франциску и побежал, не глядя и не разбирая дороги. Он уже выбился из сил, однако страх подгонял его, и он мчался вверх по лесистому склону, через ручей, в темноту, лишь бы оказаться подальше от Парижа. Усилием воли он гнал себя вперед. Он знал, что долго не протянет. Купец успел рассмотреть франков – их было всего несколько человек. Тот, что оказался рядом с ним, был в легких доспехах и вооружен всего лишь большим ножом. У этих воинов нет шанса выстоять в бою с Зигфридом. У них было преимущество, когда они напали из засады внезапно, но они уже использовали его. Значит, король совсем скоро отправится за ним в погоню.

Что же делать? Никаких новых планов в голову не приходило, поэтому придется довольствоваться прежним. По крайней мере, если он отыщет девушку, то сможет извлечь из этого выгоду.

Пробираясь между деревьями, он поймал себя на том, что смеется. Разве он взялся за это дело не ради выгоды, которую оно обещает? И разве он не обвел смерть вокруг пальца, хотя бы на этот раз? Он пробормотал благодарность Перуну, богу-громовержцу славян, и ускорил шаг.

Где-то позади него, далеко, но все-таки недостаточно далеко, прозвучал очередной жуткий вопль. Раньше, решил Леший, наверняка кричала женщина. На этот раз голос был мужской.

Он добрался до кромки леса на холме и поглядел вниз на Сену – ленту, отливающую в лунном свете металлическим блеском. До реки спускаться долго, и все это время ему негде будет укрыться. Но все-таки, если удастся пробежать две сотни шагов, его уже не заметят ни пьяные даны, ни мстительные франки, затаившиеся в темноте. Что ж, только на это вся надежда. Он поглядел на луну, первый раз в жизни жалея, что на небе нет туч.

А потом он увидел их далеко внизу. Две фигурки несли копья или палки, за ними шел еще один человечек, а замыкал процессию кривоногий мул с большим тюком. Леший узнал животное по походке. Это его мул, и все шансы на то, что и девушка рядом.

Справа послышался топот. Зигфрид снова был в седле и уже выбирался из чащи, лошадь встряхивалась, пытаясь избавиться от лесного мусора, застрявшего в шкуре. Леший распластался на земле, когда король взлетел на гребень холма, выскочив из леса. Выше по склону появился еще один всадник, но тут же замер, явно наблюдая за Зигфридом так, чтобы король его не заметил. Зигфрид гикнул и галопом поскакал вниз с холма. Леший вскочил, скрытый от второго всадника стволом дерева. Кто же это такой? Леший увидел, что люди с мулом развернулись и смотрят на Зигфрида. Две фигуры покрупнее взяли свои копья наперевес и остановились, поджидая короля, а третья фигурка вместе с мулом ускорила шаг.

И тут он снова услышал крик. На этот раз где-то близко.

Глава восемнадцатая. Королевская кровь

Элис слышала за спиной грохот оружия, однако не осмелилась обернуться и посмотреть, как монахи сражаются с Зигфридом. Она знала, что они не продержатся долго. Король викингов был слеплен из того же теста, что и ее брат Эд – человек, с младенчества обученный воевать. Она знала, что монахи – всего лишь вооруженные писцы, которые лучше владеют пером, чем копьем, они никак не смогут победить короля.

Девушка ускорила шаг, спускаясь с холма. Перед ней раскинулись луга со съеденной овечьими отарами травой, и спрятаться было негде. Она возлагала надежды только на крестьянские домики внизу. Звуки битвы затихли, но она спешила дальше, ведя за собой мула. «Исповедник, – подумала она, – наверное, уже умер». Он не шевелился и не издал ни звука с тех пор, как его привязали к мулу, и хотя она постоянно поглядывала на него, было невозможно понять, дышит он или нет.

Все ниже и ниже, все ближе к кучке домов с небольшими полями при них. Она слышала за спиной топот копыт, всадник нагонял ее рысью. Зигфриду не было нужды пускать коня галопом, он прекрасно видел ее, и в его распоряжении было все время на свете. Элис схватилась за нож, который забрала у монаха. Она твердо решила, что не сдастся Зигфриду без боя, однако рука у нее дрожала. Король только что расправился с двумя молодыми мужчинами, вооруженными копьями. Насколько велики шансы у нее? «Близки к нулю, но все-таки не нуль», – подумала она.

Топот копыт приближался, однако она не оборачивалась, ведя мула по залитому лунным светом лугу.

Зигфрид прокричал что-то на своем языке, и слова прозвучали грубо. Элис догадалась, что король потерял в бою своих воинов. Ее брата расстроило бы прежде всего это.

– Остановись! – раскатисто прокричал король на латыни. – Остановись или умрешь!

Она шла дальше, прижимая к боку нож. Топот копыт зазвучал прямо за спиной, и лошадь нагнала ее. Всадник заставил коня прижаться к Элис боком.

– Святой мертв, – сказал Зигфрид. – Остановись, и тогда я уговорю своих воинов отпустить кого-нибудь из ваших монахов. Стой!

Он наклонился над ней и плашмя ударил мечом по ее пальцам, заставив Элис выпустить поводья мула.

– Я сказал, стоять!

Первый раз она обернулась и посмотрела ему прямо в лицо.

– Я дочь Роберта Сильного, истребителя норманнов и защитника веры, – сказала она. – Мой отец был вторым Маккавеем для орд язычников. Если хочешь, чтобы я остановилась, тогда останови меня.

– Можешь вернуться сама, или же я оглушу тебя и повезу на муле вместе со святым. Выбор за тобой.

Казалось, тело Зигфрида слишком мало, чтобы вместить в себя его могучий дух. И было в нем что-то еще. От него как будто веяло силой, которая подавляла других, пугала и вдавливала в землю. Элис решила: перед ней человек, который заботится только о себе, его волнует лишь собственная слава, он необуздан, он готов рисковать и делать что угодно, только бы загнать окружающий мир в те рамки, в каких он хочет его видеть. Элис привыкла к подобным мужчинам, она нисколько не робела перед ними.

Она подняла нож.

– Я выбираю второе. Похоже, тебе придется немного потрудиться, чтобы подчинить меня.

Зигфрид засопел и плашмя ударил ее мечом по руке с ножом. Оружие полетело на землю.

– Я сегодня потерял много людей, и мне не до шуток, – заявил он. – Кажется, я предлагал тебе выбор. Ты ведь девственница, моя госпожа?

Элис в ответ лишь плюнула в него.

– Что ж, в таком случае я просто повалю тебя на землю и объясню, чего ты лишена. Если ради такого дела придется сломать тебе челюсть, тем лучше для меня. Потому что тогда ты точно успокоишься.

Король начал подниматься в седле. Элис охватила непередаваемая ярость. Она видела, как горит город ее брата, как ее друзья и подданные страдают от норманнской осады, видела, как связывали и пытали исповедника, как конунг норманнов Хастейн обманом заставил отца снять доспехи, после чего его жестоко изрубили. Она женщина, поэтому ей до сих пор не удавалось поднять оружие против врагов своего народа. Она ненавидела северян, однако у этой ненависти никогда не было выхода. И вот теперь она смогла выразить ее.

Ей снова явился образ, ясный, сияющий, который фыркал и потел, обозначая идею лошади. Она увидела его перед своим мысленным взором, а затем перенесла на тело коня Зигфрида. Король стоял одной ногой в стремени, собираясь спешиться. Он уже спускался на землю, и как раз в этот миг Элис представила, как символический конь пускается в галоп. Она видела перед собой поросшие травой равнины, чувствовала, как в груди колотится огромное, мощное сердце, и ощущение неукротимой силы охватывало ее все больше по мере того, как образ лошади проступал в мозгу все отчетливее. Нечто среднее между словом и чувством рванулось от нее к коню Зигфрида.

– Вперед!

Конь прянул с места так, словно за ним гнались волки, а нога Зигфрида все еще была в стремени. Правая рука дернулась, и он выронил меч. Его тело грохнулось о землю, неестественно перекрутившись. Он сильно ударился головой, но сознания не потерял и все пытался высвободить ногу. Конь рвался вперед и вставал на дыбы, он проволок короля по склону шагов десять, прежде чем Зигфрид сумел освободиться и замер, лежа на земле и тяжело дыша.

Элис тем временем не мешкала. Она подбежала к упавшему мечу, схватила оружие и кинулась к скорчившемуся Зигфриду. Он сел, чтобы схватиться за больную ногу, но инстинкт его подвел. Элис догадалась, что нога сломана, и от прикосновения боль только многократно усилилась. Она заметила, что пальцы правой руки у Зигфрида тоже разбиты и переломаны.

Зигфрид кивнул, увидев свой меч, и попытался подняться, но у него не получилось. Он закусил губу и проговорил:

– Я умру. Умру в бою, что ж, хорошо. Ты позволишь мне сказать несколько слов, прежде чем валькирии явятся, чтобы забрать меня? Ты перескажешь мои слова вашим скальдам, вашим поэтам? Убей меня, но сделай так, чтобы меня помнили.

Элис посмотрела сверху вниз на человека, лежащего на земле, воплощение всего, что она презирала. Это Зигфрид со своими людьми сжег дотла Шартр, захватил земли ее отца в Нейстрии, это норманны забрали все, что должно по праву принадлежать ей. Это Зигфрид предавал мечу сынов Церкви, нес чуму и голод ее народу.

– Я ничего не скажу им, и ты будешь забыт, – отрезала Элис.

Она двумя руками держала меч, собираясь всадить его в короля, но Зигфрид перехватил лезвие уцелевшей рукой.

Кровь потекла по пальцам, когда он попытался отстранить от себя оружие.

– Теперь я жалею, что он так хорошо заточен.

Зигфрид улыбнулся. Рука у него дрожала, кровь стекала по белой коже. Элис пыталась всем телом навалиться на рукоять меча. Однако Зигфрид, даже стоя одной ногой в могиле, был необычайно силен и удержал меч.

– Знаешь ли ты, Элис, что сказано в пророчестве, за которое сестра Ворона отдала свои глаза? Знаешь? По твоему следу идет Волк, Волк охотится за тобой постоянно, на протяжении многих жизней. Но Волк умеет только одно – убивать, и когда он найдет тебя, то уничтожит заодно со всем, что ты любишь. Ты проклята навеки, Элис, связана с судьбами богов.

Король больше не мог удерживать меч. Он испустил громкий крик и отбил клинок в сторону, однако Элис снова нацелила меч ему в голову и ударила. Зигфрид пытался отстраниться, только израненное тело не послушалось, и меч впился в шею. Кровь выплеснулась из зияющей раны. Зигфрид поднял руку, чтобы остановить этот поток, но было поздно. Он завалился на спину, глядя на Элис, и, собрав последние силы, покачал головой и улыбнулся.

– Женщина – она тоже в чем-то волк. Может быть, я все-таки Один, – произнес он и умер.

Элис села, тяжело дыша и дрожа всем телом. Она была залита кровью короля. Девушка обернулась, поглядела на холм. Нет времени отдыхать, нельзя задерживаться. Элис подбежала к павшим монахам. Мареллус был мертв, ряса на груди разорвана, и в прорехе на белой коже багровела рана, зато Авраам был жив, хотя и без сознания. На нем не было видно ранений, только челюсть ужасно распухла. Король, наверное, ударил его кулаком или сбил на землю дубинкой, решила она.

Она вернулась к телу короля. Быстро сорвала с него одежду и натянула на себя. Элис утонула в его штанах и рубахе, как и в длинной кольчуге, но все равно их надела. Кольчуга тяжело давила на плечи, однако, когда Элис затянула на талии королевский пояс, стало гораздо легче. Надо сказать, тяжесть доспеха вселяла спокойствие и придавала уверенности. Она прицепила к поясу королевский меч и нож, завернулась в его забрызганный грязью плащ и закинула на спину щит, как это обычно делал брат. Элис едва не выбросила щит из-за омерзительного изображения волка, которое она так часто видела на знаменах викингов. Шлем был слишком велик, оттого бесполезен, зато она влезла в сапоги короля, радуясь возможности согреть босые ноги. У короля имелись при себе и деньги – два денария и три тремиссиса. Еще у него был красивый серебряный браслет: змея, кусающая себя за хвост. Элис сунула под кольчугу и кошель, и браслет.

Потом осмотрела исповедника. Он дышал, но едва-едва. Необходимо отвезти его куда-то, где он сможет отдохнуть, но что делать со вторым бесчувственным монахом? Конь Зигфрида был слишком высоким, чтобы она смогла положить на него Авраама, а мул не увезет двух человек. Она вгляделась в крестьянские дома у реки. Теперь было видно, что они сожжены. Сразу за домами начинался брод, а рядом возвышался еще один лес. «Лучше всего укрыться под деревьями и как следует все обдумать», – решила Элис. Придется сделать две ходки, с исповедником и с раненым Авраамом.

Элис снова поглядела на склон холма. Она видела, что сверху кто-то спускается. Надо спешить. Она подозвала коня Зигфрида, совсем тихо, едва слышно. Конь развернулся, словно его потянули за узду, и тут же подошел. Он был высокий, а она путалась в плаще и больших сапогах, однако животное стояло смирно, и в конце концов Элис забралась в седло, при виде которого замотала головой от отвращения. Оно было сделано из кусков дерна, как и многие седла викингов. Недостойный короля предмет, решила она, и уже тем более недостойный благородной дамы. Но все-таки это было седло, им можно пользоваться, значит, придется.

Элис развернула боевого коня и подъехала к мулу, наклонилась, чтобы взять его под уздцы. Затем обернулась на холм. Человек теперь бежал по склону во весь опор, размахивая руками, словно безумный. По большому мешковатому кафтану, по перекошенной шапке и острой бородке она узнала купца, который, отдуваясь и сопя, мчался к ней и махал руками, стараясь привлечь внимание, однако не произнося при этом ни звука, словно придворный дурак, изображающий безумного мима.

Элис догадалась, что за ним погоня, точнее, он боится привлечь внимание тех, кто мог бы погнаться за ним, потому и молчит. Она понимала, что купец снова попытается выручить за нее выкуп, но, с другой стороны, разве не это ей нужно? Она не может рисковать и подвергать себя опасности оказаться в плену у норманнов. Купец сумеет пройти между врагами, которые, вероятно, рассыпались по берегу реки, добраться до ее брата и попросить, чтобы ей прислали помощь. И еще он поможет ей перенести брата Авраама.

Она развернула коня, чтобы взглянуть на купца. Леший перегнулся пополам, упираясь локтями в колени, и повизгивал, словно загнанная охотничья собака.

– А ты держишь слово! – проговорил он так, словно каждый произнесенный звук был ударом молота по наковальне, от которого сотрясалось все его тело.

– А ты свое держишь?

– У меня были кое-какие дела с королем. И у тебя, как я погляжу, тоже. Это монахи его прикончили? Не могу поверить!

– Он умер от меча, – проговорила Элис, – своего собственного меча в руке женщины.

– Ты его убила? – переспросил Леший. – Ни одному воину франков это не удалось. Как у тебя получилось? – Он так и стоял, согнувшись пополам и пытаясь отдышаться.

Элис пропустила вопрос мимо ушей – им пора двигаться.

– Один из монахов еще жив. Понесешь его, – сказала Элис.

– В таком случае у тебя на руках станет одним покойником больше, – заявил Леший. – Давай лучше я помогу положить его на лошадь.

Элис кивнула. «Это гораздо разумнее», – вынужденно признала она.

– Мы идем к лесу, – сказала Элис. – Оттуда ты сможешь отправиться на южный берег. Иди в аббатство Сен-Жермен или же, если путь перекрыт, постарайся отправить весточку в город. Есть люди, которые за достойную плату благополучно входят и выходят из города.

Она сунула руку под широкую кольчугу и вынула браслет. Бросила его Лешему.

– Скажешь стражникам моего брата, что это прислала его сестра, сняв с тела убитого ею короля.

Леший рассмотрел браслет и кивнул, оценив тонкую работу.

Брат Авраам был не таким легким, как исповедник, и им пришлось порядком помучиться, прежде чем они перебросили его через спину лошади. Элис повела коня в поводу, а Леший придерживал монаха и вел за узду мула. Когда они подошли к черным остовам сгоревших домов, облака закрыли луну. Мрачный частокол леса у них за спиной скрылся в густой тени.

Они не заметили всадника у кромки леса, в том месте, где деревья спускались с холма, не заметили и силуэта человека в плаще из перьев, который выступил из черноты, держа за руку бледную женщину и глядя им вслед.

Глава девятнадцатая. Битва с Сердой

Леший проголодался и продрог. Наступил тот самый час перед рассветом, когда ночь кажется особенно холодной, вероятно, потому что сознаешь приближение дневного тепла.

Девушка отказалась уделить ему хотя бы край плаща, вместо того укрыв бесчувственных монахов. Он заметил вслух, что большой монах вообще не понимает, холодно ему или тепло, и гораздо лучше согреть того, кто пребывает в сознании, но в ответ девушка только наградила его таким взглядом, от которого стало еще холоднее. И все же Леший не стал сокрушаться по этому поводу, потому что она и сама страдала. Под кольчужной рубахой, которую она явно не намеревалась снимать, на ней были только шелковая рубашка и легкие штаны Зигфрида. Не слишком подходящая одежда для промозглой ночи.

Леший, выходец из земель русов, привык к холоду, но еще он привык одеваться по погоде. Ночи пока оставались прохладными, даже когда стоял штиль, а тут еще ветер раскачивал деревья и гнал промозглый воздух с реки на их лагерь, если это можно назвать лагерем. Вопрос о костре даже не возник – не было ни кремня, ни кресала, чтобы развести огонь. Кроме того, костер возбуждает любопытство посторонних, а это им сейчас нужно меньше всего.

Девушка, несмотря на его возражения, отпустила мула и коня пастись в лес. Он подумал, что лучше уж убить их и съесть, чем отдавать тому, кто их найдет. Однако животные далеко не ушли, они даже сами вернулись, сходив на водопой к реке. Река. Вот еще одна сложность. Весенние дожди были обильны, и река сделалась глубокой и быстрой. Брод мог бы преодолеть опытный всадник или человек пять-шесть, взявшись за руки, чтобы выстоять против мощного течения, решил Леший. Но старик, девушка и два раненых монаха? Ни за что. С другой стороны, он мог бы переправиться в одиночку, если бы взял мула.

Что же делать с девушкой? Обезоружить ее во сне и связать? Но связанную и с кляпом во рту он не довезет ее до самой Ладоги. Такая заметная пленница привлечет внимание разбойников, бандиты попытаются заполучить ее, чтобы самим вытребовать выкуп. А обмануть Элис, чтобы она пошла с ним добровольно, не удастся.

Он лежал, стараясь заснуть, и размышлял о своих проблемах. «Лошадь ходит где-то за спиной», – подумалось ему. Он слышал, как она фыркает под деревьями. Но в следующий миг он опомнился. Ничего подобного, конь и мул здесь, рядом с девушкой, не привязанные, но стоят на месте.

Это чужая лошадь. Он поднялся.

– Госпожа, госпожа!

Элис уже вскочила, держа перед собой меч и прикрываясь щитом.

Леший ничего не видел. Он услышал, как Элис произнесла вполголоса слово на своем родном диалекте латыни. Этот язык он понимал плохо, однако сказанное слово торговец узнал: «лошадь». Элис вглядывалась в пространство между деревьями. Потом снова повторила это слово, и будто в ответ ей раздался голос:

– Стой на месте. Не дергайся! Стой! Да стой же! Ах, чтоб тебя…

В темноте послышался треск, звук падения тела. Элис подняла меч. Этот жест вовсе не вселил в Лешего уверенность. Она никого не смогла бы обмануть своим видом – тонкая девушка, одетая в доспехи. Она держала меч, вскинув над головой, подняв рукоять к уху, как будто это был веер, а не оружие, а щит при этом смотрел в землю, оставляя грудь и голову открытыми для удара.

В лесу послышалось какое-то движение, кто-то быстро приближался к ним, быстрее, чем мог бы бежать человек. Лошадь без седока. Когда она поравнялась с девушкой, то замедлила шаг, а потом отошла к остальным животным. Леший с изумлением наблюдал все это. Никогда еще он не видел, чтобы лошадь так себя вела. Только что она неслась, словно безумная, а в следующее мгновение уже паслась с другими животными, что будто выросла с ними в одной конюшне.

Но он не успел как следует обдумать увиденное. Он заметил, как что-то замелькало в темноте, потом медленно переместилось слева направо. Ему показалось, что нечто движется, припадая к земле, словно краб.

– Это лошадь викингов, – сказала Элис.

– Откуда ты знаешь?

– Посмотри на седло. Они так плохо сделаны, просто…

Он так и не узнал, что она думает о седлах викингов. Он увидел между деревьями лицо и, благодаря приобретенной за годы торговли способности запоминать имена, тотчас понял, кто это.

– Серда, дружок, ты что, упал?

Берсеркер вышел вперед, скалясь, словно пес, у которого отняли кость.

– Ты, госпожа, должна мне вергельд, – заявил он. – Ты убила короля. Сколько же стоит такая смерть? Наверное, больше денариев, чем есть во всем Париже!

– Она не знает твоего наречия, – сказал Леший, – но всегда можно договориться. Помоги нам вернуть ее в город, и она обязательно наградит тебя.

Купец догадался, что сделал Серда: он наблюдал издалека до тех пор, пока стычка не завершилась, а потом последовал за ними, собираясь получить куш, пока не набежали другие.

– Я знаю, какую награду мне предложат франки, – сказал Серда. – Мой конунг теперь Ролло. Он не требует, чтобы люди падали перед ним на колени и называли богом. Ему довольно, когда они просто стоят на коленях. Он заплатит за девчонку хорошую цену, а потом либо женится на ней, либо возьмет выкуп. Она может вернуться со мной.

– Скажи ему, что, если он сделает еще шаг, я его убью, – предупредила Элис.

– Госпожа предлагает тебе спокойно посидеть с нами и все обсудить, – перевел Леший.

– Ага, именно так она и сказала, – отозвался Серда, – очень похоже. Ты хочешь сражаться, госпожа, хочешь?

Он пошел к ней через поляну. Элис замахнулась мечом, держа руку прямо и неподвижно. Все ее тело напряглось, как будто она пыталась подцепить палкой белье, развешенное для просушки на высоком заборе. Серда двигался гораздо ловчее. Он скрестил свой меч с ее клинком, несколько раз ударил. Его рука была жилистой, быстрой и точной. Дважды Элис казалось, что он выбьет у нее меч, даже не особенно стараясь это сделать.

Серда немного отступил, и она инстинктивно ткнула мечом ему вслед. Леший видел, что именно этого Серда и добивался. Он вновь скрестил ее клинок со своим, словно собирался пить на брудершафт. Крутанул рукой четыре раза, а затем сделал резкое движение, от которого меч Элис, зазвенев, улетел под деревья. Викинг сделал вид, будто хочет ударить Элис по голове, и она поддалась на обман и закрыла щитом лицо. Послышались два негромких удара по щиту, но меч Серды был нацелен вовсе не туда, он вонзил его прямо в носок сапога Элис. Слишком поздно и неловко Элис опустила щит, отгораживаясь от противника. Серда широко разинул рот, увидев торчащие из щита две стрелы с черным оперением. Он обернулся, и в этот миг Элис ударила его, заставив распластаться на траве. Всего в двадцати шагах послышался птичий крик, боевой клич, решил Леший, сдавленное угрожающее карканье.

– Нет! – Глаза девушки широко распахнулись от ужаса.

Она попятилась на пару шагов, выронила щит, затем развернулась и побежала в лес, оставив слишком большой для нее сапог Зигфрида с торчащим в нем мечом.

Серда поднялся на ноги и забрал свой меч, однако в погоню не кинулся. Шагах в двадцати от них Леший разглядел в темноте, как кошмарный, худой и полуголый человек натягивает лук. Это был Ворон. Как же он целится во мраке? Леший вспомнил щит с торчавшими из него стрелами. Какая редкостная удача, что Элис прикрыла лицо в нужный момент! Леший подобрал тяжелую палку и с силой запустил ее. Он попал лучнику прямо в руку, заставив выронить стрелу на землю.

– О боже, – пробормотал купец себе под нос, когда Хугин развернулся, опустив лук.

Купец побежал. Леший не видел, куда ступает, – из-за мелькания деревьев в лунном свете ничего нельзя было рассмотреть, а любая тень могла оказаться корнем, камнем или опасной ямой, чреватой сломанной ногой. Он все падал и падал. А потом, поднявшись после очередного падения, тут же снова упал. Он был вымотан до предела и больше не мог бежать.

Леший сел. Мрачная фигура надвигалась на него, исполосованная тенями, блестел зловещий меч. В один леденящий душу миг Леший увидел своего противника: тонкие конечности, мускулы обвивают кости, словно плющ дерево, лицо наполовину уничтожено добровольной пыткой птичьими клювами неизвестно ради какой цели, а его оружие, этот смертоносный клинок, сверкает и пульсирует в лунном свете.

Ворон по-прежнему был еще в двадцати шагах, когда Леший рухнул навзничь, теряя сознание.

Глава двадцатая. В ловушке

Элис тоже бежала через лес во весь опор, не разбирая дороги от ужаса. Последовал удар, в глазах вспыхнул ослепительный свет, и она упала. Обезумевшая от страха, она врезалась в дерево.

Элис слышала за спиной шаги чудовища – Ворон двигался легко и быстро. Она понимала, что прятаться равносильно самоубийству. Ворон с тридцати шагов в полной темноте под пологом леса сумел всадить в ее щит две стрелы. Она понимала, что он обязательно ее найдет. Снова раздался его клич – леденящее кровь, почти насмешливое карканье.

Она побежала дальше, так же быстро. Осторожничать было некогда, поэтому она спотыкалась, цеплялась за корни, падала на невидимых ямках и подъемах. Ворвавшись в заросли папоротника, Элис ощутила идущий от реки холод раньше, чем заметила блеск воды, которую лунный свет превратил в искрящуюся, словно ледяные кристаллы, дорогу. Вот только пройти по этой дороге не получится. Крик Ворона прозвучал совсем близко, у нее не оставалось выбора, поэтому Элис прыгнула.

В спешке она позабыла о кольчуге. Кольчуга была тяжелая, но не настолько, чтобы Элис ушла под воду с головой. В мирное время брат со своими воинами наперегонки переплывал Сену в полном боевом облачении, и она сказала себе, что она тоже справится, хотя чувствовала, как быстро устают руки и ноги.

Элис не ожидала, что течение окажется таким сильным. Ее потащило вниз по реке, и приходилось молотить руками изо всех сил, чтобы лицо оставалось над водой. Ледяная вода, словно удав, выдавливала из легких воздух, увлекая все ниже по течению. Элис отталкивалась ногами, стремясь на противоположный берег, но она слишком устала и не могла бороться с весенней рекой. Впереди темнел силуэт упавшего дерева, и Элис уцепилась за ветку. Не поможет. Озябшие пальцы почти не гнутся. Вода подхватила ее, переворачивая, а в следующий миг она ахнула, выдыхая из себя остатки воздуха. Нога зацепилась за что-то. Элис хлебнула ледяной воды, уверенная, что сейчас пойдет ко дну. Закричала и забила руками, сопротивляясь течению.

Нога застряла крепко, но разок ей удалось глотнуть воздуха. В этот же миг рука коснулась чего-то шершавого, жесткого и холодного. Древесный ствол под водой. Она обняла его, разворачиваясь спиной к течению, крепко цепляясь за дерево. Ее прижало к стволу течением, она вся заледенела, но могла дышать.

Элис огляделась. Дерево выступало из-под воды, а затем снова уходило под воду, однако корнями оно до сих пор держалось за берег. Если удастся высвободить ногу, она сможет подтянуться и выбраться на сушу. Элис дернула ногой. Лодыжку зажало между стволом и веткой. Каждый раз, когда она силилась освободиться, ледяная вода угрожала утянуть ее глубже и ниже по течению. Однако ей ничего не оставалось, как повторять попытки снова и снова. Элис скрестила ноги под водой и левой, словно крюком, подцепила правую. Лодыжка высвободилась, Элис тут же едва не утащило под ствол, но она была к этому готова и держалась крепко. Перебирая руками по стволу, она двинулась к берегу.

Покрытое шрамами лицо чародея глянуло на нее сверху из-за натянутого лука. Элис подняла на него глаза и поняла, что всякая надежда потеряна. Она вздрогнула, сотрясая ствол.

– Ну, давай.

Ворон опустил лук и присел на корточки у кромки воды. Его глаза были озерами пустоты, лицо в лунном свете само походило на луну – пятнистую, выщербленную, непроницаемую.

Элис продолжала потихоньку подбираться к берегу – она во что бы то ни стало должна выйти из ледяной воды. Хугин склонил голову набок и поглядел на нее сверху вниз. Затем он вынул из-за пояса длинный тонкий нож. Он не позволит ей выйти.

Элис понимала, что ей предстоит умереть. Как скоро это случится?

Не так скоро, как она ожидала. Было уже довольно светло, и становилось еще светлее. Она до сих пор не умерла, хотя вся дрожала, а руки посинели. Она знала, что переплыть реку не получится, пройти мимо Ворона тоже не получится.

Сколько времени прошло? Весенние часы, те двенадцать, что разделяют восход солнца и сумерки, казались такими же долгими, как и в разгар лета. Сколько их прошло с того мига, когда она кинулась в реку? Час? Два? А он все сидит там, громадный стервятник, глядит на нее так, как ворона глядит на умирающую овцу. Ущербная луна еще висела на небе цвета утиного яйца, а потом солнце, пробивающееся сквозь деревья, превратило воздух в хрусталь. «Наступил день», – поняла Элис.

Ее взгляд туманился, луна плясала и кружилась, расплывалась и наконец вовсе исчезла из поля зрения. Дуга яркого света прорезала сумрак, и сначала Элис подумала, что это снова месяц. Но это был не месяц. Ей показалось, будто она стоит в пещере, и полукруг света очерчивает вход в пещеру. Она пошла на свет и увидела, что пещера образовалась в стене головокружительно высокого утеса. Ветер несся мимо нее, обрывки облаков висели под ногами, словно горные привидения. У нее в руках была такая-то тяжесть – мужчина. Он был мертв, он погиб за нее. Она обернулась. Где-то там, в глубине пещеры, остался еще кто-то, тот, кого она, несомненно, любила.

В ее голове зазвучала гортанная ритмичная песня:

Один вступил

с Волком в сраженье…[4]

Элис никогда не слышала такой песни раньше, но знала, что эти слова тесно связаны с ее жизнью. От холода все тело пошло мурашками, однако это было не просто физическое ощущение – нечто как будто шипело и плевалось в ее сознании.

Теперь она видела кое-что еще: гигантский волк с окровавленной головой, с багровой пастью терзал павшего воина в широкой мрачной долине под небом, испещренным воронами. Пока он тряс тело и рвал человеческую плоть, перед мысленным взором Элис начали проступать какие-то рисунки, и она поняла, что это такое – магические символы, знаки, отображающие самые главные связи мироздания; живые существа, способные поселиться в темных уголках разума, чтобы сиять и звучать.

Она произнесла слова, рождающиеся в голове:

Руны взяла

у умершего бога,

в долине Вигрид,

где Волк грыз людей…

Она могла бы умереть, знала Элис, однако внутри нее жили эти сущности, которые умирать не хотели, и они не позволят погибнуть и ей, пока она не достигнет какой-то цели.

Элис увидела еще один символ – зазубренную прореху на ткани голубого неба. Это был один из магических символов, руна, как говорилось в песне, но только она отличалась от остальных. Что же она означает? Крюк, ловушку, капкан для Волка. Однако эта руна значила для нее больше, чем все остальные вместе взятые: больше той руны, которая покрывалась цветами, увядала и зацветала вновь – символа возрождения; даже больше той руны, которая походила на щит, закрывающий ее со всех сторон; даже больше той руны, которая болтала без умолку и посмеивалась, обещая несметное богатство.

И снова в голове зазвучал голос. Она как будто узнавала его. Он походил на детский, но только усталый и суровый после многочисленных испытаний.

Привязь не выдержит,

вырвется Жадный.

Ей многое ведомо,

все я провижу

судьбы могучих

славных богов.[5]

Странное чувство охватило Элис. Она не умрет, потому что через эти диковинные символы связана с чем-то бо́льшим, чем она сама, руны пустили в ней корни еще в той жизни, в которой она видела, как бог гибнет в пасти Волка. Один из символов ярко сиял в сознании – руна лошади, которая обливается потом и топает копытом, а теперь еще и рвется с места в карьер. Но и другие руны тоже сияли в ней, шептали ей что-то, расцветая.

Элис пришла в себя. Она все еще держится за ствол дерева в воде. Ворон по-прежнему сидит на корточках, сжимая в руке грозный нож.

Увидев, что Элис пошевелилась, он поднялся и отступил на шаг, однако она все равно оставалась на расстоянии вытянутой руки от него, а нож был нацелен прямо на нее. Она выползла на берег, легла на землю, содрогаясь от позывов к рвоте. Ворон потыкал ее ногой, рассматривая, словно пытаясь понять, что это за женщина, которую он назвал своим врагом. В голове у Элис послышался звук, похожий на шум крови в ушах, на бой шаманских бубнов, вызывающих дождь.

Она не знала, откуда берутся слова, однако произнесла их:

– Нить моей судьбы соткана. Она оборвется не сегодня.

Ворон, кажется, не заметил, что Элис говорит на его языке – языке, который она даже не понимала. Он лишь пожал плечами и схватил ее за шею.

Глава двадцать первая. Соборование

– Исповедник. Исповедник. Бог! Святой!

Голос звал его обратно к жизни, хотя Жеан понимал, что останется в сознании недолго. Ему казалось, будто он стоит на краю бездны, его мысли словно пошатывались, грозя сверзиться в пустоту.

Где он был? В темноте, глубоко под землей, где скальная порода источала капли воды, где его ждал враг.

– Нет, Вали, нет. Ты теперь иное существо, попавшееся в ловушку судьбы. Ты конец всего, разрушение. – Голос женский, говорит на языке норманнов. Это голос Элис.

Вали. Он узнал имя. Элис заразила его разум через прикосновение, расшатала внутри его сознания те укрепления, которые он возвел через отрицание, вольное и невольное. Он желал эту женщину, и Господь показал ему картины того ада, на который эта любовь – нет, Жеан, называй вещи своими именами! – эта похоть обрекает его. В церкви девушка говорила, что опасается, уж не ведьма ли она, и, словно ведьма, одним прикосновением она превратила его в кого-то другого.

– Исповедник! Монах!

Снова этот голос. Жеан страдал от боли, кожа на всем теле как будто натянулась до предела. Раны, оставленные птичьими клювами, начали распухать, причиняя чудовищные муки. Хуже всего обстояло дело с глазом, который пульсировал и сочился влагой. Боль переполняла его, он не мог думать ни о чем другом. Но Жеан заставил себя говорить, хотя нижняя челюсть превратилась в сплошной синяк и распухла в том месте, где впивалась удавка, и у него едва хватало сил шевелить губами. Язык тоже вздулся и распух, однако воля у исповедника была железная. Он произнес:

– Ты северянин, я слышу по твоей речи. Ты веруешь в Господа? Ты священник? Соверши обряд, чтобы я мог спокойно отойти в мир иной.

Исповедник вскрикнул, когда что-то задело его истерзанный нос. Северянин почти не расслышал того, что он сказал, поэтому приблизил ухо к губам Жеана.

– Что за обряд?

– Плоть и кровь Христова. Помажь меня благословенным елеем и подготовь к уходу.

– Ты умираешь?

– Да. Дай мне елеосвящение, чтобы я твердо надеялся попасть на Небеса.

– Что такое елеосвящение?

– Нет, ты не верующий. Я умру без отпущения грехов. Прости меня, Господи, ибо я был твоим недостойным слугой. Как тебя зовут, северянин?

– Серда, святой отец. Твои друзья бросили тебя.

– Тогда ты стань мне другом. Позволь привести тебя к Христу, а потом помолись за меня.

Даже на смертном одре Жеан пытался обратить кого-нибудь в Христову веру.

– Как я могу прийти к Христу?

– Раздели со мной его плоть и кровь. Позволь благословить тебя, как я благословляю себя.

Северянин в ответ фыркнул.

– Я помогу тебе провести обряд.

– У тебя есть хлеб?

– Который станет плотью? Это правда, что вы пьете кровь?

– Да, вино, которое претворяется в кровь, и хлеб, который становится плотью.

– Хлеб у меня есть.

Жеан задумался. У него не было освященного масла, чтобы помазать и очистить тело: руки, лоб, ноги и гениталии, – однако он обязан сделать то, что возможно, пока пребывает в сознании.

Исповедник чувствовал, как все тело содрогается, пока перечислял свои грехи. Гордыня – из-за нее он был так уверен в собственной святости, убежден, что у него достанет сил вытерпеть все испытания, посланные Господом, твердо знал, что его ждут Небеса. Он просил прощения и повторял символ веры из Апостола:

– Credo in Deum

Жеан с трудом выговаривал слова. Он прочитал молитву «Отче наш» и подготовился к последнему причастию. Взывая к Agnus Dei, Агнцу Божьему, и подбирая слова, подходящие к его плачевному положению, Жеан сказал:

– Дай мне хлеб, чтобы я благословил его.

Послышался короткий смешок, что-то чавкнуло, и раздался тихий стон. Затем звук, похожий на шлепанье губами. Жеан, которому слух зачастую заменял зрение, решил, что режут мясо. Потом к нему подошел человек и приподнял с земли.

– Говори свои слова.

Жеан сказал:

– Вот Агнец Божий, который берет на себя грех мира. Блаженны те, кто призван на Его вечерню. Вот тело Христово. Дай мне хлеб, чтобы я благословил его и ел его. Тебе придется поднести хлеб к моему рту, я не могу поднять руки.

Жеан почувствовал, как что-то шлепнуло его по губам. Это не хлеб. Вкус крови. Он задохнулся и закашлялся.

– Плоть животного не годится!

– Это не плоть животного, – возразил Серда.

– Что же тогда?

– Твой собрат, монах.

Жеан пытался сплюнуть, но не мог. Его тело извивалось в судорогах, изодранный язык пытался вытолкнуть то нечистое, которое затолкали ему в рот, однако вкус крови не исчезал. Он закричал, только его крик получился не громче шепота.

– Твоих друзей здесь нет. Наш союзник Ворон выслеживает девушку, купец удрал, а монах пошел тебе на ужин. Я помогу осуществить твой грязный ритуал, ты, пожиратель плоти, который цепенеет при виде врага и называет это добродетелью.

– Отче наш… – начал молитву Жеан.

Новый мерзостный кусок сунули ему в рот и протолкнули пальцами в горло. Он попытался укусить Серду, но рот не закрывался. Жеан догадался, что удавка, скорее всего, сломала ему челюсть. Волна боли прошла по телу, когда Серда заставил его раскрыть рот. Жеану сунули что-то еще, что-то скользкое и мокрое, оно проскользнуло ему в глотку, словно кровавая устрица. Серда зажимал исповеднику нос, чтобы его рот открылся.

– Это его глаз, святой отец. Ну же, давай дальше. Вот тебе плоть, вот кровь. Давай, ешь и пей во славу своего бога.

Он опрокинул исповедника навзничь, и на миг Жеану показалось, что его испытания окончены. Но все только начиналось. Серда называл части тела, которые запихивал монаху в рот: печень, почка, сердце, мошонка. Жеана рвало, но скользкое мясо снова заталкивали в него.

– Как думаешь, сможешь съесть его целиком, монах? Только представь, сколько в тебе будет святости.

От ужаса, который ему пришлось терпеть, мысли Жеана разбредались. Он представлял себя в долине с жидким мертвенным светом, перед ним лежал мертвый воин в разорванных доспехах и со сломанным копьем.

Серда теперь расхаживал вокруг исповедника.

– Перестань!

– Не перестану! Этой ночью я потерял своего короля и лошадь, Ворон забрал девушку, которая могла бы сделать меня богачом, и все, что мне достанется, – та цена, какую я смогу выручить за твои никчемные кости. Поэтому я ужасно зол. Ты будешь жрать монаха, пока я не успокоюсь.

Он впихнул в рот исповеднику новый кусок, запрокинув назад его голову. Он выругался, когда Жеан от его прикосновения забился в судорогах и вырвался. Серда схватил его за рясу, но исповедник дернулся назад в жутком спазме, выскользнул из его рук и упал на землю, подергиваясь и бормоча что-то невнятное. Жеан видел пещеру, видел, как лежит там, не в силах пошевелиться, не из-за немощи, а из-за веревки, ужасно тонкой и крепкой, которая опутывает его тело, притягивая к огромной скале. Он увидел Деву Марию, услышал, как она рыдает над ним, потому что его предназначение – убивать и быть убитым.

– Да ты мне палец сломал! – заорал Серда. – Вот за это ты точно заплатишь.

Берсеркер схватил блестящую ленту кишок Авраама, уселся исповеднику на грудь и швырнул кишки ему на лицо, стараясь запихнуть в рот как можно больше.

– Ты будешь жрать, жрать, жрать! – приговаривал он.

Монах извивался всем телом и дергался так, что Серда не мог его удержать. Жеан сбросил его. Исповеднику казалось, что каждый мускул в его теле пытается освободиться от костей. Голова поворачивалась и тряслась, ноги брыкались, заставляя тело ерзать по земле в диком танце. На губах лопалась кровавая пена. Он мог думать лишь о крови, крови Христовой, текущей на небесах. Солнце было кровью, луна – кровью, воздух – кровью, вода и свет – кровью. В голове звучали слова из Библии:

Он повел меня, но ввел во тьму, а не в свет.

Так, Он обратился на меня и весь день обращает руку Свою[6].

Нет, Господь не обращался на него, Господь любил его, отметил его как избранного. Но слова так и продолжали скрестись в голове, словно крыса на чердаке:

Измождил плоть мою и кожу мою, сокрушил кости мои.

Посадил меня в темное место, как давно умерших.

Окружил меня стеною, чтоб я не вышел, отяготил оковы мои.

И когда я взывал и вопиял, задерживал молитву мою.

Слова как будто взывали к нему, говорили о чем-то куда более горестном, чем любая пытка, любое страдание или боль. Господь покинул его. Он не мог поверить, что это случилось. Это работа дьявола. Это Сатана поселил червя сомнения в его разуме.

Он пресытил меня горечью, напоил меня полынью.

Сокрушил камнями зубы мои, покрыл меня пеплом.

И удалился мир от души моей; я забыл о благоденствии.

И сказал я: погибла сила моя и надежда моя на Господа.

Жеан закричал, скорее в душе, чем на самом деле:

– Нет! Нет! Нет! Господь часть моя, говорит душа моя, итак, я буду надеяться на Него. Благ Господь к надеющимся на Него, к душе, ищущей Его.

Слова походили на звонкую мелодию, однако на ее фоне звучали другие строки, мрачные и басовитые:

Я странствовал много,

беседовал много

с благими богами;

как Один свою

жизнь завершит,

когда боги погибнут?[7]

Он никогда не слышал этих стихов раньше, однако знал ответ, он сам срывался с его губ.

Серда выхватил нож и запрыгнул исповеднику на грудь, прижимая его к земле, нацеливая лезвие ему в щеку.

– Заткнись! Будешь жрать его или сожрешь себя! Я вспорю тебе брюхо и натолкаю кишок в глотку.

Жеан увидел себя. Он был привязан к скале, примотан веревкой крест-накрест, рот был распахнут и не закрывался из-за чего-то острого и крепкого. Он знал ответ, знал, кто должен принести смерть языческим богам.

Фенрир проглотит

отца всех людей.

Жеан протянул руки и нащупал голову Серды. Мысленным взором он видел ту пещеру, чувствовал, как тонкая веревка вонзается в плоть, надежно привязывая его к громадной скале. Волк, Волк принесет богу погибель. Это все, ради чего он существует, все, что должен исполнить. Его охватило ощущение умиротворения и свободы. Он и есть тот Волк.

– Привязь не выдержит, – произнес он и сломал викингу шею.

Глава двадцать вторая. Беспомощный

Леший очнулся и понял, что остался один. «Ворон, наверное, прошел мимо», – подумал он.

Наступило утро. Купец вспомнил о девушке. Сначала он никак не мог сообразить, куда она могла деться, но потом до него донесся чей-то возглас, и он понял. Он уже хотел бежать к ней, однако его остановил блеск стали. «Это Ворон, – догадался купец, – та обнаженная фигура, бледная, словно труп, которая сидит на корточках у реки в сером предутреннем свете».

Леший хотел подкрасться поближе, но не смог заставить себя сделать хотя бы шаг. Страх сковал его волю и пригвоздил к месту. Он впадал в панику при виде этого кошмарного человека.

Первый раз с момента встречи с берсеркерами купец вспомнил о Чахлике. Где сейчас волкодлак? Погиб, он почти не сомневался в этом.

И еще он подумал о худосочном берсеркере: а этот где? Его разум вернулся к тому, к чему возвращался неизменно, – к выгоде. Он достаточно насмотрелся на берсеркеров, которые дули его вино, чтобы понять: они не связаны клятвой верности с королем Зигфридом. Единственный выход для него, как это ни неприятно, заключить союз с этими людьми. Он повертел в руке браслет короля. По крайней мере, у него имеется хоть что-то ценное, необходимое ему, как воину оружие. Теперь он снова может покупать и продавать, он может теперь торговаться, он снова стал самим собой.

Леший мысленно представил свое нынешнее положение, сделку, заключенную с судьбой. Меньшее, чего он желал, – благополучно добраться до дома. Может, Олег казнит его за то, что он вернулся с пустыми руками, однако его поручение заключалось в том, чтобы проводить волкодлака до Парижа. Конечно, было бы гораздо лучше вернуться с девушкой, потому что он понятия не имел, чего ожидать от князя, и ему хотелось обеспечить себе награду. В идеале ему хотелось продать и девушку, и монаха. Девушка погибнет, в этом он не сомневался, и он не в силах ее спасти. Значит, остается только разыскать берсеркеров, нанять их телохранителями и найти монаха или его мертвое тело. Он пообещает викингам заплатить, как только сам получит деньги за монаха. Но он не сможет потребовать выкуп за Жеана, живого или мертвого, если его не будут защищать воины.

Нет, он думает не о том.

Леший пытался привести мысли в порядок. Он был пленником Зигфрида. Как только обнаружат тело погибшего короля, викинги примутся рыскать по окрестностям, выискивая его убийцу, и Леший окажется в числе главных подозреваемых. Идти в лагерь северян очень рискованно. Ему предстоит одинокое возвращение в Ладогу, и надеяться можно только на одежду, которая на нем, и собственные мозги.

В лесу началось какое-то движение. Мимо с испуганным ржанием промчались лошади.

Что случилось с животными? Он уже слышал такое ржание, совсем недавно, когда в шею боевой лошади угодил метательный топор. То был крик ужасной предсмертной муки.

Леший вгляделся в сумрак между деревьями, отвернувшись от Ворона, сидевшего на корточках на краю берега.

Из леса снова донеслись какие-то звуки. Ага, это большой конь короля. Он очень облегчит купцу путь домой, если только удастся его поймать. Но конь как будто бился в непонятном припадке, топал копытом, обливался потом и исходил пеной. Он смотрел в ту сторону, где сидел Ворон. Это, несомненно, тот самый конь, на нем ехала Элис. Из леса донесся ослиный крик. Это же его мул! Вот его-то он сможет поймать. Если Леший и знал что-нибудь, так это повадки мулов, потому что тридцать лет ходил с караванами по торговым путям. Он был уверен, что сумеет поймать животное, потому прошел по лесу шагов двадцать, негромко посвистывая. Он видел, что животное напугано, однако оно не обезумело от страха, как боевой конь.

– Иди сюда, милый, иди ко мне.

Мул отошел на несколько шагов назад.

Кто-то мчался через лес слева от Лешего. Послышался громкий крик, кто-то ответил на него таким же криком. Сам не желая того, Леший побежать смотреть, кто там. Там был волк.

Глава двадцать третья. Волчья кровь

Смерть не пришла к Элис, но пришло что-то очень похожее на нее. Тени расступились, вытянулись и швырнули Ворона на землю раньше, чем он успел нанести удар.

Хугин вскочил, не успев коснуться земли, и с невероятной быстротой развернулся, сжимая нож. Сначала, когда два силуэта сошлись в ярком утреннем солнце, Элис показалось, что один из них – волк. Он рычал как волк, он двигался стремительно, но, когда взметнулась его рука, чтобы защититься от удара ножа, она увидела, что это все-таки человек, тот самый человек, который приходил за ней в церковь.

– Беги, беги! – кричал он. – Скоро он убьет меня и тогда снова схватит тебя. Убегай!

Девушка попыталась подняться, но ноги не слушались – она замерзла до полусмерти. Элис привстала, но тут же зашаталась, словно пьяная, хватаясь за дерево онемевшей от холода рукой. Упала, ударившись о землю головой. Потом снова попыталась подняться, но она даже не чувствовала ног, не говоря уже о том, чтобы заставить их работать.

– Беги, беги!

Элис опять слышала в голове тот звук – шум большой воды, свист ветра в зеве пещеры, ток крови в ушах.

Ворон уселся на противника. Он держал нож обеими руками, целясь в шею волкодлаку. Человек-волк перехватил лезвие, кровь на пальцах ярко заблестела в утреннем свете. Хугин испустил громкий сиплый крик и опустил нож, однако волкодлак отбил его в сторону и воспользовался движением противника, чтобы ударить Ворона головой в лицо. В следующий миг уже он сам сидел на враге, кусая, раздирая его кожу ногтями и вопя. Чародей потянулся за мечом, но волк прижал его руку, не давая пошевелиться. Мужчины снова вскочили на ноги, сплетясь в крепком объятии и ударяясь о деревья. Они падали, расцеплялись, снова поднимались, и волк ни разу не позволил Хугину отойти, чтобы достать меч. Но Ворону и не требовалось оружие. Неуловимым движением он ударил волкодлака коленом в грудь, подбросив его высоко в воздух. Человек-волк, словно мешок, грохнулся о землю.

Элис казалось, у нее лопнет голова. Тот звук был и внутри, и снаружи, он раздавался из пульсирующей, дышащей, бегущей руны. Что она означает?

Ворон потянулся за мечом, волк схватил оружие, собираясь помешать ему, и на мгновение они застыли, пошатываясь, у кромки воды. А затем большая лошадь столкнула их в реку. Элис наконец-то поняла, что это за звук. Не вода, не кровь в ушах, не ветер и не барабанный бой. Это стучали копыта.

Подбежал Леший. Ворона не было видно, а волкодлак цеплялся одной рукой за то дерево, которое спасло Элис. Леший видел, что долго парень не продержится. Лошадь едва не вышибла из него дух, и он стонал. Леший еще ни разу не слышал, чтобы он жаловался. Волкодлак цеплялся за дерево над самой стремниной, Леший уже стар, он не сможет вытащить его. Но обязан попытаться. Он руководствовался не дружескими чувствами, не хотел стать героем – им, как и всегда, двигали практические соображения. Ему необходим защитник, кто-то должен помочь ему довершить начатое дело. Чахлик – его единственная надежда.

– Я иду, держись, я уже иду!

Конь короля опустился рядом с Элис на передние ноги, легко касаясь ее боком, стараясь согреть девушку. Вторая лошадь, которая принадлежала Серде, тоже пришла, и мул пришел. Леший понял, что надо сделать. Мул – животное вьючное, ему не понравится, если он сядет верхом, зато мула можно вести. Купец схватил уздечку и завел его в бурлящую реку, встав выше по течению, чтобы вода надежно прижимала его к боку мула. Он знал, что нет другого животного на свете, которое ступало бы по земле так же твердо, как мул, и тот двигался в воде со спокойной уверенностью.

Они прошли шагов десять, и давление воды сделалось слишком сильным для Лешего. Тогда он спрятался за спину мула и принялся похлопывать его по крупу, чтобы тот шел дальше. Когда они добрались до волкодлака, вода едва доходила до брюха мула, однако течение было таким мощным, что купец понимал – без поддержки животное не устоит. Он решил встать перед ним, чтобы ослабить поток воды. Леший опустился в воду и тут же понял, что проявил излишнюю самонадеянность. Вода оторвала его ноги от дна, а мул, которого больше никто не понукал, побрел на берег. Леший поскользнулся и инстинктивно схватился за волкодлака, отчего тот выпустил ветку. Река подхватила обоих и потащила назад, но Леший успел крепко встать на дно, после чего с огромным усилием толкнул волкодлака к берегу.

Течение увлекало и разворачивало их, а затем все-таки подхватило и захлестнуло с головой. На несколько секунд они скрылись из виду, но в следующий миг Леший ощутил сильный толчок – под ногами была твердая почва, а в руках он сжимал пучки травы. Его ударило о берег в пятидесяти шагах от дерева, где река сужалась на повороте. Они с волкодлаком были живы. Из-за реки он услышал крик, нечто среднее между карканьем и скрежетом. Он поглядел за сверкающую ленту воды. Голый человек на другом берегу с каким-то предметом за спиной выбирался на сушу.

Леший закашлялся и встал, едва ли не смеясь.

– Что ж, сюда он вернется не скоро. Чахлик, дорогой мой, какой же ты мокрый!

Волкодлак поднялся, опираясь на окровавленные ладони. Теперь Леший видел рану у него в боку: обломок стрелы размером с большой палец торчал из-под нижнего ребра. «Неудивительно, что люди испытывают ужас при виде него», – подумал Леший. Даже с такой раной он победил Ворона. Однако человек-волк и сам находился на волосок от смерти.

– Он зовет сестру, – сказал волкодлак. – Надо уходить, прямо сейчас. Он видел девушку, и она в огромной опасности.

Из леса доносились голоса, крики множества людей.

– Больше медлить нельзя, – сказал волк. – Уходите!

Теперь, когда кровь прилила к ее конечностям, Элис била дрожь.

– А что делать с исповедником и другим монахом?

– Убийцы! Убийцы короля! У них одежда, его одежда!

Это закричал один из викингов, молодой воин, который оказался в пятидесяти шагах от них, между лесом и рекой.

– Уходите, – повторил волкодлак. – Сию секунду. Я найду вас. Купец, бери коня, вези ее к Олегу.

– Я возвращаюсь к своим родным, – возразила Элис.

– Ничего подобного. У тебя почти не осталось времени. Волк обретает плоть, это было в видении. Ты должна идти к князю Олегу, только он может спасти тебя от уготованной тебе судьбы.

– И какая судьба мне уготована?

– Смерть, разрушение, снова и снова, на протяжении множества жизней.

Он поднял девушку на коня, Леший запрыгнул следом.

Элис поглядела на волка сверху и, запинаясь, произнесла:

– Ч-чего ради ты делаешь все это?

– Ради любви, – ответил он. – Я найду тебя. Элис, Адисла, я тебя найду. А теперь – в путь!

Тень закрыла солнце. Волкодлак шагнул вперед и поймал в полете какой-то предмет. Это оказалось копье.

– Уходите. Они уже близко.

Он шлепнул коня по крупу, и тот помчался по лесу, оставляя норманнов позади.

Глава двадцать четвертая. В Ладоге

Париж еще не горел, Зигфрид был жив, а исповедник был потерянным ребенком, который пытался выжить в бескрайних лесах на Рейне, когда князь Олег поднялся на грузовую башню, чтобы обозреть свои новые земли в Альдейгьюборге, или в Ладоге, как его научили говорить, чтобы новые подданные были довольны. У него имелся еще один повод для торжества кроме того, что он получил во владение город, – рождение дочери.

Варяжский князь окинул взором свои земли и воды. Перед ним, прекрасно видная в этот ясный день, протекала река, неся воды в переливающееся синевой Ладожское озеро, острова которого зеленели вдалеке, похожие на крапинки. Вокруг были разбросаны, словно звезды вокруг луны, другие бирюзовые озера, их было так много, что и не сосчитать. Князь поглядел на извилистые реки, соединяющие их, – одни тоненькие, словно нити, другие похожие на синие корни, и все вытекают из громадного переливчатого озера-отца, устремляясь на восток, к Миклагарду и степям, на запад – до Восточного озера, и на север, на его родину.

Его соотечественники, варяги, были повелителями рек, королями кораблей. Неудивительно, что местные племена русь и финны попросили его править ими. Он очень удивился, когда их посол предложил ему стать князем, но, поразмыслив, решил, что это всего лишь справедливая награда. Кто воевал больше него? Кто еще отправил в чертоги Всеобщего Отца столько мертвых воинов, что это войско протянулось бы от горизонта до горизонта? Кто приносил в жертву рабов и скот на летнем блоте[8] и во время зимних праздников? Олег. О́дин – его бог, бог князей, который скромно его вознаградил.

За много лет до того сородичи Олега завоевали эти земли, правили там недолго, а потом их свергли. Однако последовавшие затем беспорядки были настолько разрушительны, а воспоминания о необременительном и великодушном правлении северян настолько свежи, что через двадцать лет совет племен, слишком слабый, чтобы править самостоятельно, призвал его обратно.

Приятно быть князем – или, как говорят кочевники, каганом – таких плодородных земель. Олег спустился с башни, чтобы принять участие в празднике, устроенном внизу. Пусть у славян много странных традиций, блот – праздник с жертвоприношением и возлияниями – они любят не меньше других народов севера. Олег вышел на улицу с телохранителями, следующими за ним по пятам. Остановился на миг, разглядывая принесенных в жертву рабов, обнаженных и раскрашенных, которые болтались на виселице под бескрайним голубым небом. Это зрелище, демонстрирующее его власть и богатство, наполняло сердце радостью. Запах мочи и кала, исходивший от удавленных, смешивался с благовониями из храма, запахами животных и ароматами цветочных венков, которыми украшали себя девушки, и еще хмельного меда из рога, из которого он пил. Все эти запахи казались ему невероятно богатыми и насыщенными.

Лето в землях русов было удивительно приятным временем – зной можно было буквально учуять по запаху, и в то же время от реки веяло свежестью, отчего даже самый жаркий полдень переносился легко. Земля была обильна: пшеничные поля, неводы рыбаков на озере, полные рыбы, неистощимые запасы пушнины и меда, чудесные леса, где можно охотиться и заготавливать древесину.

Девять мертвецов болтались на виселице у храма Сварога, повелителя волков, которого по-другому, насколько понимал Олег, звали Одином. Князь принимал культуру славян, однако отказывался называть другими именами своих богов, принесших ему такое богатство, и на самом деле он пожертвовал рабов Одину, повелителю повешенных. К тому времени горожане уже так перепились, что пребывали в твердой уверенности: жертву приносят Сварогу. Однако Олег проявлял осмотрительность и чтил и местных богов. В храме Перуна поставили новую статую бога с громадным воздетым молотом, готовым обрушиться и расколоть небосклон молниями.

Их верования очень похожи, думал Олег, в особенности вера в мировое древо, на котором расположены различные царства. Славяне ошибочно полагали, что это дуб, однако Олег отлично знал, что это ясень, называемый Иггдрасилем, однако разница в деталях была настолько незначительна, что князь счел это лишним доказательством сродства северян и славян, а также правильности их религиозных воззрений. Даже блот был в традициях славян. Они называли его братчиной – пиршеством вскладчину, – однако имели в виду то же самое, что и он. Выпивка, женщины, жертвоприношение и добрая потасовка, отчего сходство между народами еще больше усиливалось.

Народу в Ладоге было полным-полно. Урожай обещал быть прекрасным, князь даровал десять отменных коров на убой, и армия пребывала в отличном состоянии. Воины самого Олега, пришедшие из Скании[9], приняли то название, которое дали им славяне как личному отряду князя – «дружина»; отличная флотилия расположилась на реке и на Ладожском озере. Хазары тоже собирали войска, но крестьяне и рыбаки со всех необъятных земель были за него и жаждали отправиться на юг, предвкушая богатую добычу. Все они пришли в город, днем весело бросали в воду венки, а по ночам радовали богов, как следует напиваясь и наслаждаясь женским обществом.

Олег шествовал по улицам, раздавая небольшие подарки – монетки и хлеб, во всеуслышание приказав своему наследнику Игорю помогать ему. Ему приходилось постоянно выказывать на людях свое теплое отношение к мальчику, потому что Игорь приходился ему не сыном, а племянником. В условия сделки, позволившей ему обеспечить верность дружины – четырехсот воинов, – входило и то, что его сыновья не будут претендовать на престол.

В подобном уговоре не было ничего необычного – северяне не имели такой традиции, чтобы старший сын или вообще сын конунга немедленно наследовал власть после смерти родителя, однако Олег был человеком современным. Он понимал, насколько полезно заранее выбрать наследника, чтобы права этого наследника на престол никто не оспаривал. Причем на Игоря точно никогда не обрушится гнев богов, который они приберегают специально для отцеубийц. Он с бо́льшим терпением станет дожидаться, пока умрет нынешний князь. Игорю сейчас было шесть лет. Лет через десять, а то и всего через шесть, он захочет получить свое наследство. А Олег был единственным правителем, спасибо славянам. Они помнили его отца Рюрика, поэтому вернули ему престол. Игорь, сын его покойного брата, привел из Скании столько же воинов, сколько Олег, и дяди мальчика вынудили Олега поклясться, что Игорь будет его единственным наследником[10].

Олег дотронулся до меча, вспоминая, какие слова каждый раз говорил своим сыновьям при их рождении. Он вкладывал меч в их младенческие ладошки и повторял: «Я завещаю тебе только то богатство, которое ты добудешь сам этим мечом». Предполагалось, что это просто формальность, обряд, который должен добавить мальчику уверенности в себе. Однако Олег и сам начинал с пустого места, поэтому надеялся передать сыновьям несколько больше.

И у правителя имелись кое-какие планы. Города на юге и на востоке, Новгород и Киев, были небольшими, и нравы там царили довольно дикие. Он собирался захватить их и поручить Игорю править ими. Сначала он провозгласит своей столицей Новгород, а когда будет готов нанести удар по Киеву, то объявит, что настало время переезжать туда. Игорь тем временем может гонять безумных печенегов и отбивать нашествия греков из Миклагарда. Когда у мальчишки ничего не получится – а у него не получится, – его авторитет будет безвозвратно подорван и Олег сможет вмешаться с одобрения родичей самого Игоря. Не исключено, что Игорь даже погибнет, отражая набеги сумасшедших южан.

Олег не нарушит своей клятвы оберегать и воспитывать мальчика, он исполнит обещание, поручив ему работу правителя, когда тому не сравняется и восьми.

– Княже…

Это пришел воин из дружины, невысокий жилистый человек, который по случаю празднества был в полном доспехе, даже с кольчужным койфом, который закрывал всю голову и лицо, оставляя только глаза. Поверх койфа он надел круглый, украшенный золотом шлем, на боку у него висел прекрасный меч.

– Да, друг.

Так по традиции князь славян обращался к своим воинам, и северяне быстро переняли этот обычай.

– Жрица просит принять ее.

– Зачем это?

– Ты много пожертвовал. Ты добрый друг волков, ведь ты приготовил им такое угощение. Жрица Сварога, бога небес, хочет отблагодарить тебя.

Олег поморщился. Мысль о том, чтобы заняться с этой женщиной любовью, его не прельщала, хотя он знал, что это, возможно, потребуется. У славян было множество обрядов для правителей, довольно приятных, когда дело касалось лишения невинности дев во имя плодородия земли, но все-таки переходящих границы, когда требовалось лечь с древней, грязной и безумной жрицей Сварога.

– Она хочет даровать тебе пророчество.

Олег засмеялся.

– Надеюсь, для этого не придется снимать штаны.

– Полагаю, что не придется, господин. Тебе надо просто спуститься к их оракулу.

– Что ж, хорошо, наверное, наше жертвоприношение станет залогом доброго предсказания. Эта ведьма должна быть безумно благодарна за то, что я дал.

То место он запомнил до конца своих дней: темноту в хижине, жар близкого очага, удушливый дым от трав, которые жрица бросала в огонь: они источали невыносимую вонь. Он так и не смог понять, привиделось ему или нет, что в хижину принесли повешенных рабов и усадили рядом с ним в маленькой комнате.

Жрица сказала только, что Сварог – бог со сложным характером, повелитель свежего воздуха и солнечного света, но еще и хранитель солнца в подземном мире, куда оно опускается на ночь. Сварогу были ведомы места под землей, царства темных богов, и именно к темной его стороне она взывала, надеясь получить пророчество.

Она бросила в огонь свои травы, пробормотала заклинания и открыла оракул – чурбан, на котором было словно детской рукой вырезано примитивное изображение лица.

Мысли князя начали разбредаться. Когда он снова пришел в себя, конечности его окаменели, а телу было невыносимо жарко. Вокруг него сидели покойники, их головы казались черными и раздутыми в отблесках пламени обжигающего очага ведьмы. Дом сам превратился в очаг, и Олегу хотелось встать и уйти, однако в его интересах было услышать благоприятное пророчество.

Он понятия не имел, что обряд окажется таким утомительным. Он-то думал, что просто войдет, услышит от жрицы добрые слова и выйдет. Ничего подобного. Он должен участвовать в обряде, он должен стать той дверью, через которую войдет магия, – так сказала ему ведьма. А для того, чтобы стать этой дверью, требуется помучиться.

В огонь кинули еще дров, еще трав. Олег пытался сказать, что достаточно помучился, что правителям принято повиноваться, а не терзать их, но дым от трав словно лишил его дара речи. Так есть ли в доме висельники? В один миг казалось, что они тут, в следующий их уже не было. Олег был воином, человеком, который полагается на простые факты. И его сильно тревожило то, что покойники не здесь, но в то же время нельзя сказать, что здесь их нет. Висельники как будто обвиняли его в чем-то, их выпученные глаза были налиты кровью. И, что самое странное, ему это было небезразлично. Он ощущал сожаление, хотя понятия не имел почему. Он заплатил за них – их жизни принадлежали ему. Никто на свете не сказал бы, что он поступил плохо, убив их.

Грубо высеченное лицо чурбана смотрело на него, оно самодовольно ухмылялось, словно зная что-то. Олег понимал, что оракул действительно знает. Оракул хранил тайны, он был хитрый, знал, о чем шепчутся за спинами великих правителей, этот оракул был не просто деревянный болван, а очень сметливый тип. Да что творится с Олегом? Он жевал пустым ртом, напрягая мышцы на лице и высовывая язык, из носа текло ручьем, ему ужасно хотелось пить, но он не мог пошевелиться.

Жрица была рядом с ним, женщина в волчьей шкуре сопела и скреблась поблизости. Нет, это не женщина. Это волк.

– Где я?

– В колодце.

Он огляделся по сторонам. Комната исчезла. Висельники тоже. Он стоял в просторной долине, засыпанной черным пеплом, над ним было небо цвета сверкающей стали. Долина была совершенно ровная, если не считать какого-то торчащего предмета, состоящего вроде бы из той же почвы, похожего на древесный пень, но без корней, черного и пустого внутри.

Олег подошел и заглянул внутрь. Там сверкала вода, доходя до самых краев того, что и в самом деле оказалось колодцем.

Олег посмотрел в сторону. Он увидел двух человек. Один – жуткий старик с искаженным лицом, на котором застыло зачарованное выражение; с таким выражением обычно следят за дракой собак или людей. На шее у него была странная петля, затянутая сложным узлом, и он стоял, замерев и широко раскинув руки. В одной руке он сжимал что-то, сочащееся кровью. Это оказался глаз, его собственный. Олег догадался, что человек сам вырвал его. Он стоял перед колодцем, словно предлагая глаз в жертву небесам.

На земле лежал второй человек, обезглавленный. Рядом с ним валялась грубая голова оракула, глядящая с черной земли прямо на Олега.

– Это колодец.

Олег не понял, кто это говорит.

– Какой колодец?

– Колодец Мимира, первого человека.

Олег знал легенду. Это колодец мудрости, где Один отдал свой глаз за знания. Олег зачерпнул руками воды и глотнул. Теперь он уже не был в голой долине – над ним раскинулось гигантское дерево, черный ясень протянул свои ветви через весь небосклон. В его корнях извивались и шипели змеи, они были и в ногах князя, и вокруг колодца, вокруг тела на земле, вокруг ног странного старика, который вырвал собственный глаз.

Олега посетили видения. Вставший на дыбы конь о восьми ногах сбросил его на землю, его владения были охвачены огнем, Игорь встал во главе его армии, присвоив его воинскую славу и украв его сокровища. Его погребли живьем, земля забивалась ему в рот, затыкала ноздри, не давала дышать. Он был в яме, засыпанной до краев, в могиле, выкопанной по христианской традиции, запертый, придавленный почвой.

В ушах зазвучал голос:

– О́дин придет и сбросит тебя с престола. Игорь станет князем. Тебя убьет существо с гривой и копытами, а Игорь присвоит твою славу.

– Я должен убить его.

– Ты его не убьешь. Бог приближается, и твоя смерть возвестит его приход. Прегради ему путь.

Олег давился землей, а потом все померкло и он перестал дышать.

В следующий миг князь оказался на светлой, полной воздуха рыночной площади, под прохладным и дымным вечерним небом. Вокруг были его люди, воин из дружины протягивал ему мокрое полотенце, питье и еду.

– Дурные предзнаменования, князь?

Олег сглотнул комок в горле, сплюнул и заставил себя заговорить:

– Великая удача, – сказал он, – великая.

– Свершилось! – прокричал дружинник князя толпе. – Боги дали благословение, пророчество в честь рождения дочери князя!

Глава двадцать пятая. Перерождение

Жеана разбудил не ветер и не пронизывающая прохлада весеннего дня. Его разбудили голоса норманнов. Он слышал, как они кричат, повторяя много раз одну и ту же фразу: «Убийца короля, мы найдем тебя!»

Он ощущал сильную боль в глазах, резкое жжение. Жеан поднес руку к лицу и заморгал. Разорванное веко больше не болело. Это была боль иного рода. Он все моргал и моргал.

У него появилось ощущение света, текучих красок – коричневых, зеленых и золотых. Перед ним возникла широкая вертикальная линия. Что это такое? Дерево, крупный дуб. Жеан закашлялся и ощутил вкус крови. Повернулся влево. Там протянулась полоса, переливающаяся золотом. Река.

Он выдохнул, оперся на ладони и понял, что все это происходит наяву. Он может двигаться. Он видит!

Жеан встал и привалился к дереву, давным-давно отвыкший стоять. У него под ногами лежало тело Серды, шея была жестоко свернута. Жеан упал на колени, молясь.

– Господь наш всемогущий, Отец всего сущего, Ты помог мне дожить до утра сегодняшнего дня. Помоги мне прожить и день, не впадая в грех, направь мои мысли на исполнение законов Твоих и священной воли Твоей.

Жеан, сколько себя помнил, никогда не плакал, но он заплакал теперь. Господь даровал ему освобождение от немощей, а освобожденный Жеан первым делом совершил убийство. Заповедь ясно гласит: «Не убий!» Но ведь викинг был дьяволом, врагом Христа.

Жеан закрыл лицо ладонями. Он пребывал в настоящем смятении. Что с ним происходит?

– Франк!

Три викинга бежали на него – двое с копьями, один с топором. Он хотел дождаться их, хотел принять наказание Господа, однако не смог. Ноги сами пришли в движение, сначала неловко, но чем дальше, тем увереннее. Он побежал, первый раз с самого детства он бежал.

Ощущения были поразительные – лесная почва ранила нежные, лишенные мозолей голые ноги, свет мелькал между деревьями, коричневые и зеленые полосы так и мельтешили перед глазами, когда он убегал от преследователей, – он попросту не привык к такому. Жеан упал, поднялся и снова побежал. В конце концов он зацепился за корень, и преследователи нагнали его. Вот тут он сдался. Он признал, что не имеет никакого права спасать свою жизнь. Он вкушал нечистое мясо. Он обязан принять смерть и, что неизбежно, проклятие. Человеку следует принимать волю Господню, в чем бы она ни проявлялась.

Викинги уже окружили его, раскрасневшиеся и злые. Он не привык смотреть, сосредотачивать на чем-либо взгляд, и лица как будто кружились и расплывались, вовлекая его в хоровод плоти. Он должен вернуться в привычный мир. Жеан закрыл глаза.

– Это убийца короля?

– Это монах, судя по одежде, хотя и шустрый.

– Он не монах, монахи смешно стригут волосы.

– Ну, кто бы он ни был, он франк. Давайте я его убью?

– Давай.

– Погоди-ка, сынок.

Жеан снова открыл глаза и увидел толстого викинга с большой светлой бородой, который протиснулся в круг товарищей.

– Прежде чем кого-нибудь убивать, спроси, не пригодится ли кому этот человек.

Жеан узнал голос. Это Офети, тот воин, который унес его из церкви.

– Ты говоришь на нашем языке?

Жеан хотел стоять неподвижно, но понял, что кивает.

– Как ты здесь оказался? Ты из тех монахов, которые устроили засаду и напали вчера на короля?

– Да он и на куст не смог бы напасть. Посмотри на него – он слабый, как старуха. – Это произнес незнакомый голос.

Офети присел на корточки рядом с Жеаном.

– Что случилось с вашим исповедником? Это Ворон его прикончил? Ну, не молчи, вот щит короля. И стрелы эти мне тоже знакомы.

– Короля ограбили после того, как убили. Может, воры поплатились за преступление, – предположил кто-то.

– Может, короля всего истыкали стрелами, и воры просто потеряли щит, когда убегали, – высказался кто-то еще.

– Это стрелы Ворона.

– Это он убил короля?

– Скорее всего, его убил тот, кто ограбил.

– Вдруг этот монах и есть убийца.

– Ты хочешь сказать, что короля смог бы убить безоружный раб вроде этого?

– Нет конечно.

– Тогда закрой рот, чтобы не молоть чепухи.

– Следи за своим языком!

Мужчины принялись ссориться. Офети, не обращая внимания на поднявшийся галдеж, продолжал расспрашивать Жеана:

– Вон там лежит один из наших воинов со свернутой шеей. Мне кажется, ты должен был видеть, кто это сделал, если это случилось у тебя на глазах.

Двое норманнов подхватили Жеана и потащили обратно, к тому месту, где лежали тела Авраама и Серды.

– Это кости бога? – спросил один из викингов, ткнув в окровавленные останки монаха у себя под ногами.

– В последний раз я заметил, что Ворону нравится калечить монахов. Это искалеченный монах. Там, в щите короля, засели стрелы Ворона. Если оставить в стороне вопрос, как он сюда попал, этот монах должен быть исповедником, так я считаю, – сказал Офети.

– Так что, Офети, попробуем продать останки бога?

– Ну, после того как девушка, за которой нас посылали, два дня кряду подносила нам вино, а потом тот, кто должен был заплатить за нее, погиб, пора бы нам уже плюнуть на эту работу и заняться чем-нибудь другим. Как вы думаете? Хуже все равно уже не будет.

– Не могу поверить, что она все время была у нас на глазах, а мы и не замечали.

– Лучше сделать вид, будто ничего не было. То-то мне казалось, что слишком уж хорошенький этот раб. – Офети помотал головой и снова поглядел на Жеана. – Слушай, франк, мы заберем кости вашего святого. Если вы захотите их вернуть, то придется раскошелиться.

Жеан не подумал об этом. Авраама ведь необходимо похоронить по христианскому обряду. Он не допустит, чтобы его растащили дикие звери.

– Мы заплатим, – пообещал он.

– Что я вам говорил! Болтает по-нашему не хуже шлюхи из Хайтабу, то есть достаточно связно, чтобы иметь с ним дело. Франк, тебе придется помочь нам продать кости.

– В Сен-Жермен?

– Не выйдет. Хотя тебе бы это было на руку. Нет, мы идем на восток, сынок.

Мимо исповедника между деревьями проходили люди.

– Ты не узнаешь меня?

– Нет, а разве должен?

– Я и есть исповедник. Я тот, кого ты вынес из церкви.

– Ну, разумеется. Ты слепой, ты калека, и половину лица у тебя склевали вороны. Кроме того, только вчера ты выбрил себе макушку, а сегодня она отлично заросла. Что ж, признаю, для человека, замученного до смерти, ты выглядишь весьма неплохо. Ладно, складывай останки в мешок. Когда закончишь, мы отправимся в небольшое путешествие.

Исповедник коснулся макушки. Тонзура заросла. Это была незначительная мелочь, однако из-за нее он по-настоящему испугался. Как будто кто-то отнял часть его личности. Он оглядел себя. Тело было худое и слабое, однако оно двигалось. Он может ходить. Господь освободил его. Слишком много перемен, чтобы принять их все сразу. Значение этого исцеления огромно. Жеан сделал вдох и попытался сосредоточиться на том, что необходимо сделать, чтобы не думать о том, что с ним произошло. Если Элис осталась с купцом, то теперь она уже на пути к Ладоге, – он слышал, как восточный торговец настаивал на возвращении к князю Олегу.

Жеан понимал, что войти в город ему не удастся, как и попасть в аббатство Сен-Жермен. Сможет ли он спасти Элис, если последует за ней? Этим утром, стоя на собственных ногах, глядя, как солнечные лучи падают между деревьями на лесную почву, превращая ее в сияющую ткань, он думал, что сможет все. Мир вокруг был таким прекрасным. Но дело было не только в этом. Он ощущал свою связь с девушкой, едва ли не необходимость следовать за нею. Господь, чувствовал он, поручает ему это дело, и Он исцелил его, чтобы Жеан смог исполнить приказ.

Кроме того, в путешествии на восток имелась еще одна выгода. По морю идти не получится, там полно разбойников-северян, поэтому они пойдут пешком, и он узнает, какие земли разделяют франков и русов. У него появится возможность выяснить все о врагах Господа, возможно, даже отыскать зло и искоренить его.

Он поглядел на толстого викинга, который явно был здесь главным, если не по званию, то по тому почтению, какое питали к нему остальные.

– Я монах и могу помочь вам. Я знаю один монастырь, где нуждаются в реликвиях, там вам хорошо заплатят, – сказал Жеан.

– Где это? – спросил Офети.

– В Агаунуме, на юго-востоке отсюда, в ущелье Песен, – сказал исповедник. – Аббатство Сен-Морис.

– Почему так далеко?

– Вам необходимо выйти за пределы земель, охваченных войной, туда, где по дорогам ходят купцы, а не грабители. Если вы попытаетесь обратиться в ближайшее аббатство, вас перебьют. Не все монахи мирные слуги Господа, вы и сами знаете, некоторые с малолетства держат в руках меч, а не Библию.

Офети смерил монаха взглядом.

– Хорошо сказано, – проговорил он. – Чары или здравый смысл? Но к кораблям мы точно не сможем вернуться. – Он засопел. – Что, Фастар? Как ты думаешь?

– Согласен.

– Тогда идем, – сказал Жеан.

«Аббатство Сен-Морис», – размышлял исповедник: именно там, по словам Ворона, к нему явился и покинул его Бог. Зигфрид называл Ворона лазутчиком, следовательно, кто-то его послал. Жеан понятия не имел, кто это может быть, но решил, что аббатство черного святого – вполне подходящее место, чтобы все выяснить.

Глава двадцать шестая. Убежище

– Мелен, – сказала Элис, когда лошадь замедлила шаг. – Мы поедем в Мелен. Этот город верен моему брату, и норманны на этот раз до него не дошли.

Леший кивнул. Ему вовсе не понравился этот план. Из Мелена девушку отправят домой. Конечно, его могут наградить за то, что он сопровождал ее, но могут и не наградить. Он прекрасно знал, какими капризными и вздорными бывают правители. Вдруг ее брат решит, что он обесчестил ее тем, что состриг волосы, или заявит, что ни один чужеземец не смог бы находиться с девушкой один на один так долго и не воспользоваться этим? Он ведь понятия не имеет, кто там правит, в этом Мелене, наверняка какой-нибудь местный князь или епископ, который непременно захочет присвоить себе славу спасителя графской сестры. Все-таки надежнее всего награда, обещанная Олегом.

Беда в том, что девушка вполне пришла в себя и теперь точно знала, куда желает идти. Сначала он надеялся, что сможет ее обмануть, скажем так, повести по своей дороге, делая вид, будто это дорога, которую выбрала она сама. Но ничего другого он придумать не смог, поэтому, раз госпожа хочет попасть в Мелен, ему лишь остается следовать за ней. Ее конь вышагивал между деревьями, направляясь на юг вдоль реки, Леший шел следом, ведя за узду мула.

– Госпожа, идти по реке слишком опасно, они первым делом станут искать здесь.

Элис ничего не сказала, только ударила пятками коня. Они шли весь день, миновали обгорелые руины трех монастырей. Викинги не смогли подняться выше по реке без своих кораблей, однако время от времени они совершали пешие вылазки.

Постепенно лес поредел, и впереди показались небольшие поля и дома. Уже смеркалось, огромное красное солнце садилось за дома, пока они приближались к селению. Крестьяне выскочили посмотреть на путников; сначала они кричали, ругались, махали кольями, но Элис заговорила с ними на латыни, успокоила их, назвалась двоюродным братом Роберта Сильного, везущим послание от графа Эда к епископу островного монастыря. Кузен Роберта Сильного убил короля викингов и теперь надеется подбодрить сельских жителей, чтобы они собрались с духом и отправились защищать Париж. Элис не сказала им, что она сестра графа, потому что хорошо знала свой народ. Им было бы трудно смириться с тем, что она путешествует в мужской одежде, без свиты, в компании какого-то странного чужеземца, выставив напоказ непокрытую голову. Они убили бы купца, а ее объявили бы шлюхой. Пока что следует соблюдать инкогнито.

Весть о гибели Зигфрида быстро распространилась по окрестным домам, и скоро собралась такая толпа, что Элис с Лешим не могли двинуться дальше. Крестьяне выкрикивали вопросы:

– Он достойно умер?

– Его голова уже на стене города?

– Его люди отступили?

Им предлагали эль, хлеб, расхваливали героя, который совершил такой подвиг.

– Останьтесь переночевать, расскажите нам, что творится в городе, – попросил кто-то. – Пожалуйста, господин, уважь свой народ.

Элис устала, и неожиданно холод, от которого она натерпелась в реке, пробрал ее до костей. Было бы недурно переночевать в этом селении. Она поглядела на Лешего, и он улыбнулся. Купец размышлял о своем невезении, лишившем его шанса доставить девушку на родину, и утешался тем, что уже привык к ударам судьбы. Если бы он был из породы везунчиков, то для него события последних дней стали бы настоящим потрясением.

Лешего с Элис ввели в самый большой дом в селении. Строение было убогое, с низкой крышей, с деревянными стенами, с соломой, навозом и грязью на полу, зато огонь в доме жарко пылал, имелись стулья, чтобы присесть, кровать, чтобы спать. Элис не посмела снять доспехи, опасаясь выдать себя; она так устала, что заснула прямо на полу, застланном тростником, и жена крестьянина укрыла ее одеялом. Лешего особенно не привечали. Чужеземцы всегда вызывают подозрение, и его оставили устраиваться самостоятельно. Здесь жили не парижане, привычные к иностранцам, а простые люди, многие из которых не бывали даже в Мелене, хотя стены города виднелись с их полей.

Элис крепко спала без сновидений, семья крестьянина устроилась вокруг: кто на полу, но большинство на кровати – они были рады, что ее не пришлось уступать молодому господину. Огонь почти потух, стояла темная ночь, когда первый ворон опустился рядом с печной трубой – мягко, словно капля дождя. Затем прилетел второй ворон. И третий.

Глава двадцать седьмая. Мунин

Кто-то вышел из тени и остановился в свете костра рядом с женщиной с изуродованным лицом. У того, кто пришел, лицо тоже было обезображено и изрезано, в руке он держал спрятанный в ножны изогнутый меч.

– Еще рано, – проговорил он, – хотя я знаю, что смерть придет от воды.

Женщина не повернула головы от костра. Голоса, разносившиеся по вечернему воздуху, звучали где-то в отдалении, их было мало, но она знала, что они с братом здесь не одни. Вокруг них в лесу люди ставят лагерь. Она чувствовала их дыхание, ощущала тепло, исходящее от их животных, кисловатый запах страха на их коже: страха того, что осталось позади них, и страха того, что ждало впереди, в полумраке. Она понимала, что люди боятся ее, однако пришли сюда не для того, чтобы ее убить. Их голоса шуршали в кронах деревьев, словно листва:

– Что дальше-то?

– Она знает.

– Она Норна и сейчас ткет нить нашей судьбы.

– Чего она хочет?

– Чего они всегда хотят.

– Чего же?

– Смерти.

Хугин, не обращая внимания на шепчущие за спиной голоса, взял сестру за руку. Она тихонько сжала его пальцы. Он произнес только одно слово:

– Получилось.

Женщина невольно развернулась к нему, хотя и не видела его глазами. Когда она повернулась, шепоток вокруг стих.

– Я увидел ее лицо, – сказал Хугин. – Теперь мы изловим чудовище, это всего лишь вопрос времени. Не бойся, сестрица. Наша борьба и страдания принесут нам награду.

Мунин снова сжала пальцы брата.

– Ты встревожен, – сказала она.

– Ничего страшного.

– Ты встревожен.

– Волкодлак снова взял наш след.

– У него камень, поэтому я не вижу его. Однако тревожит тебя не это.

– Я уже видел ее раньше, – признался он.

Женщина накрыла его ладонь другой рукой.

– Здесь?

– Не здесь. Раньше.

– Все это уже случалось раньше. Она несет в себе могущественную магию. Ты просто увидел проблеск чего-то, вот и все.

– Чего именно?

– Ее и себя. В другой жизни. Это уже было открыто тебе. Она и раньше приносила смерть богу; если ее не остановить, принесет снова.

Хугин кивнул.

– В таком случае ее придется остановить.

Где-то заржала лошадь, человек заговорил, успокаивая ее.

– Кто это такие? – спросила Мунин.

– Отряд Греттира. Ролло его ненавидит. Их корабли были захвачены, и они вручили нить своей судьбы мне. Они здесь на тот случай, если будут нужны нам. Двести пятьдесят человек. Они нам нужны?

Женщина задумчиво склонила голову. У костра была сложена куча веток, судя по вытянутым листьям, ясеневых. Хугин взял одну и кинул в огонь. Потом снова сел рядом с сестрой, снова дал ей руку, слушая, как она поет:

Кровь, кровью рожденная.

Пламя, пламенем рожденное.

Смерть, смертью рожденная.

Снова и снова она повторяла эти слова, пока они не лишились всякого смысла и не сделались похожи на шум леса. Вокруг них что-то двигалось. Военный отряд теперь зависел от двух чародеев, но рядом с ними люди чувствовали себя неловко. Некоторые расхаживали по лесу взад-вперед. Некоторые уходили подальше в чащу и устраивались там на ночлег. Всего несколько человек остались посмотреть, как колдунья набрасывает на лес паутину из звуков.

Хугин чувствовал, как что-то шевелится в голове, как будто его мозг каким-то образом перекосило набок и одна половина стала гораздо тяжелее другой.

В голове рождались образы; он знал, что сестра использует его мысли, чтобы творить свою магию. У Хугина тоже имелись способности, обретенные через лишения, обряды и общение с богами, только он был мужчиной, и ему никогда не получить того, что есть у Мунин, – рун, символов, отображающих образы и энергии творения. Ее сила была куда больше, чем его собственная. Она сосредотачивалась на символе, который рос внутри нее, питался ею и сам питал ее, поддерживал, получая поддержку. Хагалаз, руна града, символ разрушения и перелома. Хугин почувствовал ее близость, когда сестра коснулась его разума, – завывающий ветер, колющий лицо, ледяные иглы, застилающие взор.

Когда его пробрал холод, он осознал, что они с сестрой слились в единое целое, их телесные оболочки были ничего не значащей деталью, ибо ничто не разделяло их умы. Он увидел мальчика в воде, беспомощного, с посиневшими от холода губами и побелевшей кожей. Нет, это не мальчик, это девушка, та, за которой они гонятся. Они знали, что найдут ее в церкви, так говорило их видение, однако они не смогли тогда рассмотреть ее лицо. Пытаясь вызвать ее образ, они видели лишь зазубренную руну, вольфсангель, и три ее значения: буря, волчий крюк и волк-оборотень. Теперь же Хугин рассмотрел девушку, и Мунин тоже. Разум Мунин не был слеп, и она видела девушку так же отчетливо, как если бы та стояла перед ней в свете костра. Ведьма поглядела в голубые глаза девушки. Затем вдохнула запах горящего ясеня.

Ясень – мировое древо, на котором держится все творение; его подгрызают змеи, живущие под землей в его корнях. Она мысленно повторила их имена. Нидхегг, пожиратель злодеев, Ермунганд, Гоин, Моин, Граввитнир и Грабак. Одного не хватало, того, которого она искала. Она видела, как мировое древо возвышается над ней, ее разум словно застрял в его ветвях, подобно луне, – сияющий шар, который заливает серебристым светом ствол дерева, отыскивая того, кто сейчас нужен. Она позволила себе упасть ниже, пролететь между листьями, в землю, к корням, под которыми шевелилась почва. Она, кажется, летела между извивающимися телами, ощущала вокруг себя пляшущие кольца, отчего по телу шли мурашки и делалось жутко. И вот она увидела его, того, которого искала.

– Свафнир, – сказала она. – Сокрытый.

Хугин и Мунин ощущали шевеление змея в пещере их объединенного сознания, он сверлил их мысли, словно червь почву, обвивался вокруг тонкой перекладины руны града, зачаровавшей его. А затем внутри них как будто что-то взбесилось, принялось ворочаться и метаться из стороны в сторону. Выплеснулись образы смерти и ненависти: даны и франки с искаженными лицами, умирающие под мечом Хугина, тело, найденное по утру мертвым, рыдающая женщина, которой отвечает лишь насмешливое карканье вороны.

С дерева слетел ворон.

Кровь, кровью рожденная.

Хугин не понимал, слышит ли эти слова в своей голове или кто-то произносит их вслух.

Птица вскочила на плечо Мунин и клюнула в ухо так, что выступила кровь.

Хугин услышал в голове голос сестры, которая обращалась к птице: «Ты ее найдешь».

Вторая птица прыгнула ей на другое плечо и клюнула в щеку.

Пламя, пламенем рожденное.

Капля крови скатилась по ее груди.

«Ты отметишь ее». – Так сказала Мунин второй птице.

Третий ворон слетел с дерева черным листом. Он тоже клюнул ее в щеку.

Смерть, смертью рожденная.

Птица сидела, глядя на Мунин, как будто дожидалась указаний.

«А ты принесешь кровь змея туда, где она остановилась».

Первый ворон испустил хриплый крик и скрылся в ночи, оставшиеся двое тоже каркнули и улетели следом за ним в темноту.

Хугин ощутил, как тяжесть в голове прошла. Он замерз, устал, измучился, но все равно вскочил с места.

– Птицы расправятся с ней?

Женщина ничего не ответила, но Хугин все равно кивнул.

– В таком случае я отправлюсь туда, чтобы проверить. Воины Греттира выжгут землю, чтобы ее найти.

– Возьми сорок человек. Ступайте через деревни на юге отсюда. Если там ее не окажется, она уже не твоя забота. У тебя имеются и другие дела. Мы видели ее лицо. Если ее возможно убить, я ее убью.

– А если нет?

– Тогда нас ждет трудная работа. Придется найти Волка и схватить его.

– И где мне его искать?

– Пойдешь на восток, к колодцу мертвого бога. Волк будет там вынюхивать его следы. Нам надо сначала увидеть его, чтобы понять, как действовать.

– Но как я смогу призвать Волка? Я ведь мужчина, а не женщина. Моя магия слаба.

– Именно.

– И как же тогда?

Мунин на мгновение склонила голову.

– Ты знаешь, кто обитает в холмах и ручьях Агуанума. Знаешь, что ему нужно. Дай ему жертву, чтобы он показал, где искать Волка. Воды храма прожорливы. В твоих силах накормить их.

– Сколько?

– Сколько чего?

– Сколько отдать людей?

– Всех, – отрезала Мунин.

Хугин охнул и поглядел на воинов в лагере.

– А ты со мной не пойдешь?

– Я останусь здесь и попытаюсь убить девчонку.

– А остальной отряд?

– Они пойдут со мной по следу девушки. Если я не смогу убить ее чарами, они сделают это простым способом.

Ворон наклонился и пожал руку сестры.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Мы это переживем.

– А вот это не имеет значения, – ответствовала она.

– Для меня имеет.

– Бог должен жить.

– И ты тоже, сестрица, ты тоже должна жить.

Женщина ничего не ответила, только нащупала какой-то узел из желтой тряпки и сунула Хугину в руки.

Он почувствовал в узелке что-то тяжелое. Встряхнул и услышал бульканье жидкости. Провел языком по губам.

– Значит, всех? – переспросил он.

– Всех.

Хугин поцеловал сестру в лоб. Пошел к воинам, которые ждали его между деревьями, и приказал им разбиться на два отряда. Двести с лишним человек, которым предстояло остаться с Мунин, одобрительно загудели, а сам Греттир, рослый северянин, прокричал, что на их стороне могущественная ведунья и теперь им ничто не грозит.

– Мы вернем наши корабли! – радовался он.

Хугин кивнул.

– Она поможет тебе проникнуть в лагерь, – сказал он. – Возьми с собой двадцать человек, их хватит, чтобы увести ваши корабли. Затем спускайтесь по Сене, здесь встретитесь с остальными.

– А когда мы встретимся с теми, которые идут с тобой? – спросил Греттир. – Я даю своих воинов на время, а не бросаю.

– Вы встретитесь, – пообещал Хугин, – не успеет закончиться год. Даю слово. Моя сестра найдет меня с помощью своего дара.

Греттир улыбнулся, хотя Хугин заметил, с какой тревогой вождь викингов смотрит на его сестру.

– Она хорошая, – заверил Хугин, – и с ней вас ждет богатство.

Ворон вскинул руку, подавая знак отобранным воинам следовать за ним. Четыре десятка человек спешно закинули за плечи щиты, желая оказаться подальше от безобразной карги, которая сидела в лесу у костра, выслушивая советы их богов. Они последовали за Хугином, который зашагал через темный лес.

Глава двадцать восьмая. Вороны

Крестьянский сын сначала хотел убить птицу, которая свалилась на него из печной трубы. Вареный ворон почти не съедобен, но мясо бывало у них так редко, что сгодится и он. Однако птица выглядела ужасно забавно, когда села на плечо спящего господина. Затем птица перепрыгнула гостю на голову, и молодой крестьянин наблюдал, дожидаясь, не нагадит ли она ему прямо на волосы. Он вовсе не желал зла благородному господину, напротив, он питал к нему почтение, просто было бы ужасно смешно, если бы птица нагадила на спящего.

Но в следующий миг послышался шорох и хлопанье крыльев, и юноша почувствовал болезненный укол в щеку. Еще одна птица вывалилась из отверстия над очагом. Он провел рукой по щеке и поднес пальцы к губам. Кровь. Эта тварь поцарапала его, клювом или когтями, когда пролетала мимо.

Он ничего не сказал, лишь глядел на испачканные кровью пальцы. Птица на плече молодого господина смотрела на крестьянского сына, и ее глазки были похожи на мерцающие угли. Он не испытывал ни малейшего желания шевелиться, хотя жар от этих углей исходил нестерпимый. Птица неотрывно смотрела на него. Ему показалось, или она смотрела как-то вопросительно, склонив голову набок, как будто оценивая его?

Юноша снова дотронулся до щеки. Рана болела не как обычный порез, а как пчелиный укус. Он ощутил, как сильно забилось сердце. Все вокруг было словно в тумане. Словно что-то металось у него в мозгу, и ему хотелось встать, сесть, замереть и бежать одновременно.

Дыхание молодого господина сделалось слишком шумным, раздражающе громким. Может быть, он на самом деле убил вражеского короля, но почему он так странно мямлил, рассказывая об этом? Правда ли, что он убил короля? Крестьянин знал, что господа лгут постоянно, несмотря на свои манеры и осанку. Жар сделался совсем невыносимым. Он снял рубаху и сидел теперь голый до пояса. Пот лил с него ручьями. Из-за боли в щеке онемела вся правая половина тела.

Птица не сводила с него глаз.

Молодой крестьянин развел руками.

– Какого ответа ты от меня ждешь? – спросил он.

До него дошло, что он беседует с вороном. Его позабавила подобная глупость, и он захихикал. Птица наблюдала за ним, не отводя взгляда. Никогда еще ему не было так жарко, и никогда еще он так не веселился. Несмотря на жару, тело сотрясала дрожь. Веселье поутихло, он ощутил, как в душе нарастает иное чувство. Злость. Он, конечно же, знает, что замышляет этот господин. Изнасиловать его сестру, отобрать урожай, убить всех, кто встанет у него на пути. Они всегда так поступают, эти благородные господа, это всем известно.

На самом деле их гость не спит, нет, он затаился, словно лис, выжидает, когда все заснут. И тогда он встанет и начнет творить беззаконие. Благородные господа получают свою долю по праву, но ведь взамен народ хочет, чтобы они защищали его. А они, эти утонченные мерзавцы, что творят? Допустили, чтобы страну грабили норманны, по Нейстрии бродят разбойники, Париж в осаде. И если вдруг крестьянин не заплатит им дань, что его ждет?

Жар в голове стал невыносимым. Парень чувствовал, как что-то ворочается и кусает его изнутри, раздирает его разум, рвет в клочки мысли. Птица не сводила с него глаз, этих блестящих черных бусинок. Крестьянский сын поднялся. Взял со скамьи у стола нож. Они приготовили мясо, чтобы выказать почтение господину. Лезвие у ножа было прочное, им снимали мясо с костей. Юноша поглядел на толстого чужеземца, который прислуживал благородному господину. Может, начать с него?

Господин шевельнулся.

Нет, лучше прирезать воина во сне, а со слугой разобраться потом.

Ворон каркнул, когда молодой человек шагнул вперед и вонзил нож в живот Элис.

Глава двадцать девятая. Странные спутники

Жеан недоумевал, почему северяне так быстро согласились на его предложение идти через горы. Они не зашли в лагерь, чтобы кого-то оставить или что-нибудь взять, – на самом деле казалось, что они очень торопятся уйти. С Офети было четыре человека, и они спешно повернули на север, чтобы встретиться с другими шестью.

Встреча произошла на кромке леса, где Ворон пытался творить свою магию над Жеаном. Внизу, под холмом, расположился лагерь викингов. Там Жеан заметил какое-то движение: люди собирались в дорогу, фигурки были крохотные, но прекрасно различимые под луной. Шесть человек вели четырех мулов и одну лошадь под седлом, однако поклажи у них почти не было. Мулы везли только кольчуги, копья, топоры и пару луков, еще тюфяки для ночевки, но ничего больше. Люди явно покидали лагерь налегке.

Теперь, когда зрение вернулось, Жеан никак не мог остановиться, все смотрел и смотрел по сторонам. Ночь была облачная, однако луна то и дело проглядывала, серебря края облаков. Воздух был насыщен ароматами, земля сияла. «Есть ли в Эдеме такой же изумительный свет?» – задавался вопросом Жеан.

Его нынешние спутники отличались от тех викингов, которых он видел в лесу. Волосы у них были светлее, сами они выше и почти все сложены гораздо плотнее. Самым величественным был Офети, толстый, но могучий, который опирался на копье, как на трость. Сван тоже был великаном, с рыжей бородой лопатой, которая в дневном свете отливала медью. Он был вооружен большим односторонним топором. Фастар, у которого на щите был нарисован боевой молот, оказался крупным и подвижным человеком с мечом на поясе. У него через всю щеку тянулся большой безобразный шрам, похоже, оставленный наконечником копья или мечом. Еще был Астарт, самый молодой, с жидкой бородкой, и грубый и сиплый Эгил, от ругани которого даже у этих закаленных воинов вяли уши. Остальных при Жеане не называли по именам, и исповедник не горел желанием познакомиться. Один воин был заметно старше остальных. Он был седой, на правой руке недоставало двух пальцев. Еще у одного висели на поясе сразу два меча, хотя одет он был бедно.

Мужчины заспорили, пора ли уже надевать доспехи. Конец спору положил Офети:

– Чем быстрее мы уберемся отсюда, тем лучше. Нет времени, – сказал он.

– Ты знаешь дорогу? – спросил Фастар исповедника.

– Знаю, где она, – сказал Жеан, – надо идти на юго-восток по торговому пути, который ведет в Ломбардию.

Офети кивнул.

– Отведи нас туда, помоги получить золото, и ты нас больше не увидишь. Клянусь храбростью Тюра, мы не причиним тебе зла. Но если предашь нас, я буду убивать по монаху каждый день своего гнева, а мой гнев проходит не быстро, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты поклялся своим богом, что ты будешь с нами так же честен, как и мы с тобой. Принесешь клятву. Мы не причиним тебе зла, если ты не причинишь зла нам. Ну как, поклянешься?

Жеан поглядел на воинов. Он в их власти, и особого выбора у него нет. Ему необходимо попасть в Сен-Морис, а эти воины, кажется, готовы его отвести. Сколько денег он сможет выручить за останки монаха? Нисколько. Так что он окажется свободным от клятвы в тот миг, когда объявит берсеркерам, что за свою добычу они не получат и медяка. И тогда монахи будут вольны убить викингов. Непонятно, действительно ли это наилучший выход. Конечно, большинство монахов признали бы его самым удачным. Но, разумеется, гораздо лучше было бы привести этих людей к Христу. Он постарается, решил Жеан, обязательно постарается.

– Я клянусь, – сказал он. – Я буду служить вам в этом деле.

– Прекрасно, – произнес Офети. Он подошел к мулу и вынул из мешка пару сандалий.

– Путь неблизкий, поэтому они тебе пригодятся. Только не думай, что это из сострадания. Я просто не хочу, чтобы ты задерживал весь отряд своими мозолями или занимал место на муле. Куда нам идти сейчас?

– Тут есть брод. Кажется, он прямо под холмом.

Жеан затянул ремешки сандалий, неловко завязал узелки. Он не привык обуваться, не привык делать для себя что-либо сам.

– Поторопимся, – предложил Фастар. – Конунгу Ролло не терпится отблагодарить Офети за то, что он сделал с его сыном. Где, ты говоришь, брод?

Жеан указал на то место, которое запомнил с детства, но берсеркеры никуда не пошли, а принялись вглядываться в подножие холма. Он развернулся, желая увидеть, что их так заинтересовало. Внизу собирался отряд. Сколько там народу? Человек сорок, не меньше, и из лагеря подтягивались еще, некоторые на лошадях.

Офети пожал плечами.

– Он был взрослый мужчина, и он сам полез в драку.

– После того как ты заехал ему по лицу и выбил половину зубов.

– Но до того он обозвал меня бабой. Закон ясно говорит: я мог бы убить его, не сходя с места. Я же надеялся ограничиться сломанным носом. Он сам захотел драться.

– Как их много, – произнес Хольмгейр.

– Мы можем принять бой, – предложил Астарт.

Фастар помотал головой.

– Чтобы малый отряд победил большой, надо обратить большой в бегство. Это воины Ролло, они будут драться насмерть. Мы не успеем убить столько, чтобы они отступили. Силы слишком неравные.

– А давай, толстяк, мы просто скатим тебя вниз, и ты их раскидаешь, – предложил Эгил.

– Как скажете, – отозвался Офети. – Мне только на пользу лишний раз подняться на холм.

– Это Хвиткар, один из приближенных Ролло. Я однажды слышал, как он признался на пиру, что не понял ни слова из речей скальда. Мне кажется, тот, кто не понимает поэзии, не может быть хорошим воином, – сказал Астарт.

– Это верно, – подтвердил Офети. – Я однажды слышал, как он рассказывает об одержанной победе, так даже пес сложил бы песнь лучше. В нем вовсе нет ничего от духа Одина, так откуда этому духу появиться в его людях?

– Их просто слишком много. Идем, – сказал Фастар. – Если двинемся по лесу на юг, они нас потеряют. А потом поищем брод.

– И что дальше? Украдем лодку? В монастырь можно попасть по этой реке, монах?

– Можно проделать по ней часть пути, – сказал исповедник. – Есть одна прямая дорога, с которой надо свернуть на старую римскую дорогу, Трансверсаль, и идти, пока она не пересечется с дорогой на Саон, что на юге, а потом двигаться вдоль Роны до монастыря.

Жеан пересказывал то, что слышал от пилигримов, сам он никогда не ходил этими дорогами. Аббатство Сен-Морис находилось на самом коротком пути через горы в Ломбардию, Турин и в конечном итоге в Рим.

– Пойдем пешком, – решил Офети. – На реках будет полно лазутчиков, которые высматривают норманнов. Вперед. Мы же не хотим, чтобы люди Ролло застали нас врасплох у брода. Река полная, переправиться будет непросто и без погони на хвосте. – Он взял мула за уздечку и размашисто зашагал вниз по склону.

Жеан обернулся. К отряду на краю лагеря присоединились всадники. Исповедник понимал, что его с берсеркерами схватят. Но это не особенно его пугало. Жеана терзали страхи иного рода. Вкус человеческого мяса по рту все не проходил. Его подташнивало, но в то же время он ощущал странное воодушевление, как будто часть его существа радовалась той нечестивой трапезе. Еще он осознал, с изумлением и ужасом, что с удовольствием предвкушает грядущую битву. Рот наполнялся слюной, а руки и ноги делались легкими и проворными. Пока он шел через лес, следуя за викингами, он молился о том, что если ему придется убить, пусть это будет справедливое убийство и пусть оно не доставит ему удовольствия. Церковь высказывалась ясно: убивать язычников – благое дело, но нельзя радоваться убийству.

Все вокруг казалось таким странным, столько перемен произошло, что ему требовалось время для осознания их. Он был уверен, что благословен. Господь поглядел на него, когда он страдал от пытки, и освободил его от пут болезни. Все, что случилось после, могло случиться только по божественному произволу. Все, что остается ему, – молиться и принимать любые перемены, действовать так, как хочет от него Господь.

Еще Жеан заметил, что становится все сильнее. Движение нисколько не утомляло его, хотя викинги бежали. Он пытался молиться, и слова, утверждающие веру в божественную природу Христа, пришли ему на ум: «Бог от Бога, свет от света, истинный Бог от истинного Бога, рожденный, а не сотворенный».

Они добрались до кромки леса и поглядели на долгий спуск, ведущий к броду.

«Воплотившийся от Духа Святого и Девы Марии».

Викинги стремительно спускались с холма, и Жеан вместе с ними. Он постоянно оглядывался, но не видел за спиной никакой погони. Ему было радостно, он ощущал всю полноту жизни и стыдился своей радости, вспоминая, что совсем недавно побывало у него во рту. Он ощутил прикосновение к плечу. Это толстяк, сопевший рядом, дотронулся до него.

– Не торопись, монах, – сказал он. – Ты же не желаешь, чтобы мы отстали.

Жеан пришел в себя и замедлил шаг. Но ему вовсе не хотелось останавливаться, ему хотелось мчаться в ночь, чтобы бурлящая внутри него энергия нашла выход.

Глава тридцатая. Страх

Элис ощутила удар по ребрам. Она проснулась и увидела, что над ней нависает полуголый молодой человек. Он обливался потом, его глаза вращались в глазницах. Она попыталась встать, но он сбил ее с ног, ткнув ножом между лопатками. На этот раз нож сломался, ударившись о кольчугу, которую скрывал плащ. Удар был сильный, поэтому она упала лицом в застланный тростником пол.

Народ вокруг вскочил с мест, дом наполнился шумом. Молодого человека, кажется, сильно обескуражило то, что его оружие пришло в негодность, и он сел на пол.

Элис поднялась, и ее пронзила чудовищная боль. «Наверное, треснули ребра», – решила она, и сзади, и спереди, однако кольчуга спасла ей жизнь.

Он нагнулась, чтобы поднять меч, но от боли ее движения сделались медленными. Крестьянский сын смотрел на нее снизу вверх так, словно видел впервые. В следующий миг он вскочил с пола, набросился на Элис и сбил ее с ног. Он вцепился ей в горло, однако она уже успела вынуть из ножен меч Зигфрида. В глазах потемнело, голова гудела, ребра горели огнем, но она воткнула меч в живот противника и надавливала на него, пока гарда не уперлась юноше в пупок.

Взгляд туманился, голоса в комнате казались далекими и отдавались эхом. Руки на горле не разжимались. Послышался удар, и она снова задышала. Купец стоял над парнем, который попытался подняться, но рукоять меча заскребла по полу, и он испустил жуткий крик. Парень потянул за клинок, силясь встать на ноги, словно пьяный, уперся в пол одной ногой, но другая подогнулась, отказываясь подчиняться. Секунду он стоял, а потом повалился вперед и упал на колени, держась дрожащими руками за рукоять крепко засевшего в теле меча.

Элис лежала, согнувшись пополам, тяжело дышала, кашляя и хватая воздух ртом, все еще сомневаясь, не ранена ли она, потому что боль была слишком сильной.

– Ты поплатишься за это, господин!

На Элис надвигался отец юноши с топором в руке, но Леший преградил ему путь, заслонив распластавшуюся на полу девушку. Купец занес топор над головой, готовый ударить. Его окружала рассерженная толпа из двух десятков крестьян. Жена хозяина, крупная женщина с обветренными щеками, рыдая, кинулась к сыну.

– Никто ничего не сделает, пока мы не выясним, что здесь происходит, – сказал Леший. – Лучше позаботься о сыне, чем лезть в драку, из которой не выйдешь живым. Мой господин справился с Зигфридом, справится и с тобой.

Крестьянин поглядел на Элис, явно прикидывая, каковы его шансы победить молодого дворянина. Невелики, решил он. Он подошел к жене, которая гладила сына по голове, прислонив к себе. Молодой человек сидел прямо, глядя в пустоту.

– Что произошло? – осторожно спросила жена крестьянина.

Парень раскрыл рот.

– У меня в голове был змей, – сказал он. – Он спрятался во мне, а потом выскочил и ударил. Его вызвал ворон. Птица клюнула меня, и я сошел с ума.

– Это колдовство, – сказал Леший. – Мальчика околдовали. Это сделал Ворон, он известный некромант, черный колдун, пришедший с викингами. Сморите, вон его посланник, птица, которая довела вашего сына до безумия.

Черная птица стояла в дверном проеме. Словно услышав о себе, ворон расправил крылья и с шумом улетел в ночь.

– Он набросился на меня, пока я спал, – пояснила Элис, с трудом выговаривая каждое слово, потому что воздуха ей не хватало. – Если бы я первым напал на него, он не успел бы ударить. А так, смотрите, он сломал нож о мою кольчугу.

Крестьянин поглядел на нож для мяса, у которого отломился черенок.

– Уходите, – сказал крестьянин. – Убирайтесь из моего дома. Я не позвал бы вас, зная, что вы приведете за собой демонов. Прочь!

Элис встала и заковыляла к двери, провожаемая взглядами толпы. Однако Леший не тронулся с места.

– Чего ты еще ждешь, чужак? Уходи! – сказал крестьянин.

Леший шагнул вперед.

– Боюсь, – сказал он, – я не могу уйти без меча моего господина. Это очень ценное оружие. За него можно получить три таких хозяйства, как у тебя.

– Я убью тебя, если ты дотронешься до меча.

– Пусть забирает, отец. Я больше не могу терпеть. – Крестьянский сын говорил едва слышно.

Леший поглядел крестьянину в глаза. Тот отвел взгляд и посмотрел на сына. Он поцеловал мальчика в лоб; мать все еще держала юношу за руку.

Купец подошел и осторожно взялся за рукоять меча. Затем он уперся ногой в грудь молодого человека и выдернул клинок из тела. Юноша охнул, но тут же затих.

Леший стоял над ним, сжимая окровавленный меч.

– Простите, – сказал он. – Обратитесь к графу, он вам заплатит. Скажите, это сделал тот, кого он считает пропавшим. Попросите его от имени госпожи Элис.

– Убирайся!

Леший вышел из дома и подошел к Элис. Она лежала в грязи и навозе в одном из жалких стойл.

– Что ж, госпожа, – начал он вполголоса, – у нас есть одежда, что на нас, оружие, две лошади и мул. За тобой следуют по пятам чародеи, которые уже выказали свою силу. Будешь теперь мне верить?

Она ничего не ответила.

– Так ты веришь мне теперь? За тобой охотятся колдуны. Ты должна отправиться в Ладогу к Олегу. Он великий чародей, он отпугнет злодеев, которые хотят тебя уничтожить.

Леший обхватил ее, помогая подняться, и в этот миг понял, что в тени кто-то стоит. Это оказался волкодлак.

– Чахлик?

– В Ладогу, – сказал Синдр. – Ты должен отвезти ее в Ладогу. Я будут помогать вам столько, сколько позволит стрела в боку.

Леший кивнул.

– Тогда идем за лошадьми, – сказал он.

Элис поглядела на них. Ей казалось, что в голове творится что-то неладное, полный сумбур. Она вспомнила лошадей на реке, вспомнила, как убила Зигфрида, и содрогнулась. Чем это можно объяснить? Сверхъестественные силы собрались вокруг нее и внутри нее. Она поднялась. Она была слишком слаба, чтобы ехать верхом, однако она видела лицо крестьянского сына, более того, она чувствовала того, кто проявился через мальчика. От него разило вонью. Стоило ей подумать о нем, как появлялось ощущение, похожее на изжогу. Нечто нечеловеческое, ядовитое шипело и извивалось внутри него. Она понимала, что Леший прав: это магия, и она понимала, что нападение еще повторится.

Элис поглядела на мужчин. А вдруг кто-то из них явится к ней ночью с таким же диким взглядом и весь в поту? Мысль была невыносима. Она должна бежать от этой твари, которая идет за ней по пятам, и избавиться от тех странных чувств, которые ее одолевали.

Она понимала, что волкодлак – хороший человек, он защищает ее, его присутствие странное и сложное, однако не враждебное. При взгляде на него она видела бескрайние просторы, долины, реки и леса, ощущала тоску, но и уверенность тоже. Она твердо знала, что он ее не предаст.

– Поехали, – сказал Леший. – Давайте хотя бы уедем из деревни. Кто знает, вдруг крестьяне решат, что обязаны отомстить за смерть сородича.

Элис позволила Лешему поднять себя на коня, потому что ребра ее горели огнем. Волкодлак сел на второго коня, а купец повел мула к дороге, держа путь на север и ориентируясь по Полярной звезде. Элис никак не могла решить, что делать. Силы, ополчившиеся на нее, казались непобедимыми. Она хотела ехать в Мелен, однако подозревала, что тогда ее врагам будет еще легче схватить ее, окружив людьми, которые легко поддаются колдовским чарам. Они медленно двигались по мокрым полям и наконец оказались на общинной земле рядом с лесом. Проезжая через поляну, Элис услышала далекие крики, полные тоски и страха, несущиеся со стороны деревни, откуда они уехали. Она обернулась.

– Не думай об этом, – сказал волкодлак.

Он держался рядом с ней. Она видела, что сидеть верхом он не привык; повезло, что Синдру достался хорошо выезженный мерин. Волкодлак трясся в седле, как мешок с поклажей, а не всадник. Она не знала, то ли ему мешает рана, то ли, как и остальные северяне, он никогда толком не обучался верховой езде.

– Мы должны ехать, и как можно быстрее, – проговорил он.

– Почему? – спросила Элис.

– Убить Ворона нелегко, – сказал Синдр, – но он не сможет узнать, куда мы отправились, потому что крестьяне тоже не знают. Если доберемся до реки Уазы, то попытаемся раздобыть лодку. Но до того спать нам не придется.

– Он убьет всех крестьян?

– Нескольких пока оставит в живых, надеясь вызнать то, что ему требуется, но потом убьет и их. Он не может рисковать, ведь иначе они побегут жаловаться к своему господину, и тот отправит воинов на его поиски.

– Но ведь он справится с любым воином.

– Это верно. Но что, если твои соплеменники наткнутся на нас? Ворон стремится уничтожить тебя и не хочет, чтобы его задерживали. Если франки тебя спасут, его задача только усложнится.

– В таком случае мне надо ехать к своим.

– Так ты только отсрочишь свою гибель. Ты была со своими, когда он пришел за тобой в первый раз. Твоя единственная надежда заключается в Олеге.

– Почему эта тварь хочет меня убить?

– Лучше поедем. У нас нет времени на разговоры.

– Почему он хочет меня убить? Я имею право знать.

Волкодлак с трудом сглотнул, протянул руку, как будто собираясь погладить Элис по голове. Но затем убрал руку.

– Он боится тебя. А теперь едем.

– Мы никуда не поедем, пока ты не объяснишь. Почему за мной погоня? Почему меня преследуют? И как подобное существо может бояться меня?

Синдр посмотрел куда-то вдаль. Тяжело навалился на луку седла.

– Потому что тебя преследует кое-кто еще. Так всегда было и всегда будет.

– Кто меня преследует?

– Тебе снится волк?

Элис кивнула.

– Откуда ты знаешь?

– Мне он тоже снится.

– Он говорит, что любит тебя?

Волкодлак замолчал, но Элис успела заметить испуг в его глазах. «Он выглядит таким старым, – подумала она, – точнее, он выглядит так, словно несет на себе груз лет». Он проделал долгий путь, чтобы быть рядом с ней, и этот путь измеряется не только милями. Когда она смотрела на человека-волка, то буквально чувствовала, как вращается колесо времен года: дождь, солнце, снова дождь. Но она чувствовала не только это. Его жизнь заканчивается. Его убьет не стрела, не Ворон. Его смерть придет быстро и внезапно.

Когда Элис была маленькой девочкой, она обычно обедала на кухне замка Лош. Она была ребенком, и ее не приглашали за общий стол, но она и сама не хотела. В большом зале замка была железная консоль в человеческий рост. На нее в праздничные дни ставили жаровню, чтобы в зале было больше света. Она ненавидела эту консоль по неизвестным ей причинам. Ей казалось, что от нее исходит нечто зловещее, от этой высокой, нависающей над всеми штуковины, полной опасности. Ее кузен Годальбер был совсем еще ребенком, едва научился ходить. Однажды консоль упала, задетая кем-то из пьяных гостей, и убила его на месте. Граф Альберт приказал вынести ее. Жаровню наполнили землей и посадили цветы. Все детство Элис она стояла в саду, и из ее чаши свешивались цветы, словно триумфальный букет смерти. Когда Элис смотрела на Синдра, ей казалось, будто консоль – точнее, то зло, которое вызывала к жизни эта консоль, – нависает над ним, готовое упасть.

– Что со мной будет? – спросила она.

– Поедешь к Олегу, и он спасет тебя.

Элис слышала неуверенность в его голосе.

– Ворон меня убьет?

– Он попытается. Я не могу сказать точно. Никто не может. И тебе не стоит ничего знать, пока ты не встретишься с Олегом. Обещаю, он все подробно тебе разъяснит, в отличие от меня.

– И ты делаешь все это из любви к своему князю?

– Госпожа?..

– Ты говорил, что действуешь ради любви.

Волкодлак посмотрел ей в глаза. Элис снова ощутила годы, давящие на него, но на этот раз они отразились и на его лице. Она мысленно вернулась в свое детство, а затем еще дальше, во времена до него. В руках она ощущала тяжесть, а за спиной – страх падения, от которого не могла избавиться.

Волкодлак застонал и схватился за бок.

– Мы должны торопиться. Я не смогу сражаться с Вороном, если он нас нагонит.

– Если он боится меня, почему бы нам не дождаться его?

– Ворон выражает свой страх, убивая и пытая людей, – сказал Синдр. – Он не прячется от своих кошмаров, он рубит их на куски.

– Может, поедем уже? – поинтересовался Леший. – Мы найдем путь к реке. Течение слишком сильное, чтобы брать лодку, но если отыщем брод, то двинемся прямо на север и оторвемся от них.

Элис поглядела на Синдра. В своем воображении она стояла на высоком каменном уступе под ледяным ветром. Она держала в руках что-то тяжелое. Это был человек. Она не видела его лица. Может, это был волкодлак? Кто-то похожий на него, хотя она не была уверена до конца. Она не знала, откуда пришло видение, не знала, из прошлого ли оно или из будущего. «Возможно, – подумала Элис, – я вижу то, что никогда не происходило, чего никогда не случится». Но ей было ясно, что она привязана к этому человеку, и связь эта тянется в глубину времен, до его появления, до этого разговора. Однако, глядя на него, она думала вовсе не о любви. На ум приходило иное слово: daudthi. Слово ничего не значило для нее, она попросту не могла его перевести, однако оно тоже явилось из сонма образов и чувств: воин с седыми волосами, голова которого сияла во тьме, а в следующий миг исчезала, словно рыба в пруду; тоскливые крики; его тело, покрытое ранами и синяками; запах, пронзительный звериный запах, доносящийся откуда-то сбоку, запах, который снова заставил Элис сосредоточиться на слове и понять его значение. Daudthi. Смерть. И именно смерть, а не любовь видела она, глядя на Синдра.

Но, с другой стороны, лучше смерть ради нее, чем в борьбе с ней. Волкодлак пытался защитить ее, и что-то вынуждало Элис поддаться инстинкту и довериться ему.

Она посмотрела на Полярную звезду, затем на восток, на созвездие Кассиопеи. Его перевернутая плоская буква М показалась похожей на образ у нее в голове, тот самый, который вызывал лошадей, и она представила, как звезды превращаются во вставшего на дыбы коня, который указывает путь. Там ждет ее судьба, в этом она не сомневалась, в землях русов, где ее дожидается Олег со своей магией.

– Едем на восток, – сказала Элис и ударила коня коленями в бока, заставляя его тронуться с места.

Часть вторая. Век волков

Фенрир. Рожденный волком

Глава тридцать первая. Жертва Олега

За много лет до того, как Элис пустилась в путь, чтобы просить Олега о помощи, на крышу грузовой башни над рекой – самой высокой постройки в Ладоге, почти в пять человеческих ростов – принесли ребенка. Чтобы поднять девочку на крышу, вынули несколько бревен.

Отец сам положил ее, просунув в образовавшуюся щель.

– На самый конек, князь.

Целитель при каждом движении позвякивал, словно кошель с монетами, поскольку все его тело было обвешано оберегами и амулетами. Князь Олег сердито поглядел на него, но передвинул девочку поближе к верху крыши.

– Вряд ли она поправится, если скатится вниз, – произнес Олег.

– Я буду сидеть рядом, и с ней не случится ничего плохого, – заверил его целитель.

– Разумеется, будешь, – сказал князь.

Он коснулся лба девочки. Она вся пылала и была влажной от пота. Князь мысленно обругал себя. Нельзя слишком сильно привязываться к детям, в особенности к девочкам.

Но Олега вечно что-то тревожило, а эта малышка стала для него настоящим утешением. Она была веселая и дерзкая, иногда даже потешалась над его суровостью. Любого воина он за подобные шутки рассек бы пополам, но с ней только смеялся, забывая о мучительных снах, чудовищных кошмарах, из-за которых вскакивал в глухие ночные часы. В этих кошмарных снах он постоянно снова оказывался у колодца, наблюдал собственную смерть, слышал топот копыт и просыпался с неизменным криком. А когда засыпал снова, то становилось еще хуже. Он видел воина на коне о восьми ногах – Один вернется на землю и встанет во главе армий Игоря. Всем известно, что этот бог не гнушается предательством, однако Олег все равно чувствовал себя обманутым. Ведь он так много жертвовал, отдал столько рабов, столько скота, столько золота! И все же знамения говорили ясно: бог угрожает уничтожить его.

Поэтому он отправлял гонцов во все уголки своих земель, чтобы они свозили к нему диких шаманок и святых старцев, жрецов и ведуний, желая услышать, что пророчество было неверным. Духовидцы валили в Ладогу толпами, словно в базарный день, громыхали костями, кидали руны, потели и постились, добиваясь откровений. Их шло столько, что самого Олега стали называть провидцем и дали ему прозвище – Вещий Олег. Все же старания кудесников ни к чему не приводили, они твердили только, что он станет величайшим правителем всех известных земель на свете. Он не верил им, видя, что все они лишь стараются ему польстить.

Но одна женщина с гор нарисовала что-то на пыльном полу.

– Вот твоя судьба, – сказала она. В пыли был начерчен силуэт лошади.

– Меня убьет мой конь? – Олег поглядел по сторонам. В зале было пустынно, дружину он отправил на улицу, чтобы никто не услышал плохих предсказаний, чтобы слухи не дошли до народа. – Или лошадь – это только символ? Может быть, она значит что-то другое? Может быть, только бог может убить меня? Или, возможно, лошадь пророчит огромное богатство?

– Это может означать что угодно, – ответила провидица и протянула ладошку за наградой.

Под скамьей у стены послышался шорох, Олег обернулся на звук. Оказалось, что это его маленькая дочка Свава спряталась в темном углу. Увидев ее, он улыбнулся.

– Вот сейчас как высеку, чтобы не подслушивала!

Девочка только рассмеялась и подбежала к отцу.

– Можно мне яблоко?

– Но к нам пришла не крестьянка, а ведьма. Прорицательница. Будешь баловаться, она тебя съест!

– Я сама ее съем! – сказала Свава.

– Моя дочка, – обратился он к ведунье, – смелая, как мальчишка, да еще и дерзкая.

Однако провидица уже получила свое золото и направлялась к двери, и Олег снова задумался о том, что именно Один хочет отнять у него и отдать Игорю.

Олег пытался подорвать силы мальчишки, однако у Игоря были могущественные сторонники, а от своих сородичей, входивших в его дружину, Игорь требовал такой же преданности, как Олег от своих. Дяди Игоря отличались суровостью и хитроумием, они пресекали любые заговоры, и этот путь был для Олега закрыт. Ему оставалось только придерживаться первоначального замысла: завоевать южные земли и передать парню, чтобы тот сам наделал ошибок. Боги любят Игоря, и с этим Олег ничего не может поделать.

Но вот однажды в январе, когда завывала ужасная метель, в город вошел трясущийся от холода путник. Сначала его приняли за нищего из-за тряпья и волчьей шкуры, в которую он был одет, и поражались тому, что человек сумел выжить в такую снежную бурю.

Стражники впустили его в город из любопытства и жалости. Он подошел к одному из костров за воротами, чтобы отогреться. Олегу доложили о приходе этого человека, потому что одинокие путешественники в эту пору попросту не встречались. Никто не смог бы выжить в буране. Олег велел дружине оставаться в большом зале и пировать дальше. Конец света настанет, когда князь, владеющий всеми восточными землями, побоится выйти к замерзшему нищему страннику без свиты. Сказать по правде, Олегу просто наскучило выслушивать хвастливые рассказы о подвигах и играть в дурацкую игру, когда все дружно хлопают в ладоши, а того, кто сбивается с ритма, заставляют пить чарку. Олег так часто играл в эту игру, что попросту не мог сбиться с ритма, поэтому иногда делал это намеренно, желая промочить горло.

В общем, он вышел из зала один, закрыл лицо плащом и побрел в метель едва ли не вслепую.

Путник стоял у костра, спина у него была запорошена снегом, и сам он казался высеченным изо льда: статуя, увенчанная копной ярко-рыжих волос. Олег сказал стражнику, что их гость порядком утомился, и велел принести ему угощение, и тогда незнакомец улыбнулся князю. От улыбки метель прекратилась, ветер стих.

Олег поглядел в небо. Ночь только наступила, темное небо из-за мороза отливало багрянцем, звезды блестели ледяными кристалликами, тонкий месяц походил на сосульку, готовую оторваться и упасть на землю. Теперь, когда ветер перестал завывать, глухая зимняя тишина навалилась на город, а с ней пришло ощущение совершенной неподвижности. Олега охватило какое-то странное чувство.

– Я знаю тебя, – сказал он.

– А я знаю тебя, мой пылкий князь, от желаний которого даже буря затихает.

– Что тебе известно о моих желаниях?

– Единственное, что следует о них знать.

– И что же?

– Им не суждено сбыться.

Олег ощутил, как кровь отхлынула от щек, хотя ему удалось сдержать себя. Ему хотелось убить наглеца на месте, однако он чувствовал себя странно незащищенным. Из-за перемены погоды он испытывал тревогу, но было и что-то другое. Что же? Этот человек, чье тело в свете костра казалось опутанным оранжевыми змеями, пешком прошел сквозь буран, способный убить даже всадника с лошадью.

– В таком случае мне надо желать еще больше, – заявил Олег. – Ведь тогда я успею получить много, даже не достигнув целей.

Незнакомец улыбнулся. Ухмыльнулся, показывая зубы, словно голодный волк, – так показалось Олегу.

– Ты знаешь, что тебя убьет.

– Моя лошадь. И я этому рад. Это значит, что я бессмертный, потому что у князя Олега нет своих лошадей. Все лошади, на которых он ездит, взяты взаймы.

– Какая поразительная судьба! Быть хозяином одной только взятой взаймы лошади, лишенным всех земель рукой мертвого бога. Хочешь его увидеть?

– Покажи.

Нищий взмахнул рукой, и снег на площади перед воротами взвился с земли. Понесся, закружился во множестве крохотных вихрей и наконец сложился в фигуру. Перед князем предстала сцена из саги. Наводящий страх бог Один, одноглазый и ужасный, с искаженным в крике лицом, восседал на восьминогом коне Слейпнире, пронзая копьем жуткого волка, который вцепился в его щит. Город наполнился грохотом битвы, и Олег удивился, что никто из его дружины не выскочил на улицу узнать, что происходит.

Копье воткнулось в Волка, вошло в плоть, и зверь пронзительно завыл, однако не ослабил хватку. Щит всадника разлетелся в щепы, и Волк вонзил когти в плоть коня, сомкнув зубастую пасть на шее воина. Тело Волка взвилось вверх по невообразимой спирали, когда легендарный конь заржал и забрыкался, силясь освободиться. Однако Волк держался мертвой хваткой.

А в следующий миг снежные хлопья осыпались на землю, и на город снова спустилась ночная тишина. Олег подошел к месту схватки. На снегу лежала всего лишь скрученная веревка. Олег узнал тройной узел Одина.

Князь поднял ее и протянул нищему. Ему показалось, что это самый правильный жест.

– Когда он умирал в последний раз, – сказал чужак, – было так.

Он словно из ниоткуда вынул длинный нож и ловко разрезал веревку на три части.

– Он в этом мире, разделенный на части, – пояснил незнакомец, показывая Олегу свисающие куски веревки. – Если когда-нибудь он снова станет цельным, то тебя и все армии на свете ждет такая битва, какой не видывал мир. Он выжжет все земли, от обледенелых берегов острова Туле и зеленых холмов Альбиона до пустынь Серкланда.

– Не понимаю, – признался Олег.

– Он в этом мире, разделенный на три части. Если он снова станет одним целым, ты и все другие воины будете удирать от него, как крысы из горящего амбара. Останутся только его любимчики. Игорь будет торжествовать. Игорь будет править.

Слова чужака отдавались в ушах Олега странным шипением, немного похожим на тот звук, который слышишь, когда к спине животного прижимают раскаленное клеймо.

– А как он может стать единым целым?

– Так, как он становится чем угодно, – через смерть. Есть три живых человека, несущих в себе руны. Фрагменты бога. В конце останется только один, и судьба настигнет тебя, чтобы стереть с лица земли.

– Кто они, эти люди? И что мне делать?

– Тот, кто пьет из колодца Мимира, должен заплатить. О́дин отдал за мудрость глаз, сияющий бог Хеймдалль пожертвовал ухо. Что готов дать ты?

– Свой покой.

– Этого недостаточно. Требуется гораздо больше.

– Что же?

– Ребенок.

– Какой ребенок?

– Тот, что сидит рядом с тобой в большом зале.

– Для чего?

– Для смерти.

Олега затопила волна восхитительного предчувствия. Неужели бога действительно можно задобрить, отдав Игоря?

– И если я соглашусь, тот бог, которого ты показал мне, не придет?

– Твой долг перед колодцем будет уплачен. Твое имя прогремит в веках, ты станешь самым могущественным правителем на земле. Ты получишь пророчество и узнаешь, каким путем тебе двигаться дальше.

Олег улыбнулся.

– Ты бог, – сказал он.

Олег явственно сознавал это. Воздух вокруг его собеседника казался вязким, от этого все чувства князя притуплялись, как будто он стоял под водой. Рядом с незнакомцем Олег сделался медлительным и каким-то хрупким.

– Так и есть.

– Как тебя зовут?

– У меня много имен. Здесь я Велес, а в Риме – Люцифер. Для тебя же я Локи.

Олегу показалось, что он перестал дышать, страх стиснул горло, словно рука убийцы. Он собрался с силами. Ужас отступил. Он привлек к себе внимание богов. Он особенный человек, избранный для великих деяний.

– Тебя называют кузнецом лжи, – заметил Олег.

Бог улыбнулся.

– Те, кто не слушает, выставляют меня лжецом, – возразил он. – Люди слышат только то, что хотят услышать, и когда они проклинают меня, то не за ложь, а за сказанную мною правду. Благодарю тебя за тепло костра. Я отплачу за доброту, когда вернусь за тем, что ты обещал мне.

Он развернулся и пошел в снег. Олег смотрел, как он удаляется, и размышлял о том, как бестолковы подчас боги, если просят в жертву то, что он и сам умолял их забрать.

Той ночью ему приснилась девушка, которая живет в землях франков, светловолосая и прекрасная; девушка гуляла по садам над рекой.

– Кто ты? – спросил он.

– Одна из трех. Ты узнаешь меня по этим знакам. – Она раскрыла ладонь. На ладони лежали восемь деревянных пластинок, на каждой было начерчено по руне.

– Как тебя зовут?

– Элис, я из рода Роберта Сильного.

– Пока ты жива, и я буду процветать, – сказал он ей во сне.

Олег отправил послов к ее брату в Париж на следующий же день, прося ее руки. Но даже не получил ответа. Он подумывал, не пойти ли войной, однако его армия не могла уходить далеко от Киева, поскольку вынуждена была отбивать нападения печенегов. И вот тогда он решил похитить девушку.


Сидя на крыше рядом с целителем, Олег глядел на Сваву. Он и подумать не мог, что бог просит ее. Бог же сказал: «Ребенка, что сидит рядом с тобой в большом зале». Там, на всех пирах и советах, рядом с ним сидел Игорь, вместе с ним судил, разбирая жалобы крестьян или назначая воинам вергельд, даже присутствовал на переговорах с другими правителями. Олег поклялся воспитать мальчика, однако если судьба повергнет Игоря, если боги его повергнут, то Олег будет освобожден от слова, не нарушив его, и сможет назвать своим наследником того, кого захочет.

Князь даже не подумал о дочери; он был воин, разве он мог предположить, что девочка имеет какую-то ценность, чем-то интересна богам? Она просто ребенок, дитя, которому нет еще и шести. Зачем богу она, когда он может забрать мальчика, которому уже исполнилось тринадцать и который выказал себя храбрым воином? Однако бог все знал о его слабостях, и до Олега дошло: каким бы мудрецом ты ни казался себе самому, нельзя заключать сделки с подобными существами, рассчитывая при этом расплатиться мелкой монетой.

Олег поглядел вниз с крыши башни. Город располагался на излучине широкой реки Волхов. Повернувшись к реке спиной, он видел просторные зеленые земли: рядом с городом – курганы своих умерших соотечественников, а за ними – леса, колышущиеся подобно морю. Сейчас сооружали курган для Гиллинга, его брата-викинга, который ходил с ним в походы на юг до самого Миклагарда и до западных островов. За последним готовым курганом сняли полоску красноватой почвы на том месте, где собирались вырыть погребальную камеру. Он слышал, что с этим возникли какие-то трудности, однако был слишком озабочен болезнью дочери, чтобы вдаваться в подробности.

Его дочь не похоронят в кургане. Она такая подвижная, яркая и живая. Ему будет невыносима мысль о том, что она лежит, придавленная толщей земли. Для нее сложат костер, подобный ее душе. Князь поглядел за реку. Ему казалось, что он птица, парящая в светлом воздухе над водой, птица, которая может в любой миг развернуться и лететь на юг по реке, чтобы разорять Миклагард, отнимать сокровища византийского императора или лететь в халифат, чтобы вернуться с богатствами Серкланда. Девочка застонала в лихорадке. Князь поглядел на нее и покачал головой. Он позволил себе полюбить дочь. «Мужчинам, а правителям в особенности, нельзя любить дочерей», – подумал он. Они – товар, не более того, за них можно получить у других правителей золото, земли или перемирие. Однако же он полюбил ее, главным образом за ее пламенную душу.

Сваве и ее сестрам было запрещено подходить к отцу без сопровождения няньки или матери, которые следили за тем, чтобы девочки вели себя примерно. Она же не ведала запретов. Она сама приходила к нему, чтобы наблюдать, как он ведет дела с купцами, князьями и полководцами в своем большом зале. Девочка думала, что он не замечает ее, пряталась под скамьями рядом с собаками, однако он прекрасно ее видел, поглядывал на нее, разбирая споры между крестьянами, и ее присутствие лишало его суровости именно в тот момент, когда он уже был готов закричать на спорщиков, приказывая им убираться с глаз долой. Она смешила его, и хотя ему следовало бы как следует высечь ее за непослушание, он этого не делал. Он подмигивал ей и бросал яблоко из корзины, принесенной крестьянином в подарок.

Он никогда не прогонял ее, и в конце концов она просто усаживалась рядом с ним на полу, тогда как его наследник Игорь сидел по другую сторону от него на стуле, наблюдая, как князь ведет дела. Олег понимал, как, вероятно, выглядит в глазах своей дружины, поэтому время от времени участвовал в поединках, чтобы показать всем: да, он может быть мягкосердечным, когда речь идет о его дочери, однако воины пусть не рассчитывают на подобную снисходительность. «Противник, который уважает тебя больше всех, – мертвый противник»: эту поговорку отец вбил в него с раннего детства. И все-таки он был рад, когда и его военачальники начали позволять своим дочерям сидеть рядом с ними на хмельном пиру.

– Эрингунн.

Олег подошел ближе и сел, положил руку на лоб дочери, чтобы убедиться, что она еще жива. Он называл ее полным именем всего раз. Для него она обычно была Свава или Мышка, из-за ее привычки появляться в тех местах, где он ее не ждал. Однако Мышка – слишком скромное прозвище, поэтому он заменил его на Сваву, в честь одной из валькирий, дев-воительниц Одина.

– Эрингунн.

Олег назвал ее так, когда пришел взглянуть на дочь в день ее появления на свет и дать ей имя. Теперь же он знал, что называет ее по имени, прощаясь.

Слезы показались у Олега на глазах, поэтому он отвернулся от целителя. Он говорил с девочкой, глядя вдаль:

– Вот видишь, что ты наделала. Я не могу спуститься в таком виде к людям.

Внизу собиралась дружина. Одно дело – проявлять мягкосердечность, сажая ребенка себе на колени, совсем иное – ухаживать за ним, словно нянька.

Целитель, который понимал язык своего повелителя, только если очень внимательно слушал, ничего не сказал.

Понемногу Олег взял себя в руки и снова развернулся к целителю.

– Если она умрет, – сказал он, – то и ты умрешь. Ее положат на корабль, который сожгут вместе с ней, чтобы она отправилась в царство мертвых. Ты тоже будешь на этом корабле. Это большая честь для тебя, так что радуйся.

– Она не умрет, княже, только не на этой крыше, обложенная оберегами.

– Прекрасно, – отозвался Олег. – Если она останется в живых, я предоставлю тебе возможность поискать себе менее почетную смерть. Сможешь за мой счет растратить жизнь на женщин.

– Как ты щедр, княже, – сказал целитель.

Девочка пошевелилась, и он подхватил ее, чтобы она не скатилась с крыши.

– Ульфр.

– Что она сказала?

– Я не разобрал, княже.

Олег склонился к дочери. Девочка снова застонала, повторив слово.

– Не обращай внимания, мой господин, – сказал целитель. – В бреду люди говорят подчас такое, что…

– Ульфр.

Олег взглядом пригвоздил целителя к месту.

– Что ты там бормочешь? Она же ясно сказала «волк», я сам слышал. Что это означает?

– Дух может войти в нее в разных образах. Вполне вероятно, что в нее вошел дух волка и…

Целитель замолк, прочитав во взгляде князя бурлящий убийственный гнев. Князь, как было известно целителю, прекрасно разбирался в людях, видел их насквозь. Но еще целитель знал, что для Олега он сейчас единственная надежда.

Олег медленно кивнул, и целитель понял, что князь борется с собой, пытаясь обуздать свой гнев.

– Пусть лежит здесь, в прохладе. Если начнется дождь, неси ее обратно. Кроме того, следи, чтобы она не упала.

– Да, княже. Да, мой господин.

Олег в последний раз взглянул на дочь. Она покрылась испариной, лицо пошло красными пятнами, волосы намокли от пота.

– И молись нашим богам, – велел Олег, – потому что завтра, сдается мне, ты отправишься в их владения, сопровождая княжескую дочь.

Глава тридцать вторая. На пути к Христу

Поднявшаяся от дождей река походила в лунном свете на изломанную полосу свинца. В воздухе висела изморось, и Жеан понимал, что в лучшем случае его ждет впереди сырая и холодная ночь в мокрой одежде, если им удастся отыскать брод и спастись. Они спешно спускались по склону холма к берегу, где стояло несколько разрушенных крестьянских домов. Течение реки казалось необычайно быстрым. Весна выдалась сырая, дожди шли часто и подолгу. Но Жеан решил, что брод все-таки можно преодолеть. С другой стороны, ему до сих пор вообще не приходилось задумываться о подобных вещах. Он провел большую часть своей жизни в монастыре Сен-Жермен и никогда не путешествовал.

Викинги же не были так уверены в том, что переправа пройдет успешно. На гребне холма над ними собрался отряд всадников. Жеан насчитал двадцать человек. Рядом с ними были еще и пешие воины, наверное, два раза по двадцать. Преследователи увидели берсеркеров, их командир указал на них концом копья и ударил пятками лошадь, начиная спуск.

– Мы сможем переправиться на ту сторону? – спросил Астарт.

Молодой человек был в смятении, не зная, что лучше: нападать или отступать. Он сделал шаг вперед, затем назад, готовый делать что угодно, только бы не стоять на месте.

– Придется, – ответил Офети. – Быстрее, загоняйте мулов. Те, кто не ведет животных, возьмитесь за руки. Река здесь мелкая, но течение будет сильным. Если мы переправимся раньше, чем они нагонят, сможем спрятаться в лесу на том берегу. Главное, чтобы они не настигли нас посреди брода.

Воины зашлепали по воде, ведя за собой мулов. Не было никакого порядка, никто не соблюдал строй. Все просто вошли в реку разом, стремясь на другой берег, до которого было шагов сто пятьдесят. У Жеана не оставалось выбора. Он последовал за викингами.

Вода доходила до бедра и неслась очень быстро, Жеан даже покачнулся, войдя в реку. Но потом крепко встал на ноги. Исповедника по-прежнему изумляли произошедшие в нем перемены, он поражался тому, каким сильным и уверенным чувствует себя, несмотря на мощное течение. Викинги стояли на ногах не так твердо. Они пошатывались, останавливались, делали шаг и снова замирали, все время прилагая усилия, чтобы не лишиться равновесия.

Всадники на склоне холма пустились в неуверенный галоп. Викинги были плохими наездниками, это всем известно, и им было трудно заставить лошадей бежать быстрее. С другой стороны, особенной нужды в спешке и не было. Преследователи находились в четырех сотнях шагов, тогда как берсеркеры сделали всего десяток по воде и уже цеплялись друг за друга; им пришлось взяться за руки, чтобы двигаться вперед. Жеан видел, что у некоторых всадников за спиной висят луки. Собирался дождь, и если бы облака прямо сейчас закрыли луну, мир погрузился бы в спасительную темноту. Только облака не закрывали луну.

Всадникам оставалось сделать триста пятьдесят шагов, когда берсеркеры продвинулись всего на пятнадцать. Будет драка, а Жеану необходимо, чтобы эти люди отвели его в аббатство Сен-Морис. Астарт решил сесть на мула верхом и так добраться до другого берега. Еще трое последовали его примеру, вскарабкавшись на спины животных поверх тюков.

Жеан уверенно шел по бурным волнам, и семь викингов следовали за ним.

– Не получится! – прокричал Офети. – Лучше вернуться и принять бой.

– Нет! – выкрикнул Жеан.

Астарт уже собрал всех мулов и снова завел в реку, чтобы спасти оставшихся товарищей: он ехал на одном, а еще трех животных вел за собой.

Жеан схватил за руку первого из семи викингов, идущих цепью.

– Держись! – приказал он Эгилу, который вцепился в него, изрыгая проклятия. Потом Жеан прибавил шагу, волоча людей за собой.

Всадники теперь были в двух сотнях шагов. Жеан слышал, как они выкрикивают обидные слова:

– Что, трусы, бежите? Бабы, боятся принять бой!

– Иди сюда и скажи это мне в лицо! – проревел Офети, хотя с трудом держался на ногах.

Жеан прибавил ходу. Он чувствовал себя в воде совершенно уверенно и прекрасно держал равновесие. Теперь, когда он тянул их, берсеркеры двигались вперед гораздо быстрее. Пятьдесят шагов, пятьдесят пять. Всадники были уже на берегу. Шестьдесят шагов, семьдесят. Что-то плюхнулось в воду. Стрела.

Астарт подвел мулов к товарищам, и берсеркеры кинулись к животным. Трое сумели сесть верхом, еще трое схватились за тюки с поклажей, и мулы развернулись, спеша на берег. Только Офети не хватило сил последовать за ними. Он стоял в воде, пошатываясь, словно пьяный, который пытается вспомнить, где его дом.

В воду шлепнулись еще несколько стрел. Три всадника вошли в реку, направляясь к ним. Офети покачнулся и упал, взмахнул руками, пытаясь удержаться. Падая, он успел развернуться и упереться руками в дно, встав на четвереньки лицом к потоку. Снова посыпались стрелы, но на этот раз с противоположного берега. Это берсеркеры обстреливали подъезжавших всадников. Жеан шагнул к Офети, но и всадники были уже рядом. Он успеет протащить викинга шагов десять, не больше. Исповедник смотрел на всадников.

Их было трое, лошади шли вперед осторожно, высоко поднимая ноги. Что за нелепая ситуация! Сейчас берсеркеры на том берегу пытались снова загнать мулов в воду, чтобы выручить товарища, однако животные, уже совершившие два марш-броска по бурной реке, отказывались наотрез. Берсеркер по имени Вани сам пошел обратно, однако продвигался слишком медленно.

У трех всадников были копья. Жеан не знал, что ему делать. Он помог Офети подняться на ноги, и толстяк выхватил меч, но все равно с трудом удерживал равновесие, куда уж ему биться.

Жеан хотел забрать у викинга оружие. Но Офети вцепился в меч, не желая отдавать.

– Прошу тебя, – сказал Жеан. – Ты не сможешь драться, когда еле стоишь на ногах.

Офети кивнул и передал меч исповеднику. Монах шагнул навстречу всадникам. Викинги не привыкли сражаться верхом, однако у них не было выбора. Если они спешатся, то окажутся ровно в таком же положении, что и Офети, они не смогут стоять, в любой миг рискуя получить стрелу или копье, поскольку берсеркеры прикрывали товарища с другого берега.

Всадники еще немного проехали вперед и остановились перед Офети и монахом. Жеан позаботился о том, чтобы все их внимание сосредоточилось на нем, – он прыгнул на преследователей, взмахнув мечом. Мимо просвистело копье, но Жеан с проворством и силой ударил всадника мечом по ноге. Викинг закричал, страх всадника передался коню, и тот шарахнулся в сторону, сбросив седока в поток. За секунду он исчез в темноте. Второе копье едва не вонзилось в Офети, но он успел его перехватить, крепко вцепившись в оружие. Однако его противник был неглуп. Он попросту выпустил копье, отчего Офети потерял равновесие и снова свалился в воду. Жеан толкнул меч к берегу, а сам нырнул за викингом, уйдя с мелководья на глубину. Внезапно всадники остались вдвоем, и над рекой прозвенели пять стрел. Жеан слышал крики животного и человека, пока боролся с черной водой.

Еще только нырнув, Жеан уже пожалел о своем поступке. Тот, кого он пытался спасти, был язычник, враг его народа, однако монах действовал, подчиняясь инстинкту, даже не зная, умеет ли вообще плавать. Однако он с легкостью разрезал ледяную воду. Впереди, совсем близко, он заметил что-то – светловолосая голова большого викинга вынырнула на поверхность.

У Жеана не было времени, чтобы подумать, насколько странно то, что он, еще недавно едва живой калека, не способный без посторонней помощи совершать самые простые действия, теперь плывет под пронизывающей до костей ледяной водой, чтобы спасти человека, которого сам король Зигфрид прославлял как могущественного героя.

Офети было не за что ухватиться, не было ничего, что помешало бы ему уплыть обратно в Париж, в лагерь викингов, но сейчас его беспокоило даже не это. Вода была ледяной, а течение мощным. Однако Жеан быстро двигался, направляясь к цели. Исповедника как будто кто-то направлял, великана викинга он видел прекрасно, несмотря на темноту, дождь и бурные водовороты.

В четыре гребка монах оказался рядом с Офети и схватил его могучей рукой.

– Не выйдет, – сказал Офети. – Я утяну тебя на дно. Отпусти меня.

Жеан ничего не ответил, лишь погреб к берегу. Течение было сильным, но исповедник оказался еще сильнее, и он быстро добрался до суши и вытащил викинга. Огромный северянин лежал на холодной траве, выплевывая воду.

Жеан видел, как воины Ролло застыли на противоположном берегу, с сомнением всматриваясь в темноту. На этом берегу берсеркеры понемногу отступали к деревьям.

– Твои друзья уходят в лес, – сказал Жеан. – Нам бы лучше догнать их. Мне необходима твоя защита на пути в Сен-Морис.

Офети лежал на спине, раскинув руки, и пытался отдышаться.

– Как ты их видишь? Я в этой темноте не вижу дальше собственных сапог.

– Ты просто не в себе от холода, – сказал Жеан. – Отогреешься и тоже начнешь видеть.

Офети поднялся на ноги. Жеан поглядел викингу в лицо. Великан взирал на исповедника едва ли не со страхом.

– У меня прекрасное зрение, – сказал он. – Пойдем, пока отряд Ролло не набрался храбрости, чтобы переправиться. Благодарю тебя за то, что ты сделал для меня.

– Меня не благодари, благодари Господа. Никто не спасется и не погибнет без Его соизволения.

Офети кивнул.

– Будешь молиться со мной? – спросил Жеан.

Офети коротко засмеялся.

– Когда мы оторвемся от погони, я, если ты так хочешь, буду молиться с тобой. Если твой бог спас меня, господин Тюр не станет возражать, чтобы я поблагодарил его.

Исповедник улыбнулся. Уж не ради ли этого Господь освободил его от немощи – чтобы он обращал язычников? Очень может быть. Раньше он думал, что ни один из берсеркеров не вернется из Сен-Мориса. Теперь же перед ним открывался другой путь. Эти люди могут стать непревзойденными воинами Христа. Они впустят Иисуса и Его божественное присутствие в свои сердца и станут искоренять языческую ложь там, где пробьются ее всходы. «Господин Тюр» станет тем, кем и является на самом деле, – всего лишь тенью в истории.

– Пойдем же, – сказал Жеан. – Не отставай, если плохо видишь в темноте.

Они вдвоем вскарабкались на берег и побежали к кромке леса.

Глава тридцать третья. Подарок за подарок

В Ладоге же, много лет назад, целитель сидел и ждал последнего, как он понимал, заката в своей жизни, который превратит реку в извилистую огненную дорогу, похожую на дорогу в ад. Целитель был из булгар – обычно жизнерадостный темноволосый человечек, одетый в желтые шелка, которые вовсе не шли к его бледному лицу. Олег спустился с башни к своим воинам, и целитель остался на крыше один, если не считать больной девочки.

Он покачал головой, вспоминая, как его предостерегал отец: «У тебя есть дар, но используй его с умом. Если будешь исцелять многих, боги начнут завидовать тебе».

Он, конечно же, не слушал, он исходил все дороги вокруг Киева, неся людям свое искусство. Продавал амулеты и снадобья, однако знал, что эти средства, изготавливать которые его научил отец, помогают постольку поскольку. Истинный секрет его успеха заключался в том, что в первые годы он лечил за гроши или даже бесплатно, просто за еду. И все, о чем он просил взамен, – если больной поправится, пусть расскажет о лекаре другим.

И у него получилось. Исцеленные восхваляли его, а покойники никогда не жаловались. На третий год работы недужные на всем востоке обращались только к нему. А потом он услышал, что Олег ищет нового лекаря. И он обрадовался, словно дурак, когда князь выбрал его, не понимая, что успех целителя зависит не только от знаний, но еще и от репутации и удачи.

Он поглядел на больное дитя рядом с собой. Девочка была такая горячая, что от нее запросто могла воспламениться крыша. И она, в чем нет никаких сомнений, сожжет заодно и его, если он не вылечит ее. У целителя мелькнула мысль, не прыгнуть ли с башни, чтобы спасти себя от мучительной смерти в огне. Он больше ничего не может сделать для княжеской дочки. Последняя надежда целителя заключалась в том, чтобы поднять больную на крышу пред очи бога Тенгри, Вечного неба, но из этого ничего не вышло.

И тут он вспомнил об одном амулете, подаренном ему незнакомцем, которого он повстречал на дороге в Киев. Он путешествовал тогда с отрядом хазар, которые шли на восток. Они развели костер и оставили на всю ночь, потому что ходили слухи, будто вдоль дороги рыщет одинокий волк. Целитель волков не жаловал и никак не мог заснуть. Разумеется, волки были повсюду – он слышал, как они воют на холмах, – однако, зная, что один из них бродит где-то рядом, более того, уже нападал на стоянку и унес козла, хотя мог бы схватить и ребенка, целитель никак не мог успокоиться.

Постепенно, в самый темный час ночи, когда облака поглотили луну и остался только свет лагерного костра, целитель начал дремать сидя, заваливаясь набок. Но низкое рычание рядом с ухом немедленно заставило его проснуться. Рядом с ним у костра сидел волк. Целитель раскрыл рот, чтобы завопить, но чья-то рука зажала его.

Прозвучал голос:

– Хочешь кричать: «Волк! Волк!» – но какого волка ты боишься? Того, что сидит у костра, или же того, что обитает здесь?

Он ощутил, как острый прут впился в грудь, а затем, когда рука перестала зажимать ему рот, он развернулся и увидел воистину странного человека. Он был высок, бледнокож, безбород, с ярко-рыжими волосами, торчащими из-под окровавленной волчьей шкуры, которую он носил, словно шаман, накинув волчью голову на свою, как будто зверь подкрался сзади и схватил его голову в свою пасть. Если не считать шкуры, пришелец был совершенно обнажен, и на его бледном теле, извиваясь по-змеиному, играли отсветы костра.

Целитель оглянулся, высматривая волка. Но тот исчез.

– Здесь был волк, – сказал целитель.

– Теперь он тут, – ответил незнакомец, снова ткнув целителя в грудь.

– Я не понимаю, о чем ты, господин, – сказал целитель.

– Честолюбие – это разве не волк, который преследует нас, загоняя на бог весть какие высоты? Поэтому повторю снова: волк тут. – И палец чужака в очередной раз ткнул целителя в грудь.

– Прекрати в меня тыкать, – возмутился целитель. – У меня синяк будет!

– Разве у тебя нет мази от синяков?

– Нет у меня мази.

– Что же ты тогда умеешь исцелять? Ведь, судя по твоим амулетам и снадобьям, ты целитель.

– Я…

– Головную боль можешь?

– Могу.

Незнакомец крепко стукнул целителя по голове.

– Ой!

– Тошноту?

– Да, я…

Рыжий заехал ему кулаком в живот, да так сильно, что съеденный ужин метнулся к горлу и целителя вырвало на землю.

– Сломанные кости?

– У меня имеются некоторые знания. – Рыжий уже занес руку, однако целитель быстро договорил: – Но не в этой области.

– Н-да, дар исцелять в наши дни столь редок. Так сложно отличить истинного врачевателя от шарлатана.

– Мне можно доверять.

– Всем большим лжецам можно доверять. А ты король шарлатанов, потому что прежде всего обманываешь себя самого. Ты искренне неискренен, истинно фальшив. Внутри лжецов больше правды, чем во всех правдивых людях на свете. Ты так часто лжешь себе, что внутри тебя освобождается место для правды. Поэтому, когда ты говоришь людям, что способен их исцелить, это не может быть ложью, потому что внутри тебя осталась одна лишь правда, ибо такова участь всех, кто обманывает себя. Искренние жулики самые лучшие, это я тебе как на духу говорю. Мне нужно золотое кольцо, которое висит у тебя на шее на цепочке. Дай его мне.

– Зачем тебе кольцо?

– Это средство для исцеления лживого языка.

Целителю в тот миг показалось, что объяснение весьма убедительное, поэтому он снял цепочку и передал ее собеседнику, который, если только он правильно запомнил, покачал кольцо над своим ртом, затем опустил и проглотил.

– Мое кольцо, – сказал целитель.

Странный незнакомец наклонился к целителю, и тому показалось, что его голова превратилась в голову гигантского волка. Волк разинул широченную пасть и произнес:

– Теперь оно украшает мои кишки. Сунь руку и достань его!

Он говорил с такой неистовой силой, что целитель отпрянул от него.

– Ты откусишь мне руку, – сказал целитель. Почему-то ему вовсе не казалось странным то, что человек превратился в полуволка.

– Вот видишь, – сказал человек-волк, – я исцелил твой язык от лжи, теперь он говорит правду.

– Что я получу за кольцо?

– Совет, – сказал человек-волк, облизывая губы, как будто наслаждаясь вкусом проглоченного кольца.

– Какой совет?

– Ступай на север.

– Зачем это?

– Дождешься там самого князя обмана. Тот, кто лжет, живет в Ладоге. Это жрец притворства, лицемерия и неискренности, монарх лживости, жулик и мошенник, способный надуть любого, волк в овечьей шкуре, нарушитель клятв, лжесвидетель и бог. Сам король Дрянь. Я, кстати, его слуга, но, как и все слуги, питаю презрение к господину. Однажды я превзойду его, хотя для этого понадобится годик-два. Сегодня дадим ему то, чего он хочет, но завтра ему может уже не повезти.

Человек-волк облизывал языком свою морду, пока говорил, и целитель опасался, как бы эта тварь не разозлилась.

– Ты говоришь о Вещем Олеге?

– Олеге? Тебе известно, что его врачеватель нашел средство от всех болезней на свете? Тебе надо поспешить на службу к правителю.

– Я не смогу тягаться с человеком, который обладает такими знаниями.

– Вот оно, то самое средство! – сказал человек-волк, после чего вытащил непонятно откуда петлю для висельника, затянутую сложным тройным узлом. – Без сомнения, ты сможешь повеситься не хуже его. Не надо таланта, чтобы повеситься, мой любезный выдумщик, не нужны знания – самый темный парень от сохи сделает это не хуже благородного короля.

– Я не хочу вешаться, – возразил целитель.

– Только он один хочет вешаться. Только он.

– Кто это – он?

– Он – трое.

– Трое кого?

– Три человека! – Человек-волк отвесил целителю подзатыльник. – Тройной узел, такой, как этот, ждет, чтобы его затянули. А что есть петля, которая не затянута? Петля ли? Вовсе нет. Ибо если веревка не петля, то и все остальное, что не петля, тоже не петля, и тогда нет никакой разницы. Однако же та веревка, которая побывала петлей, но больше уже не петля, она все-таки больше не-петля, чем та веревка, которая никогда не была затянута, пусть она все равно еще не петля. Значит, у нас есть разные степени не-петлистости, и они соответствуют степеням петлистости, бывшей, настоящей и будущей – тройная петля времени. Когда что-то некогда побывало чем-то иным, сможет ли оно когда-нибудь стать прежним? Едва ли. А что есть петля, переставшая быть петлей? Не-петля. А если петлю завяжут снова? Она станет не не-петлей, которая снова петля. Это не узловая проблема, хотя и затрагивает узлы, как думаешь? И их три. – Странный человек, кажется, рассердился, словно объяснял целителю нечто очевидное, но оказалось, что тот слишком тупоумен, чтобы понять.

– Ты веришь в христианского бога. Я слышал ваши басни о трех в одном, однако я больше ценю своих старых богов, потому что они приносят мне удачу, – заявил целитель.

– Кто твои боги?

– Небо и небесная синева.

– Как убедительно непостижимо, – произнес человек-волк. – В наши дни все они таковы, сплошная тайна и загадка. Что бы ты сказал богу, который предложил бы тебе нечто действительно полезное? Настоящему богу, бледнокожему, рыжему и прекрасному бессмертному, который иногда любит являться в обличии волка?

– Я последовал бы за ним.

– А что, если ему без надобности такие жалкие последователи, как ты?

– Я бы… я бы…

Человек-волк зажал рот целителя одной рукой, а другой хлопнул его по спине так, что целитель кашлянул.

– Я сказал бы тебе спасибо, – проговорил целитель, подчиняясь незнакомцу, который делал что-то с его губами, чтобы получились именно такие слова.

– Я дам тебе амулет.

– Но что я должен сделать, чтобы его получить?

– Иди к Олегу, бери его золото. Только пусть его дочка с горячим сердцем выпьет это.

– Что выпьет?

Человек-волк вынул из мешка целителя пузырек и вылил его содержимое на землю. Затем впился зубами в собственную руку, и в пузырек закапала кровь.

– Я заключаю выгодные сделки с теми, кто меня чтит.

– Я возьму твой амулет.

Волк заткнул пузырек клочком ткани.

– Вот твой амулет, – сказал он. – Мои поздравления. Ты теперь инструмент уничтожения. Но не падай духом. Нам предстоит уничтожить смерть. Мы ее враги.

Он нацарапал что-то на куске бересты и протянул целителю.

– Эту руну должны знать сыновья человеческие, те, которые призваны исцелять и помогать. Вырежешь ее только тогда, когда придет нужда. Она гонит лихорадку.

Сидя на крыше под звездами, целитель не понимал, как мог позабыть ту ночь. Как позабыл об амулете, спасающем от лихорадки. Ему вовсе не казалось странным то, что он беседует с человеком, который в то же время и волк. Не казалось странным то, что он дал девочке кровь из пузырька, когда она однажды лишилась чувств. И его лишь немного встревожило, но не показалось странным то, что она вскоре после этого слегла с лихорадкой.

Маленьким ножом он снял кусочек бересты с крыши и нацарапал знак, который дал ему незнакомец. Что делать дальше, он не знал, поэтому просто приложил бересту к груди девочки. Девочка заговорила.

– Лжец. Где ты, лжец?

Она села, прижимая к себе кусочек бересты и дикими глазами озирая город.

В следующий миг целитель был на крыше уже не один. Вместе с ним, устроившись сбоку от девочки, сидел человек с бледным лицом и огненными волосами.

Он улыбнулся целителю и запел:

Когда на дереве высоком

Мертвец болтается в петле,

Я так раскрашу свои руны,

Что он сойдет и поклонится мне.

– Ты кто такой? – спросил целитель.

– Я лихорадка, – ответил бледный человек, – огонь, который пожирает кости внутри тела.

– Ты человек. Я встречал тебя раньше.

– Ты, домовой, ведьма-вещунья, – обратился человек к целителю, – вернись в свое тело.

Маленькая девочка не поняла, что означают его слова, однако догадалась, что рыжий человек приказывает целителю стать кем-то, кем он был раньше.

Целитель спустился в дыру в крыше, а бледнокожий незнакомец сел, держа девочку за руку. Она пошевелилась и взглянула на него.

– Ты мне снился, – сказала она.

– А ты снилась мне. Что я сказал тебе во сне?

– Что мой дом во тьме, – проговорила она.

– Так и есть.

– Я сама из тьмы.

– Так и есть.

– Здесь рядом есть тьма?

– Они нашли немного, копая могилу для Гиллинга, – сказал рыжий. – Хочешь посмотреть?

– Я обязательно посмотрю, – сказала Свава. – Я тебя знаю. Ты отец Волка. Ты породил смерть.

– Так и есть.

– У меня горячее сердце, все так говорят. Я тебя не боюсь.

– Верно.

– Кто я?

– Маленькая сломанная вещица, – сказал он, прижимая девочку к груди.

– Меня когда-нибудь починят?

– Сначала тебе нужно немного тьмы, чтобы свет внутри тебя засиял, – сказал рыжий. – Ты боишься темноты?

– Нет.

– Тогда идем со мной.

Свава спустилась по лестнице грузовой башни, прошла мимо лебедки, с помощью которой поднимали наверх товары и где теперь болтался на веревке целитель, похожий на забытый мешок, и вышла в город, держа за руку странного незнакомца.

Они подошли к незаконченному кургану, к вырытой яме, разверзшей под звездами черную пасть. На глубине двух человеческих ростов чернела еще одна яма.

– Римляне когда-то копали здесь шахты, – пояснил незнакомец, – но их преследовали неудачи. Много народу принесли в жертву, случайно и намеренно. Здесь поклонялись Меркурию. Он здесь жил. Старый Один, так его называет ваш молодой народ. Это то самое место.

– Что за место?

– Особенное место. Здесь можно увидеть то, что нужно увидеть.

– Эти тоннели – подземный город, жители которого вымерли, – сказала Свава.

– Ты уже видишь это? – переспросил ее спутник.

– Да.

Бледнокожий человек задрожал и выпустил руку девочки.

– Ты уверена, что не боишься темноты?

– Не боюсь, – сказала она. – Мне кажется, это темнота боится меня. Смотри, как она съеживается рядом со мной. Даже здесь она не смеет взглянуть мне в лицо.

– Темнота – это волк, который бежит от огня.

– Я огонь.

– Ты огонь.

– Я буду говорить с этими мертвецами, – сказала девочка. – Призраки, наверное, рады, ведь теперь у них нет жизней, которые можно потерять.

– Тогда входи.

Маленькая девочка шагнула вперед и наклонилась над дырой. Затем она присела на корточки и сползла вниз. Бог улыбнулся своей волчьей улыбкой, а затем отвернулся.


Олег в своем большом зале видел во сне богатые подношения, приготовленные им для Одина: воинов, убитых им в бою, золото, скот и рабов, брошенных в болото. Он видел, как сам складывает их в кучу: тела животных и людей, золотые и серебряные вещи, – но стоило ему на секунду отвернуться от кучи, как она немедленно съеживалась, и требовались новые тела, новые драгоценности, чтобы дар выглядел достойно. У сна свое понимание добра и зла, и Олегу казалось, что гора трупов будет только тогда выглядеть богатым подношением, когда ее тень дотянется до гор.

Во сне Свава стояла рядом с ним – бледное дитя в запачканной рубашке.

Она заговорила:

– Лучше вовсе не молиться, чем жертвовать слишком много. Любой дар всегда требует следующего.

Неужели он убил слишком многих, с излишним пылом отдаваясь войне, жертвовал богам слишком много рабов? Чего же боги хотят теперь?

– Милая, – сказал он, – я не думал, что он потребует тебя. Я не думал, что ты нужна богу.

Девочка, державшая правую ладонь на левом бедре, так, что рука наискосок пересекала тело, чуть ли не отмахнулась от его слов.

Вокруг него пели и жужжали странные знаки. Руны. Он сосчитал их. Их было восемь. Он лежал в постели, мокрый от пота. Встать он не мог. Ощущение было такое, будто на него давит тяжкий груз и грудь не может дышать.

Что-то извивалось на теле, словно змея, – руна, одинокая вертикальная черта с двумя косыми палочками, отходящими вправо из верхней части. Она скрипела и стонала, словно снасть на корабле, словно веревка, отягощенная весом висельника. Он знал имя руны. Ансуз. Олег поднял руку, чтобы коснуться ее, извивающейся перед лицом. Он увидел виселицы, черные столбы на холме на фоне зловещего заката. Поэтические строки проносились в мозгу, словно копья. Он видел всадника, скачущего по долине, девушку в саду под металлической луной, колодец и рядом с ним обезглавленное тело. Колодец Мимира, колодец мудрости. Он понимал, что видит сейчас не просто сон, а напрямую общается с богами.

Слова громыхали в мозгу, словно камешки, скачущие по ступеням каменной лестницы, руны пели вокруг него, звали его впустить их.

Знаю, как их вырезать, и знаю, как читать их,

Знаю, как расцветить их, знаю, как испытать их,

Знаю, как назвать их, знаю, как сосчитать их,

Знаю, как послать их, знаю, как послать их.

Олег поглядел на руну, похожую на виселицу, которая скрежетала и раскачивалась на его теле и в его сознании. Руна обвивалась вокруг него, душила его, выдавливала воздух из груди. Он ощущал стеснение в горле, тяжесть собственного тела, тяжесть своего сознания, подвешенного к шее. Он знал, чья это руна. О́дина. Одина-предателя, Одина-разрушителя, господина выжженной земли.

– Эта буква значит много, – сказала Свава, – хотя и не то, что кажется. Это руна обманщика. Твоя руна, потому что ты обманул меня.

– Свава, я же не знал!

Он протянул к девочке руки, но не смог коснуться ее. Он не смог даже сесть, как бы сильно ни старался.

– У меня твое пророчество, отец, то, которое обещал тебе бог.

– Свава, Свава!

Бледное дитя поглядело на него.

– Если три станут одним, то падальщик придет, – сказала она. – Разыщи девушку и защити от тьмы.

Свава развернулась спиной к темноте, и Олега сморил глубокий сон.

Глава тридцать четвертая. Призрачное дитя

Пока Жеан шел на восток, дождь не прекращался, обращая поля в болота, а торговые пути в реки. Сена вздулась, течение было таким сильным, что грести против него не получилось бы, даже если бы викинги раздобыли подходящее судно. По ночам под завесой облаков звезды были не видны, поэтому, доходя до мест, где река разветвлялась, они либо шли дальше наугад, либо ждали наступления дня, чтобы определить направление по солнцу. Жеан знал, что викингов будут принимать за разбойников, поэтому велел Фастару спрятать роскошный щит с изображением молота, а на простых щитах они мелом начертили кресты. На это берсеркеры согласились, но вот укорачивать одежду на франкский манер отказались наотрез. Офети заявил, что лучше погибнет от вражеского копья, чем из-за отмороженного зада.

Трансверсаль до Лиона была прекрасной старой римской дорогой, однако полной опасностей. Если им встречались путники, Жеан говорил им, что эти северяне обратились в христианство и теперь защищают его на пути в Рим. И его спутники доказали свою полезность. На дороге орудовали разбойники, однажды человек сорок преградили им путь под Осером, слишком трусливые, чтобы нападать, однако желающие испытать северян на прочность. Прочность у северян оказалась повышенная, и разбойники разбежались, когда Офети отдал приказ наступать. Нападавшие не могли тягаться с отрядом хорошо вооруженных, закаленных в битвах берсеркеров, поэтому исчезли так же быстро, как появились. Но с караваном крепких купцов – человек сто, не меньше – Жеану пришлось долго договариваться, убеждая их не трогать норманнов, поэтому, когда они подошли к Саону, стоявшему у них на пути, то двинулись дальше на юг по широкой реке.

Кое-как поместившись на речной барже – которая была немногим лучше простого плота, – завернувшись в плащи и сплавляясь по ночам, если позволяла луна, северяне теперь были не так заметны, как на торной дороге. Аббатства, которые попадались им на пути, были бедными и убогими, и викинги убедились, что Жеан говорил правду: хорошую цену им здесь не дадут. Викинги даже не пытались заходить на постоялые дворы, которые аббатства содержали для странников, и паломников и обычных путешественников, понимая, какой прием их там ждет. Человеческие останки, которые они несли с собой в мешке, издавали мерзкий запах, и их погрузили на наскоро сделанный плот из ветвей. Жеан невольно восхитился умениями викингов. Они сделали маленький плот мгновенно, и даже исповедник, проведший всю жизнь за стенами монастыря, понимал, что этот плот гораздо лучше украденного ими на речном берегу.

Викинги не кормили его, однако ему совершенно не хотелось есть. Он пил из реки, сознавая, что ничего другого ему и не требуется для поддержания сил. Это была часть Божьего благословения, того самого, которое исцелило его от немощи, считал он. Ему вспомнилось «Послание к римлянам», 14:17: «Ибо Царствие Божие не пища и питье, но праведность и мир и радость во Святом Духе». И Святой Дух действительно переполнял его. Иногда дождь так усиливался, что капли больно били по телу, однако Жеану не было холодно, он запрокидывал голову, чтобы напиться, и наслаждался вкусом, и приходил в восторг от свободы и силы, заключенной в его конечностях.

Он точно благословен. Болезнь, которая терзала его, пытки от рук Ворона и Серды оказались воротами боли, в которые вошел Бог. Да, ему пришлось есть нечистое мясо, однако теперь даже это не представлялось греховным. Вкус крови преследовал его, но не казался отвратительным. И это само по себе, думал он, послание от Бога, Господь велит ему не казнить себя за то, что совершили над ним другие, и не сомневаться в правильности случившегося. Он был освобожден от немощи своей ради какой-то цели. Все в нем кричало, чтобы он помолился и узнал, чего хочет Бог.

Когда Жеан молился, то делал это не так, как ткачи, мясники, свечных дел мастера или даже церковные старосты в Париже, когда просили о помощи или благодарили за милость, то есть вели безмолвную беседу. Жеан провел много лет, общаясь с Господом как с единственным товарищем, Его присутствие он ощущал в темноте кельи, Бог направлял все его мысли. Молитва была неотделима от всей жизни Жеана. Его жизнь сама некоторым образом была молитвой, каждый его поступок, каждая крошка пищи помогали ему служить Господу. Поэтому он сидел в темноте и холоде на барже, которую вели под черным небом викинги, погруженный в себя, смиренный, готовый отказаться от своей личности ради Бога.

– Дай мне знать, чего ты хочешь, Господи.

Покачивание баржи убаюкивало Жеана, холод куда-то отступил. Он провалился в недра собственного сознания, вздрогнул, как от толчка, переживая потрясение того момента, когда понял, что сила и свобода вернулись в его конечности. Слабость и неподвижность были ему так привычны, что свободное движение приводило в настоящее замешательство.

Пока Жеан молился, он снова чувствовал у себя в руках голову Серды, а быстрое движение, каким он сломал шею викинга, снова и снова повторялось у него в сознании. Он помнил из того мига кое-что еще – присутствие, да, присутствие, причем ничего подобного раньше он не переживал. Оно как будто оставило после себя узнаваемый росчерк. Жеана подмывало назвать его злом, однако оно было не вполне злом. Нет, это присутствие, незаметно наблюдавшее за ним, вовсе не имело отношения к морали. Он старался подобрать слово, чтобы пояснить, какое ощущение оно вызывает в нем, и лучше всего подходило слово «голод».

Движение баржи было неотделимо от движения его мыслей, направленных к Богу. Слова пятидесятого псалма пришли на ум. Он прекрасно знал его – «Помилуй меня…», – и ему вспомнились братья-монахи, поющие эти слова; пение было таким же ритмичным и умиротворяющим, как плеск волн о речные берега. Красота латинского языка зачаровывала его, однако несколько строк почему-то прозвучали на народном языке: «Дай мне услышать радость и веселие – и возрадуются кости, Тобою сокрушенные». «Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся». «Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою».

Кровь, на нем кровь. Ее вкус стоял у него во рту прямо сейчас, вкус мяса, которое засунули ему в рот. И еще он чувствовал ее запах, который сочился с маленького плота позади, запах крови и разложения, гнили и чего-то еще. Что же это за запах? Он чувствовал, что это кровь брата Авраама, однако запах был не такой, какой он ощущал на улицах Парижа или в тех бесчисленных случаях, когда к нему приносили больных, умирающих или уже мертвых. Этот запах сильно тревожил его. Запах, сильный и насыщенный, был почти приятен ему. Он голоден, понял Жеан, по-настоящему голоден, однако, как ни странно, мысль о еде внушала ему отвращение. Только слабый запах гниющего мяса, доносившийся с маленького плота, на котором плыли останки монаха, кажется, пробуждал интерес.

Мысли его блуждали, и те стихи, которые он слышал раньше, страдая от боли, снова пришли на ум:

Братья начнут

биться друг с другом,

родичи близкие

в распрях погибнут;

тягостно в мире,

великий блуд,

век мечей и секир,

треснут щиты,

век бурь и волков

до гибели мира;

щадить человек

человека не станет…[11]

Он заставлял себя снова и снова обращаться к молитве. Он был вынужден как следует напрячься, чтобы сосредоточиться, не слышать ничего, кроме слов внутри себя, и в то же время ему пришлось расслабиться, отказаться от обыденных мыслей, чтобы впустить в сознание Бога. «Почему ты избрал меня, Господи? Чего ты хочешь от меня?»

Деревья с набухшими почками, росшие вдоль реки, тянули к небу свои ветви, как будто тоже умоляя Бога дать им ответ.

На берегу что-то промелькнуло, какое-то светлое пятно.

Жеан вгляделся во тьму. Кто-то наблюдал за баржей всего в двадцати шагах от них. Сначала Жеан решил, что там ребенок, но, когда баржа подъехала ближе, он увидел весьма странное существо. «Девочка», – решил он, точнее, кто-то женского пола. Она была нищенкой, поскольку ее тело прикрывало только грубое одеяло из грязной шерсти. Но ее лицо поистине заслуживало внимательного взгляда. Оно было и не детским, и не взрослым. Оно как будто застряло между младенчеством и зрелостью, чудовищно вытянутое, бледное и сморщенное, с горящими ненавистью глазами. Жеан подумал, что она, наверное, умирает с голоду, однако невозможно голодать, живя у самой реки, где полно рыбы.

– Ты видел? – спросил Жеан, указывая на фигуру.

– Что? – спросил Фастар.

– Там, на берегу, ребенок.

– Я никого не видел, – сказал Фастар. – Ты, монах, с нами не шути, а то мы сами так пошутим, что не обрадуешься.

Жеан не мог поверить, что викинг не видел ребенка, однако, когда он сам обернулся, странного создания на берегу уже не было. Он снова сосредоточился на молитве, стараясь больше не думать ни о чем. Только то лицо так и стояло перед глазами, лицо ребенка, который видел слишком много страданий, лицо, сверлившее его неподвижным взглядом, в котором он читал только враждебность.

Плот приближался к излучине реки, где на широком и низком берегу возвышалось несколько домиков. Большое деревянное распятие стояло в начале дороги на Мон-Жу, по которой можно было затем попасть в Италию, в Рим.

– Это и есть то место, монах? – Вопрос задал Офети, толстяк и великан.

– Оно самое, – ответил Жеан. – Вы подождите здесь, а я схожу поговорю.

– Рабу не положено указывать хозяевам, – заметил Офети.

Исповедник смерил большого викинга мрачным взглядом.

– Ты сейчас на моей земле, – заявил монах, – и все, о чем мечтаешь, все, чего добьешься, зависит от меня. Если хочешь выжить, будешь делать так, как я скажу.

– Ты поклялся служить нам.

– И я держу слово, – заверил Жеан. – Вы сейчас нуждаетесь во мне, поэтому не позволяйте гордыне ослепить вас. Я послужу вам лучше всего, если сам вас поведу. Первое, что вам требуется сделать, – купить здесь одеяла и, если повезет, палатку или даже две. Местные крестьяне такое продают. Если в горах нам негде будет укрыться, мы замерзнем насмерть.

Офети поглядел на исповедника и согласно кивнул. Затем повернулся к Фастару.

– У этих монахов в голове дерьма больше, чем в коровнике, – заметил он, – однако суть они улавливают прекрасно. Пусть командует нами до тех пор, пока от него есть польза.

На берегу их встретили недоверчивыми взглядами, однако рыбак, сидевший тут же, проявил благоразумие и, заботясь о благополучии семьи, не стал задавать северянам лишних вопросов. Жеан снова пояснил, что это его телохранители, нанятые сопровождать его на пути в Рим. Рыбак кивнул норманнам и забормотал, как сильно он благодарен Богу за то, что этих людей можно купить, потому что, если бы их нельзя было купить, вся страна лежала бы в руинах. Потом он взял их деньги и отправил своего сына за одеялами и двумя небольшими палатками.

Когда мальчик вернулся, берсеркеры пустились в путь во главе с Жеаном, направляясь к ледяным горам и долине черного святого.

Глава тридцать пятая. Долина черного святого

Путь через горы был нелегок. Когда они немного поднялись, дождь сменился мокрым снегом, затем повалил настоящий снег. Снегопад прекратился, и новые потоки воды полились на холодные зеленые долины. На нижних склонах снег не лежал. Зато чуть выше все горы были укутаны белым саваном.

Они обогнули большое озеро с домами на берегах. Останавливаться на ночлег не стали, но Жеан срезал палку и сделал из нее крест, который понес высоко над головой. По этим дорогам постоянно ходили пилигримы, пусть и не ранней весной, и местные жители, кажется, ничего не заподозрили. Викинги трубили в свои рога и надеялись на удачу. Никто на них не нападал, им даже удалось купить немного хлеба. Переговоры вел Жеан, а норманны помалкивали. По совету местных они нагрузили мулов дровами. Идти по горам будет холодно, и на стоянках им потребуется костер.

Тело мертвого монаха тащили на грубо сколоченных салазках. Запах гнили викинги переносили с трудом, хотя Жеан не находил в нем ничего отвратительного.

– Надо сварить его, чтобы мясо отвалилось, – предложил Эгил.

– А где нам взять такой большой котел? – поинтересовался Офети.

– Тогда сожжем его, – сказал Эгил. – Слушай, монах, а жареный святой стоит столько же, сколько сырой?

Жеан ничего не ответил.

Когда они повернули на юг к перевалу, снег повалил хлопьями, а река, вдоль которой они шли, начала покрываться коркой льда. Берсеркеры были северянами, и их одежда вполне подходила для такой погоды, однако днем им приходилось идти без остановок, чтобы не замерзнуть. Ночи у костра они проводили пусть без особенных удобств, но более-менее сносно, а вот еды было совсем мало, только рыба, которую викинги наловили в реке, и купленный хлеб.

По счастью, мертвое тело промерзло и перестало вонять. Горы подступали все ближе, темные стены вздымались до самого серого неба. Казалось, будто они находятся в нижней точке между двумя гигантскими волнами, которые зависли над ними на мгновение, прежде чем обрушиться. Пять дней пути – и волны исчезли, растворились в снегах. В долине было негде укрыться, и дрова подходили к концу. Палатки стали настоящим спасением, хотя их бока раздувались, когда воины набивались внутрь. Зато в тесноте было теплее.

Северяне упрямо двигались вперед, глядя в землю под ногами. Если бы не дорога, натоптанная многими поколениями торговцев и паломников, они вряд ли смогли бы идти, они и так все время спотыкались и падали. Никто из викингов не жаловался, хотя Жеан видел, как они страдают. Исповедник никак не мог забыть лицо девочки, смотревшей на него с берега реки. Ему представлялось, что она до сих пор наблюдает за ним, просто он ее не замечает. Когда из тумана выступали скалы или водопады, ему порой казалось, что он видит ее лицо.

На шестой день погода сжалилась над ними. Тучи по-прежнему висели низко, но снег поредел, и они различали дорогу впереди. Жеан заметил, что Офети смотрит на него.

– Ты сильный мужчина, монах.

Жеан молча шел вперед.

– Когда ты ел в последний раз?

– Не помню.

– Недели две назад. И ты все равно идешь так, будто только что плотно позавтракал. Ты даже ноги тряпками не обмотал. Что придает тебе сил?

– Господь.

Офети кивнул.

– Расскажи мне о своем боге.

И Жеан рассказал ему. Как родился Иисус Христос, как появился на свет в хлеву среди животных, как Его воспитал плотник и как Он умер на кресте, чтобы человечество могло жить вечно.

Норманны любили слушать разные легенды, поэтому все они внимали ему с большим интересом. Особенно Офети был зачарован.

– Я испытаю этого вашего бога. Он будет жить в моем сердце рядом с Тюром, и я посмотрю, принесет ли он удачу.

– Христос не живет рядом с ложными богами. Ты должен отказаться от идола.

– Этого я делать не стану. Неужели твой бог настолько ревнив, что не потерпит рядом другого?

– Да, – сказал Жеан. – Если бы ты был крещен, однако не отказался при этом от дьявола, то Господь наказал бы твоих потомков до третьего колена.

– За что? – изумился Эгил. – У меня есть жена, но разве я не могу лечь с другой женщиной, если захочу? Разве моя жена проклянет меня, если узнает об этом?

– Твоя жена должна проклясть тебя. Потому что ты должен быть привязан к одной женщине.

– Я и привязан, но не настолько крепко, чтобы не повеселиться на сеновале с другой, если захочется. Какая женщина станет ругать за это мужа, ушедшего в поход? Разве бывают такие ведьмы?

– Господь говорит нам: «Не прелюбодействуй». Я расскажу тебе одну святую историю, посмотрим, сможет ли она поколебать твое языческое сердце.

И Жеан рассказал о Моисее, о том, как тот принес десять заповедей с горы Синай.

Офети и другие берсеркеры смеялись.

– Так вы, франки, верите, что исполняете заповедь «не убий»? Сколько же северян полегло бы, если бы вы не исполняли ее?

– Врагов Господа разрешено убивать. Существует справедливое и несправедливое убийство, и тексты ясно об этом говорят. Заповедь означает, что нельзя убивать просто так.

– А как вы узнаете, кто враг Господа?

– Простым людям нет нужды думать об этом, им указывают священники, – пояснил Жеан.

Викинги снова засмеялись.

– Похоже, это здорово всех устраивает. Мне нравится их бог, который понимает разницу между благородным сражением и убийством, – сказал Офети.

– В Нем моя сила, Он мой свет.

– Именно поэтому я и считаю его хорошим богом. Он сделал тебя могучим человеком.

– Так и есть, – согласился Жеан, – хотя я благодарил бы Его еще больше, если бы Он сделал меня слабым.

– Почему?

– Потому что Господь испытывает тех, кого особенно любит. Начиная с собственного сына, которого Он попросил пожертвовать собой.

– Это не такая уж большая жертва, во всяком случае, для нас, – сказал Офети. – После смерти ты просто попадаешь в чертоги Всеобщего Отца, чтобы вечно пировать и вечно сражаться. Смерть – это все равно что переселение в другие края, и многие наши соплеменники так поступают.

– Умирают в страданиях, прибитые к кресту гвоздями?

– Забавная смерть для плотника, – заметил Офети.

– Конунг Несбьерн как-то распял плохого строителя лодок, сказал, что научит того забивать гвозди, – вспомнил Эгил. – Мне кажется, это похожая история.

Жеан подавил гнев.

– Он знал, какая судьба Его ждет, и согласился добровольно, чтобы искупить наши грехи.

– Если честно, – вставил Офети, – то у меня самого было несколько дядюшек, которые знали, что валькирии уже парят над ними. Однажды Хегг и его парни попали в ловушку, их окружила толпа островитян на западе. Они могли бы сдаться и дождаться выкупа, но кто-то назвал дядю трусом – этот гад знал на нашем языке только одно это слово, – и тогда наши показали им, кто тут трус. Двое из десяти остались в живых, зато с тех пор в тех краях никто не называет нас трусами, так что дело того стоило. Этот Иисус – храбрый малый, это точно, однако в мире полно храбрецов. Да и другой мир существует!

– Когда человек повержен в прах, когда ему плохо, когда все сородичи отвернулись от него, мой Бог помогает ему встать и шагает рядом с ним. А твой?

– Тюр любит могучих воинов. Он предоставляет трусам выкручиваться самим, – сказал Офети.

Жеан развернулся к большому викингу и взял его за плечо.

– Я трус?

Офети поглядел ему в глаза.

– Ты уж точно не трус, – ответил он.

– Христиане не трусы. Давай я расскажу тебе по этому поводу одну историю. Ты знаешь, кто такой черный святой?

– Нет.

– Святой – тот, кто безукоризненно исполняет заповеди Господа, как это делал Маврикий. Его называют черным святым из-за цвета его кожи.

– Черная кожа! – изумился Эгил. – Он что, гном?

– Он служил в римском Фивейском легионе, потомок древних фараонов.

– Люди, живущие в тех краях, синие, – возразил Офети. – Я точно знаю, они так и называются – «синекожее племя».

– Для кого-то синие, для кого-то черные, – отмахнулся Жеан. – Фивейский легион был сформирован из одних только христиан, шесть тысяч шестьсот шестьдесят могучих воинов.

– Какая огромная рать, – сказал Офети.

– Зависит от того, насколько они храбры, – вставил Эгил.

Жеан продолжал:

– Они служили языческому правителю, цезарю Максимиану, который приказал воинам истребить все христианские семьи, живущие неподалеку, просто чтобы ублажить своего бога Меркурия. Легион отказался.

– Они поступили неправильно, если до того поклялись в верности своему конунгу, – сказал Офети.

– Они были крепко привязаны к своему Богу, – пояснил Жеан. – Когда весть об отказе дошла до цезаря, тот приказал убить каждого десятого легионера.

– И сколько это? – спросил Астарт.

– Много.

– Больше дюжины? – уточнил Офети.

– Получилось 666 человек, – сказал Жеан.

– И их товарищи стояли рядом и смотрели, как убивают такую толпу? – не поверил Эгил.

– Они были рады принять мученичество.

– Что это значит? – спросил Эгил. – Я вовсе не понимаю твоей латыни, монах.

– Возможность умереть во славу Господа.

– Для них было бы куда лучше убить во славу своего бога. Точно тебе говорю, если бы кто-то пришел и забрал столько народу из армии Ролло, его бы сочли могущественным конунгом, – сказал Эгил.

– Когда каждого десятого воина казнили, император снова отдал тот же приказ. Они снова отказались. Тогда он снова повелел убить каждого десятого из всех воинов, и снова, пока не осталось всего шесть человек. Тогда он убил и их, и легиона не стало.

– А не лучше ли им было просто защитить те христианские семьи? Тогда римскому конунгу пришлось бы найти других солдат и отдать приказ им, – произнес Офети.

Жеан пропустил вопрос мимо ушей, стремясь подойти к сути рассказа.

– Шесть тысяч, шесть сотен и шестьдесят шесть человек стояли и умирали на этом месте. Их кости, возможно, сейчас лежат у нас под ногами. Вы можете назвать их трусами?

– Даже и не знаю, как их назвать, – сказал Офети. – Я знаю, как назвать того, кто сражается, я знаю, как назвать того, кто бежит. Для того, кто ничего не делает, у меня нет имени.

– Он сказал, что его имя Сен-Морис, – напомнил Эгил.

Жеан заговорил вполголоса:

– Ты слишком несерьезен, Эгил, тебе следует трепетать перед моим Богом. Я не воин. Вашим идолам от меня никакого проку. Я был повержен в прах, дикари увлекли меня прочь из знакомых мест, моих товарищей убили, будущее обещало мне только смерть. Разве я дрогнул? Нет, потому что мой Бог – это Бог, полный любви. – Он схватился за наконечник копья Эгила и нацелил себе в грудь, пристально глядя на викингов. – Вы храбрые воины, но ваша храбрость – храбрость глупцов, которые не ведают, что ополчилось на них. Вы дрожали бы с головы до ног, если бы познали Его гнев. Однако Бог хочет любить вас. Он предлагает вам спасение, предлагает навсегда поселиться в Его доме. Если откажетесь, вас ждет проклятие. Вы будете связаны по рукам и ногам и низринуты в ад, где вас до скончания времен ждут муки в огне.

– Гореть вечно по воле бога любви? – переспросил Офети. Он был искренне озадачен.

– Он предлагает вам милость. Если вы откажетесь, то будете прокляты, – пояснил Жеан.

– Я бы сейчас не отказался от толики того пламени, – заявил Эгил. – Здесь прямо как в Нифхельме.

– В Нифхельме?

– Царстве ледяных великанов, – пояснил Офети. – Это под землей, поэтому я уверен, что мы далеко от этого места.

– Это просто глупая сказка, – сказал Жеан.

Офети пожал плечами.

– Но ведь и правда холодно. Нам здесь только белых медведей не хватает. Вот что я тебе скажу, – заявил он, – если твой бог пошлет нам этот монастырь, теплую постель и миску похлебки до наступления ночи, я поверю в него.

– Богу поклоняются без всяких условий. С Ним нельзя заключать сделки.

Офети был по-настоящему сбит с толку.

– Тогда что же вы делаете?

– Восхваляем Его.

– Ты хочешь сказать – льстите. Господин Тюр за лесть прибил бы на месте. Ему предлагают павших в битве храбрых воинов, золото и скот, а не слова, которыми ублажают слух женщины. Если с богом нельзя договориться, от такого бога нет проку.

Туман в долине редел. Жеан вглядывался в серый воздух. На фоне горы выделялся один утес, а под ним возвышалось нечто слишком правильной формы, чтобы быть творением природы. То был всего лишь контур, темно-серое пятно на фоне серости, однако исповедник знал, что это может быть только одно – монастырь. По долине разнесся какой-то звук. Это шелестел ветер, однако его шум напомнил исповеднику о том, что он скоро услышит. Пение. Монастырь славился своими акимитами – «неусыпающими». Монахи пели посменно, не останавливаясь, вот уже на протяжении четырехсот лет. Он поглядел в небо. Несколько часов пополудни, наверное, уже девятый час. Они будут петь «Песни восхождения». Жеан вспомнил слова одного из псалмов:

Сеявшие со слезами будут пожинать с радостию.

С плачем несущий семена возвратится с радостию, неся снопы свои[12].

От слов псалма в голове прояснилось, он снова был полон сил, чтобы бороться и обращать язычников. Ему необходимо помнить, что он имеет дело с простыми людьми. Его аббат говорил, что к Христу приходят разными путями. Может, ему просто следует предоставить северянам возможность отыскать свой путь. Жеан поднял глаза. Слева от него возносился к небу утес, и монастырь тесно лепился к нему. Неужели никто из викингов не видит строения?

– Если Господь пошлет вам монастырь, вы отринете от себя идола?

– Еще ему придется позвать шлюх, – заявил Офети. – Он же бог любви, наверняка у него в запасе имеется несколько. Только я слышал, что ваш бог не любит шлюх, и хотел бы я знать, что он тогда любит.

Исповедник отмахнулся от него.

– Честных мужчин и добрых жен. Некоторые служители церкви снисходительно относятся к шлюхам, поскольку в городах они оберегают от посягательств добрых жен. Но лично я не имею к ним снисхождения. Молитесь как подобает, и Господь пошлет вам жену.

– Все шлюхи еще и воровки, – заметил Офети, – зато по утрам они уходят. Одно дело, когда тебя грабит пират, и совсем другое – когда ты сам приглашаешь этого пирата к себе в дом, а он еще и возмущается, если ты вдруг испортишь воздух. Лично у меня жены нет.

– Ты не хочешь детей, Офети?

– А ты хочешь, монах?

Жеан фыркнул и поглядел на горы, которые в тумане казались просто громадными тенями. Как часто он читал людям нотации о слабости плоти! Как там говорил Эд, когда Жеан угрожал, что за сладострастие граф угодит в ад? «Легко быть праведным, когда Господь не оставил тебе иного выбора». Знал ли Жеан плотские желания? Конечно же, знал, однако он молился, чтобы они оставили его, и они оставляли, почти всегда. Держать подобные страсти в узде – еще не самое трудное. Господь поразил немощью его тело, лишил его зрения, и Жеан прекрасно понимал почему. Господь хотел сохранить его для себя. В удушливой темноте у него не было друга более близкого, чем Господь, и уж точно он никого не любил сильнее. Однако с тех пор, как в лагере викингов тьма коснулась его, что-то зашевелилось внутри, тоска куда более сильная, чем плотское желание, тоска по родственной душе, по прикосновению, не похожему на прикосновение тех рук, которые поднимали его, мыли, подстригали волосы или бороду. Почти всю свою жизнь он провел в темноте один на один с Богом. Он проклинал себя за неблагодарность, которая вынуждала его хотеть чего-то большего.

Жеан сознавал, к своему сожалению, что в монастыре, скорее всего, сыщутся шлюхи. Последние годы должность аббата занимали воины из благородных семейств. Хотя большинство монахов блюли службы и работали во славу Господа, водилось много и таких, которые только ели, пили и ублажали себя. Они были не монахи, просто младшие сыновья из семей, не знавших, к какому еще делу их приставить.

Теперь Жеан отчетливо видел монастырь и не понимал, почему никто из викингов его не видит. В воздухе стоял какой-то запах, очень сладкий, возможно, от готовящейся еды. Нет. Не еды, однако чего-то похожего. В запахе присутствовала нотка, какой раньше он не замечал, волнующий аромат, напоминающий аромат зрелого сыра: острый, сильный и все же утонченный.

– Ого! Смотрите! – Варн потирал руки. – Вы видите?

– Вижу, – отозвался Офети. – А что это?

– Это аббатство Сен-Морис, – сказал Жеан. – И если там найдется хоть одна шлюха, вы предадите души Христу.

Офети захохотал.

– Если она будет хорошенькая, то почему бы и нет! Что бы там ни оказалось внутри, понадеемся, что это дар твоего бога, а не моего.

– Почему?

– Потому что тогда пятьдесят злобных монахов выскочат, чтобы перерезать нам глотки, – пояснил Офети. Жеан вспомнил слова, сказанные большому викингу в соборе: «Твой бог Тюр благословил нас множеством врагов».

Жеан поглядел на викингов. Они были не в лучшей форме: голодные, замерзшие, с заиндевелыми бородами, плотно закутавшиеся в плащи и одеяла. Если братья из Сен-Мориса вдруг окажутся в воинственном настроении, северяне долго не продержатся.

Надо проявить осторожность.

– Ждите здесь, – велел Жеан.

Офети помотал головой.

– Мы идем с тобой.

– Если пойдете, они решат, что вы разбойники, и перебьют вас. Там пятьсот монахов, а в их аббатстве собраны величайшие сокровища христианского мира.

– Что-что? – переспросил Офети.

Жеан слишком поздно сообразил, что сболтнул лишнее, однако слово не воробей. Он был хотя бы рад, что преувеличил число братьев раз в пять.

– Это горное аббатство стоит на перепутье дорог, ведущих из Франции в Рим. Неужели вы думаете, что здесь никогда раньше не видели разбойников? Сотни разбойников или даже тысячи? Вас всего одиннадцать. Если я договорюсь, то еще до наступления ночи вы окажетесь в теплом странноприимном доме. Если вы не позволите мне договориться, то снова будете ночевать на морозе.

Жеан решил, что исполнит клятву: передаст аббату предложение викингов. Он не станет лгать. Останки принадлежат простому монаху, не святому. И Жеан понимал, что, как только объяснит, кто такие викинги, – а они язычники, – их жизни не будут стоить ни гроша. Теперешний аббат Сен-Мориса – младший сын влиятельного и воинственного бургундского дворянина. Подобных людей Церковь привлекала на службу за их силу, а не за набожность, и они не раздумывая хватались за меч. Исповедник нисколько не сомневался в том, какой прием ожидает северян. Не желая, чтобы они умерли, он собирался настаивать на том, что их возможно привести к Христу, однако все равно понимал, что визит в монастырь не обещает норманнам ничего хорошего.

Северяне недовольно ворчали, однако Офети сознавал, что у них нет иного выбора, кроме как согласиться на предложение Жеана. Однако, прежде чем исповедник ушел, большой викинг тронул его за руку.

– Ты силен телом, ты храбрец, – сказал он, – но я хочу напомнить тебе твою клятву. Мы пришли с миром. Если они убьют нас, тогда они станут цезарем, а мы превратимся в легион фивейских святых. – Он с силой ткнул Жеана в грудь. – «Не убий», как говорит ваш бог.

Жеан кивнул.

– И вот еще что. Тот воин положил голову на плаху не ради чьего-то спасения. Если твои братья явятся, мы их благословим.

– Благословите?

– Они ведь хотят отправиться к своему богу? Мы ускорим встречу.

Жеан улыбнулся викингу.

– Мы всю свою жизнь готовимся умереть, – сказал он, – однако я попрошу для вас защиты, если вы обратитесь к Христу.

– Сначала попроси, потом поговорим.

Жеан не тронулся с места, только поглядел в глаза великану викингу.

– Ты просто чудо какое-то, – проговорил Офети.

– Что?

– Ты не отвечал мне, когда я пытался торговаться, поэтому я решил вознести хвалы, как ты и говорил. Твоя мать воспитала могучего воина. Разве это не похвала?

– Моя мать меня не воспитывала, – сказал монах, – и, насколько мне известно, никто не воспитывал.

Глава тридцать шестая. Спасение

Всадники нагнали их на третий день, когда они направлялись к реке. Элис даже не подозревала, что кто-то идет следом за ними, однако, как только они выбрались из леса на открытый луг, за спиной послышался конский топот. Рана волкодлака выглядела еще хуже, уйти от погони они даже не надеялись. На реке не было лодок, бежать некуда.

Синдр сидел верхом с большим трудом, и в итоге Элис повела его коня за узду. Рана сочилась кровью, марая его одежду и пальцы, которыми он сжимал бок. Каждый вечер он уходил в лес и возвращался с куском коры, на котором рисовал один символ. Потом сидел, глядя на него, пока его не одолевал сон, и весь следующий день он сжимал кору в руке, пристально глядя на рисунок и бормоча в пространство:

Сильная руна мертвого бога,

вырезал тебя князь среди асов.

О́дин для асов,

Двалин для гномов,

Асвит для ётунов и для людей —

я вырезал сам для себя.

По мере приближения к реке его кожа, как видела Элис, становилась все бледнее. Она понимала, что одной ногой он уже стоит в могиле. Когда у них за спиной раздались возгласы конников, Синдр даже не повернул головы. А когда все-таки повернул, его трясло и он стучал зубами. Он едва сидел на коне, какая уж там битва.

Всадников было двадцать человек, двое нацелили на них копья, однако Элис не испугалась. Внешний вид всадников сказал ей все, что она хотела знать. Они сидели верхом уверенно, сжимали копья легко и умело, направляя коней в нужную сторону едва заметными движениями.

– Норманны, вам не уйти, стойте, сволочи!

Всадник заговорил на латыни с парижским акцентом, произнося слова грубо и в нос, без гортанных раскатов, характерных для тех франков, среди которых она росла.

Она закричала в ответ на том же наречии:

– Я сестра графа Эда, Элис, меня преследуют норманны и чудовища. Сойдите с коней и склонитесь передо мной!

Всадник, бывший у них за старшего, опустил копье и подъехал ближе, остановился рядом. Он оглядел ее доспехи, шлем на задней луке седла, меч на поясе. Протянул руку и коснулся ее головы.

– Где твои волосы?

– Убери руки. Если бы здесь был мой брат, тебя бы высекли за подобную дерзость. На меня напали северяне, и мне пришлось переодеться.

– Ни одна благородная дама не отрезала бы себе волосы, – заявил всадник. – Кто ты, ведьма?

Элис была так рада видеть франков, что охотно простила всаднику его грубость.

– Я дама, которая настолько добра, что даже не станет рассказывать о твоей неучтивости сьеру де Ланфранку, если ты сейчас же замолчишь.

Элис намеренно упомянула имя главного конюшего брата. Будучи рыцарем, этот всадник, конечно, не подчинялся Ланфранку, однако старый кавалерист – дед которого получил придворную должность еще от самого Шарлеманя[13] – мог сильно усложнить жизнь тому, кто его рассердил. Все знали, что Ланфранк питает к Элис самые теплые чувства и запросто вызовет на дуэль всякого, кто ее обидит. А очень немногие могли сравниться с ним в искусстве владения мечом.

Всадник покосился на товарища, рослого воина, который уже подъезжал к ним.

– Полегче, Ренье. Сомневаюсь, что граф обрадуется, если его сестра расскажет о твоих манерах, – сказал тот. Акцент в его речи звучал отчетливее. «Наверное, он с востока», – решила Элис.

– Не понимаю, как она могла отрезать волосы, – не унимался первый всадник. – Это же позор, стыд и позор.

– Равный изнасилованию и смерти? – уточнил рослый всадник. – Ты рос в маленьком Париже, Ренье. Если бы ты жил в большом городе, смутить тебя было бы не так легко. Тебе бы пожить немного в Аахене. Шевалье де Мозель к вашим услугам, мадам. Вы и есть наше задание, нас отправили искать вас.

– Значит, осада снята?

– Нет, мы прорвались. Однако это означает, что мы сможем прорваться и обратно. Северяне сейчас не так сплочены, как раньше, они в основном заняты тем, что дерутся между собой.

– Но вас ведь послали не только за мной.

Элис ошеломила мысль, что этих людей могли отвлечь от обороны Парижа ради нее.

– Нет, не только. Мы доставляли послание императору. Я уверен, что он уже движется нам на помощь. Наша задача выполнена. Мы нашли вас, теперь осталось всего лишь прикончить этих псов, которые посмели захватить вас в плен, и вы вернетесь в Париж к брату.

– Мы не псы, – начал Леший, – мы…

– Пожалуй, – согласился Мозель, – вы даже не псы, вы падаль для псов.

Он выхватил меч, однако Элис вскинула руку.

– Эти люди спасли меня.

Мозель поглядел на Лешего и волкодлака.

– Но вот этот явно норманн, – сказал он, указывая на Синдра.

– Некоторые северяне служили нам в прошлом и до сих пор служат нашему императору. Этот человек не состоит в союзе с данами, осадившими Париж.

Мозель принужденно кивнул.

– Тогда вели им спешиться. Торговец и язычник недостойны скакать на таких прекрасных животных.

– Прекрасных животных? – изумился Леший. – Да это же обычный вьючный мул!

– Для тебя и мул слишком хорош, – заявил Мозель.

Элис указала на Синдра.

– Он убил короля викингов.

Элис понимала, что ни один воин франков никогда не смирится с тем, что Зигфрида убила женщина. Одна только мысль о том, что женщине удалось то, чего не сумели они, покажется им настоящим оскорблением.

Мозель снова кивнул.

– Но Зигфрид, судя по всему, хорошенько его потрепал.

– В него попала стрела. Она до сих пор у него в теле. Вы можете ее извлечь?

– Фьебрас! – прокричал Мозель, развернувшись в седле.

– Он лекарь? – спросил Леший.

Мозель фыркнул в ответ.

– Он воин. Просто так получилось, что он ловчее нас всех извлекает разные занозы.

Леший спешился и помог человеку-волку сойти на землю. Элис видела, что встреча с франками вовсе не обрадовала торговца.

– Что, купец, прощай барыш? – обратилась она к нему на латыни.

– Уверен, твой брат вознаградит меня за страдания.

– Будем надеяться, что он не вознаградит тебя страданиями, – проговорила Элис, хотя тон у нее был самый легкомысленный и про себя она решила, что купец как минимум получит полную стоимость утраченного товара.

Она набросила на голову плащ, чтобы спрятать короткие волосы, и Мозель в тот же миг снял с шеи шелковый шарф и протянул ей. Уже через мгновение она выглядела благопристойно. Затем Элис отправилась в кусты и сняла кольчугу, которая была ей слишком велика. Она вернулась к всадникам и отдала Мозелю меч.

– Передай моему брату дар от этого дикаря, – пояснила она. – Он принадлежал королю викингов.

На Мозеля меч произвел сильное впечатление.

– Зигфрид был могучим воином, – произнес он.

Синдр лежал на земле, едва дыша. Фьебрас, который успел вынуть из седельной сумки большие длинные щипцы, склонился над человеком-волком.

– Он недолго протянет, госпожа, – произнес франк. – Лучше всего оставить стрелу там, где она есть, и позволить ему спокойно умереть.

– Но если ее вынуть, появится ли у него шанс?

– Шанс – это громко сказано, – проворчал Фьебрас, – но да, какой-то шанс будет.

– Тогда вынимай.

Фьебрас велел товарищам развести костер, затем сходил к реке и выдернул стебель тростника, который расщепил ножом. Сложив кусочки в кружку, он вернулся к волкодлаку. Синдра связали по рукам и ногам, туго стянув веревку. Два огромных франкских рыцаря уселись ему на ноги, остальные навалились на грудь.

– Для чего такие приготовления? – не поняла Элис.

– Мне придется проникнуть в рану на всю длину стрелы и сломать зубцы на наконечнике, – пояснил Фьебрас. – Ему это сильно не понравится, хотя момент самый подходящий. Рана сильно гноится.

– А это хорошо? – спросила Элис.

– Наши врачи сказали бы, что хорошо. Арабские не согласились бы с ними.

– А ты?

– Я делаю все, что в моих силах.

Фьебрас подошел к волкодлаку. Элис видела, что взгляд Синдра туманится, пот льет с него ручьями.

– Держите его, – велел Фьебрас.

Он сунул в рану щепку тростника, плотно прижимая к древку стрелы. Волкодлак дернулся, однако сидевшие на нем воины держали его крепко.

– Что ты делаешь сейчас?

Фьебрас постарался не выдать раздражения. В конце концов, вопросы задавала сестра его господина.

– Я накрываю наконечник стрелы. Если нам удастся раздвинуть плоть, стрела выйдет. Тростник не даст наконечнику поранить его еще сильнее. – Он осторожно потянул за древко, и Синдр дернулся. – Держите его как следует, – велел Фьебрас, – а не то будет еще хуже.

Он снова взялся за древко. На этот раз Элис показалось, что Синдр поднялся над землей, – только с помощью еще двух франков удалось справиться с ним.

– Сильный, – сказал толстяк, который держал его за ноги.

– Неужели у вас нет вина? – спросил Леший. – У меня на родине перед такими операциями человека поят вином.

– Вино для франков, а не для чужестранцев, – заявил Фьебрас. Он снова потянул за древко, и Синдр закричал. – Нет, – сказал франк. – Засело крепко. – Он выдернул окровавленную щепку и бросил на землю. – Госпожа, вы точно хотите, чтобы он терпел все это?

– Я хочу, чтобы он выжил, если он сможет выжить.

Фьебрас взял щипцы. Они были длинными, и их концы расширялись, словно клюв утки.

– Мой отец купил их у одного араба двадцать лет назад. Самый лучший инструмент для такого дела. Мальжер, подогрей масло.

Толстый франк плеснул из фляги на сковороду немного масла и поставил на огонь, который они успели развести.

– А вот теперь, – сказал Фьебрас, – держите его крепче.

Воины прижали Синдра к земле, и Фьебрас сунул в рану щипцы. Синдр впал в забытье. Он выкрикивал что-то на своем языке, но так неразборчиво, что даже Леший ничего не понимал.

Фьебрас зажал щипцами наконечник стрелы. Синдр лишился чувств, и толстый франк отпустил его ноги.

– Слава Господу, – пробормотал он.

Этот толстяк был самым крупным воином в отряде, он походил на бочонок в своей тунике желтого цвета. Фьебрас сжимал щипцы со всей силой, на какую был способен. Он велел принести масло и снова принялся за работу. Когда он извлек стрелу, в рану влили кипящее масло.

Элис была не в силах смотреть, она отвернулась, вознося благодарственную молитву за то, что Синдр без сознания. Наконец его перевязали и оставили отдыхать. Она принесла воды и смочила волкодлаку губы. Соотечественники смотрели на нее с недоумением, однако ей это было безразлично. Она обязана человеку-волку жизнью, в этом нет никаких сомнений.

Ее радость от встречи со своими немного утихла, и она начала рассуждать здраво. Элис вспомнила крестьянского сына, который с безумным видом говорил о птице, присланной, чтобы околдовать его, и Элис вдруг стало страшно. Леший подошел, чтобы присесть рядом.

– Только не рядом с госпожой, ты понял, торговец? – сказал Мозель.

– Позволь ему приблизиться, – сказала Элис.

Рыцарь покачал головой и отвернулся. Элис поправила шарф на голове, подчеркивая свой благонравный вид. Она обязана вернуть себе достоинство, утраченное с потерей волос.

– Ты должна рассказать им, – начал купец, – о воронах. Эти воины станут опасны для нас, если попадут под действие чар.

– Мои сородичи в подобных случая обвиняют не только колдуна, но и жертву колдовства, – сказала Элис. – Они захотят знать, какого демона я призывала, раз теперь ад проявляет ко мне интерес. – Она на мгновение задумалась. – Верить в колдовство – это ересь, однако, возможно, есть способ.

Она встала и подошла к Мозелю, затем отвела его в сторонку.

– Рыцарь, – начала она, – я хочу доверить тебе некую тайну, которая может показаться невероятной, однако это чистая правда. Ты сможешь сохранить тайну и донести ее до своих людей так, чтобы они поверили?

– Я постараюсь, госпожа.

– Возможно, тебе известно, что отец Жеан из аббатства Сен-Жермен встречался с графом Эдом перед тем, как на меня напали и я вынуждена была спасаться бегством.

– Известно.

– Исповеднику было откровение…

– Да благословит его Господь многими и многими откровениями.

– Воистину. Так вот что ему открылось. Я в большой опасности, мне угрожает весьма необычная смерть. Птицы принесут мне болезнь, исповедник Жеан сказал, что видел в своем откровении, как птица клюнула меня и я тяжело, может быть, даже смертельно заболела.

– Да. – Мозель был очень серьезен.

– Именно по этой причине ни одна птица не должна приближаться к нашей стоянке.

– Никаких птиц, кроме тех, которых мы собираемся положить в котел.

– Именно так. И исповедник уже много раз оказывался прав. Поэтому прошу тебя, пусть твои воины охраняют нас от птиц. Необходимо, чтобы часовые и ночью были настороже.

– Но ночью птицы не летают, и никакой опасности нет. Ни разу не слышал, чтобы на кого-то напала сова.

– И все же я хочу, чтобы так было, и я приказываю, именем брата.

Мозель пожал плечами.

– Как пожелаете, госпожа. Это сделать нетрудно. Ни одна птица не подлетит близко.

– Значит, это задание не покажется сложным твоим рыцарям.

Мозель отдал воинам приказ, не вдаваясь ни в какие объяснения. Однако его конники не были военным отрядом в духе старой римской армии. Трое или четверо – Элис узнала их – были vassi dominici[14] графа Эда, во всяком случае, именно так они будут называться, если Эд станет королем. Они были его вассалами, выходцами из благородных семей, не привыкшими бездумно подчиняться приказам. Но война научила их, что иметь над собой командира удобно, во всяком случае, в походе, поэтому Мозеля никто не стал расспрашивать дотошно. И все же благородные рыцари вовсе не собирались унижать себя, наблюдая за птицами, поэтому работу поручили Лешему. Элис пришлось проявить настойчивость, убеждая их, что необходимо наблюдать за птицами еще и ночью и что купец не справится один, и в конце концов было решено, что младшие рыцари будут сторожить посменно.

Солнце уже садилось, поэтому они разбили лагерь. К радости Элис, у франков оказались с собой палатки, и одну предоставили в полное ее распоряжение. Шестов у них не было, однако они нарубили столько, сколько потребовалось. Элис забралась под тяжелый отсыревший навес, и землистый запах напомнил ей сад в Лоше, где она с кузинами ночевала летом в детстве. Палатка не только позволила Элис уединиться, но еще и давала хоть какую-то защиту от воронов. Снаружи остались только часовые.

Синдр был варваром, поэтому спал под открытым небом. Хорошо, что ночь выдалась без дождя, и Элис накрыла его конской попоной. Лешему тоже не досталось места под тентом, поэтому он развел рядом с волкодлаком костер. Элис строго наказала купцу не трогать попону.

Завернувшись в плащ короля викингов, Элис провалилась в сон. Во сне она снова оказалась в замке Лош, и ее сестры чего-то боялись. В маленькой палатке, в которой они обычно играли, кто-то был. Она стояла у полога и прислушивалась. Изнутри доносилось отчаянное хлопанье. Кто-то угодил в палатку и не мог выбраться. Кто же это так шумит? Она знает! «Этот звук, – догадалась Элис, – издает напуганная до смерти птица».

Глава тридцать седьмая. Что случилось в аббатстве Сен-Морис

Жеан поднял свой крест и двинулся к монастырю под огромной скалой, к стенам и контрфорсам церкви, которая возвышалась впереди подобно острову в океане.

Никто не вышел ему навстречу. Квадратное строение перед стенами монастыря, служившее странноприимным домом, пустовало, если не считать кур, укрывшихся здесь от холода. В запустении не было ничего странного – паломники пустятся в путь не раньше, чем зима окончательно отступит. Только настоящие святые или же настоящие безумцы решатся на поход через горы, пока лежит снег. А если учесть, что идет война – на западе и на севере стоят норманны, на востоке беспокоят баварцы и славяне, и повсеместно происходят стычки между отрядами императора и его племянника, – паломников будет даже меньше обычного.

Жеан дошел до ворот в стене монастыря. Они были толстыми и надежными, хотя и широкими настолько, чтобы проходила телега. В воротах имелась небольшая дверь для пеших странников. Жеан постучал. Никто не открыл. Он повернул ручку и толкнул дверь. Та отворилась. Жеан ощутил смутное беспокойство, хотя и не думал, что дверь будет заперта на засов. Монастырь находится далеко от моря, путь к нему лежит по хорошо защищенным землям. Дверь наверняка запирают на засов только в опасные времена.

Он обернулся, чтобы посмотреть на викингов. Их было почти не видно в тумане. «Уже скоро им надоест ждать и они войдут в странноприимный дом», – решил он. Они не станут мерзнуть из опасения оскорбить других своим присутствием. Жеан шагнул на территорию монастыря. Перед ним возвышалась церковь, слева тянулись арки монастыря, однако в воротах никого не было. Больше всего его беспокоило то, что он не слышал пения. Из церкви должна доноситься вековая песнь. Церковь представляла собой строение из светлого камня с башнями по углам. В той стене, под которой стоял Жеан, были прорезаны четыре арочных окна, в которых блестели узорчатые дорогие стекла синего цвета. Жеан вспомнил, каким богатым считается монастырь Сен-Морис, и запер за собой дверь на засов.

Он направился к церкви. Дверь ее тоже оказалась не заперта, и он шагнул внутрь. Ему потребовалась секунда, чтобы глаза привыкли к полумраку. И снова этот запах – насыщенный, кислый, возбуждающий аппетит. Жеан никак не мог определить, откуда он исходит. И что это пахнет? Какое-то варево? К этому запаху примешивался еще один, несколько неуместный здесь: мощный запах конского навоза.

Он прошел через притвор, простой, ничем не украшенный. Да, это явно дверь для бедных. Главный вход – дверь для знатных паломников – находится на другой стороне церкви. Исповедник миновал притвор и вошел в храм. Свет, пробивавшийся снаружи, был слабым, и поначалу арочные застекленные окна показались похожими на тоннели света, уходящие в черную пропасть. Слева от него, за алтарем, возвышались аркой ворота, перед ними был проход, где обычно стояли монахи, глядя на роскошный алтарь из золота и серебра, увенчанный изображением Христа на кресте. Свет играл на золоте, танцевал и переливался, словно сверкающие монеты в фонтане.

Интересно, откуда взялся такой образ? В монастыре был фонтан, и посетителям не возбранялось кидать в воду мелкие монетки. Монахи не запрещали, хотя лично Жеан не одобрял подобную практику. Эта традиция, насколько ему было известно, осталась от римлян, и от нее разило идолопоклонничеством. Монеты в фонтане были последним его детским воспоминанием, после чего Дева забрала у него зрение.

Жеан понял, что слышит какой-то звук. Чье-то дыхание. Или что-то еще? Под алтарем что-то шевелилось. Он вгляделся в темноту. Сумерки сгустились еще сильнее, и окна теперь просто тускло поблескивали. Он почти не различал ничего из обстановки.

Он подошел к ветвистому подсвечнику и нашел лежавшие рядом кремень и трут. Спустя несколько мгновений высек огонь и зажег свечу, затем еще одну, и еще, пока все четыре свечи в канделябре не загорелись. И сделал шаг вперед. У алтаря он остановился и поднял канделябр повыше. Послышалось движение, фырканье, затем что-то блеснуло, но не золотом алтаря, а темно-коричневым. За алтарем, привязанная рядом с ним, обнаружилась лошадь. Она стояла смирно, но все равно издавала обычные для лошадей звуки. Ее фырканье и постукивание копытами казались настолько неуместными в церкви, что Жеан не сразу понял, что видит. На полу лежало седло с высокими луками на франкский манер, а рядом – порядочная куча навоза. Жеан ощутил, как в груди поднимается волна гнева на того, кто превратил Божий дом в конюшню. Франк бы никогда такого не сделал.

Он подумал, не вывести ли животное на улицу, однако что-то здесь смущало его. Может, позвать викингов? Он поглядел на золотой алтарь. Нет, если он позовет их, они разломают алтарь и к утру уже окажутся на полпути к морю с остальными сокровищами монастыря.

Жеан пошел к другому выходу из церкви, прихватив с собой канделябр, а лошадь осталась в темноте. Перед исповедником выросла боковая дверь, ведущая к дормиторию. Она тоже была открыта. Жеан вышел на холодный воздух. Спальни монахов находились в большом двухэтажном здании, которое он едва различал в отблесках пламени свечей. В окнах не было света, что нисколько его не удивило. Он будет выглядеть попросту глупо и вряд ли внушит уважение к себе, если разбудит монахов. Может, бургундская традиция позволяет приводить животных в храм, хотя он в этом сомневался.

Исповедник спустился по лестнице, и пламя свечей затрепетало от его шагов. Он замерз и решил, что те, кто еще не спит, должны быть в «теплом доме», единственной части монастыря, за исключением кухни, где дозволялось разводить огонь. Монахам полагалось вести аскетическую жизнь, однако зачастую половина братии в ночи, подобные этой, спала у огня. Он догадался, что «теплый дом» должен располагаться в нижнем этаже дормитория, откуда теплый воздух поднимается в спальни.

Справа от Жеана находилось низкое здание с маленькой дверцей. Он интуитивно догадался, что это ризница, где хранятся священные сосуды для праздничных месс. Снег под дверью ризницы был другого оттенка, почти черный в мерцании свечей. Что-то тащили из ризницы, что-то, оставившее длинный темный след на белом снегу. И пах след насыщенно и кисло. Не задумываясь, Жеан протянул руку и зачерпнул горсть снега. Снег растаял в руке, оставив пальцы странно липкими. Жеан лизнул пальцы и ощутил, как его пробирает дрожь. Вкусно. Неужели кто-то разлил здесь похлебку? Но если это еда, то он такой еды никогда не пробовал. От нее веяло морозной свежестью, от нее по спине, рукам и ногам бежали мурашки.

Он огляделся по сторонам и потянул носом воздух. Запах снега наполнял его, от него волосы на затылке вставали дыбом, он глотал слюну, ему казалось, будто его выдернули из дремы у жаркого очага.

Жеан пошел по темному следу. Подальше от стены свежий снег прикрыл пятна, однако запах никуда не делся. Он погрузил в снег пальцы. Липкая субстанция была там. Жеан поставил канделябр, затем раскинул руки и принялся бешено копать снег. Кажется, все пространство внутреннего двора было залито темной жижей, едва прикрытой недавно выпавшим снегом.

Жеан размазывал эту жижу по лицу, совал горстями в рот, потом лег на снег и принялся лизать его, словно пес. Никогда еще он не был так голоден. Казалось, будто все дни, проведенные без еды, когда он равнодушно наблюдал, как викинги готовят пойманную рыбу или дичь, вернулись, чтобы взять свое, и его охватила бешеная жажда того, что скрыто под снегом.

Он не знал, сколько пролежал так, вылизывая снег, но в себя его привел какой-то шум. Ага, снова лошади. Он поднялся, мокрый и дрожащий, хотя и не от холода, вовсе не от холода. Его разум как будто рассыпался на множество частей, он не мог привести рассудок в порядок, как если бы его обычная способность мыслить находилась рядом, но была недоступна ему, бесполезна, как книга бесполезна для слепого. Он поднял канделябр. Горела только одна свеча, и от нее он зажег остальные три, после чего вошел в очередную открытую дверь, в большое здание справа. Это оказалась трапезная – просторный обеденный зал монастыря, где скамьи были сдвинуты к одной стене, а рядом с ними валялся перевернутый длинный стол. Жеан помотал головой, пытаясь прийти в себя, помолился, прося наставления и вразумления, и постепенно в мозгу прояснилось. Здесь стояли лошади, шесть лошадей. На этот раз он заметил, что, хотя все животные были отличными скаковыми лошадьми, седла, сложенные в углу комнаты, оказались вьючными. Более того, среди них лежали два прекрасных франкских седла для верховой езды, тоже переделанные для того, чтобы вешать по бокам большие корзины. Жеан до своей слепоты успел повидать достаточно лошадей, чтобы ясно понимать – такие замечательные животные, как эти, не должны носить грузы. За одного такого скакуна можно получить пять вьючных животных. Еще он знал, что северяне – скверные наездники и ничего не понимают в лошадях.

Он вышел из трапезной, вернулся в дормиторий. «Теплый дом» в нижнем этаже был отличный, с проложенной под полом римской системой трубопроводов, и отдушины для горячего воздуха находились прямо у него под ногами. Жеан наклонился. Кто-то засыпал их землей. Он открыл дверь и вошел.

Жеан отшатнулся и невольно вскрикнул. В небольшой комнате размером десять на десять шагов, сгрудившись у остывшего очага, сидели мертвые норманны, человек сорок или пятьдесят. Воздух был мутным от дыма погасшего огня, однако в сиянии свечей Жеан все равно сумел рассмотреть тела во мгле. Они сидели, привалившись друг к другу или к стенам, вокруг были разбросаны дорогие блюда и подсвечники; один викинг, настоящий великан с тремя шрамами на лысой голове, восседал на великолепном стуле из золота и эмали – на реликварии святого Маврикия, в котором хранились мощи святого. Никто здесь не шевелился, и Жеан понимал, что выживших среди норманнов нет.

«Праздничную трапезу прервал ангел смерти», – решил Жеан. Сердце учащенно забилось. Он обливался по́том, несмотря на холод, слюна выделялась так обильно, что уже стекала по подбородку. Может, на него напала та же болезнь, которая поразила викингов? Он так голоден! Викинги явно заглянули на кухню, прежде чем уйти, у них в руках и на коленях были недоеденные куски хлеба, сыр, жареная птица, какая-то еда валялась и на полу. Только эта еда не вызывала у Жеана аппетита. Должно быть, он заболел. Умирать с голоду и при этом испытывать отвращение к пище – явный признак какого-то расстройства, недуга.

Он поднял подсвечник и вошел в комнату, чтобы внимательнее рассмотреть одного мертвого воина: юношу лет пятнадцати, светловолосого, безбородого. У него изо рта пахло дегтем, на губах застыла черная пена. Так же выглядел и его сосед, и сосед соседа. На коленях у великана с тремя шрамами стоял большой черпак с монастырским пивом, которое он так и не выпил. У него за спиной виднелся бочонок с проделанной наверху дырой. Жеан понюхал пиво. От него тоже попахивало дегтем. Яд. Но почему в комнате так дымно? Жеан поглядел на пол. Кто-то пробил в полу отверстие, и дым отопительной системы поступал напрямую сюда. Кто-то умышленно убил этих людей самым изощренным способом.

Жеану вдруг стало очень холодно. Он взял у одного из викингов плащ и, немного подумав, позаимствовал у великана со шрамами меч в ножнах и на перевязи – отличный франкский клинок. Народ торговал с захватчиками, какими бы карами ни грозили правители.

Прежде чем уйти, он положил руку на ковчег, встроенный в сидение золотого стула, – именно здесь хранились мощи святого Маврикия. Рассудок Жеана прояснялся лишь на какие-то мгновения, и он воспользовался одним таким мигом, чтобы обратиться к Богу.

– Дай мне силы, – проговорил он. – Объяви свою волю. Сделай меня своей правой рукой, Господи, чтобы я служил Тебе.

Однако это никак не помогло. Жеан не мог избавиться от тумана в голове, не мог понять, как быть дальше. Рассудок его покидал. Он мог думать только о своем голоде. По сравнению с его голодом даже вопрос о судьбе монахов уходил на задний план. Однако чего же он хочет?

Он вернулся в «теплый дом» и прошел через него в лазарет. Может, там отыщется какое-нибудь снадобье или слабительное, которое избавит его от тумана в голове? Он открыл дверь и заглянул внутрь. В помещении стоял металлический запах рубленого мяса. В кроватях лежало человек пять монахов, их выбритые макушки заблестели в пламени свечей, словно диковинные розовые цветы. Жеан ощутил, как в нем поднялась волна облегчения, но в следующий миг он понял, что чего-то не хватает. Не было слышно ни дыхания, ни храпа. Только стук собственного сердца отдавался в ушах. И только теперь он как следует рассмотрел то, что было перед ним. Два ближайших к нему монаха лежали в обычных позах, зато остальные свешивались с кроватей, изогнувшись под неестественными углами. Их тела были изрублены мечами.

Жеан отчаянно нуждался в помощи, однако ему некуда было за ней пойти. Необходимо послать гонца в ближайший монастырь. Который из них ближайший?

Он прошел в конец лазарета. Неужели никто не выжил? И тут он увидел его. В отблесках пламени свечей вырисовывался силуэт человека, который смотрел на него. Жеан вздрогнул. Человек неподвижно стоял в дальнем конце помещения, смотрел на него, однако ничего не говорил.

– Что здесь произошло, брат? – спросил Жеан.

Монах ничего не ответил. Жеан сделал еще шаг.

– Брат?..

Подойдя ближе, Жеан понял, что с монахом что-то не так. Стоял он как-то неправильно. Как будто подавшись вперед всем телом, словно перегнулся через стол. Жеан сделал еще несколько шагов в темноту и поравнялся с монахом. Да, это монах, он видел по тонзуре, однако внимание исповедника привлекло кое-что иное.

У него на шее была затянута петля, и веревка тянулась к потолочной балке. Жеан протянул руку и тронул щеку монаха. Он был холоден, словно рыба на разделочной доске. Похоже, нет смысла перерезать веревку. Жеан взглянул на узел, которым была стянута петля. Очень странный узел: тройной, из входящих друг в друга треугольников. Жеан сглотнул комок в горле. Он не сомневался, что раньше уже где-то видел такой узел. Жеан выхватил меч и коснулся своей одежды. Туника спереди была мокрой, и у него изо рта тянулась тонкая нитка слюны.

Сколько монахов было в Сен-Морисе? Пять мертвецов только в лазарете. Но должно было остаться не меньше пятидесяти, даже шестидесяти человек. Что же с ними случилось? Где служки, ученые, послушники? Жеану оставалось только надеяться, что они, по милости Божьей, отправились на зиму куда-то в долину или же просто ушли по неизвестной причине.

Однако его неудержимо влекло к покойникам. Рот был полон слюны. Жеан помотал головой, охваченный ужасом, не в силах признать, какие мысли одолевают его. Надо немедленно покинуть лазарет. Жеан побрел к двери, выронив на ходу канделябр.

Лошадь в храме заржала. Жеан услышал, как кто-то произнес в тишине одно-единственное слово на языке норманнов. Он знал это слово. «Тише». Кто-то успокаивал животное. Он оставил свечи там, где они упали, даже не пытаясь зажечь их снова.

Жеан стиснул меч и прокрался через двор, затем поднялся по лестнице к двери, едва различимой в темноте. Она так и стояла приоткрытой, как он оставил ее, выходя. Как можно тише он вошел в храм. Задернул за собой полог, отделявший храм от притвора.

Горела одинокая свеча – бутон света на огромной темной поляне церкви. Он никого не видел в темноте, только золото алтаря лоснилось в пламени этой свечи. Вот ниже блеснул еще один предмет – серебряная полоса на полу. Сначала он никак не мог понять, что это такое. Предмет по форме походил на полумесяц, но по нему то и дело пробегала черная тень.

– Я чищу свой меч, монах Сен-Мориса. Не заставляй меня снова его марать.

Жеан не понял, кто с ним говорит, однако ответил спокойно:

– Я не монах этого монастыря.

Послышался звон, и кто-то поднялся. Лошадь, напуганная шумом, забилась и заржала в темноте.

– Тогда кто ты?

Жеан ничего не ответил. Гнев и враждебность, каких он никогда не испытывал раньше, переполняли его. Лица человека он так и не увидел, однако прекрасно узнал голос. Хугин, Хравн, Ворон, тот, который истязал его.

Ворон заговорил неуверенно:

– Вероятно, ты видел то, что тебе трудно понять. Я…

– Где монахи? – перебил его Жеан.

Ворон вскинул голову, как будто задумавшись над вопросом.

– Иди сюда, раздели со мной ужин. У меня выдался нелегкий день, и я был бы рад немного забыться за разговором и отдыхом.

Жеан вышел на свет. Хугин заморгал, глядя на меч в руке исповедника.

– Спокойно поговорить не получится, пока у тебя в руке оружие, – сказал он.

– Ты убил монахов?

Ворон поджал губы.

– Не всех, пока еще не всех, – ответил он, – хотя не исключено, что такая необходимость возникнет. Прошу тебя, присядь. Я не такое чудовище, каким могу показаться.

Жеан опустил меч, положил на пол и сел рядом, завернувшись в норманнский плащ. Ему нестерпимо хотелось уничтожить мерзавца, однако для начала необходимо узнать, что же произошло, почему столь странные силы ополчились на госпожу Элис.

От чародея воняло чем-то, несло едким запахом железа и соли.

– Где монахи? – Жеан видел, как дыхание вырывается облачком пара в свете одинокой свечи.

– Внизу.

– Живые или мертвые?

– И те и другие.

– Внизу где?

– Я скоро тебе покажу.

Он говорил не тем голосом, каким беседовал с королем, не тем, каким обращался к Жеану, терзая его птичьими клювами. Теперь его голос звучал спокойно и тихо. Теперь Ворон бормотал, выговаривал слова слабо и невнятно, едва слышно.

У Жеана закружилась голова. Голод не отпускал его, этот чудовищный голод, желание лизать сладкую жижу из-под снега. Что же с ним такое? К этому, чувствовал он, причастен Ворон. Исповедник сглотнул ком в горле, прося Господа указать ему верный путь.

– Ты убил всех викингов.

Ответа не последовало. Ворон просто сидел, таращась в пустоту.

– Зачем ты их убил? Они же твои сородичи. Зачем?

Ворон огляделся по сторонам. В его глазах сквозил страх.

– Воля Господня.

– Что ты можешь знать о воле Господней? Ее постигают в молитве или из папских эдиктов.

– Но ведь Бог хочет, чтобы викинги умирали. Разве ваши монахи, эти ваши Эболус и Джоселин, погибшие в Париже, сражались не для того, чтобы истребить северян?

– Они вели справедливую войну по святому Августину: войну во имя добра, по величайшему соизволению, ради восстановления мира. – Жеан говорил вполголоса.

– Ты не монах, я вижу по волосам, однако говоришь как монах, – заметил Хугин.

– Я монах, – возразил Жеан, – просто мне пришлось проделать трудный путь.

Жеан огляделся. Что-то как будто двигалось в темноте: только что было здесь, а в следующий миг исчезло. Ворон потер лоб и поглядел в пол. Он словно собирался с силами, чтобы продолжить разговор.

– В таком случае знай, что смерть этих викингов и этих монахов никак не оскорбит Августина. Они умерли или умрут во имя добра, по величайшему соизволению и, как ты сказал, ради восстановления мира.

– Ты их ел?

– Что?..

– Говорят, ты пожираешь трупы.

– То же самое говорят о ваших священниках. Никого я не ел. Это прямой путь к безумию. Люди часто неверно понимают некоторые ритуалы, вот и все.

– Какие еще ритуалы?

Ворон с трудом сглотнул комок в горле.

– Я, что бы ты там себе ни думал, человек, которому ведома жалость. Это берсеркеры тебе рассказали, те, с которыми ты пришел?

– Откуда ты знаешь, с кем я пришел?

– Я наблюдаю, смотрю вперед и назад. Толстяка можно заметить даже с большого расстояния, и я знаю, что этим людям неведомо искусство обмана. Крест, который двигался впереди отряда, нес ты, верно?

– Верно.

– Я был в лагере Зигфрида с твоими берсеркерами. Некоторые воины там – христиане, они пришли с семьями. Они слышали, что я умею исцелять. Я пытался спасти одну девочку, но у меня не получилось. Я ничего не мог поделать. Ее растоптала лошадь, все кости были переломаны. Твои священники трусы, они разбегаются, заслышав, что идут северяне. Они не пришли бы в лагерь, чтобы вылечить ее. Я сказал, что сделаю все, что смогу. Девочка умирала. Она была христианка, семья пребывала в отчаянии. Я провел для них службу, я совершил соборование. Офети и его воины действительно решили, что я пожираю человеческую плоть.

– Ты же язычник.

– Я человек, – возразил Ворон, – и мой бог не ведает зависти.

– И жалости он тоже не ведает.

– Его чертоги полны душ воинов, павших в битвах. Ему ни к чему душа маленькой девочки. Если на то пошло, ему она безразлична. Твой бог должен быть доволен, что я совершил над ней обряд во славу его.

Ворон сложил ладони ковшиком вокруг свечи, грея руки, и весь свет в церкви съежился до огненного шарика у него в ладонях. Когда он снова заговорил, голос его звучал тверже.

– Наши боги не так уж и отличаются друг от друга. Мой хочет крови. И твой тоже. По временам, когда черный святой шагает по здешним коридорам, кажется, что их желания сливаются в одно. О́дин здесь, в этих камнях, в скалах, в горном перевале. О́дин – бог смерти, он ждет, что ему станут угождать, убивая. Какое счастье, что твой бог хотел того же самого от фивейских мучеников.

– Мой Бог – не твой бог.

– А что ты знаешь о моем боге?

– Только то, что он лживый.

Ворон кивнул.

– Это верно, еще как верно. – Он вроде бы задумался на минуту. – Но разве тут дело не в том, с какой стороны посмотреть? Предательский характер моего бога известен всем. Он убивает героев, чтобы забрать в свои чертоги. А твой бог позволяет своим мученикам умирать, чтобы испытать их веру и отправить на Небеса.

Исповедник заставлял себя мыслить ясно, усилием воли вызывая те переживания, которые он испытывал, когда молился Богу, положив руки на мощи святого. Он снова заметил боковым зрением какое-то движение. Жеан помнил разговор в доме Зигфрида, признание Ворона, что когда-то он был христианином и именно в этом месте обрел и потерял веру. «Узнай, чего он добивается, и узнаешь, в чем его слабость». Жеан снова и снова мысленно повторял эти слова. Рассудок был теперь подобен свече под натиском бури, огонек которой можно сохранить только неустанной заботой и вниманием.

– Ты не монах, однако говоришь как монах, – произнес Жеан.

– Я был когда-то монахом, – сказал Хугин.

– Так почему же ты оставил Христа?

– Потому что Христос оставил меня.

– Но ведь Он всегда рядом и готов снова тебя принять.

– Его не было рядом, когда я просил Его об этом. Зато нашлось кое-что другое.

Ворон убрал руки от свечи. Свет вдруг заиграл на золоте алтаря – танцующий в темноте огонек превратил металл в жидкость.

– Что же?

– Другой путь.

Лошадь переступила с ноги на ногу, и пламя свечи затрепетало от сквозняка. Ворон закрыл лицо руками, как будто горюя, его изуродованная голова стала золотистой в лучах теплого света. Он тихо проговорил:

– Иисус оставил меня. Я молился, а Он меня оставил.

В темноте, словно проступая сквозь толщу воды, возник силуэт. Это было то дитя, которое Жеан видел на речном берегу: чудовищно изнуренная голодом, брошенная девочка с худым осунувшимся лицом. Ворон не замечал ее, и Жеан не стал обращать его внимание на девочку, опасаясь того, что может сделать чародей. Пока Ворон смотрел в пол, Жеан махнул рукой, пытаясь прогнать ее. Девочка не шелохнулась, просто стояла и глядела на него, и ее лицо казалось в темноте белой маской.

– Мои родители – бедняки из ближайшей деревни, у них было много сыновей и дочерей. Я не родной их ребенок, а найденыш, монахи заплатили матери – женщине, которую я называл матерью, – чтобы она выкормила меня. И я оставался в их семье до пяти лет, пока не умер отец. Тогда монахи из милосердия взяли меня сюда. Они обучали меня, кормили и собирались сделать одним из них.

– То воистину была воля Христа, – сказал Жеан.

– Воистину. Жизнь в монастыре у мальчишек была не так уж трудна, и я мог время от времени ходить в долину и навещать родных. Особенно я любил сестру.

– Лучше стремиться к Христу, чем возвращаться к земным привязанностям, – заметил Жеан.

Он говорил почти механически, озвучивая те прописные истины, которые были вложены в него, давая те советы, которые давали ему. Казалось, будто слова были той самой ниточкой, за которую он мог ухватиться, чтобы спастись от гнева, нарастающего внутри и грозящего уничтожить того человека, каким он когда-то был.

– Я так не думаю, – возразил Хугин. – Сестра уж точно значила для меня больше, чем Бог. Мать занималась хозяйством и другими детьми, отец умер, и все свои нежные чувства я сосредоточил на сестре. Когда я пробыл в монастыре пять лет, она заболела лихорадкой.

– Она умерла?

– Она умерла бы, если бы я ничего не делал.

– Ты молился?

– Да. И я умолял аббата послать за лекарем. Он заявил, что в долине полным-полно маленьких девочек, и если одной станет меньше, Господь не огорчится. Он захотел бы спасти крестьянского сына, который может пасти скот, строить и сражаться во имя Христа, но только не одну из сопливых девчонок.

– Он рассуждал неправильно, – сказал Жеан.

– И это стоило ему жизни, – сказал Ворон. Он окончательно избавился от прежней слабости. От гнева его голос зазвучал уверенно, мощно и звучно.

Жеан не мог ответить. У него кружилась голова. В носу снова стоял запах той жижи из-под снега. Ярость сгущалась внутри него. Он силился подавить ее, напоминал себе о цели путешествия: узнать, почему этот негодяй преследует госпожу Элис, понять, в чем причина, чтобы защитить ее.

– Я пришел к ней, я знал, что она умирает. Моя мать позвала одну женщину с гор, женщину, которая придерживалась старой веры, которая когда-то сожгла себе лицо, чтобы овладеть своим искусством. Она и рассказала мне, что эта долина – место особенное. Церковь была построена на источнике, посвященном старинному богу, мертвому богу, богу повешенных, хранителю удивительных рун. Римляне утверждали, что, когда они пришли сюда, здесь стоял храм Меркурия. Но я знаю его под другим именем: Один. Некоторые называют его Вотаном, Воданом, Годаном, Христом.

– Христос не имеет никакого отношения к этим идолам, разве что ниспровергает их. – Жеан теперь пристально смотрел на Ворона, силясь удержаться от… от чего?

– Твой бог так же жаждет крови, как и те, которым люди поклонялись с начала времен, – заявил Хугин. – Ответь мне, когда первый камень попал в первого мученика, когда Стефан пролил кровь за Христа, разве твой бог не улыбался?

Жаждет крови. Ощущения, испытанные в те минуты, когда его терзал Серда, снова вернулись – вкус плоти во рту, текучая сила, наполняющая тело по мере того, как теплая кровь сочится в горло. Тогда это представлялось чудовищным, однако сейчас воспоминание вовсе не казалось Жеану таким уж ужасным, оно было даже приятным.

– Богу нужна была смерть. Долине нужна была смерть. Знахарка показала мне тройной узел. – Руки Ворона лениво нарисовали в воздухе изображение. – Три в одном, ожерелье мертвого бога, петля, которая затягивается в одну сторону, которую невозможно растянуть обратно. Я отправился к аббату в его погреб. Он успел напиться, и мне было нетрудно сделать то, чего хотел бог.

У Жеана пересохло в горле. Глаза девочки как будто пронизывали его насквозь. Он понимал, что отчаянно нуждается в глотке воды, отчаянно нуждается в пище. Жеан облизнул губы. Вкус того, что он нашел под снегом, стоял во рту, однако не насыщал, а лишь распалял желание найти еще.

– К утру сестра поправилась. Знахарка сказала, что за свою помощь хочет, чтобы сестра служила ей. И я пошел вместе с ними в горы.

Жеану казалось, что вся церковь раскачивается.

– Так ты говоришь, идол, которого ты нашел, снова хочет крови?

– Я уже дал ему. Я не знаю, чего он хочет.

Жеан был не в силах воспринимать слова Ворона. Кровь внутри него обращала вены и прочие полости тела в морские пещеры, захлестываемые приливной волной. Он мог думать только об одном.

– Что это? – спросил Жеан. Он с усилием выталкивал из себя слова.

– Что «это»?

– Ты испачкан в чем-то. На тебе что-то мокрое. – Жеан чувствовал запах. Ему отчаянно хотелось попробовать это, лизать и обсасывать плащ Ворона, упиваться запахом и вкусом черной жижи, которая покрывала голову, плечи и руки Ворона.

– На тебе тоже, монах. Я занимаюсь нелегкой работой.

– Что же это?

Ворон улыбнулся. Его лицо показалось Жеану знакомым. Это проявление болезни, которая напала на него в тот миг, когда он ступил на территорию монастыря, в этом он не сомневался. Он где-то уже видел раньше лицо Ворона. Оно было изуродованным, распухшим, покрытым шрамами, однако он узнавал его.

– Что это?

– Это кровь.

Девочка отступила назад, и тьма скрыла ее. Она просто вернулась в трясину темноты. И исчезла.

Кровь. Жеан упал на плиты пола. Он знал, что это за запах, однако гнал от себя саму мысль об этом. Кровь, вкус которой он ощущал на лесной поляне, кровь, которую он слизывал со снега. Стены церкви завертелись вокруг него. Он ощущал, как сжимается горло, как холодеет кожа, покрываясь ледяным потом. Его тело просто распирало от желания действовать.

Молитвы и обрывки песнопений, церковные догматы как будто разлетелись на множество осколков, проносясь в голове, силясь вновь обрести цельность и смысл, пытаясь сделать его тем, кем он был. «Тому, кто изрыгнет из себя облатку, потому что желудок его переполнен пищей, и бросит ее в огонь, положена двадцатидневная епитимья… Бог от Бога, свет от света, истинный Бог от истинного Бога, сотворенный, а не рожденный… Этих мелких тварей, будь они обнаружены в муке, надлежит выкидывать со всем, что находится вокруг них… Мы ожидаем воскрешения мертвых, и тогда жизнь мира станет… Он не осквернил себя едой с королевского стола, и вином, которое пил… Если пожрет ее собака, стодневная…»

Гнев в нем был готов прожечь кожу насквозь. Горло горело от жажды, которую требовалось немедленно утолить.

– Да ты болен, странник, – сказал Ворон. Он огляделся по сторонам. – Ты в доме своего бога, однако здесь он тебя не ждет. Друг мой… да-да, друг, он ждет в темноте, где ждет всегда. Вот, утоли свою жажду.

Он протянул исповеднику чашу. Вода в ней пахла как-то знакомо, но мысли Жеана разбредались, он был не в силах понять, что означает этот запах. Он осушил чашу.

Жажда не утихла. Он хотел лишь одного. Крови. Он поглядел на Ворона и понял, что надо делать. Он поднялся. В руке он сжимал меч. Ворон встал. Жеан попытался поднять руку, чтобы поразить его, однако меч не шелохнулся. Его рука не подчинялась приказам разума.

– Это место хочет смерти, – проговорил Ворон, – и, кажется, оно хочет твоей смерти.

Он толкнул Жеана в грудь, и монах упал. Он лежал на полу, запах крови заполнял разум. Он закашлялся. Поднес руки ко рту. У него на губах была черная пена. Вода в чаше была отравлена. Он узнал бы запах, если бы разум не отказался служить, не позволив ему распознать яд. Однако разум отказался ему служить задолго до того, как он выпил отраву.

– Ты убил меня.

– Пока нет, – сказал Ворон, – пока еще нет.

Жеан вгляделся в покрытое шрамами лицо чародея и наконец-то узнал его. Он не смотрел в зеркало с тех пор, как ему исполнилось семь лет, но сейчас на него глядело – исхудавшее, истерзанное обрядами и страданиями, изуродованное и лишенное былых черт – его собственное лицо.

Жеан провалился в беспамятство, а Ворон подхватил его на руки и потащил в крипту.

Глава тридцать восьмая. Волчий Камень

Князь Олег, прозванный Вещим, лежал в постели, обливаясь потом. У князя имелась одна проблема. Он должен был оставаться оплотом для своего народа, незыблемой скалой, на которую они могли полагаться, поэтому днем он представал именно таким: был обманчиво бодрым, позволял вовлекать себя в пьяные игры, позволял своим воинам выигрывать в соревнованиях на ловкость и быстроту. Однако по ночам, во сне, он уже не мог сдерживать себя. Он рыдал в темноте, и его слезы были слезами страха. Северяне не имели склонности к уединению. В своих длинных домах они спали бок о бок: дети, женщины, мужчины – все вповалку. И скоро о его ночных кошмарах уже сплетничали на базаре, они мешали Олегу сохранять власть над дружиной, до него доходили слухи, что сторонники Игоря готовят бунт, ссылаясь на его болезнь.

Казалось, что его страх перед пророчеством бога – править будет Игорь – сам по себе способствует осуществлению пророчества.

Толпы предсказателей и чародеев по-прежнему осаждали его, жили за его счет, только Олег больше не верил ни одному из них. Он еще раз наведался в храм Сварога, в этот темный приют бога, вдыхал запах горящих трав, терпел темноту и долгое ожидание, однако ничего не происходило, только Свава являлась ему и пристально наблюдала за ним, она постоянно за ним наблюдала. Ему же требовалось большее.

Он поймал себя на том, что его беспричинно раздражают обычные ночные звуки его дома: плач ребенка и воркующий над ним голос матери, поцелуи и ночные ласки, храп и оханье стариков, – поэтому вышел, чтобы поглядеть на далекие звезды. Он смог бы добиться под ними чего угодно, подумал князь, если бы только ужасное пророчество не нависало над ним, подобное вражескому мечу.

– Тебе необходимо привезти девушку из Парижа.

Голос. Олег огляделся вокруг. Никого не было, только тени под карнизом его большого зала.

– Кто здесь?

– Друг.

Тени как будто разошлись, и вперед шагнул человек-волк, высокий, темноволосый. Лицо у него было осунувшееся, зато руки и ноги крепкие; он кутался в волчью шкуру, и волчьи челюсти лежали у него на голове, как будто волк сожрал его.

– Я смогу привезти ее сюда. Я смогу ее уговорить. Моя судьба тесно сплетена с ее судьбой. Мне было откровение.

– Кто ты такой?

– Синдр по прозвищу Миркирульф.

– Ты колдун?

– В некотором роде.

– Чего же ты хочешь взамен?

– Серебра мне не надо, мне нужно от тебя нечто более ценное, чем богатство.

– Что же?

– Твое честное слово. Одноглазый бог идет в наш мир, и мы должны ему помешать.

Олег с трудом сглотнул. Похоже, этот человек знает о пророчестве Локи, но ведь бог никому того не открыл, ни один колдун до сих пор даже близко не догадывался о нем.

– Какое слово?

– Ты должен спасти ее. Должен найти место, где ей не будет угрожать опасность.

– Я хотел бы, только я не могу ее заполучить.

– Я могу.

– Тогда зачем тебе я?

– Потому что мне суждено погибнуть от руки брата. Я могу привезти девушку сюда, я уверен, но вот потом защищать ее должен будет кто-то другой.

– А кто твой брат?

– Чародей по имени Ворон. Так мне было сказано.

– Кем?

– Моей матерью.

– Кто твоя мать?

– Рабыня с севера. Ее зовут Саитада, она провидица и враг повешенного бога.

– Что тебе известно об одноглазом боге? Об Одине?

– Я его враг.

– Он идет в наш мир?

– Мы можем ему помешать.

– Как же?

Волкодлак коснулся горла. У него на шее висел камень – обыкновенный серый камешек, на котором была грубо нарисована волчья голова.

– Это подарок Локи, врага богов. Этот камень разрушает магию, заставляет руны умолкнуть. Чтобы прийти сюда, девушке потребуется ее магия, для того чтобы защитить себя. Когда же она окажется здесь, она должна постоянно носить Волчий Камень. Волк не найдет ее, пока этот амулет на ней. Ты сумеешь подыскать для нее безопасное место.

– Почему же она не ищет безопасное место сама? Она что, жаждет смерти?

– Она не ищет, зато ищут руны. И за девушкой охотятся. Есть еще одна женщина, которая несет в себе руны. Она желает девушке смерти, и она в силах уничтожить ее. Она и ее брат, Хугин и Мунин, сильнейшие чародеи, каких я только знаю, служат Одину.

– Я слышал о них.

– Я сражался с ними, однако я не могу рисковать. Моя судьба – пасть от руки брата. Этот камень до сих пор защищал меня.

– Оставь его себе. У меня хватает оберегов, – сказал Олег.

– Моя мать искушена в магии сейдра[15], она использовала этот камень много лет, спасаясь с его помощью от ведьм. Надень его на девушку, и тогда и она, и ты сам будете защищены от рун. Бог не сможет собрать себя в единое целое на земле. Спроси себя, чего ради мне лгать в этом, когда я сказал столько правды обо всем остальном.

Олег посмотрел на собеседника и поверил ему. Он столько знает, он не ищет награды, он прошел незамеченным мимо стражников. Всего этого было бы достаточно, чтобы поверить ему, но имелось и нечто другое: Олегу очень хотелось, чтобы волкодлак говорил правду, поэтому он решил, что тот говорит правду.

– Разве можно помешать исполнению предопределенной судьбы? – Олег представил, как Игорь марширует во главе армии.

– На это я и надеюсь.

– Что тебе необходимо, чтобы добраться до Парижа?

– Только проводник, – ответил человек-волк.

– Я дам тебе самых сильных воинов.

– Мне лучше путешествовать тихо и незаметно, – возразил волкодлак. – Чтобы взять Париж и привезти девушку, потребуется десять тысяч воинов. Лучше не посылать их вовсе, чем послать слишком мало. Лучше увезти девушку хитростью. Мне требуется только провожатый, самый обычный человек, который может, не привлекая внимания, зайти на постоялый двор, чтобы купить мне еды.

Именно тогда князь подумал о торговце шелком, который приходил к нему и просил денег в долг, чтобы он смог купить товар, который, как он уверял, принесет князю десятикратную прибыль. Олег отослал его прочь. Торговцу не везло в делах, и князь опасался, что его невезение заразно. Однако Леший, торговец шелком, и есть тот человек, который не привлекает внимания.

Но Олег должен был задать один вопрос, прежде чем доверить волкодлаку в провожатые хотя бы пса.

– Если ты так уверен в собственной смерти, зачем пытаешься спасти девушку? Ведь тебя все равно не будет рядом с ней.

– Потому что я уже умирал за нее прежде. В этом моя судьба. Именно так я связан с ней. И если бог не сможет прийти в этот мир, то, возможно, его заклятие будет сломано, а когда мы возродимся снова… – он на мгновенье как будто потерял нить рассуждений, – будем жить как обычные люди.

– Но ведь быть героем – благословение, – заметил Олег.

– Лично мне так не кажется, – возразил человек-волк.

Олег протянул руку.

– Камень. Он потребуется мне, если все случится так, как ты сказал, и магия, живущая в девушке, сможет проявляться без ее участия.

– Нет, – сказал волкодлак. – Пока он требуется мне, чтобы сражаться с теми силами, которые ополчились на меня.

– Но как же тогда камень окажется у меня?

– У нас есть могущественный союзник из числа богов – Локи. Это его подарок. Если он захочет, чтобы камень попал к тебе, а он, как я думаю, захочет, то камень сам тебя найдет.

Олег не знал, можно ли верить всему этому, но одно он знал наверняка. Волкодлак не сомневался, что сможет вывезти девушку из Парижа, и князю достаточно рискнуть жизнью всего лишь одного негодного купчишки, чтобы ему помочь.

Глава тридцать девятая. Вечная песнь

Вода и темнота. Холод и шум. Поющие голоса. Поющие? Жеан ничего не видел. Он был к чему-то привязан, руки крепко стянуты за спиной, а холодная вода доходила до груди. Кто-то рядом с ним пел. Григорианский распев. Слова казались странно приглушенными, и эхо явно отражалось от очень низкого потолка.

Не убоишься ужасов в ночи́, стрелы летящей днем,

Язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень[16].

Голос дрожал, не вполне попадал в ноты, однако Жеан понимал, что он принадлежит человеку, певшему в монастырском хоре. Это был псалом. Жеан чувствовал себя так непривычно, что даже не мог сказать, спит он или бодрствует.

– Кто здесь? – спросил Жеан.

Голод мучил его по-прежнему. Он сплюнул. Во рту стоял омерзительный привкус. Отрава. Да, его же отравили. Он вспомнил викингов в «теплом доме». Яд, бывший у них на губах, не убил их, они задохнулись от дыма! Мысль пришла и осталась, словно следы на песке, но в следующий миг их смыло леденящей волной голода.

Один из голосов прервал пение и произнес:

– Брат Павел и брат Симон. А кто ты?

– Брат Жеан из аббатства Сен-Жермен. – Жеану показалось, будто он перекрикивает воющий ветер. Ему было так плохо, что он с трудом соображал.

– Исповедник из Парижа?

– Да.

– Ты пришел, чтобы нас спасти?

– Я не могу вас спасти.

Человек справа от него продолжал петь:

Падут подле тебя тысяча и десять тысяч

одесную тебя; но к тебе не приблизится.

Только смотреть будешь очами твоими

и видеть возмездие нечестивым.

– Достаточно ли ты силен, брат, чтобы петь? Мы должны продолжать пение. Это бесчестие постигло нас, потому что мы позволили пению умолкнуть.

Жеан был не в силах отвечать. Он пошевелил ногой. Ноги что-то коснулось.

– Нам предстоит умереть, – сказал монах. – Слава Господу, который послал нам мученичество. – Он храбрился, однако голос его дрожал. Жеан понял, что монах замерзает. Жеану и самому было холодно, очень холодно.

– Где мы?

– В самом нижнем подземелье, в колодце Христа.

Песнопение продолжалось:

Ибо ты сказал: «Господь – упование мое»;

Всевышнего избрал ты прибежищем твоим.

– А где это?

– Из крипты начинается тоннель. Он спускается сюда, к священному озеру под землей. Северяне рубили нас без жалости. Теперь место осквернено.

Исповедник вновь почувствовал прикосновение, на этот раз к руке. Что-то еще ткнулось ему в ладони. Водоросли? Нет, у него за спиной находился некий массивный предмет. Жеан схватился за него и ощупал. Пальцы прошлись по чему-то твердому и гладкому, по полукругу выступов и впадин. Он разжал руку. То, что касалось его раньше, было волосами, а только что он ощупывал чью-то челюсть.

– Ты можешь двигаться? – спросил Жеан.

– Нет. А ты разве не связан?

– Связан.

– Тогда все бесполезно. Он будет ждать нас. Он хочет, чтобы мы умерли здесь.

Жеан сглотнул комок в горле. Его тоже трясло. Песнопение справа от него оборвалось.

Он подался вперед и закашлялся. У него на шее что-то было. Петля. Жеан попытался освободиться, вертя головой, однако стало только хуже. Теперь удавка затянулась сильнее, не настолько сильно, чтобы задушить или нарушить кровоток, но он сознавал, что дальнейшее сопротивление его убьет.

А затем Жеан увидел свет – огонек, движущийся в их сторону. Свеча. Наверняка кто-то из монахов выжил, наверняка кому-то из викингов надоело ждать, и он пришел сюда. Жеан разглядел место, в которое попал: озеро в природной пещере; своды ее сходились над головой на расстоянии вытянутой руки. Три большие колонны из известняка опускались из-под сводов в воду, и как раз к ним и были привязаны монахи. Монах справа от него пел, выдавливая из себя слова псалма. Слева пел еще один, толстый. Оба монаха стучали зубами и тряслись от холода.

Вокруг них плавали или покачивались в воде мертвые тела, бледные, словно дохлая рыба в пруду, а телесные выделения, кровь, кал и моча, исторгнутые ими в момент смерти, превратили воды в вонючее болото. Монахи были убиты, в том не было сомнений – кто мечом, кто удавкой, затянутой тройным узлом.

Ворон опустил свечу на берег озерца.

– Простите, – сказал он. – Этот ужас… он необходим.

– Нечестивец, – произнес Жеан, – чернокнижник, ведьмак… – Веревка впивалась в шею, грозя задушить его. – Я тебя не боюсь!

Ворон улыбнулся ему, но в его глазах не было радости.

– Бог хочет не твоего страха. Он ждет страха от меня. Все это… – он подыскивал слово, но так и не нашел, поэтому повторил слово Жеана, – нечестие – вовсе не мой выбор. Ты ведь не думаешь, что я, словно какой-нибудь римлянин, упиваюсь чужими мучениями.

Жеан попытался ответить, но только закашлялся.

Ворон продолжал:

– Мы оба получим то, к чему стремимся, монах. Я получу видение, а ты станешь мучеником. Когда тебя найдут, то постараются увековечить твою смерть всеми возможными способами. Паломники будут носить твои изображения.

– Я…

Жеан не мог говорить.

Ворон присел у кромки воды. Он принялся раскачиваться взад-вперед, затянув песнопение, совершенно не похожее на псалмы монахов. Звуки были зычные, гортанные, они то набегали друг на друга, то замирали, пускались вскачь и спотыкались в головокружительном северном напеве.

Фенрисульфр,

Прикованный и связанный,

Волк, прожорливый убийца,

Забота и гибель богов,

Я страдаю, как ты страдал.

За боль мою

Мне видение,

За страх мой

Предсказание…

Речитатив все длился и длился, песнопение заглушало его. Монах справа от Жеана лишился чувств, и песнь подхватил второй. Псалмы непрерывно звучали в этом месте на протяжении четырех веков. «Для чего же? – подумал Жеан. – Чтобы держать в узде этот ужас». Может быть, здешняя нечисть так долго оставалась без корма, потому что монахи несли непрестанную стражу?

От холода немело тело, от пения голова у Жеана стала похожа на перезрелую смокву и была готова лопнуть. «Ты знаешь, что они со мной сделали? Знаешь, что они сделали?» У него в ушах звучал голос, полный гнева и ненависти. Он оказался в ином месте. Точнее, место было то же самое, однако оно изменилось. Водоем исчез. Пещера стала сухой, более того – жаркой. В ноздрях щипало, а язык был словно присыпан песком. Справа от него обвивался вокруг колонны громадный змей – золотистый, красный, зеленый; у него из пасти капал яд. Он прополз у Жеана над головой, обернулся вокруг колонны, к которой тот был привязан, и переполз на колонну слева от него. А под левой колонной, привязанный точно так же, стоял странного вида человек.

Рослый и бледнокожий, с копной невероятно ярких рыжих волос, он закричал, когда змей капнул ядом ему на лицо. Кожа облезала до мяса там, куда падал жгучий яд, волосы сбились в колтуны, глаза были налиты кровью, а губы почернели и запеклись. Кислотный пар валил от тела, которое иссушал змеиный яд.

– Ты не освободишь меня, сынок? – Он умолял, крича и рыдая.

– Я тоже привязан. – В голове у Жеана внезапно прояснилось.

– Они связали тебя так же, как и меня, боги тьмы и смерти.

– Мы можем освободиться?

– Мы освободимся. Это было предсказано.

– Где же Ворон? Где эта тварь?! – прокричал Жеан.

– Ушел.

– Он заслуживает смерти.

– Он сам слуга смерти. Он служит богу в петле.

Первый раз в жизни Жеан испытал страх. Человек перед ним нестерпимо страдал, однако от одного его присутствия воздух как будто сгущался. Ужасная мысль посетила Жеана: это же ад! Гордыня подвела его, и его отправили в озеро огня.

– Ты дьявол, – проговорил он, – а это ад.

– Ад боится тебя, Фенрисульфр. Его залы содрогаются, заслышав твой голос.

– Почему ты называешь меня так? – Имя отдавалось в голове, словно гул большого колокола.

– Потому что так тебя зовут.

– Выпусти меня отсюда, демон.

– И ты станешь свободным?

– Я стану свободным.

– Тогда беги на свободу.

Внезапно Жеан снова начал задыхаться и тонуть, оказавшись в озере. Кто-то был рядом с ним в темноте, его огромная голова покачивалась рядом, дыхание опалило кожу, чудовищный вой боли и тоски, вырывающийся из его глотки, грозил оглушить навсегда. Волк был рядом с ним, привязанный к камню тонкими, но надежными путами. Его боль затопила Жеана, и он больше уже не был самим собой, он был этим волком, который пытался подняться, пытался снова дышать, жестоко стиснутый злобными путами, врезающимися в тело. Жеан порвал веревку, которой были стянуты за спиной руки, дернул петлю на шее, превращая веревку в ошметки.

Кто-то рядом с ним испускал дух. Усталое сердце билось все медленнее, вены и мышцы сжимались, неглубокое холодеющее дыхание отдавалось у него в голове. Тело среагировало само, и Жеан рванулся по воде, чтобы упиться восхитительным ритмом смерти, вобрать его в себя и выразить так, как танцор выражает музыку.

Раздался дикий крик. Он прозвучал так близко, что сначала Жеан решил, будто это он сам кричит. Но нет. Это кричал человек, привязанный к каменной колонне, человек, умирающий под пальцами и зубами Жеана. Новый крик, новый вой. Второй монах вопил, уговаривая его перестать. Жеан шагнул к нему и заставил умолкнуть.

Когда он затих, Жеан немного полежал в воде, среди трупов, сам подобный трупу. Он ни о чем не думал, ничего не чувствовал. Он не задавал вопросов и не рассуждал, когда бледное дитя взяло его за руку и повело прочь от озера.

Глава сороковая. Практичное решение

Леший смертельно устал. Огонь согревал и зачаровывал, и Леший позволил себе немного позабавиться, представляя в пламени разные лица, пока мысленно взвешивал свои возможности.

Ему оставалось только надеяться, что сестра графа позаботится о том, чтобы он получил хоть какую-то награду, когда они прибудут в Париж. Однако каковы его шансы? Город со всех сторон окружен ордами викингов, их так много, что они подобны муравьям вокруг яблочного огрызка. Чтобы попасть внутрь, придется подраться, а к этому Леший не готов.

Но даже если он попадет в город, как выйдет обратно, когда рядом с ним уже не будет отряда рыцарей? «Смирись уже, ты, дурак. Ты теперь нищий. Все твои труды пошли прахом». Он сказал это про себя, и ему стало по-настоящему горько.

Воины – и франки, и даны – могут сколько угодно верить, будто бороться и потерпеть поражение невероятно благородно, но лично он с этим не согласен. Он собирался провести старость в собственном саду, залитом солнцем. Он даже подумывал устроить фонтан в римском стиле, нанять женщину, которая готовила и убирала бы в доме, вероятно, даже наложницу, если хватит средств. Теперь об этом можно забыть, это просто пустые мечты.

Леший уже был готов забыться во сне и обиде, однако тревоги то и дело одолевали его, не давая сомкнуть глаз.

Сколько еще он сможет заниматься торговлей? Конечно, на жизнь ему хватит, на пищу и какое-нибудь жилье он наскребет, только он прекрасно понимает, что с ним будет, когда его начнут подводить глаза, заболит спина или колени – и без того уже больные – выйдут из строя. Он умрет с голоду или будет вынужден просить милостыню под храмом Перуна. Не так следует встречать старость.

Теплый костер убаюкивал его, и его снова начало клонить в сон. Дремоту прервал какой-то шум. Птичий крик. Леший поглядел по сторонам. На спящем франке сидели два ворона. Все чувства, которые купец подавлял в себе, были готовы вырваться наружу – злость, страх и разочарование, – он подхватил палку и уже собирался запустить ею в птиц. Но в следующий миг сдержался. Вороны сидели на Ренье, том франке, который обозвал Элис едва ли не шлюхой из-за обрезанных волос. У Лешего появилась одна мысль.

Он опустил палку и огляделся. Лично к нему вороны не испытывали интереса. Он отошел к лошади и мулу, на которых они приехали. Животные были стреножены – передняя нога связана с задней, чтобы ночью они не смогли уйти далеко. Леший снял веревки и привязал животных к деревцу. Он хотел оседлать лошадь, но побоялся, что возня и ржание перебудят рыцарей. Затем он взял нож и побежал к палатке Элис. Пробегая мимо франка, он увидел в свете луны, как ворон клюет того в щеку.

От прикосновения птицы франк не проснулся, но забормотал во сне:

– Она не на моей стороне. Она пожалуется на меня из-за моих злых слов. Она родит сыновей, которые истребят мой род. Эд не тот, кто должен править франками. Она не на моей стороне. Она пожалуется на меня из-за моих злых слов. Она родит сыновей, которые истребят мой род. Эд не тот, кто должен править франками… – Он повторял эти фразы снова и снова.

Ворон перелетел с плеча франка на дерево и исчез, слившись с темной массой ветвей.

Леший упал на колени перед входом в палатку.

– Госпожа, госпожа!

Ответа не последовало.

– Госпожа, госпожа! Быстрее, пока еще не поздно! Франк зачарован!

– Кто здесь?

– Тсс! Не шуми. Мы должны бежать отсюда, немедленно. Один из франков точно зачарован, и кто знает, сколько еще. Госпожа, тебе опасно оставаться среди них.

– Чего ты хочешь, Леший?

– Быстрее, одевайся. Ты в опасности. Бежим!

Элис пришла в себя и сделала так, как велел купец. Она выглянула из палатки, осматривая поляну. Ренье сидел, выхватив меч, глядел на клинок и бормотал что-то себе под нос, словно не вполне понимая, что держит в руке.

Элис выбралась из палатки.

– Разбуди остальных, – сказала она.

– Нельзя, вдруг они тоже околдованы, откуда нам знать. – Леший говорил тревожным шепотом.

– Тогда что же нам делать?

– Уходить, и немедленно. Ты в опасности здесь. Вороны отыщут тебя везде. Твое единственное спасение в Ладоге. Олег поможет тебе, если до тех пор мы сумеем не подпустить к тебе чары. И я придумал, как это сделать.

Элис поглядела на торговца. Она слышала людей, словно музыку, видела их в красках и понимала, что он лжет, точнее, он преследует собственные интересы и не говорит ей всей правды. От него исходило гудение опасности, подобное жужжанию насекомых над летним лугом. Но когда она взглянула на бормочущего франкского рыцаря, то услышала совершенно другую музыку. Здесь звучала какофония, такой шум, словно мощный водный поток вращал скрипучее мельничное колесо.

– Надо уходить, – повторил Леший.

Элис знала, что он прав, и они двинулись через лагерь. Когда они проходили рядом с Ренье, он поднялся.

– Посмотри на свои волосы. Это знак колдовства. Ты не благородная дама, а деревенская потаскуха!

– Быстрее, к лошади! Скачи туда, где мы их повстречали! – прокричал Леший, который уже потерял надежду уйти тихо, не разбудив франков.

Он подставил руки вместо стремени, и Элис со стоном запрыгнула на лошадь. Ребра до сих пор ужасно болели. Она усилием воли подавила боль и выдернула из земли торчавшее древком вверх копье.

Ренье бросился к ней, и она ударила лошадь ногой, разворачивая на месте. Леший поставил рыцарю подножку, сбил его на землю, однако уже в следующее мгновение тот вскочил. Из палаток выскакивали рыцари.

– Он околдован, он пытается убить госпожу! – прокричал Леший.

Элис ударила лошадь в бока и унеслась в ночь по тропе. Ренье побежал за ней, издавая вопли и взвизгивая.

– Вот видите! – надрывался Леший. – Видите!

– Что здесь произошло? Объясни внятно! – Это был Мозель, который затягивал перевязь с мечом.

– Госпожу преследуют чародеи. Они околдовали вашего вассала. Он теперь хочет ее убить.

– Чушь! – бросил Мозель. – Лошадь мне. Не надо седла, просто приведите мою лошадь.

Молодой рыцарь снял путы с ног коня Мозеля, пока остальные освобождали своих лошадей. Мозель вскочил на него и понесся по лесу вслед за Ренье и Элис, остальные поспешили за ним.

Леший окинул взглядом лагерь. Последний рыцарь покинул поляну. Лешего так и подмывало поискать деньги, которые могли остаться в палатках, однако он понимал, что если франки вернутся вместе с Элис и обнаружат пропажу, то под подозрением окажется только он один.

Леший не собирался терять Элис из виду, поэтому он набросил седло на лошадь, везшую Синдра, как можно быстрее затянул все ремни, привязал к луке седла своего мула. Франки никак не смогут наказать его за то, что он забрал лошадь, которая и так по праву принадлежит ему, а в этот момент все состояние Лешего и составляли эта лошадь да мул.

Седлая лошадь, он поглядывал на Синдра. Волкодлак лежал без сознания.

– Эх, Чахлик, – пробормотал Леший, – и зачем я тебя сюда привел? Заработать на жизнь можно и по-другому.

Он присел на корточки рядом с человеком-волком, положил ладонь ему на лоб. Волкодлак был холодным, жить ему явно осталось недолго. Леший захотел взять что-нибудь на память; сначала он собирался забрать волчью шкуру, однако призадумался. Шкура ценная, но она дорога волкодлаку, поэтому он никак не может ее взять. Эта мысль ему самому показалась весьма странной. Волкодлак ведь умирает, так зачем ему ценные вещи? Однако купец не мог взять шкуру.

– Она понадобится тебе, чтобы ты в загробном мире творил свою магию, – проговорил он.

Но в следующий миг он заметил на шее Синдра камень – самый обычный камешек. Он присмотрелся. Так вот что на нем – грубо нарисованная волчья голова. «Что ж, – решил Леший, – это не лишено смысла». Он поглядел на сложный узел, которым камень крепился к ремешку. Такая подвеска ничего не стоит, зато останется память о волкодлаке. Леший срезал камень с шеи. Затем забрался на лошадь и поглядел на волкодлака сверху вниз.

– Удачи, – проговорил он, осеняя его знаком молнии, затем ударил лошадь, пуская в галоп.

Было нетрудно понять, куда отправились франки. Из-за деревьев доносились возмущенные возгласы. Когда Леший подъехал ближе, он услышал, о чем спорят друг с другом рыцари.

– Ты не посмеешь ударить моего брата!

– Ты должен удержать его.

– Ренье, старина, опусти меч. Да что с тобой такое?

Послышался пронзительный крик, снова зазвучали возмущенные голоса, после чего раздался безошибочно узнаваемый звон стали о сталь.

– Не трогай его! Купец не соврал, его очаровали.

– Он ранил меня в руку! Господи, Ренье, ты за это заплатишь.

– Всем стоять на месте! – Голос Мозеля перекрыл общий шум. – Никто не будет его убивать. Заходите сзади. Навалимся все вместе и свяжем его.

Леший подъехал поближе и увидел, как франки окружают Ренье, который размахивал мечом, тяжело дыша и дико вращая глазами.

– Раз, два, три!

Рыцари разом накинулись на товарища. Несколько секунд, и он уже лежал на земле безоружный, однако отчаянно отбивался.

– Что с ним, купец? – Мозель поднялся и подошел к Лешему.

– Я не знаю. Какое-то колдовство.

– Колдовства не бывает, священники твердо в этом уверены.

– Тогда как это называть?

Рыцарь пожал плечами.

– Не знаю. Но как нам привести его в чувство?

– Последний раз, когда я наблюдал подобное, нам пришлось проткнуть пострадавшего мечом. Это привело его в чувство.

– Я скорее проткну тебя, – заявил Мозель. – Как думаешь, он поправится?

– В прошлый раз так и случилось, однако, как я сказал, тот человек был при смерти. А теперь прошу прощения, я должен разыскать сестру графа.

– Свяжите его, – велел Мозель франкам, – я еду за госпожой Элис.

Один из воинов побежал в лагерь за веревками, пока остальные прижимали Ренье к земле. Мозель вскочил на коня. Он ничего не сказал Лешему, однако купец последовал за ним. У них за спиной раздались крики.

– Хватай его!

– Он там!

Ренье вырвался, и франки гонялись за ним по лесу. Леший не оглядывался назад, он только погонял лошадь, стремясь оказаться как можно дальше от околдованного рыцаря.

Мозель был куда лучшим наездником, чем Леший, и купцу приходилось прилагать усилия, чтобы не отстать. Но в итоге он сдался и просто поехал по следу франкской лошади, оставленному в зарослях. Он не сомневался, что едет в верном направлении, потому что здесь была только одна более-менее проходимая тропа. Уже рассветало, когда он нагнал их. Элис стояла перед Мозелем на берегу реки. «Ей пришлось остановиться, чтобы дать отдых лошади», – решил Леший, потому-то франк и нагнал ее. Мозель пытался урезонить девушку.

– Госпожа, опасность миновала. Мы схватили Ренье. Он не в себе. Я не могу объяснить, в чем дело, но я в силах справиться с ним. Он поедет до города связанный и под охраной. Нам остался всего день пути. Прошу вас, едемте с нами.

– Я приняла решение, – сказала Элис. – Я не еду в Париж. Это слишком опасно. В любой момент мои сородичи могут ополчиться на меня. Я обязана докопаться до сути проблемы и разрешить ее.

– Это невозможно. Вы ведь женщина, – возразил Мозель. – Позвольте поехать мне. Я воин, закаленный ветеран многих сражений. Что бы ни преследовало вас, я со своими воинами положу этому конец.

– Нет, не получится, – сказала Элис, – хотя мне очень хотелось бы иного. Если вы поедете со мной, кто-нибудь из вас снова набросится на меня, затем еще один. Мне нельзя оставаться рядом с людьми, особенно военными. Дай мне меч.

– Госпожа?

– Меч. По праву рождения я приказываю тебе вернуть тот меч, который я дала тебе, меч короля викингов. – Мозель явно решил, что королевский меч лучше его клинка, поэтому носил теперь его.

– Чего ради? Я ведь не околдован, я не собираюсь нападать на вас.

Элис покачала головой. Она подошла к лошади Мозеля. Чудесной серой лошади, которая едва ли не сияла в лучах восходящего солнца. Элис погладила ее по морде, припала головой к конской шее. Затем обернулась к Мозелю.

– Отдай мне мой меч.

Мозель пожал плечами и расстегнул перевязь. Элис забрала ее и надела на себя.

– Снова переодевание? – спросил Мозель.

– Нет. Оружие мне необходимо для защиты. У тебя есть деньги?

– Несколько денье.

– Отдай мне.

Мозель вынул из-под туники кошель и передал Элис. Та обрадовалась, ощутив, что кошелек довольно увесист.

– И что вы собираетесь делать, госпожа?

– Ехать на восток, где я либо избавлюсь от напасти, либо погибну.

– Но это неестественно. Только мужчины могут так рассуждать, – возмутился Мозель. – Вы тоже околдованы.

– А у северян есть девы-воительницы, – вставил Леший. – Я видел одну такую в Киеве. Она и правда выглядела неестественно, слишком рослая для женщины и уж точно не целомудренная. Надо было бы ее поколотить и поставить на место, только, как я понимаю, ни у кого не хватило смелости.

– Отдай мне свой нож и топор, – велела Элис Лешему.

– Сколько еще оружия тебе надобно?

– Только то, что поблизости от меня. Ты поедешь со мной, купец, покажешь дорогу.

В первый раз за долгое время Леший заулыбался.

– Я с радостью!

– Ты доверяешь чужестранцу? – изумился Мозель.

– Я ему нисколько не доверяю, – сказала Элис, – поэтому с ним хотя бы все ясно. Кроме того, если его околдуют, я с легкостью его убью – он старый и безоружный.

– Да, достоинств у меня множество, – подхватил Леший.

– Я этого не допущу, – возразил Мозель. – Ваш брат не допустил бы, а я действую в его интересах. Я увезу вас с собой, по доброй воле или же, как мне ни жаль это говорить, насильно, но, так или иначе, госпожа, вы прибудете в Париж.

Элис покачала головой и свистом подозвала свою лошадь. Та приблизилась, Элис поднялась на лежавшее рядом бревно и запрыгнула в седло. Мозель немедленно сделал то же самое.

– Госпожа, вам не уйти от меня. Не вынуждайте меня везти вас в Париж силой.

– Я запросто от тебя уйду, – сказала Элис. Она развернула лошадь и неспешно поскакала по тропинке навстречу восходящему солнцу. Леший ударил пятками свою лошадь, ведя мула за собой.

– Но это просто глупо, – сказал Мозель и сжал ногами бока своей лошади, собираясь пуститься в погоню.

Животное не двинулось с места. Мозель снова ударил. Лошадь даже не шелохнулась. Он понукал ее снова и снова, однако она стояла как вкопанная. Тогда он спешился и попытался повести лошадь за узду. До сих пор она неизменно слушалась хозяина, чутко реагируя на все команды, даже когда они прорывались через позиции данов вокруг Парижа, но теперь вдруг просто перестала воспринимать его. Когда он хлестнул ее по крупу, лошадь попросту повернулась на месте. Он попытался развернуть ее, и она охотно пошла в сторону лагеря, но застыла, как только он снова обратил ее мордой на восток. Мозель понимал, что следовать за Элис пешком, без отряда – просто безумие: вокруг так и кишели разбойники, славяне, мадьяры, норманны; по пути на восток могли встретиться даже сарацины. Франкский рыцарь окажется перед ними таким же беззащитным, как – он попытался это представить – старик и женщина, путешествующие без эскорта.

Однако у Мозеля не было выбора. Он обязан следовать за сестрой графа, значит, ему необходима другая лошадь. Он сел верхом и в последний раз попытался сдвинуть свою лошадь с места. Животное не шелохнулось. Он развернулся и ударил пятками в лошадиные бока. Лошадь немедленно поскакала по тропе в лагерь, где на груди Синдра сидел ворон.

Глава сорок первая. Другой человек

– Монах! Эй, монах!

Брезжил бледный рассвет. Жеан лежал в главном дворе монастыря. Снегопад прекратился, но день обещал быть серым. Перед ним стоял Офети. Толстый берсеркер закутался в три плаща, на нем были отличные сапоги, а мешок за плечом звякал и брякал священной утварью. В бороде у викинга застряли крошки, и он жевал причастную облатку.

– Хравн? – спросил Жеан. Ему показалось, что здесь уместнее говорить на языке северян, чем на латыни.

– Ушел, – сказал Офети, – слава Тюру. Прокрался мимо нас, словно волк. Но дверь оставил открытой, что очень любезно с его стороны. Что ты тут делал? Ты вымок до нитки. Сними сухую одежду с мертвецов, а не то помрешь раньше, чем мы уйдем отсюда.

Жеану вовсе не было холодно. Рядом с ним стояла девочка, та самая, которая ждала его и глядела с ненавистью.

Офети продолжал:

– Ну давай, переоденься. Не хочу, чтобы ты умер у нас на глазах. И прежде чем пить вино, нюхай его. Некоторые бочонки отравлены, судя по тому, что случилось с отрядом Греттира.

Жеан озирался по сторонам, пытаясь понять, что случилось с ним самим.

Офети встряхнул его.

– Ну, монах, давай, пошевеливайся. Ты нужен нам еще больше, чем раньше. Получается, мы вроде как совершили подвиг во славу вашей церкви. Избавились от этих докучливых норманнов.

Бледная девочка вложила свою руку в руку Жеана. Ее ладошка показалась ему совсем крохотной, а пальчики – тонкими и хрупкими. Его же рука раздулась и распухла, даже болела. Тело тоже раздалось, появилось такое ощущение, будто рубаха ему тесна. Кожа на всем теле натянулась, стиснув мышцы. Ему казалось, что все его движения как будто чужие, как будто он отделен от собственного тела: оно словно марионетка, а сам он – рассеянный и пьяный кукловод.

– Разве ты ее не видишь? – спросил Жеан.

– Шлюху, которую ты обещал нам?

– Девочку. Вот же она. Маленькая девочка.

Офети огляделся по сторонам.

– Это что, очередная твоя легенда? Ладно, но лучше подожди, пока мы выберемся отсюда. Это место прямо сочится смертью, и я не хочу оставить здесь и свою жизнь.

– Девочка…

– Если доберемся до земель хордов, я куплю тебе девочку, прежде чем продать тебя самого. Идем! На воинах Греттира осталось полно плащей и сапог, хоть телегой вывози. Найди себе одежду и прихвати копье, если ты хоть что-то соображаешь. Пошевеливайся, монах. Мы еще сделаем из тебя викинга.

Девочка поглядела Жеану в лицо. Он понимал, что она ненавидит его, однако не мог заставить себя ее прогнать. Он помнил озеро, помнил тела – мужчин и мальчиков – и Ворона. Жеан сосредоточился на себе – он остался где-то на краю собственного сознания, подобный голосу, который эхо донесло из долины.

Офети погнал его к «теплому дому». Дверь была открыта, и лавина мертвых тел вывалилась наружу, словно язык, торчащий из черной пасти. Некоторые мертвецы были раздеты догола, некоторые наполовину. Берсеркеры все еще продолжали стягивать с них одежду. У всех живых при себе были сумки и мешки, нагруженные золотом. Сиденье стула с мощами было разбито, все золотые вставки и драгоценные камни из него выломали. Астарт натянул на себя прекрасное шелковое облачение священника, Эгил держал золотой пастушеский посох, который использовали во время богослужений.

Жеан ощутил, как что-то шевелится внутри, холодная тень того гнева, который он уже испытывал. Теперь он был незнаком себе самому. Сила, бушевавшая внутри него во время похода до Сен-Мориса, покинула его, сменившись апатией и заторможенным мышлением. Он понимал, что если не сосредоточится как следует на том, что находится перед ним и вокруг него – на булыжниках двора под ногами, на голосах викингов, – то другая реальность, на пороге которой он застыл, прорвется и захлестнет его.

– Кое-что стоящее найдется и для тебя, слуга Христа, – сказал Эгил.

– Но-но, я теперь тоже слуга Христа, – сказал Офети. – Всего полдня ему поклоняюсь, а уже получил такую награду. Послушайся моего совета – помолись ему. Дело того стоит.

Офети бросил Жеану прекрасный плащ, подбитый мехом. Жеан понюхал его. Лисица. Мех пах для него так, словно его вовсе не обрабатывали. Он ощущал сочащееся от шкуры потрясение, животный страх тех, кого поймали и убили, самок и самцов, лисят и матерых лисов. Он набросил на себя плащ.

– Эй! Да что с тобой? – Это снова был Офети. – Надо же было вытереться.

– Говорю тебе, Ворон что-то с ним сделал, – сказал Эгил. – Ты погляди на его зубы.

Офети заглянул в рот исповеднику.

– У него кровь идет, – сообщил он.

– Только вот что странно: кровь изо рта течет, а ни единого синяка и в помине нет. Просто удивительно, – сказал Эгил. – А кто у нас мастер удивлять? Ворон.

– Ты как себя чувствуешь? – Офети положил руку монаху на плечо и заглянул в глаза. Потом покачал головой. – Похоже, ты прав, Эгил. Тут замешана магия. Но ведь он спас мне жизнь, и я спасу его. Давайте-ка, помогите мне его одеть.

Офети с Эгилом стащили с Жеана одежду, но он и не думал сопротивляться. Затем они натянули на него вещи погибших воинов Греттира: две рубахи, две пары штанов, отличные сапоги, набросили два плаща. Пока они проделывали все это, Жеан вспомнил, каким он недавно был: слабым, изломанным калекой. Монахи одевали его, монахи его мыли. С самого детства он полагался на заботы других людей. Странное спокойствие охватило его оттого, что знакомые действия совершаются в знакомой обстановке.

Офети нахлобучил на Жеана шапку из бобра и сунул ему в руку посох с крестом. Жеан выронил посох, равнодушно глядя, как тот падает на землю.

– Ладно, тогда я сам возьму. Пригодится, пока не дойдем до дома, – заметил Офети. – А ты настоящий хитрец, монах, что такое придумал. – Он поглядел в лицо Жеана, но не прочел на нем ни единой мысли. – То есть был хитрецом. Тебя знобит. Хороший знак. Так часто бывает, когда тело начинает отогреваться.

Викинги нагрузили поклажей всех лошадей, каких удалось найти. Все они надели по три – по четыре плаща, меховые шапки и даже перчатки.

– Надо сказать о Греттире, – произнес Астарт, – он был хороший конунг, щедро дарил кольца. Только взгляните на это богатство.

– Он напал на торговое судно, пришедшее с севера, в первый же день, как только присоединился к осаде, – сказал Офети. – Тоже были отличные трофеи, слава Тюру, Христу и Иисусу за это.

– Христос и есть Иисус, так же как Один – Гримнир. Это такое прозвище, – пояснил Фастар.

– Все боги любят скрываться за прозвищами, – согласился Офети, – так им легче наблюдать за своими почитателями.

Кухня была полностью разграблена, однако в «теплом доме» оставался хлеб. Берсеркеры видели пену на губах мертвецов и поняли, что тех отравили, поэтому весь хлеб, копченое мясо и сушеные фрукты пришлось старательно обнюхать и осмотреть. Эгил продолжал обнюхивать еду, которую они забирали с собой.

– У меня есть идея, – сказал Астарт, – пусть первым попробует монах.

– Неплохая мысль, – согласился Варн. – Дать ему прямо сейчас?

– Из моей доли он ничего не получит, – заявил Эгил.

– Твоей доли отравленного мяса? – уточнил Астарт.

– Все равно это моя доля, – отрезал Эгил.

– По его виду я бы сказал, что он уже попробовал что-то. Выглядит он нездорово.

Жеан огляделся вокруг. Что-то странное творилось со светом. Он отчего-то казался более ярким, краски приобрели особенную живость. Снег стал не просто белым. Он был подернут тонкой, едва различимой дымкой, на которой сверкали зеленые, красные и коричневые искры, а вокруг них расходилось многоцветное сияние, как будто слабый свет превращал кристаллы замерзшей воды в радугу. И стены монастыря стали скользкими и влажными от красок. Краски имели и запахи: от викингов пахло растениями из лесов вокруг Парижа, отовсюду тянуло мочой и экскрементами животных и людей, замерзшими мхами и плесенью, ржавым железом от кольца коновязи, вделанного в камень, сырой древесиной от поилки рядом с ним, сладковатой гнилью дыхания людей, вонью разложения от покойников, впитавшейся в украденную одежду, и эта вонь смешивалась с запахом пота и грязи живых берсеркеров. Запахи завораживали Жеана и приводили в восторг. Весь мир был испещрен восхитительными яркими пятнами. Только у бледной девочки рядом с ним не было никакого запаха, даже запаха пота, никакого звучания.

– Ты должен окунуть нас в воду, монах. Тогда мы каждый день будем добывать такие трофеи, – предложил Варн.

– Никто меня не загонит в воду в такую погоду, – проворчал Эгил.

– Подумаешь, погода, и что теперь? – сказал Варн. – Они, между прочим, и детей окунают. В этих своих ледяных церквях посреди зимы. Удивительно, что половина не перемерла.

– Это хороший способ отобрать самых крепких, – заметил Астарт. – Если ребенок плачет, они бросают его в горах – это чистая правда, так мой дядя говорил.

«Викинги рассуждают о Боге», – дошло до Жеана. Бог. Слова из Библии уже не приходили к нему сами. Он пытался вспомнить хотя бы строчку, молитву, псалом, чтобы прояснилось в голове.

– Отец, почему Ты оставил меня?

– Что? – переспросил Офети.

– Он бредит, – сказал Эгил. – Бросим его здесь.

Офети покачал головой.

– От северного побережья нас отделяет двадцать вражеских племен; он поможет нам расправиться с половиной из них. Привяжите его к лошади и накиньте еще один плащ. Он замерзнет, если не будет двигаться. Пошевеливайтесь. Сверху мы хорошенько оглядим реку и двинемся на север. Если сумеем купить или стащить лодку, еще лучше. Не успеет закончиться месяц, как мы уже будем пировать с нашими семьями.

Жеан почувствовал, как его поднимают; точно так же его поднимали много раз в его жизни. Только на этот раз потребовалось два берсеркера, чтобы усадить его на коня.

– Что он ел? – удивился Варн.

– Камни, судя по тяжести.

– А ты крепкий мужик, монах, – заметил Офети. – Даже если ты наглотался яду, могу поспорить, что через пару дней снова будешь как огурчик.

Руки Жеана свободно привязали к луке седла, ноги вдели в стремена, после чего берсеркеры тронулись в путь, двигаясь обратно к перевалу. Жеан поглядел влево. Девочка с полным ненависти взглядом шла рядом с ним. Ему показалось, что она одобряет выбранное ими направление.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Она не ответила, но имя откуда-то само появилось в голове, имя, за которым словно стояла сотня других имен. Свава. Для Жеана это был пустой звук. Он едва ли смог бы что-то сказать о ней, описать какие-то свои впечатления от нее. Он знал лишь, что девочка ненавидит его, и он обречен следовать за ней туда, куда она захочет пойти.

Глава сорок вторая. Разоренные земли

Элис, направляясь на север, вынуждена была соблюдать осторожность. Ей требовалась лодка, чтобы спуститься по реке до побережья, а оттуда двинуться на восток. Оставалось только надеяться, что человек-волк говорил правду. Ей приходилось верить ему. Он дважды едва не пожертвовал своей жизнью ради нее; возможно, что теперь уже и пожертвовал. И она не чувствовала в нем никакой неискренности, в отличие от коротышки, который ехал рядом с ней.

Конечно же, она соблюдала осторожность. Она не позволяла Лешему ночевать рядом с ней, оставляла его присматривать за животными, а сама тем временем находила укромное местечко для ночлега. Если он не сможет ее найти, то не сможет и убить, сколько бы воронов ни вселилось в его сознание. Гораздо сложнее оказалось раздобыть лодку. Ее нужно было купить обычным способом, чтобы ехать дальше. Она не смогла бы объяснить окружающим причину своего странного поведения, не смогла бы примкнуть к отряду торговцев или паломников.

Но Леший в итоге нашел решение. Он договорился с семейством, жившим возле реки, и взял у них лодку, чтобы добраться до моря. Для лошадей на борту не оказалось места, поэтому Леший продал их, как он не переставал повторять, возмутительно дешево. Беда была в том, что покупатель нашелся только один. Он приехал из местечка, лежавшего в дне пути от реки, и при себе он имел всего несколько монет. Поэтому вопрос заключался лишь в том, взять эти монеты или отказаться. Мул покупателю был не нужен, однако Леший не собирался оставлять животное любому, кто захочет его забрать. Он потащил мула в лодку, и тот, после некоторых уговоров, зашел и вел себя очень спокойно. На второй лодке за ними шел мальчик с двумя дядюшками, чтобы забрать их судно, когда они доберутся до моря. Эти люди были рыбаками, а не крестьянами, их не держал на месте массовый весенний сев, и они были рады немного заработать.

Леший наплел им, что Элис – молодой монах, который едет на восток, чтобы стать отшельником, поэтому для молитвы ему требуется уединение по ночам. Рыбаки были не любопытны и не задавали лишних вопросов, хотя и поглядывали на меч, висевший у Элис на боку.

Пока они ехали на север, погода резко переменилась: сначала у черных туч появлялись солнечные нимбы, а потом их и вовсе сдуло, и осталось только чистое холодное небо. Половодье отступило, течение реки замедлилось, однако его хватало, чтобы они неслись довольно быстро.

Элис сидела в лодке, съежившись под плащом. Она наконец-то осознала, какие громадные перемены произошли в ее жизни с того дня, когда она бежала из Парижа, и она то и дело дрожала и раскачивалась, и не только от холода.

Река сужалась и расширялась, извивалась и делалась прямой. Они проходили мимо маленьких селений и больших, и любопытные жители стояли на берегах и глядели на них. У многих лица были совсем бледные, одежда – потрепанная и изодранная, у некоторых недоставало конечностей, некоторым товарищи подставляли плечи, помогая держаться на ногах. Дома тоже выглядели скверно, бедные и грязные, виднелось и много обгорелых. Здесь побывали норманны, и земли были разорены. «Зачем же король Карл откупился от викингов?» – с недоумением размышляла Элис. Он должен был разбить их.

Леший тоже искренне недоумевал:

– По этой реке всегда ходили торговцы. Не понимаю, с чего они таращатся на нас, будто у нас голов, как у Триглава.

– Кто такой Триглав?

– Конский бог моего народа. У него три головы на одном теле. Ему у нас больше не поклоняются. Олег презирает лошадей, предпочитая сражаться пешим. Он вообще запретил поклоняться животным в наших землях.

– А что еще тебе известно об Олеге?

– Ну, он варяг, только не из тех земель, откуда пришли враги твоего брата, осадившие Париж.

– Сколько же народу он убил, чтобы получить престол?

– Нисколько. Его предки завоевывали Ладогу, но мы свергли их, поставили своего князя, даже нескольких князей. Мы, госпожа, трудный народ, у нас сильны родовые связи, мы преданы своим семьям. Представители разных родов никак не могли договориться. Поэтому мы пригласили северян обратно, чтобы правили они.

– Вы попросили их сделать вас рабами?

– Не рабами, подданными. С северянами ни у кого не было давней вражды. И когда северянин принимает решение, он основывается на разуме, не стараясь ущемить один род и выгородить другой. Так нам было удобнее, и мы процветаем под властью Олега. Олег захватил земли на юге и основал Новгород, где будет новая столица, когда город достроят. Он захватил Киев, который сильно страдал под гнетом двух злобных варягов, Аскольда и Дира.

Элис покачала головой.

– В вас совсем нет гордости, если вы позвали чужаков, чтобы править вами.

– Наоборот, в нас слишком много гордости. В этом-то и сложность. Мы скорее вытерпим тысячу унижений от чужака, чем одно – от соседа.

Элис поглядела по сторонам. Лес вплотную подходил к берегам реки Аруэз, нависая над ними, на огромных дубах уже набухли почки, журчание реки ласкало слух.

– Думаешь, он мне поможет?

Элис и сама знала ответ – Леший ни за что не скажет ей «нет». Однако она хотела услышать слова поддержки, пусть даже от купца, который вкладывал в них не больше чувства, чем в ту болтовню, к какой прибегал, сбывая товары.

– Если Чахлик был в этом уверен, тогда и я тоже. Он отдал за тебя жизнь, поэтому ты, как мне кажется, можешь ему доверять.

– Он сказал, что делает это ради любви. Ты не знаешь, что он имел в виду?

– Наверное, любовь к деньгам. – Леший понял, что шутка не удалась. – Как знать, госпожа? Эти люди все время говорят загадками. Он ведь чародей, оборотень. В его словах может быть заключена тысяча значений, а может, и ни одного. Я бы так глубоко не копал.

Элис откинулась на борт лодки. Мул лежал на дне. Леший сидел на руле – течение было такое сильное, что грести не приходилось, и Элис попыталась заснуть. Было холодно, но она очень устала. Движение судна убаюкивало ее. Она ощутила, что проваливается куда-то, но не поняла, наяву это происходит или во сне.

– Ты уже делала это раньше, сможешь сделать еще раз. – Голос, женский голос.

Элис внезапно села прямо и потянулась за мечом. Она все еще была в лодке, только уже спустилась ночь, реку окутала странная темнота, и свет луны обратил воду в дрожащее покрывало из серебра, молодые листья – в олово, небосклон – в закопченную сталь. Элис уже доводилось видеть такую темноту. В Лоше, когда она гуляла по ночам.

В лодке рядом с ней кто-то был, но она не могла заставить себя повернуть голову, чтобы посмотреть. Где же Леший? Нигде. А где мул? Тоже нигде.

– Ты уже делала это. Сделай еще раз.

– Что я делала?

– То, что необходимо сделать. И что ты сделаешь. Давай!

Элис показалось, что река протекает по весьма необычной местности. Под землей, где не было звезд, только странные светящиеся камешки в темноте, не было деревьев, только громадные каменные колонны спускались из-под сводов высокого тоннеля.

Лодка ткнулась в черный берег. Прямо перед Элис начинался коридор. Она вышла из лодки и направилась по нему вниз, в толщу земли. Откуда-то издалека до нее доносился чудовищный скрежет, подобного которому она никогда не слышала. Как будто гигантские камни терлись друг о друга. Однажды в Париже она видела, как двух лошадей, запряженных в телегу, напугал дрессированный медведь. Телега врезалась в другую телегу, колесо слетело, а одна лошадь сломала ногу. Уцелевшая лошадь была напугана до смерти, она пыталась бежать, волоча за собой телегу, раненая лошадь билась и ржала. И этот звук тоже наводил на мысли о чем-то сломанном, разбитом, от него оставалось ощущение какого-то ужасного страдания, противного природе. Однако Элис непременно требовалось выяснить, откуда он идет.

Она шла по проходу, и хотя кругом было темно, она все видела. Свет струился как будто из нее самой, и она догадалась, что это светится внутри один из тех странных символов. Он был совершенно не похож на символ лошади, он не дышал, не потел, не лоснился, не блестел, как конская шкура, а сиял ярким пламенем. Этот символ занимал гораздо меньше места, чем символ лошади, он был вовсе не широким, зато зазубренным и ярким, и его свет озарял не только дорогу, но и ее разум, поэтому Элис начала сознавать, что темнота вокруг кишит крохотными огоньками. Вокруг нее в непроглядной ночи было так много живых существ, испускавших свет, что она ощущала себя яркой холодной звездой на мигающей ткани небосвода.

– Ты уже делала это раньше. Сделай и теперь.

– Что?

– Твой возлюбленный мертв, но он снова будет жить. Без тебя, если тебе не хватит храбрости.

Элис озиралась по сторонам. Только тоннели в скале, только камни. Она не понимала, откуда доносится голос. Постепенно проход спускался все ниже, становясь все у́же. Справа от нее была щель, не более чем трещина в скальной породе. Рядом с ней на стене что-то сияло и переливалось. Она протянула руку и коснулась пятна. Поглядела на пальцы. Они стали влажными и тоже заблестели. Она не увидела красного цвета крови, потому что вся пещера была залита свинцовым светом, из-за которого все вокруг играло оттенками серого, однако она ощутила красноту. Элис протиснулась в щель в скале, что оказалось непросто. Она была изящной девушкой, но и ей пришлось как следует выдохнуть – щель оказалась такой узкой, что она извивалась, словно червь, пролезая в нее. Однако же пролезла. Элис оказалась в маленькой пещере, где можно было лишь выпрямиться в полный рост, но уже шагов через десять свод пещеры смыкался с полом, усеянным острыми камнями, отчего вся пещера походила на пасть громадного зверя.

Перед ней предстала картина гибели. На полу лежал огромный волк, глаза его были пусты, язык вывалился, горло было перерезано, и из него натекла лужа крови. Он умирал, и его сиплое сырое дыхание заполнило весь ее разум, не давая думать ни о чем другом. Дыхание Волка участилось, когда он увидел ее, он попытался подняться, хотя явно был ранен смертельно и встать не мог. Элис совершенно не испугалась и шагнула к нему, положила руку на огромную голову. Глаза Волка обратились на нее, они были почти человеческими, полными тоски.

Рядом с Волком лежали три тела, точнее, останки тел. Мужчина с длинными седыми волосами, который до сих пор сжимал рукоять странного изогнутого меча. Она уже видела этот меч. Это был меч Ворона. От второго тела почти ничего не осталось. Только спинной хребет болтался под черепом окровавленной лентой. Все, что могла понять Элис, – тело принадлежало женщине. Третье тело она узнала. Мгновенно узнала лицо.

У человека, завернутого в темную волчью шкуру, сохранились мощные тугие мышцы, однако из бока был вырван большой кусок плоти. Элис подумала о Синдре, который пытался спасти ее от колдуна с изуродованным лицом, только перед ней лежал не Синдр. Хотя лицо его было гораздо круглее и живее, не такое осунувшееся и изможденное, как у монаха, Элис узнала его. Это был Жеан, исповедник. Элис ощутила, как сжалось горло, и слезы навернулись ей на глаза. Она услышала свой собственный голос: «Я любила тебя, но боги не любили нас».

Кто-то наблюдал за ней, только она не могла понять, кто именно.

Она опустилась на колени рядом с исповедником и убрала с лица край волчьей шкуры. Исповедник был мертв. Элис подняла его. Тело показалось ей совсем легким. Она протиснула его в щель в скале, тянула изо всех сил, пока снова не оказалась в широком тоннеле.

Справа Элис ощущала дуновение ветра; она обернулась, чтобы понять, откуда он дует. Перед ней находилась светлая арка. И она пошла к ней.

– Госпожа! Госпожа!

Еще один голос. Элис узнала его. Это кричал купец.

Она шагнула в арку и поняла, что стоит высоко над прекрасной землей, покрытой множеством гор и рек. Справа она увидела океан, слева раскинулась просторная и плодородная долина. Она действительно стояла очень высоко – клочки облаков висели у нее под ногами. Когда она поглядела вниз, земля покачнулась и поплыла, и Элис знала: стоит сделать один шаг, и она полетит навстречу верной смерти.

– Ты уже делала это раньше, сможешь сделать снова.

– Госпожа, положи меч. Госпожа, ты поранишься!

– Давай! Ради своей любви.

Элис оглянулась через плечо. У нее за спиной стояла ведьма с изуродованным лицом, женщина, голова которой больше походила на чернильный орешек на дубе, чем на часть человеческого тела.

Но в следующий миг Элис почувствовала, как внутри нее разгорается свет. Почувствовала, как нечто проявляется в мозгу: символ, две черты под углом друг к другу, как будто перекладины буквы К, но без вертикальной черты; наконечник стрелы. Символ сиял и пламенел, потрескивал и пульсировал, и, пульсируя, он выбрасывал свет, который заливал все вокруг и расходился еще дальше.

Она держала на руках человека с лицом исповедника, только это был не исповедник.

– Он не умер, – сказала она.

– Он при смерти. Если ты уйдешь, он почувствует и захочет пойти за тобой.

– Он не умер. Я знаю, кто он, и ты тоже знаешь.

– Госпожа, госпожа, положи его, ради бога священной молнии. Что это ты хочешь сделать? Разве твоя вера не запрещает? Христианин не имеет права убивать себя. Ты не должна себя убивать!

Леший стоял перед ней, воздев руки, словно уговаривая двухлетнего ребенка отдать ему ценную вазу, которую тот схватил. Элис он казался почти призрачной фигурой. Реальность пещеры была гораздо ощутимее.

– Узри мою любовь. Твой обман раскрыт, – сказала Элис.

Она развернулась и показала ведьме лицо человека, которого держала на руках. Ведьма отшатнулась и схватилась за стену пещеры, потом упала на пол и испустила пронзительный испуганный вопль; в этом вопле сливались жалобные крики лисиц, попавшихся в капканы, которые Элис слышала по ночам в Лоше, стоны родственников воров, болтающихся на виселице, плач детей в горящих домах Парижа. То был вопль, означающий, что рассудок гибнет.

Элис посмотрела в лицо человека, которого держала на руках, и закричала сама. Это был Ворон.


Элис выронила из рук меч, а Леший бросился вытирать кровь, сочившуюся из раны на шее под подбородком, которую Элис нанесла себе сама.

– Это была ведьма. Тебя околдовали.

– Да.

– Что же делать? Что делать? – Купец обращался не столько к ней, сколько к себе самому.

Элис сидела на носу небольшого судна. Ей было невыносимо холодно.

– Разведи мне костер, Леший.

– Ночь приближается, госпожа. Мы не можем рисковать, привлекая птиц.

– Этой ночью птицы не прилетят.

– Откуда ты знаешь?

– Она испугалась, Леший, я видела. Та женщина, которая охотится за нами, – она в ужасе. Она делает все из страха.

Лицо Ворона так и стояло перед глазами. Как же она сразу не заметила? Его кожу пометили птичьи клювы, он выглядел более сильным и здоровым, чем исповедник, поскольку не изнурял себя постом, но они были похожи, словно братья. Словно человек, который смотрится в скверное кривое зеркало.

– Было бы разумнее двигаться дальше.

– Дай мне посидеть у костра, Леший. Я насмерть замерзла.

Купец закивал и направил лодку к берегу. Мул испустил вздох облегчения и ринулся на сушу, рыбаки причалили вслед за ними.

– Что-нибудь случилось? – спросил один, кивая на окровавленную повязку на шее Элис. У рыбака были седые волосы, лицо загрубело за годы, проведенные на солнце и ветру.

– Ничего не случилось, – ответил Леший. – Этот юноша – аскет.

– Кто?

– Мистик. Он причиняет себе боль, чтобы стать ближе к Богу. Такие есть во всех религиях, наверняка они есть и в вашей. Кстати, кто ты, брат?

– Мы христиане, приверженцы святой Церкви, – заявил рыбак.

– Как и я сам, – сказал Леший. – Давайте-ка разведем костер. Сегодня вечером мальчик посидит с нами.

– Какая честь для нас, – сказал молодой рыбак, парнишка с удивленным лицом, немного напоминавшим рыбье.

Они вместе уселись вокруг костра, зажарили речную форель и съели, приправив речными водорослями. Элис проголодалась и жадно проглотила свою порцию.

Молодой рыбак отрезал половинку водоросли и показал Лешему с Элис.

– Судя по растению святого Петра, мы почти у моря.

– Нам надо на восток, брат. Мы сможем там сесть на корабль?

– Кто знает? Завтра увидим, что северяне оставили на этой земле. Ближе к побережью и вовсе ничего нет, все крестьяне ушли вглубь страны. Негодяев разбили здесь летом, только все знают, что они все равно вернутся. Если не поостережетесь, то запросто окажетесь рабами на корабле, идущем на север или на запад. Я не знаю, ходят ли вообще сейчас корабли на восток.

Слова рыбака всколыхнули в Элис какие-то воспоминания. Она поняла, что уже была пленницей раньше, ее везли на север на корабле. Воспоминания были очень яркими. Она видела, как огромные темные скалы встают из холодной черной воды, ощущала порывы колючего северного ветра, вдыхала запах грязной шерстяной ткани, слышала скрип такелажа.

Съежившись у костра, Элис дотронулась до шеи. Рана, оставленная острием меча, еще сочилась кровью. Она поглядела на лица рыбаков в свете костра. Они показались ей похожими на духов, явившихся из подземного мира.

В замке Лош имелась небольшая часовня. Ее дядя нанял художника, чтобы расписать стены библейскими сюжетами. А она сидела и смотрела, как художник смешивает пигмент с яичным желтком и как на фанере появляются лица апостолов. Элис приходила в часовню каждый день, и в конце концов художник спросил, не хочет ли она послужить моделью для Агнессы Римской, юной святой. Он рисовал Элис на улице перед часовней, в ярком свете летнего дня, взяв фанеру, на которой прежде безуспешно пытался изобразить святую Катерину. Элис завороженно наблюдала, как из множества красок проявляется ее лицо, и слушала историю Агнессы, которая отказалась выйти замуж за сына римского префекта, за что префект приговорил ее к смерти. По римским законам убивать девственниц было запрещено, поэтому он потащил ее, нагую, в публичный дом, чтобы ее там изнасиловали. Но Агнесса помолилась, и у нее отрасли такие длинные волосы, что она смогла закрыть ими все тело, а любой мужчина, который пытался прикоснуться к ней, тут же слеп. Ее решили сжечь на костре, но дрова не горели, и тогда солдат перерезал ей горло.

Когда портрет был написан, Элис с художником пошли на кухню, они вместе обедали и флиртовали друг с другом. А когда они вернулись, оказалось, что вдруг пошел сильный дождь, который смыл часть портрета. И на лице девочки-подростка проступили глаза взрослой женщины, святой Катерины с предыдущего наброска. Элис вспомнила о том случае, потому что теперь с ней происходило примерно то же самое. Воспоминания – или что-то очень похожее на воспоминания – проявились так отчетливо, что мир вокруг, в котором она жила, превратился в размытый образ, в сияние солнца на воде, в тень в тумане.

Кроме того, было еще и то лицо, не лицо ведьмы, а лицо мужчины, которого она держала на руках. Она посмотрела на него и узнала его – Ворон, чародей, который выслеживает ее. Когда-то она была рядом с ним. Но когда? Волкодлак говорил, что она уже жила раньше, и подобное утверждение противоречило ее вере, однако Элис смутно сознавала, что это может оказаться правдой.

В Лоше казнили одного восточного священника, который уверял, будто Мудрость из левой руки Господа равнозначна божественности Христа. Она слышала его речи до того, как его убили. И лишь одно его утверждение врезалось в память: «И сказали ученики: “Объясни нам, как они явились из невидимого мира, из мира бессмертного, в мир, где есть смерть”».

Казнь проповедника разгневала многих слуг, которые открыто говорили, что за столом графа произносятся куда худшие ереси. Элис не ходила смотреть на казнь, она была слишком мала, кроме того, ей никогда не нравились подобные зрелища. Слуги рассказывали, что старик не выказал никакого страха, заявив, что мир и его плоть так же связаны с божественной реальностью, как картина связана с тем, что на ней изображено. Он боится лишиться тела не больше, чем боится сломать куклу.

От этих воспоминаний Элис похолодела. Ее сознание походило на разграбленный дом: все разбито, все в беспорядке, – и в то же время она никогда еще не мыслила так ясно. Она видела связь между теми вещами, которые до сих пор никогда не казались связанными, ощущала истину глубже, чем ощущала что-либо в жизни. Проповедник говорил правду, она знала это в глубине души. Мир подобен нарисованной картине, и вот теперь краски начали смываться. Но что окажется под слоем пигмента? Пещеры, человек у нее на руках, эти жуткие символы, которые шипят и плюются, сияют и гудят внутри нее, и еще некто с волчьей головой, который наблюдает за ней во сне и нашептывает на ухо слова любви?

Сердце билось учащенно, она вспотела, несмотря на холод. Она была в ужасе, но ее пугало не то, что охотится за ней, не ночная пустота, не странные люди, окружающие ее. Тогда что же? Она попыталась подобрать для страха слово. Обреченность? Судьба? Или же время, которое, подобно тяжкому грузу, затрудняет каждое движение? Она словно ощущала громадное темное пространство, предшествовавшее ее рождению, пустынное для нее, в котором, однако, проступали призрачные лица. Все, что она знала до сих пор, было неверным, точнее, куда более сложным и опасным, чем ей представлялось.

И что же это за человек, которого она держала на руках? Кто он, этот Ворон? Здесь, на берегу реки, у костра, среди прохладной весенней ночи, когда в тело впиваются ветки и камни, рядом сидят рыбаки, а купец нервно вглядывается в небо, высматривая птиц, она боялась его до смерти. Но у нее было видение, показавшееся ей более реальным, чем лодка, река, Леший и его мул. Она была в том видении такой сильной, она была связана с человеком, лежавшим у нее на руках, чем-то более важным, чем забота о благополучии, о семье и о положении в обществе: тем, что заставило Юдит бежать с Бодуэном Железной Рукой[17], тем, чего так хотел, но так и не обрел маленький купец, который сидел сейчас перед ней, похожий на духа огня в своем тюрбане, шароварах и с острой бородой, тем, о чем даже не задумываются эти рыбаки, заботящиеся только о сетях и лодках, угрозе голода и благоденствии.

Элис ощущала это в своем сердце с самого раннего детства. Она была неполной. И теперь знала, почему в Лоше убегала гулять по ночам, почему во снах постоянно что-то искала, так и не находя. Она искала его. Для чего? Чтобы самой погибнуть? Нет. Тогда для чего же? Она понятия не имела, не могла объяснить даже себе самой. И все равно не могла отделаться от ощущения, что именно за ним она шла босая по ночным водам реки Индр, за ним она бежала по коридорам и пещерам в своих снах. Это чувство пугало ее сильнее, чем любые ужасы, какие она могла вообразить, и слезы катились по ее лицу, пока она глядела в огонь.

В холмах завыл волк. Элис почему-то поняла, что он говорит. Она повторила его мысль, глядя в огонь:

– Я здесь, а ты где?

Глава сорок третья. Явление чудовища

Руки у Ворона дрожали, когда он заряжал лук, чтобы убить монаха у ворот. Но он все равно выстрелил, и стрела вонзилась точно в горло у основания шеи. Его руки дрожали и тогда, когда он позволил воинам Греттира перерезать поющих монахов в алтаре и оборвать песнь веков ударами топоров и собственного опасно загнутого меча. Он дрожал, когда стаскивал монахов к подземному озеру. Девять должны были умереть в воде, по одному за каждый день, который Один провисел на дереве у источника мудрости. Он бил их, топтал и пинал, подчиняя себе, пока не смог привязать к колоннам, затянув на шее каждого сложный тройной узел, который скользит только в одну сторону: ожерелье мертвого бога, узел, который, однажды стянув, уже не распустишь.

Девять должны были умереть в воде, остальных порубили топорами, сожгли, убили дубинками и зарезали. Старика он знал, разумеется, он знал его. Он искал его сам, приказав викингам не трогать монахов преклонных лет. Они нашли старика в маленькой часовне, он стоял на коленях. Хугину не хотелось смотреть ему в глаза, но он все равно посмотрел. Чтобы быть магом, приходится делать через «не хочу».

– Отец Мишель…

– Откуда тебе известно мое имя, нечестивец?

– Это я, Луи.

– Я не знаю никакого Луи.

– Ты был моим наставником. Это я убил аббата и убежал.

Старый монах покачал головой.

– Луи? Это правда ты? Что с тобой случилось, сын мой?

– Я теперь служу старым богам. И я – твоя смерть.

Монах поднял на него глаза.

– Ты проявишь ко мне милосердие. Я всегда был к тебе милосерден. Заступись за меня, сын мой.

Ворон схватил его и потащил к озеру. Старик умер не сразу, хотя умирал не так долго, как жирный повар, переписчик, мальчики-послушники или те двое, которые были еще живы, когда Хугин затащил в темную воду Жеана. Девять должны умереть. К вечеру Ворон убил только восьмерых, остальных прикончили северяне. Путник, Жеан, был девятым, и его послал, в чем Хугин не сомневался, сам повешенный бог, чтобы получилось магическое число.

Смерть старика далась Хугину нелегко. Отец Мишель взял его под свое крыло, когда он был совсем мальчишкой, и сквозь пальцы смотрел на его отлучки в долину, к семье. Но в том-то и суть, чтобы было нелегко. Хугин знал, что страх, унижение, ужас и стыд являются вратами, через которые входит волшебство. Поэтому он сеял смерть, бил и душил, заставляя измученных удавками монахов умолять и в отчаянии петь псалмы, выталкивая слова из истерзанного горла. Но бог не даровал ему видения.

А потом, когда Хугин сидел в темной церкви едва не рыдая, пришел путник, и Ворон схватил его и затащил в воду.

«Покажи мне моего врага», – твердил про себя чародей. И когда на него глядели раздувшиеся лица удавленных и утонувших, когда слова приглушенных псалмов скрежетали в ушах, бог исполнил его желание. Путник сорвал веревку с шеи, как будто это была тонкая ниточка, и накинулся на монахов рядом с ним.

Хугин слышал, как он произнес: «Фенрисульфр».

Тогда Ворон понял, что время близится, время сумерек богов. Рагнарек снова разыгрывается на земле, катастрофа настолько чудовищная, что эхо от нее разнеслось обратно во времени и ужас тех событий просочился в мир людей, пока история раскручивалась, приближая всех к тому жуткому дню, когда все это произойдет в реальности.

Бог в своем земном воплощении должен умереть, Хугин и его сестра должны умереть вместе с ним. И вот здесь раздирал плоть привязанных монахов тот, кто должен всех уничтожить. Он-то думал, что Волк таким и явится – просто волком, но теперь он видел, что его дух воплотился на земле в человека. Хугин просил Одина показать его врага, он принес в жертву повешенному богу монахов, отряд викингов, свои собственные человеческие чувства и думал, что ему не показали ничего. Но это не так. Бог отправил Волка к нему в церковь, передал прямо в руки, а Хугин ничего не сделал, не сумел спасти своего бога, себя самого и, что самое главное, сестру. Он знал, что все равно не смог бы убить Волка – это не его судьба, во всяком случае, так ему открылось, – однако же он мог бы посадить тварь под замок, когда была такая возможность, протащить его бесчувственного по воде, в пещеру за озером, и запереть там навеки.

Пророчество, за которое сестра отдала глаза, было недвусмысленным. Девушка приведет Волка к богу, после чего бог умрет. Волк терзал свои жертвы, монахи кричали, и от их криков шли рябью воды озера, посвященного Христу, посвященного Одину, Меркурию, Водану, или как еще там называли бога те, кто чувствовал его силу, скопившуюся в этом месте за века.

Мунин услышала эти крики, сидя в лесу под Парижем перед костром из дубовых и ясеневых веток, и она отпустила свой разум, чтобы тот преодолел бескрайнюю темноту и вошел в мысли брата, чтобы двое стали одной личностью.

– Сестра?

Хугин ощутил ее присутствие, в сознании на мгновение возник образ ее истерзанного, окровавленного лица, однако сильнее этого образа были другие – живущие внутри нее руны. Руны были здесь, вместе с ним. Он ощутил покалывание на коже. Движения давались с трудом и болью, голова гудела, образ Христа на кресте и с терновым венцом явился ему.

Его захлестнула горечь, и он понял, что сестре не удалось убить девушку.

– Сестра?

Это была она. Ему стало теплее и спокойнее от ее присутствия. Мысленно он видел картину: повозка, а над ней яркая звезда. Он знал, что это Повозка Одина – так называется созвездие, рядом с которым сияет Полярная звезда, та самая, что указывает путь на север. Он увидел Элис и город, стоящий в месте слияния двух рек. Он уже бывал в этом городе раньше – это он точно знал – или же проходил через него. Да-да, он узнает город, разве можно его забыть? Это же поселение Альдейгьюборг, в Гардарике, стране городов на востоке. Он однажды был там по приглашению правителя Олега, пытался помочь ему истолковать сны. Сестра отказалась туда идти, но тогда Хугину это не показалось странным.

Из встречи с князем ничего не вышло, однако он не мог забыть город с высоченными земляными валами и частоколом из бревен. Он помнил большие погребальные курганы за городом, которые не просто были могилами правителей, но и защищали поселение, помнил жителей, которые приветствовали его как друга и союзника, а вовсе не бежали от него прочь и не прогоняли его. Значит, девушка отправилась туда? В таком случае ему предоставляется возможность ее убить. Поскольку Олег однажды спрашивал совета у Хугина, а через него у его сестры, то, вероятно, он сумеет уговорить князя отдать ему девушку из Парижа.

Ворон подумал об Олеге. Тот искал девушку. И все знали его как пророка. Возможно ли, что он и есть бог, воплотившийся на земле? Хугин думал, что узнает его, когда увидит, но ведь бог и сам еще мог не постичь свою сущность. Если природа Одина сокрыта от него самого, как же смертный может надеяться ее распознать? Олег вполне может оказаться богом. К тому же он предпринимал усилия, чтобы привезти девушку, он же отправлял послов к Эду! Если девушка прибудет в Ладогу, может разразиться катастрофа. Волк обязательно последует за ней. Ворон должен как-то остановить ее.

Он поглядел на озеро. Волк кормился. Ворону в голову пришли строки из старинного пророчества:

Там она видела —

шли чрез потоки

поправшие клятвы,

убийцы подлые

и те, кто жен

чужих соблазняет;

Нидхегг глодал там

трупы умерших,

терзал он мужей —

довольно ль вам этого?[18]

Оно осуществлялось, то пророчество, сказанное женщиной, которая отвела его с сестрой в горы, пробудила то, что спало в них, привела их к мертвому богу. Волк вырвался на свободу. Он упустил свой шанс расправиться с ним, может быть, даже не сумел узнать самого Одина. А это означает, что времени осталось в обрез. Ему пришла мысль пустить стрелу в эту тварь, которая рвала и глотала плоть связанных монахов. Но он понимал, что это совершенно бесполезно. Волку суждено убить бога, а Ворон и его сестра, будучи его верными слугами, должны умереть вместе с ним. Стрелы не повредят этому существу. Чтобы защитить сестру, чтобы не дать ей погибнуть вместе с богом, ему необходимо как можно скорее уничтожить девушку. У него есть лошади, он знает, куда направилась девушка, нет причины мешкать.

Он надеялся, что в аббатстве Сен-Морис увидит Волка, узрит своего врага. Это случилось, и даже не в видении, на которое он рассчитывал, а наяву. Ворон выбежал из крипты, не оглядываясь назад.

Глава сорок четвертая. Оборонительный бой

– Нам надо попасть в Миклагард. Там мы сможем обменять все это на звонкую монету. Там дадут лучшую цену.

Было ужасно холодно, лошади весь день шли под пронизывающим северным ветром, колючим от снега. И вот теперь они нашли укрытие на повороте долины и решили сделать привал. Викинги развели костер, порубив на дрова захваченные в монастыре скамьи, сложили стопками украденную одежду и уселись на плащи, чтобы перекусить жареной птицей, которую признали не отравленной.

– В Миклагарде купцы даже не станут предлагать на обмен товары. Мы будем купаться в деньгах, – сказал Эгил.

– Ничего подобного, – возразил Офети. – Если слуги Церкви здесь узнают, что сокровища попали к нам, они попросту нас перебьют. Все это дело крайне опасное. Я говорю, надо идти домой, а уж оттуда двинем в Хайтабу, набрав отряд, чтобы пираты и церковники дважды подумали, прежде чем нападать. Вот дерьмо!

– Какое дерьмо?

– Франки! Кто-то, видно, удрал из аббатства и рассказал о случившемся.

В двух сотнях шагов от них, в том месте, где долина делала поворот, прежде чем снова распрямиться, появились семь всадников и галопом двинулись в их сторону.

– Строим клин?

– Из десяти человек? Да нас раскидают. Как пить дать. Давайте вверх по склону, туда они на конях не проедут.

– А с добычей что делать?

Рыцари приняли решение за норманнов, ринувшись в наступление.

Для Жеана все происходило как будто во сне. Он увидел, как северяне бегут, изрыгая проклятия, пытаясь загнать на холм лошадей, нагруженных золотом; он услышал топот конских копыт, от которого содрогалась земля, крики всадников, свист ветра. В следующий миг лошади уже мчались прямо на них, прямо на него.

Жеан был единственным, кто не тронулся с места. Он просто стоял как вкопанный. Глупые мысли проносились в его голове. «Это богатые воины. У них прекрасные кольчуги. На их щитах красно-белые шипастые кресты Ричарда Заступника. Это не франки, а бургундцы». Мелкие подробности казались ему важнее того факта, что воин в полном доспехе несется на него, целясь в голову копьем. Но в последний миг рыцарь понял, что рискует сломать копье о голову безоружного противника, и поднял его. От чудовищной силы удара Жеан задохнулся, голова запрокинулась, и он рухнул. Всадник направил свою лошадь прямо на упавшего человека и прижал Жеана к земле. Еще два всадника подъехали к нему, намеренно задев копытами коней: один удар пришелся по ребрам, второй по голове.

В какой-то миг Жеан был уверен, что сейчас умрет. Он чувствовал себя вялым и заторможенным, как будто объелся и обпился за монастырской трапезой. Он был сыт по горло, едва ли не лопался от обжорства, хотя не мог вспомнить, чтобы ел что-нибудь. У него болела голова, перед глазами плыло, однако он знал, что это не из-за удара по голове, не из-за падения на землю. Холод тоже ничего для него не значил, ледяные кристаллы в пронизывающем ветре – все это сущие пустяки. Он хочет спать. Он здорово наелся, и теперь ему бы отдохнуть как следует.

Жеан стряхнул с себя оцепенение, когда из-за поворота долины появились еще пять всадников и закричали викингам на бургундском диалекте:

– Бросить оружие! Немедленно бросить оружие!

Первый отряд бургундцев погнал своих лошадей вверх по склону, однако Офети и его товарищи уже успели занять хорошую оборонительную позицию. Астарт достал лук и теперь осыпал конников стрелами, заставляя их пятиться, прикрываясь щитами. Второй отряд промчался галопом едва ли не по растоптанному Жеану. Бургундцы теперь перекрыли оба выхода из долины.

У викингов за спиной оставался только склон, который чуть выше делался совершенно непроходимым, особенно если они надеялись сохранить награбленные богатства.

Жеан ощутил, как его поднимают на ноги. Двое бургундцев спешились и схватили его, третий подскочил к ним с ножом.

– Я не один из них, – сказал Жеан.

Жеан почти не знал бургундского наречия, однако перед лицом смерти внезапно нашел слова, которые случайно застряли в памяти с тех времен, когда он сиживал у костра с торговцами.

– Я монах и слуга римского императора.

Воины заговорили разом, слишком быстро, чтобы Жеан мог понять, хотя он уловил суть: они спорят, стоит ли его убивать. Один упирал на то, что Жеан – единственный, кто не кинулся бежать, завидев их, другой указывал на то, что вся его одежда в крови: какие еще нужны доказательства его причастности к резне в аббатстве?

– Как зовут императора?

– Карл Толстый, он союзник вашего великого правителя Ричарда.

Рыцари переглянулись. Всадники все еще пытались добраться до викингов, погоняя лошадей вверх по крутому склону.

Заговорил воин с ножом:

– Я все равно его убью. Он же с северянами, это все равно как если бы он был одним из них.

– Я честный паломник. Мой монастырь заплатит за мое возвращение.

В обычном состоянии Жеан счел бы ниже своего достоинства выторговывать собственную жизнь, но сейчас рядом с ним была девочка, бледная и оборванная. Она смотрела на север, и он знал: она пришла, чтобы отвести его к Элис. Все это вовсе не казалось Жеану странным, ему представлялось вполне естественным, что он следует за ней, что она читает его мысли и знает, куда его надо вести. Он обязан спасти Элис, именно ради этой цели он был освобожден от своей немощи.

– Как по мне, так ты не похож на монаха. Из какого ты монастыря?

– Аббатство Сен-Жермен в Париже. Я прошел долгий путь и вытерпел немало лишений.

Рыцари снова переглянулись. Над головой Жеана просвистел камень. Это викинги нашли обломки скалы и принялись метать их в бургундцев.

– Отведем его обратно в монастырь, – предложил рослый рыцарь, – а пока перекроем долину и доберемся до этих негодяев пешком.

– Нет, – сказал Жеан.

– Почему это?

– У себя на родине они настоящие богачи, за них тоже можно получить хороший выкуп. Я смогу договориться.

– Они убили наших братьев.

– Разве вы монахи?

– И да и нет. Ричард же епископ. Мы его воины. Ты можешь явиться к нему в аббатство.

Значит, Ричард Заступник сделался епископом. Наверное, это случилось совсем недавно, решил Жеан, или же эта сонливость, навалившаяся так внезапно, лишила его памяти? Но одно приход Ричарда означает наверняка: всем викингам конец. Герцог Бургундии вел жестокую и успешную войну со своим старшим братом Бозоном, в ходе которой выказал себя сильным и безжалостным противником. Ричард был монахом только по названию; нет никакого сомнения в том, что скоро в аббатстве появится целая толпа шлюх, а также стаи ловчих соколов и охотничьих собак.

– Эти люди не враги вам, – продолжал Жеан. – Мы паломники и случайно узнали, что произошло в аббатстве. Я велел им отвезти все сокровища монастыря в Сен-Жермен. Я ведь не знал, что ваш герцог вернется, и не хотел оставлять монастырь на милость разбойников и воров.

Воин с ножом засмеялся.

– Как хорошо, что ты такой добренький. А потом мы просто попросили бы Сен-Жермен вернуть нам драгоценности, и они тут же их выложили бы.

– Я не вор! – возразил Жеан.

В их сторону снова полетели камни.

– Тогда вели им сложить оружие и идти к Заступнику. Уж он-то установит истину, можешь мне поверить.

Жеан развернулся к холму и закричал на языке норманнов. В голове все еще стоял туман.

– Офети, у тебя всего один шанс. Сокровища потеряны. Выбора нет, если хочешь, можешь умереть за золото.

– Тогда я умру! – прокричал в ответ Офети.

– Да брось ты. Я приведу вас к другому сокровищу, еще лучше, клянусь. Я же привел вас сюда, правда? Я выкуплю сейчас ваши жизни, а потом мы найдем золота в десять раз больше.

– Тебе трудно понять, ты слуга Христа, однако погибнуть в хорошей драке, стоя по колено в золоте, – это мечта всей моей жизни. Веди сюда этих франкских цыплят, мы сложим из них курган в твою честь.

Бледная девочка рядом с Жеаном подняла глаза, и слова полились у исповедника изо рта:

– Я могу отвести тебя к девушке. К Элис, сестре графа. Я могу отвести тебя к ней.

– Что ты сказал?

– Я знаю, куда она пошла.

Жеан не понимал, откуда берутся слова и что они означают, однако слышал, как они звучат.

– Ты станешь…

Он так и не завершил фразу. Викинги решили воспользоваться преимуществом, которого он добился, отвлекая рыцарей переговорами, и ринулись в наступление. Офети спрыгнул со склона, размахивая мечом, Астарт и Эгил тут же последовали за ним.

Бургундец с ножом бросился на Жеана.

Ступор монаха растаял, как тает в пламени кусок шелка, мысли съежились, сожженные дотла огнем его гнева. Он выхватил оружие из руки рыцаря, и Волк вырвался на свободу из леса его разума.


Когда все было кончено, когда изломанные тела людей и животных, мертвых и умирающих, лежали на промерзшей земле, когда снег сделался красным от крови и туман пал на долину, словно горам стало невыносимо это зрелище, Жеан почувствовал в руке холодную детскую ладошку и вновь обрел спокойствие.

Перед ним, опустив головы и подняв перед собой мечи как кресты, стояли на коленях девять человек. Сознание заполнило сиплое сырое дыхание умирающей лошади, которое мешало думать.

– Мы слуги Христа.

Жеан огляделся по сторонам. Бургундцы были разбиты, как будто гигантский кулак обрушился на них с небес. Некоторые погибли от оружия – отрубленные пальцы торчали окровавленными пеньками, у одного из глаза натекла кровавая лужа, – но большинству не повезло. Их конечности были вывихнуты под немыслимыми углами, шеи свернуты так, что лицо смотрело на спину, грудные клетки разорваны, словно куски ткани. Тела уже раздели, и Жеан заметил, что воины, стоявшие перед ним, были в прекрасных кольчугах. Разбежавшиеся лошади собрались в долине чуть подальше, греясь друг о друга.

– Мы слуги Христа. – Толстый воин стоял на коленях.

Во рту у Жеана остался какой-то привкус. Кровь, насыщенная и соленая.

– Господин, надо идти, пока нас не нагнали другие.

Господин?

И снова Жеан ощутил отупение и головокружение. Девочка держала его за руку. Он сумел проговорить:

– И вы хотите креститься?

– Ради такого воина, как ты, мы пройдем любые испытания, – сказал Фастар.

– Это не испытание, это омовение, чтобы смыть ваши грехи.

– Пусть так и будет, но сначала уйдем отсюда. Нам нельзя здесь задерживаться, господин.

– Почему вы называете меня господином?

– Ты великий человек. Воин, берсеркер, такой, какие существовали во времена моего отца.

– Я не воин.

– Если ты не воин, значит, мы никогда не видели воинов, – сказал Офети. – Это все твоя работа. Не успел я подумать о том, чтобы стать приверженцем твоего бога, как передо мной оказались несметные сокровища, а моих врагов изрубили на куски у меня на глазах. Господин Тюр никогда не бывал таким щедрым. Христос изгнал его, как, по твоим словам, и должно было случиться. Отныне мы всегда будем служить только твоему Христу. Вот уж он поистине воинственный бог!

Жеан озирался вокруг, глядя на треснувшие копья, на тела с широко раскрытыми глазами. Теперь он вспомнил, как сломал руку человеку с ножом и вцепился ему в горло. Он вспомнил крики воинов, которые набросились на него с мечами и топорами. Он расшвырял их в стороны, и они уже больше не поднялись.

Его выходка привлекла к нему все внимание бургундцев, пусть на мгновение, но этого хватило Офети, чтобы наброситься на врагов. После чего Жеан приступил к делу, вырывая у рыцарей копья, раздирая тела, кусая и убивая.

Жеан содрогнулся. Он убил христиан, и теперь душа его в великой опасности.

Он поглядел на стоявших перед ним викингов. Теперь они казались ему такими хрупкими, их кости были слишком тонкими для их тел, слишком ломкими, чтобы они могли свободно передвигаться. Ему вспомнилась недавняя картина. Человек, привязанный к колонне, с погруженными в воду ногами, лицо которого искажено болью, потому что жестокие пальцы рвут его плоть.

Кровь. Снова этот вкус, переполнявший его. Человек, которым он был, Жеан исповедник, испытывал отвращение к тому, что он сделал. Он напал на христиан, словно лев на мучеников в Колизее. Однако какая-то иная его составляющая, та его часть, которая жила и бодрствовала на краю сознания монаха из аббатства Сен-Жермен, вовсе не считала случившееся чем-то ужасным. Стыд охватил его, затопил, а затем схлынул. Что он чувствует? Восторг. На память пришло Писание. Из Левита: «И будете есть плоть сынов ваших, и плоть дочерей ваших будете есть». И еще из Иоанна, евангелиста, имя которого носил сам Жеан: «Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни». Он понимал, что его разум искажает смысл, что он неверно толкует слова Господа, однако теперь это уже не казалось важным. При осаде Самарии, оказавшись в невыносимых условиях, жители ели своих детей, и Господь их не наказал.

– Я не могу крестить вас. Не могу вас спасти.

– Обрати нас в свою веру.

Девочка рядом с ним смотрела на него. Жеан покачал головой.

– Найдите для этого кого-нибудь другого.

Он пошел вниз по долине к лошадям. Викинги последовали за ним. Их было девять. Двое погибших лежали в снегу. Их отнесли к свободным лошадям и положили поверх седел. Северяне хотели забрать с собой своих мертвецов, чтобы почтить их как полагается. Жеан подумал об останках монаха, своего собрата, которого выбросили, чтобы погрузить на лошадей сокровища. Ему хотелось, чтобы происходящее хоть как-то волновало его, но его ничто не волновало. Сил хватало только на то, чтобы сосредоточенно передвигать ноги.

Жеан сел на лошадь. Пот сражения начал высыхать на его коже. Бледная девочка сидела верхом впереди.

– Бросьте монаха здесь. У нас довольно богатств. Оставьте его, – проговорил Эгил, в глазах которого застыл страх.

Офети покачал головой.

– Он великий воин. Этот человек приносит удачу. Давайте лучше держаться его.

Жеан лишь кивнул и развернул лошадь, устремляясь к выходу из долины. Привязав тела товарищей к седлам, норманны галопом последовали за ним.


Прошло пять дней; они остановились у ручья, чтобы напоить коней.

– Слушай, монах, великий монах, омой нас во имя твоего бога, – начал Офети.

– Я не стану этого делать. – Жеан не ел уже несколько дней.

– Но почему? Когда мы шли сюда, ты только об этом и мечтал.

Жеан знал, что не станет крестить этих людей. Он пытался уйти от них, но они все равно шли за ним. Хотя девочка вела его, сам он не знал, куда идет и сколько времени займет путь. На севере лежат Франция и Фландрия, христианские земли.

Сколько времени прошло со дня бесчинства у подземного озера? Почти неделя, а он пока еще не проголодался как следует. Но Жеан сознавал, что в один прекрасный день это случится, и голод будет таким, что он не сможет противиться ему. И обычная кухня не сможет ему помочь. Он ощущал в себе запах крови, знал, что ему снова потребуется человеческая плоть. Он задумывался о самоубийстве, однако, помолившись, не получил от Господа наставления. Августин, ученый отец, говорил: «Итак, кто слышит, что убивать себя непозволительно, пусть убивает, коль скоро ему повелел Тот, приказаний Которого нельзя не исполнять»[19]. Фома Аквинский указывал, что это величайший из грехов, «ибо в нем нельзя раскаяться». Теологи ясно высказались на этот счет. Каннибализм – меньший грех. Однако насколько ясно он рассуждает? Вроде бы все в порядке, однако теперь его распирало от собственной силы, которая не давала спать, потому что он не устал, не давала есть, потому что он не был голоден. Мысли путались. Ясно было только одно: он уже испытывал голод. Он проголодается снова.

Жеан следовал за ребенком. Зачем? Потому что девочка знала, куда идти. Если он не в силах совладать с жаждой крови, которая нарастает внутри него, он хотя бы может свести к минимуму свой грех. Если он пойдет на север, то будет убивать язычников. Именно поэтому, понял Жеан, он и отказался крестить викингов.

Жеан сидел у костра, дрожа от страха при мысли о голоде, который, как он знал, живет внутри него.

Глава сорок пятая. Кровь на песке

Устье реки было огромным, оно раскинулось на много миль; утреннее солнце превратило небо в перламутр, а вода приобрела темно-зеленый оттенок. Рыбаки забрали свою лодку, сказав Элис и Лешему, что неподалеку, в устье реки, есть аббатство и деревня, куда они могут пойти, – Сен-Валери. Их слова оказались правдой. Аббатство представляло собой ансамбль величественных строений из светлого камня. Оно возвышалось на длинном мысе на западе, выходя фасадом на простор океана.

Аббатство стояло на прекрасном месте, с которого можно было заметить приближение любого врага, однако местоположение ничем ему не помогло. В грязи у берега стояли три драккара. Низкие, изящные и маневренные, они действительно походили на драконов, которые задремали, пригревшись на отмели.

– Никаких купцов мы здесь не найдем, – сказала Элис. Они с Лешим сидели, спрятавшись в кустах на берегу.

– Верно, – сказал Леший, – но нам повезло больше, чем ты думаешь. Пошли.

– Я боюсь.

Леший пожал плечами.

– Мы уже две недели не видели птиц.

– Зато там три корабля данов, – сказала Элис, – наших заклятых врагов. Если даже ты уговоришь их взять нас с собой, я не смогу столько недель скрывать свой пол. Я что, буду единственным мужчиной на корабле, который не мочится за борт? И что станет со мной – с нами, – когда они поймут?

– Это не даны, – сказал Леший. – Я вижу по кораблям.

– Тогда кто они такие?

– Они называют себя сыновьями Фрейра, он их бог. Они инглинги, скильфинги, пираты и купцы из Бирки.

– И зачем же они торчат под монастырем?

– Чтобы нести смерть и разрушение, надо полагать, только я сомневаюсь, что они в этом преуспели.

– Почему нет?

– Монахи наблюдают за морем и, когда видят, что викинги приближаются, хватают свои сокровища и удирают. Викингам повезет, если они сумеют найти хотя бы козла себе на обед.

– Что ж, в таком случае они будут крайне любезны с нами.

– Посмотрим. Взгляни на корабли. Видишь что-нибудь необычное?

– Не вижу я ничего необычного.

– Да, это не бросается в глаза, но, когда мы подойдем ближе, ты увидишь, что у них на носах не драконы, как кажется отсюда. Это змеи.

Элис покачала головой.

– Я к ним ближе подходить не собираюсь.

Леший улыбнулся.

– Я знаю эти корабли, – сказал он. – Я знаю их конунга. Они привезут нас прямо в Ладогу, и уж поверь мне, это редкостное везение. Эти люди торгуют в Бирке и в Ладоге. Я уже встречался с ними. Продавал им шелк.

– Но что ты скажешь им сейчас?

– Что-нибудь похожее на правду, – пообещал Леший, затем поднялся и поковылял по грязи к кораблям, ведя за собой мула.

Элис секунду глядела ему вслед. Затем помолилась и пошла за ним.

Пройдя немного, Леший принялся кричать:

– Великие скильфинги, повелители морей, сыны Ванхейма, приветствую вас, друзья! Я принес вам целое состояние.

Девять воинов, по три с каждого корабля, вскочили на ноги, с копьями, обнаженными мечами, воздев топоры.

– Не надо оружия, друзья. Это всего лишь я, Леший из Альдейгьюборга, и со мной мальчик-слуга. Мы безоружны.

– У твоего слуги неплохой меч, друг.

– Ах, этот. Он мой. Я торговец, а не воин, и я решил, что не стану нести его сам и не буду привязывать к мулу, чтобы его не украли франки. А где Гьюки? Где ваш конунг? Он поблагодарит вас, если вы отведете меня к нему.

– Откуда ты знаешь имя нашего конунга?

– А он носит рубаху из алого шелка? Этот шелк продал ему я!

– Она порвалась, как только какой-то франк вцепился в него. Ты должен вернуть конунгу деньги, купец.

– Знаменитый юмор скильфингов! – проговорил Леший. – Где же конунг? Отведите меня к нему.

– Я хочу этот меч, – заявил рослый, грубо сложенный викинг с лицом коричневым и бугристым, словно жабья кожа. У него из-за плеча торчал огромный топор, и он выговаривал слова медленно, как будто соображая с трудом. Викинг указал на меч Элис.

– Отдай ему, я потом попрошу Гьюки, и он вернет тебе меч.

Элис выхватила оружие.

– Вот меч, – сказала она, – пусть тот, кто захочет, попробует его забрать.

– Что он сказал, купец?

– Что меч плохой. Он только с виду красивый, а в бою обязательно подведет.

– Он не это сказал, – возразил воин с топором.

– Он так молод, друзья, он старается меня защитить.

– Он что, франк?

– Нет, господин, что ты! Он мой соплеменник.

– Я все равно заберу у него меч.

Воин с топором спрыгнул с корабля, а Элис нацелила на него меч.

– Не надо тебе того, чем ты не умеешь пользоваться, парень, – сказал викинг. – Отдай мне меч, или я убью тебя на месте.

Элис не понимала его слов, однако прекрасно ощущала исходившую от него враждебность, пронзительную и холодную, словно зимний ветер. Викинг сделал к ней шаг, взмахнув топором.

– Не надо, Бродир, – произнес кто-то с ближайшего корабля. – Если купец – друг Гьюки, он заставит тебя выплатить стоимость раба.

– Уже думал, – сказал викинг с топором. – И сколько стоит раб? Семьдесят монет? А этот меч стоит все сто пятьдесят.

– Ты, упрямый глупец, он не разрешит тебе оставить меч.

– Почему же? Он станет моим, добытый в бою.

Еще один викинг засмеялся.

– Что, купец, с образованными людьми проще договориться?

– Позови конунга, и я позабочусь, чтобы тебя наградили, – сказал ему Леший, пока Бродир шел по песку к Элис.

– Я бы позвал, друг, только он наверху, в монастыре, проверяет, не оставили ли монахи чего-нибудь, кроме дохлых мышей. Пока я сбегаю за ним, твой слуга уже умрет.

– Последний раз говорю, – произнес Бродир. – Меч или жизнь, парень.

Элис знала, что уважают эти люди, знала, что, если она сдастся, ее ожидают новые унижения. Однажды она уже изображала слугу Лешего, получая толчки и пинки от Серды и насмешки от берсеркеров, и больше она подобного не потерпит, пусть даже это означает смерть.

Бродир завопил и вскинул топор. Элис отшатнулась, споткнулась и выронила меч. Бродир засмеялся и сделал шаг вперед, чтобы забрать оружие. Упав на песок, Элис ощутила что-то за спиной. Она протянула руку, нащупала франциску и со всей силы ударила викинга. Топор вонзился в него снизу и очень резко. Бродир повернул голову, но было уже поздно. Лезвие топора угодило в шею под челюстью, перерубив дыхательное горло и повредив крупные артерии. Викинг взмахнул рукой, пытаясь поднять собственный топор, но кровь вскипала на ране пузырями и лопалась, он громко сипел, и в итоге повалился на песок, замарав его алой кровью. В ушах у Элис что-то шумело – это гудел, хихикал и трещал один из тех символов, которые как будто жили и росли в ее сознании.

– Ого, один удар – и прямо в яблочко! – проговорил кто-то из викингов.

– Ну, теперь помогай нам, Фрейр! – сказал другой.

Элис потянулась за мечом, ожидая, что остальные нападут на нее. Но они просто стояли и глядели, покачивая головами.

– У тебя будут неприятности, купец, – произнес темноволосый викинг.

– Ничего подобного, – возмутился Леший. – Мальчик просто защищался. За подобное не полагается платить!

– Я сам ненавидел этого гада, но в монастыре полно его братьев, – заметил еще кто-то.

– Он первый набросился на мальчика, парень вынужден был защищаться, – сказал темноволосый викинг.

Леший закатил глаза и обратился к Элис:

– Кажется, теперь начнется усобица.

– Я из рода Роберта Сильного, – сказала Элис, – и я больше не стану кланяться язычникам.

– На самом деле лучше бы ты поклонилась, – сказал Леший. – Жизнь бы тогда сделалась гораздо проще. Я вот кланяюсь. Смотри, это легко. – Он отвесил викингам вычурный поклон.

Элис поднялась, стряхивая с одежды песок.

– Делай как знаешь, но меч я оставлю себе. Они могут меня изнасиловать, могут убить меня, но хотя бы один, а может, и больше, заплатит за это жизнью.

– Госпожа, – сказал Леший, – когда ты станешь невестой Олега, ты будешь сидеть в великолепном тереме князя в Ладоге и перед тобой будут стоять заморские угощения и вина, лежать шелка, золото и жемчуга, вспомни тогда, как я служил тебе, как спасал и заботился о тебе здесь.

– Так ты хочешь продать меня ему в жены?

Купец улыбнулся.

– Это же твоя судьба, твое спасение. Разве не об этом твердил тебе волкодлак?

Элис убрала меч в ножны.

– Я пойду с тобой к их конунгу. Мы расскажем ему все как есть. За меня можно запросить большой выкуп, и, если у него есть хоть капля разума, он предложит мне свою защиту. Ты будешь переводить мои слова. Мне осточертело вверять себя твоим заботам.

– Я думаю, это очень и очень плохая идея, – сказал Леший.

Элис пристально поглядела на него.

– Ты торговец. Ты покупаешь и продаешь. А думать будут другие.

Леший понимал, что спорить с ней бесполезно, поэтому только махнул рукой, проклиная свое невезение. Теперь уже неизвестно, получит ли он за труды хотя бы монетку, когда они прибудут в Ладогу. Однако он все равно должен сделать все, что только в его силах.

Он обернулся к темноволосому викингу:

– Ты не отведешь нас к Гьюки?

– Если пожелаешь. Все равно мне нечего делать на этом промерзшем берегу.

Они ушли с берега и двинулись по песчаной дорожке прямо к монастырю. В воздухе стоял запах готовящейся еды. Элис едва не расплакалась. Этот запах напоминал о детстве, когда они возвращались после многодневных походов по полям и рекам и вдыхали запах свежего хлеба, доносящийся из крепости. Ее все больше и больше притягивало прошлое, она то и дело погружалась в воспоминания, и странные ощущения охватывали ее, странные откровения приходили. Откуда она знает, что бурые водоросли, которые они сейчас топчут ногами, можно сварить и отваром смазывать больные суставы? И как получилось, что лицо того чудовища, Ворона, который преследует ее, предстало перед ней не изуродованным и изодранным, а здоровым и красивым? Мать Элис была еще жива. Однако она думала о другой женщине, видела ее перед странным низеньким домиком, крытым дерном; женщина сушила на солнце травы, и когда Элис попыталась вспомнить ее имя, на ум пришло только слово «мама».

Песчаная дорожка сменилась каменной, и скоро они очутились в монастыре. У двери была сложена огромная куча книг. Даны – она решила, что это даны, – сдирали с книг кожаные обложки, бросая исписанные листы на произвол стихий.

Признаков битвы не было видно: ни мертвых изрубленных тел, ни сгоревших крыш. Стоял приятный денек.

– Друг, – сказал Леший, – ты не позволишь мне самому сообщить Гьюки, что один из его воинов погиб?

– Не могу, – ответил викинг. – Если об этом сообщишь ты, его братья решат, что я знал, но промолчал. – Викинг поглядел на Элис. – И на вашем месте я бы вообще убрался отсюда подальше.

– Он считает, что нам надо бежать, – перевел Леший.

– Куда? – спросила Элис. – Я встречусь с судьбой лицом к лицу, какой бы она ни была.

– Да ты рассуждаешь прямо как варяги, – сказал Леший.

– Я и стану варягом, если ты все-таки довезешь меня до места, – сказала она.

– Да, но женой правителя, а не воином. Ты и убиваешь, как варяги, понадеемся, что хоть борода у тебя не отрастет.

Они вошли в открытые ворота монастыря, миновали короткий коридор и оказались во внутреннем дворе, на квадратной площади, окруженной крытой галереей. Из трубы кухни к холодному голубому небу тянулась струйка дыма. На земле лежали четыре кольчуги, здесь же валялись стеганые куртки, щиты и шлемы. Копья и луки стояли, прислоненные к стенам, а двое викингов сидели на солнышке, натачивая боевые топоры. Посреди площади спорил о чем-то с дюжиной викингов худощавый человек в золотистой тунике и голубой шелковой рубашке. Судя по тому, как внимали ему остальные, это и был Гьюки.

Викинги с топорами отложили точильные камни и все разговоры рядом с конунгом затихли, когда Элис с Лешим вышли из тени.

– Это рабы? – спросил человек, который, по мнению Элис, был Гьюки.

– Не знаю, господин. Вот этот уверяет, что знаком с тобой.

Конунг поглядел на Лешего.

– Вряд ли, – сказал он. – Откуда ты меня знаешь, восточный житель?

– Мы встречались в Альдейгьюборге, господин. Я Леший, купец, слуга князя Олега. Слава богам, благословившим меня на исполнение его желаний.

Конунг перевел взгляд с Лешего на Элис.

– А это кто?

– Не знаю, господин, но он только что оставил Бродира лежать мертвым на песке.

Один из воинов, окружавших конунга, громко вскрикнул и бросился к Элис с длинным ножом. Элис выхватила из ножен меч и развернулась к нему.

– Прекратите! – велел конунг. – Кюльва, ты мой родич и мой вассал, я приказываю тебе остановиться.

Викинг с ножом дергался взад и вперед, как будто удерживаемый невидимым поводком.

– Я имею право отнять у него жизнь, – заявил он.

– Нет. У тебя появится право отнять у него жизнь, если позволит закон. Или же у тебя появится право требовать вергельд, чтобы избежать усобицы. Ты слуга Олега, купец?

– Да, господин. Это же я, Леший, торгую шелком. Я продавал тебе рубашки.

Конунг кивнул.

– Вы, славяне, для меня все на одно лицо. Сколько я тебе заплатил?

– Всего по три монеты за рубашку, дешевле не бывает.

Конунг засмеялся.

– Так ты пришел требовать доплаты или хочешь вернуть мне деньги?

– Ни то ни другое, господин. Могу ли я поговорить с тобой наедине?

– Нет. Здесь мои сородичи, и, что бы ни было у тебя на уме, ты можешь говорить при них.

– Господин…

– Так мне дадут уничтожить этого убийцу или нет? – взревел Кюльва.

– Мы как раз это и пытаемся выяснить.

– Я Элис, дочь Роберта Сильного, сестра Эда Парижского, возлюбленная князя Олега из Ладоги, – проговорила Элис. – Переведи им, купец.

– Госпожа, я не стану этого делать. Нельзя, чтобы это услышали все, тебя же изнасилуют прямо здесь. Позволь мне вести переговоры.

– Это твой телохранитель, купец? – спросил Гьюки. – Ему на вид лет десять. Неудивительно, что он так и рвется в бой, не побывав ни в одном.

– Он убил моего брата и должен умереть за это! – проворчал Кюльва.

– Господин, я исполняю для Олега важное поручение. Этот мальчик – монах, евнух с запада, он очень дорог Олегу. Князь хорошо заплатит за его возвращение. И я пришел просить тебя отвезти нас в Альдейгьюборг.

Гьюки кивнул.

– Я приносил князю Олегу клятву верности. Он великий человек, у него на востоке для нас нашлось много работы и много золота. Я буду рад услужить ему и получить за это небольшую награду. Мы как раз возвращаемся в Бирку, и, если захватим вас, задержимся всего на три недели. Мы возьмем вас.

Леший упал ниц.

– Господин, ты получишь за это множество наград.

– А как же моя месть? – спросил Кюльва. – Разве ты лишишь меня моего права? Не унижай меня так, господин.

– Я не могу допустить убийства подданного Олега.

– Воин сам набросился на мальчика, господин. Он хотел ограбить его, – проговорил Леший с пола.

– Мой брат был честный человек, торговец, – заявил Кюльва, – и, чтобы это доказать, я, если хочешь, перережу тебе глотку.

– Напротив, я бы этого не хотел, – сказал Леший.

– Наши законы позволяют нам легко разрешить эту проблему, и Олег вряд ли станет спорить, если узнает. Закон дает тебе право, Кюльва, на хольмганг, но только завтра, перед отплытием. Не хочу, чтобы тебя ранили сейчас, когда на нас могут напасть враги.

– Что такое хольмганг? – спросила Элис. Слово, которое конунг выделил особо, привлекло ее внимание.

Леший ударил кулаками в пол и вскочил, протестующе размахивая руками.

– Если этого мальчика убьют, с чего бы Олегу награждать тебя? Где в том будет твоя честь?

– Успокойся, – сказал Гьюки. – Здесь монахов можно купить десяток на монету. Если этого убьют, мы просто прихватим на обратном пути несколько других. Ну, может, ради этого придется прогуляться немного, но нам все равно нужна добыча.

– Ему необходим именно этот монах. Этот самый монах ему нужен! Другой не подойдет!

– Да они все одинаковые, – сказал конунг. – Я лично не отличу одного от другого, а ты же не станешь утверждать, будто Олег лучше меня. Монах он и есть монах. Он будет писать, бормотать свои глупости, а в конце концов Олегу надоест, и он убьет его. Да конунгу плевать, какой у него монах, ему просто нужен кто-то, чтобы записывать законы и воспевать его подвиги. Все монахи одинаковы: старые, молодые и все остальные. Мы привезем ему монаха, и ты скажешь, что этот тот самый, за которым он посылал, я знаю, что скажешь. Ты же не глупец.

– Что такое хольмганг? – снова спросила Элис.

– Ритуальный поединок, чтобы выяснить, кто прав, – пояснил Леший. – Ты везучая женщина, госпожа, но тебе понадобится большая удача, чтобы выйти из него живой.

– Итак, – продолжал конунг, – давайте-ка все присядем у костра, перекусим жареными чайками и рыбой, а купец расскажет нам что-нибудь о востоке. Проведем приятный вечерок. – Он обернулся к Элис: – Я бы на твоем месте радовался жизни, пока еще можно. Кюльва убил в поединках уже пять человек, и, уверяю тебя, каждый из них свернул бы тебе шею, даже не вспотев.

Кюльва указал на Элис:

– Сегодня ночью я тебя посторожу. Буду сидеть рядом, а когда засну, мой брат сменит меня. Здешние монахи разбежались. Но ты никуда не денешься.

– Я все равно где-нибудь умру, – сказала Элис Лешему. – Так почему бы не здесь?

Леший понурился. На какой-то миг его посетила безумная мысль, что он сможет привезти Олегу тело Элис, если ее убьют. Однако невесты – это вам не христианские святые: никто не платит за мертвых невест. Он поглядел на небо, гадая, какого бога так оскорбил, что тот сделал эту девушку его единственным ключиком к счастливой жизни. Ему придется как-то извернуться и спасти ее – в очередной раз.

Глава сорок шестая. Волчье лакомство

Благодаря лошадям они быстро переправились через реку. Викинги не знали этого пути на север, но Жеан вел их, а его самого вела бледная девочка, которая не отходила от него ни на шаг. Он снова изготовил для себя крест, надеясь, что созерцание священного предмета поможет привести в порядок смятенные мысли. Ничего из этого не вышло, хотя ходьба сама по себе немного успокаивала. Из высокогорной долины, похожей формой на чашу, они увидели город, лежавший внизу.

– У нас есть лошади, – сказал Астарт. – Мы можем продать их и купить лодку, чтобы идти по реке.

Офети помотал головой.

– Это вражеская страна. Монах… господин, ты не знаешь, кому принадлежит этот город?

Жеан понятия не имел, чей это город, но знал, что вся местность, по крайней мере формально, подчиняется Карлу Толстому, следовательно, здесь живут союзники парижан и их правителя графа Эда. Однако теперь все это как будто не имело значения. Все силы он тратил на то, чтобы подавить странные мысли, одолевавшие его, и на молитву. Девочка все упрощала. Она ведет его к Элис, чтобы он защитил ее от адских сил, которые гонятся за ней.

– Все равно река здесь не шире ручья козлиной мочи, – заметил Офети. – Мы не сможем спустить на воду лодку. Давайте пройдем по течению дня два, может, найдем, из чего сделать плот, или украдем судно, если река станет шире.

Офети теперь заделался нарочитым христианином, вырезал крест и нес перед собой. То, что они – даны, можно было определить по одежде, волосам, топорам за плечами, – однако не все викинги в этих местах обязательно были разбойниками. Правители франков часто нанимали северян, готовых за серебро убивать своих соплеменников, поэтому отряд данов, шагающий по стране под христианским крестом, вызывал многочисленные вопросы и подозрения, однако не возбуждал агрессии.

Речная долина внизу прорезала горный массив, который состоял из высоченных скал с исчезающими в тучах вершинами, и на ее склонах были разбросаны крошечные поселения. У ревущего водопада они натолкнулись на шайку разбойников; эти оборванцы выскочили на них из тумана. Они явно собирались напасть, однако передумали, завидев доспехи и оружие викингов. Офети спешился, вынул меч и двинулся на них. Разбойники разбежались. Договориться с крепостями было труднее. Оттуда к ним выезжали вооруженные отряды. Но золото теперь было скрыто под бургундскими плащами, а Жеану удавалось совладать с голосом и мыслями, чтобы внятно объясниться: норманны – его телохранители, они идут из аббатства Сен-Морис к викингам-язычникам на востоке, собираясь обратить их в Христову веру и нанять для того, чтобы сражаться с викингами на севере.

Было ли это ложью? Не вся правда, это уж точно, однако Жеан был сам не свой, война, которую он вел внутри своего сознания, лишала его сил. И в голове постоянно вертелись слова: «Вот шесть, что ненавидит Господь, даже семь, что мерзость душе Его: глаза гордые, язык лживый и руки, проливающие кровь невинную. Сердце, кующее злые замыслы, ноги, быстро бегущие к злодейству. Лжесвидетель, наговаривающий ложь и посевающий раздор между братьями»[20].

Он знал, кто он такой – грешник. Люди называли его святым, но они ошибались. Жеан знал так же верно, как знал, что Руан сгорит: он неминуемо попадет в ад. Он не сомневался, что находится под воздействием какого-то заклятия. Однако сама по себе вера в подобные явления – уже ересь. Но тогда что же вселило такую ярость в его кровь, такое волнение? Ночи стали для него настоящим кошмаром. Он видел ее, Деву, ждущую его там же, в поле, только это были не те поля, которые он знал. Он стоял под горой, глядя на водный простор, а она – рядом с ним, с цветами в волосах. На ней было не голубое, а черное платье, и, сбросив его, она осталась нагая.

Кто ты?

Неужели ты не узнал меня по платью?

Ты Матерь всех скорбящих.

Потом он обнял ее и поцеловал, коснулся ее обнаженного тела и лег с нею. Проснулся Жеан весь в поту, с липким от спермы животом.

С пробудившимися сексуальными желаниями ему было очень трудно совладать. Граф Эд говорил ему: «Легко быть непорочным, когда все природные желания в тебе угасли». Теперь он не был таким уж непорочным. Он вспоминал прикосновение Элис в лагере викингов. Она как будто пробудила энергию, спавшую внутри него, освободила от немощи, от неспособности ходить и таким образом обрекла на ад. Он вспоминал ее голос, и теперь, когда ему снилась Дева Мария, она говорила голосом Элис, и они лежали вместе на берегу реки, солнце играло на воде, и у нее в волосах синели васильки.

Отряд шел дальше на север, распугивая разбойников и платя пошлину, они час за часом топали по течению реки, которая извивалась по долине мимо террас с виноградниками. В одном небольшом городке они наконец-то продали лошадей и купили лодку. Это было речное судно с плоским дном, но викинги остались довольны.

– Не пройдет и четырех дней, как мы выйдем в море, – пообещал Офети.

– Ты даже не знаешь, где мы находимся, – возразил Фастар.

– Довольно близко к морю, – сказал Офети. – Посмотри сам.

Над ними парили чайки. Весьма крупные.

– Сейчас конец зимы, они могли улететь на многие мили от моря.

– Нет, – настаивал Офети. – Уж поверь мне, я его чую.

И Жеан почти поверил ему. Он ступил через ворота греха в земной мир, который казался ему таким свежим и прекрасным. Земля повсюду была усеяна ростками – весна завоевывала эти края. От сырой травы веяло насыщенным прохладным ароматом, который завораживал Жеана на долгие часы, а конский запах на одежде вовсе не походил на те конские запахи, с которыми он сталкивался до сих пор. За сильным, едким запахом пота скрывался еще один, терпкий и аппетитный. И люди тоже, тошнотворно воняющие викинги, несли на себе отголосок этого аромата. От него у Жеана во рту скапливалась слюна, он заметил, что то и дело сплевывает ее.

Исповедник втягивал носом воздух. Он ощущал соленый запах моря, запах вара для лодок, гниющих водорослей, но между этими сильными запахами было и множество других, мелких, он улавливал их, узнавал, даже строил догадки, на каком расстоянии от них находится ближайшая кузница или помойная яма, стадо овец или рыночная площадь. А с запахами приходили воспоминания.

Он ехал на север на корабле, и корабль был полон людей, и все эти люди смотрели на него. Люди на корабле были какие-то странные, и он пытался понять, в чем заключается их странность. В их глазах, холодных, белых и неподвижных. Это были покойники. Жеан знал, что это не видение, а настоящие воспоминания. Он уже путешествовал раньше так, как путешествует сейчас, зачарованный, в поисках чего-то, в поисках ее. Но когда это было? Неужели гностики правы? Может, существует лестница из душ, по которой он из жизни в жизнь карабкается на Небеса, перерождаясь, стремясь к совершенству, прикасаясь к великой святости и снова перерождаясь, чтобы начать все заново? Однако в этой жизни он не приблизился к совершенству ни на шаг. Он лишь спустился на ступень. Он был знаком с ересью гностиков: дурные поступки в этой жизни повлекут за собой наказание в следующей. Он же был калекой, который не в состоянии двигаться. А теперь он сильный, его конечности освободились от немощи, и что он сделал, получив свободу? Ушел еще дальше от Небес, пожирая человеческое мясо и лелея похотливые мечты.

«Держись, держись веры. Господь, услышь меня! Я был гнусным, низким человеком, я использовал во зло свободу, которой ты наградил меня. Повергни меня, Господь, позволь мне страдать снова. Сделай меня таким, каким я был, изничтожь того демона, который зреет внутри меня».

– И мы выйдем в море на этой посудине? – спросил Астарт.

– Я что, похож на дурака? – удивился Офети.

– Ага! – ответили викинги хором, однако Жеан не присоединился к общему веселью. Он мог думать только о севере, о бледной девочке, которая сидела рядом с ним, держась за него холодной рукой, увлекая его навстречу неведомой судьбе.

Теперь, двигаясь по стране, они привлекали меньше внимания. Викингов разбили в этих местах два года назад, их конунг принял христианство, и некоторые остались здесь жить. Хотя дети дразнили берсеркеров, обзывая снегоедами и китоводами, нападать никто не пытался. В одной деревне им даже устроили весьма теплую встречу. Девочка лет восьми вложила в руку Офети венок из подснежников.

– Во славу человека-ворона, – сказала она, – знахаря вашего народа.

– Мы думали, что все вы дикари, но он спас моего сына от лихорадки, – сказала подошедшая женщина.

Жеан с трудом понимал, о чем толкуют вокруг. Он не мог есть ту еду, которую им предложили, хотя и пытался силой протолкнуть ее в горло. Жевать хлеб было все равно что есть бинты, мясо жареной курицы по вкусу напоминало подметку. Он не голоден, пока еще не голоден, и за это он благодарил Господа.

Они двинулись дальше по извилистой реке между низкими берегами, под бескрайним голубым небом. Когда спустились сумерки, на реку пала густая тень, но в воде отражался догорающий свет, и руки и лица воинов как будто светились медью.

– Надо достать настоящий корабль, – заметил Фастар.

– Это входит в план, – заверил Офети.

– А у нас есть план? – удивился Эгил.

– О, да! – сказал Офети.

– Потрясающе. Только не говори мне, в чем он состоит, а то я не переживу разочарования.

– Не волнуйся, – сказал Офети, почесав нос. – План я тебе не открою даже тогда, когда он осуществится.

– Как всегда, – сказал Эгил.

– Как всегда, – согласился Офети. – Ты умеешь ходить под парусом, господин?

Жеан ничего не ответил.

– Думаю, это означает «нет», – сказал Офети. – Не знаешь ли ты, есть здесь поблизости монастырь, хорошенький богатенький монастырь?

– Я не поведу вас туда, где вы устроите резню, – сказал Жеан.

– Да я и сам не хочу никакой резни. Понюхай воздух! Чуешь, как потеплело? Парни, что значит для вас этот запах?

– Время походов! – сказали берсеркеры хором.

– Верно. Зимние шторма миновали. Хорды, скильфинги и прочие морские народы северных земель думают так же. Все, кто не занят в осаде Парижа и у Западных островов, потянутся сюда, некоторые уже пришли. Значит, там, где есть монастырь, найдется и корабль.

– Я не поведу вас туда, где вы устроите резню.

– Да успокойся. Пираты никого не режут в монастырях, потому что монахи удрали оттуда много лет назад. Земли пустуют на мили вокруг, народ стекается в большие, хорошо защищенные деревни. Деньки легкой добычи в прошлом, надо это признать, друг мой. Пираты, конечно, заглянут в монастырь, проверить, не вернулись ли местные, вот тогда мы подойдем к ним и попросимся на борт.

– И они нас возьмут? – уточнил Астарт.

– С охотой, – заверил Офети. – Нет никого покладистее мертвецов.

При этих словах викинги засмеялись, согласно кивая. Подобные шутки, как видел Жеан, особенно радовали их, тогда как исповеднику от них становилось дурно.

Река теперь была спокойной и широкой, она разливалась большим озером, а затем вилась дальше мимо невысоких островов и болот. Им иногда встречались люди, чаще всего одинокие рыбаки, которые старались держаться от викингов подальше. А затем они увидели на мысу высокие строения, которые чернели на фоне неба цвета устричной раковины.

– Что это за место, господин?

– Монастырь. Но я такого не знаю, – сказал Жеан. Он говорил правду. Голова у него отяжелела, мысли путались. Он как будто наблюдал за собой со стороны, не сознавая в полной мере, что сам управляет своими словами и поступками.

Они подогнали лодку к заболоченному берегу и пошли по соленой грязи к монастырю. Офети оказался прав. В монастыре никого не было. Здания сожгли в прошлом году. Крыши не сохранились, и никто так и не попытался их восстановить. На кладбище были свежие могилы, на которых еще не успела вырасти трава. По некоторым признакам стало ясно, что зимой в монастыре кто-то жил, однако, кем бы он ни был, этот человек теперь ушел, не желая стать жертвой викингов.

– И что же будем делать дальше? – спросил Астарт.

– Ждать, – сказал Офети. – Еды у нас хватит на несколько недель, в море полно рыбы. На берегу можно найти ракушки и водоросли. Просто подождем, когда придет корабль, который отвезет нас домой.

– Офети, – сказал Фастар, – когда мы отправляемся в поход, мы берем пять кораблей. Это около трех сотен воинов.

– Ну, будем надеяться, что здесь выйдет иначе, – сказал Офети. – Подумай сам, осада Парижа сложилась неудачно, многие парни поедут домой с пустыми руками. Полагаю, они захотят заглянуть сюда, прежде чем выходить в море. Скорее всего, это будут скильфинги, им этот берег по пути. Они остановятся, чтобы осмотреть церковь, мы выйдем навстречу без оружия, вроде как монахи, они побегут к нам, а мы обойдем дюны и украдем их корабль.

– Девять человек против… против скольких? Сотни, двух, трех?

– Мы их отвлечем, – сказал Офети. – Будем ходить тут, сложив руки на груди, как монахи. Они нас заметят и побегут, как собаки на кролика.

Бледная девочка сжала руку Жеана, и он заговорил. Он сам не знал, откуда берутся слова, но они казались ему сущей правдой:

– Вы должны дождаться нужного корабля.

– Господин, я не стану отказываться от корабля из-за того, что у него на носу медвежья голова, а мне бы хотелось непременно драконью, – возразил Офети.

– Вы должны дождаться нужного корабля.

– Мы захватим первый корабль, который увидим, – сказал Офети.

– Вам нужна девушка? – спросил Жеан.

– Какая девушка?

– Которую вы пытались поймать под Парижем.

– Если встретим ее, то заберем. Она же станет отличным подарком для князя Олега, верно? Все знают, что он о ней мечтает.

– Что ж, в таком случае вы должны дождаться нужного корабля. Разве я не принес вам состояние?

– Принес, господин.

– Хотите быть слугами Христа?

– Хотим.

– Тогда доверьтесь мне и дождитесь нужного корабля.

Викинги посмотрели на него как-то странно, но Жеана это не волновало. Он был уверен в двух вещах. Во-первых, Элис рядом. Во-вторых, он начинает испытывать голод.

Первый корабль, причаливший к монастырю, оказался потрепанным карви данов, маленьким суденышком всего на шестнадцать весел. Он подходил им идеально, и Офети пришлось немало попотеть, чтобы сдержать викингов. Но потом Жеан велел им оставить корабль в покое, и они оставили. Они видели, что он сделал с бургундцами, и теперь одного его слова было им достаточно.

Через неделю прибыли очередные морские разбойники на семи больших судах, два из которых были быстрыми, стремительными драккарами, настоящими боевыми кораблями. Тут уж норманнов не пришлось уговаривать оставить эти корабли в покое и убраться подальше, пока пришельцы обыскивали монастырь. Пираты переночевали на берегу, а на следующий день ушли.

Прошло еще две недели, и корабли больше не появлялись. Жеан сидел в разрушенной церкви, глядя на опустошенный алтарь. Он проголодался, в том не было никакого сомнения, и молил Господа даровать силу, чтобы сдержать свой аппетит. Молитва заставила его глубоко уйти в себя в поисках Бога, в поисках Его наставления, которому он стал бы покорно следовать. Но он находил только ее, Деву, он находил ее на морском берегу, где солнце играло у нее в волосах, у очага в доме, который казался ему одновременно странным и знакомым. А затем он увидел ее совсем другой: она лежала на острых камнях в узкой пещере, обессиленная. Он решил, что это символ: вот что его мысли сделали с ее непорочной душой. Он хотел ее, духовно и телесно. Духовное желание было благородно, зато телесное – нет. Он боролся со своими грешными мыслями, противился, когда разум пытался замарать Пречистую Деву.

Бледная девочка сидела рядом с ним, цепляясь за его руку, не желая расставаться с ним ни на секунду. Он молился, надеясь освободиться от ее присутствия. Она была демоном, нежным, доставляющим утешение, внушающим симпатию. Дьявол вкрадчив. Неужели Жеан ожидал, что тот явится ему в дыму и пламени? Нет, он пришел в образе ребенка, который сидит над ним, когда он засыпает, смотрит ему в лицо, когда он просыпается.

Девочка жестом поманила его из церкви. Луна, похожая на серебряную монету, висела в небе, прочертив на волнах океана серебристую дорожку. Девочка остановилась у земляного холмика, и Жеан понял, что под ним лежит Волк, тот самый, который грыз и терзал его разум, заполнял собой мысли, вытеснял всю его личность.

Он услышал голос – осиплый, перхающий голос, к которому примешивался звук, похожий на удары комьев земли о крышку гроба. «Я его голыми руками откопаю». Чей это был голос? Да его же, только сильно изменившийся. Ему казалось, что он стал толще, однако это вовсе не сделало его медлительным или неловким. Мышцы распирало от новой силы, и мир в темноте был прекрасен, с полной луной, с лунной дорожкой на море, с бледной девочкой рядом с ним и всеми ночными запахами пробуждающейся весны.

– Он там? Волк там?

Бледное дитя ничего не сказало.

– Да, он там. Его глубоко зарыли, но я откопаю его.

Он отшвыривал землю, сваливал мокрыми кучками; руки у него были в грязи, одежда покрылась слоем мягкой влажной почвы.

– Господин, паруса! Паруса! – Это был Офети. – Красные! Это же Греттир, который участвовал в осаде. Всего три корабля. Это наш шанс!

Жеан слышал из-под земли утробное ворчание, которое сопровождалось протестующим рыком, – так рычит испуганное животное. Он копал и копал, пока руки не стали кровоточить, однако тело оказалось зарыто неглубоко. Сознание заполняло волчье рычание, от голода сводило живот, руки, ноги; голод, подобно водовороту, увлекал его в бездну. Сердце бешено колотилось, как будто дождь стучал по крыше. Изо рта текла слюна, все чувства обострились. Ему было необходимо поесть, и он поел.

– Господин, паруса! Это наш шанс… Ты что делаешь? Во имя мошонки Фрейра, что ты творишь?! Ты что, это ешь? Что ты делаешь? Эгил, Фастар, монах рехнулся! Он выкопал покойника!

Офети – воина, который участвовал во многих битвах и лично убил десять человек, – стошнило посреди кладбища, когда он увидел, как исповедник сидит на корточках над сгнившим телом, обливаясь слюной и подвывая.

Жеан попытался подавить рык, зарождающийся в нем, но тут вспомнил, почему отказался крестить викингов. Однако он не станет этого делать, не станет уничтожать этого человека. Офети был по-своему добр к Жеану, и, когда исповедник заглянул себе в душу, Господь, живущий в нем, не позволил телу поддаться порыву и убить викинга. Убивать можно и других, его настоящих врагов.

Исповедник поднялся и оглядел берег. К нему причалил корабль, один из трех. В лунном свете суда, которые выставили весла и двинулись к суше, показались ему крошечными и хрупкими. Ж