Book: Кровь мага



Кровь мага

Дэвид Хаир

Кровь мага

Посвящаю эту книгу своей жене Керри, с которой мне невероятно повезло. Также с любовью посвящаю ее Брендану и Мелиссе, моим детям; а еще – моим терпеливым читателям (вы себя знаете), друзьям и родственникам. И привет Джейсону Айзексу.

Кровь мага

DAVID HAIR

MAGE'S

BEOOD


A NOVEL


© David Hair, 2012

© DepositPhotos / saras66, andreyuu, borisreyt, cla1978, обложка, 2020

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2020

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2020


Переведено по изданию:

Hair D. Mage’s Blood. The Moontide Quartet: A Novel / David Hair. – London: Jo Fletcher Books, 2012. – 688 p.


Перевод с английского Александра Оржицкого


Перед вами художественное произведение. Имена, персонажи, коммерческие и некоммерческие организации, места и события, исключая те, информация о которых содержится в публичном доступе, являются плодом воображения автора или использованы в вымышленном ключе. Любое совпадение с реальными людьми, живущими или жившими когда-либо, событиями или местами является совершенно случайным.

Пролог. Паутина душ

Судьба мертвых

Что происходит, когда душа покидает тело? Рай или проклятие? Перерождение? Единство с Богом? Или забвение? Верований много. Однако в Ордо Коструо мы учим, что, когда душа расстается с телом, она некоторое время остается здесь, на Урте, в качестве бестелесного призрака. Рассеивается ли она в итоге или же уходит в какое-то другое место, мы можем лишь предполагать. Что мы знаем наверняка – так это то, что маг способен общаться с духами и воспринимать то, что воспринимают они. По земле бродят миллионы духов, и, общаясь с ними, теоретически можно знать обо всем, что происходит на Урте.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Горы Нимтайя, Антиопия

Юльсент 927

1 год до Лунного Прилива

Первый луч солнца пробился сквозь расщелину в горах на востоке, и от мусорной кучи донесся тихий стон. Куча находилась с подветренной стороны от скопления полуразвалившихся глинобитных хижин. Дрожащий всхлип повис в воздухе, словно приглашая хищников. И действительно, вскоре, крадучись, появился опасливо принюхивавшийся шакал. Издалека доносилось завывание его сородичей, однако он, чувствуя, что добыча близко, не издавал ни звука.

Вот она: бесформенная куча судорожно вздрагивающих пеленок, из которых торчали беспрестанно трепыхавшиеся маленькие коричневые ножки. Осторожно оглядевшись по сторонам, шакал двинулся вперед. Беспомощный новорожденный затих, когда зверь навис над ним. Он еще не понимал, что обнимавшее его теплое существо больше не вернется. Ему было холодно, и он начинал замерзать.

Шакал не видел ребенка; он чуял еду и открыл пасть.

И в следующее же мгновение, пролетев по воздуху, больно врезался своей задней частью в валун. Мучительно извернувшись, он попытался броситься наутек, однако вместо этого беспомощно сполз по склону, на который еще недавно легко взбегал. Ополоумевшие глаза выискивали угрозу, но так и не обнаружили ее. Между тем одна из его задних лап оказалась раздробленной; далеко уже было не уйти.

Закутанная в лохмотья фигура, словно выросшая из-под земли, скользнула к шакалу. Зарычав, зверь силился укусить поднявшуюся и тут же опустившуюся руку с камнем, но следом раздался приглушенный хруст и брызнула кровь. Из-под грязного балахона показалось обтянутое пергаментной кожей лицо старухи, обрамленное напоминавшими железную проволоку волосами. Женщина наклонилась так, что ее губы почти коснулись морды шакала.

Она вдохнула.


Позже в тот день старуха, скрестив ноги, сидела в пещере высоко над засушливым суходолом, голым и бугристым. Свет играл с тенями на выходах скальной породы. Старуха жила одна, так что некому было воротить нос от зловония немытого тела и отводить свой взор при виде сморщенного лица. Ее кожа была темной и сухой, а спутанные волосы – седыми, однако, разводя костер, она двигалась достаточно грациозно. Дым уходил в расщелину в скале – хитроумное подобие дымохода, обустроенное одним из ее внучатых племянников. Старуха не помнила его имени, однако это лицо по-прежнему стояло у нее перед глазами.

Она со знанием дела вливала воду в крошечный сморщенный ротик новорожденного – одного из детей, которых жители деревни каждый год оставляли дюжинами, нежеланных и обреченных со своего первого крика. Они просили старуху лишь о том, чтобы она убедилась, что эти дети отправятся в рай. Жители деревни почитали ее как святую и часто обращались к ней за помощью; богословы же терпели старуху, глядя на ее присутствие сквозь пальцы. Иногда какой-нибудь фанатик пытался изгнать «ядугару» – ведьму, однако их нечасто хватало надолго: изобличительные речи никто не слушал. А если они пытались сделать это силой, старуху не удавалось отыскать.

Жители деревни нуждались в ее заступничестве перед предками. Она говорила людям то, что им нужно было услышать, взамен получая еду, питье, одежду, топливо – и их нежеланных детей. Они никогда не спрашивали, что с ними происходило, – жизнь в этих краях была суровой, а смерть настигала быстро и оставалась ненасытной.

Ребенок на ее коленях громко заплакал; его ротик просил еды. Старуха смотрела на него безо всяких эмоций. Она тоже стала шакалом, пусть и иного рода, прабабкой своей собственной стаи. Когда она была помоложе, за ней увивались любовники, и однажды она зачала, родив девочку, которая стала женщиной, приведя в этот мир гораздо больше детей. Ядугара по-прежнему присматривала за своими потомками, пешками в ее невидимой игре. Она жила здесь дольше, чем кто-либо мог представить, притворяясь, что стареет и умирает и что ей на смену приходит другая. Пещера-склеп, в которой якобы хоронили ее предшественниц, оставалась пустой – во всяком случае, в ней не было их останков. Вместо этого там были захоронены кости чужаков. Время от времени она отправлялась странствовать по миру, используя десятки обличий и имен, представая то молодой женщиной, то старой каргой, подобно какой-нибудь богине времен года в солланских верованиях.

Старуха не кормила ребенка – это было бы расточительно, а расточительность считалась непозволительной роскошью в этих краях, особенно для нее, платившей за свое могущество столь высокую цену. Она бросила в огонь щепотку порошка. Цвет пламени сменился с ярко-оранжевого на глубокий изумрудный. Огненные языки взвились выше, однако уже через несколько секунд в пещере заметно похолодало. Дым стал гуще. Ночь словно бы вдыхала его.

Время пришло. Из кучи лежавших у ее ног безделушек старуха достала нож и нажала им на маленькую грудку младенца. На мгновение она встретилась с ним глазами, однако в ее взгляде не было сомнения или сожаления. Она утратила эти эмоции еще в юности. За свою долгую жизнь женщина проделала это уже больше тысячи раз в самых разных уголках двух континентов; для нее это было столь же необходимо, как пища или вода.

Лезвие вошло между ребер младенца, и его короткий крик стих. Маленький ротик открылся, и ведьма прижалась к нему губами. Она вдохнула… И ощутила гораздо большее насыщение, чем с шакалом. Если бы ребенок был старше, она бы насытилась еще сильнее, однако выбирать не приходилось.

Старуха отложила мертвое тельце – оно станет пиршеством для шакалов. Сама же она получила то, в чем нуждалась. Ведьма позволила дымной энергии, которую вдохнула, разлиться по своему телу. Она испытала прилив сил, который давало лишь пожирание души другого. Ее зрение прояснилось, а тело наполнилось жизнью. Насытившись, она вновь почувствовала, что ее окружают духи. Впрочем, на это ушло некоторое время – духи знали ее и добровольно не стали бы к ней приближаться. Однако ведьма сумела подчинить некоторых из них своей воле, выбрав из их числа фаворита.

– Яханастхами, – тихо пропела она, посылая липкие потоки энергии.

Она поворошила золу, заново раскочегаривая костер и подсыпая в него еще порошков, чтобы дым стал гуще.

– Яханастхами, явись!

Долгие минуты прошли прежде, чем в дыму возникло лицо ее духа-хранителя, белое, как неокрашенная лантрикская карнавальная маска. Его глаза были пусты, а рот – черен.

– Сабель, – выдохнул он, – я почувствовал, что ребенок умер… Я знал, что ты меня призовешь.

Ведьма и Яханастхами стали единым целым. Образы из сознания духа вливались в ее рассудок: места и лица, воспоминания, вопросы и ответы. Когда один из ее вопросов озадачил духа, он посоветовался с другими и передал ей их слова. Паутина душ, соединенных бесчисленными нитями и хранившая столько знаний, что разум все их просто не выдержал бы. Однако Сабель пыталась, продираясь сквозь бесконечные пустяки и мелочи, случавшиеся на протяжении миллионов жизней, выискивая крупицы информации, способной открыть будущее. Ядугара просто тряслась от напряжения.

Шли часы, казавшиеся старухе вечностью. Перед ее глазами зарождались, расцветали, увядали и гибли целые миры, состоявшие из знаний. Она плыла в морях образов и звуков, погружалась в бездонную пучину жизни, видя королей и их шептавшихся слуг, пререкавшихся жрецов и молившихся торговцев. Она становилась свидетельницей рождений и смертей, любви и убийств. Наконец Сабель глазами мертвой лакхской девочки разглядела лицо, которое искала. Призрак видел лик, выглядывавший из-за занавески, лишь короткое мгновение – вспыхнувшие обереги тотчас отбросили его прочь. Однако и этого мгновения было достаточно. Сабель приближалась, подобно охотнику, перескакивая от духа к духу. Она уже чувствовала добычу, так, как паук чувствует далекое трепетание невидимой паутины. Теперь Сабель была уверена: Антонин Мейрос наконец сделал свой ход. Он отправился из уютного убежища в Гебусалиме на юг, ища способ предотвратить войну – или хотя бы пережить ее. Каким же древним он выглядел… Сабель помнила его в юности. Тогда это лицо пылало энергией и осознанием своей цели. Ей едва удалось сбежать от него, когда Антонин и его орден истребили ее сородичей – любовников, семью. Не выжил почти никто.

Продолжай считать меня мертвой, маг.

Раздраженно взмахнув рукой, она изгнала Яханастхами. Значит, великий Антонин Мейрос наконец решил действовать. Она достаточно долго просматривала вероятные сценарии будущего, чтобы знать, чего он хочет; Сабель удивляло лишь то, что он ждал на протяжении столь долгого времени. Лишь год оставался до Лунного Прилива и всех тех бесчисленных смертей, которые он нес. Мейрос вступил в игру поздно, однако выбора у него не оставалось.

Он и Сабель были Предсказателями, поэтому умели видеть возможные сценарии будущего. Веками они сходились в поединках разумов, погружаясь в сплетения вероятностей. Сабель могла слышать вопросы, которые он задавал, и ответы, которые получал, – иные из них она посылала сама, сплетая вокруг его догадок паутину лжи.

Да, Антонин, отправляйся на юг – я приготовила тебе подарок! Ты вновь ощутишь вкус жизни. И смерти.

Сабель попыталась расхохотаться, однако из ее груди вырвался лишь плач, рожденный болью и тоской по всему тому, что она потеряла, или еще какой-то эмоцией, которую, как думала Сабель, она уже неспособна была испытать. Женщина не стала особо вдумываться. Она просто смаковала новое ощущение.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, и его лучи, проникая в пещеру, падали на нее, старую паучиху в сердце древней паутины. Рядом с ней лежало уже остывшее крохотное тельце новорожденного.



1. Томления императора Константа

Мир Урта

Урт назван в честь Урита, бога земли у древнего народа Йотов. Известных континентов два – Юрос и Антиопия (или Ахмедхасса). Некоторые ученые, основывая свои теории на определенном сходстве примитивных артефактов и животных, утверждают, что когда-то континенты были соединены Понтийским полуостровом. Это все еще не доказано, однако можно с уверенностью говорить, что без силы магов сношения между континентами в наше время были бы невозможны, ведь их разделяют больше трехсот миль непреодолимого моря. Мы полагаем, что случившаяся еще в доисторические времена катастрофа космических масштабов привела к тому, что орбита Луны снизилась, вследствие чего моря стали более бурными, поглотив значительные участки суши и сделав мореплавание невозможным.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Паллас, Северный Рондельмар, континент

Юрос 2 юльсента 927

1 год до Лунного Прилива

Гурвон Гайл натянул капюшон своей робы подобно кающемуся монаху. Лишь еще один безымянный послушник Кора. Он обернулся к своему спутнику, элегантному мужчине с гривой седых волос, задумчиво поглаживавшему бороду, глядя в зарешеченное окно. Падавший на его лицо мерцающий свет не позволял определить возраст мужчины.

– Ты так и не снял губернаторский перстень, Бел, – заметил Гайл.

Оставив свои раздумья, мужчина убрал легко узнаваемое кольцо в карман.

– Только прислушайся к реву толпы, Гурвон. – Его голос нельзя было назвать восторженным, однако он явно был впечатлен, что случалось редко. – На одной лишь площади должны скучиться свыше ста тысяч горожан.

– Мне говорили, что посмотреть на церемонию соберутся больше трехсот тысяч, – отозвался Гайл. – Однако парад увидят не все. Натяни свой капюшон.

Криво улыбнувшись и тихо вздохнув, Белоний Вульт, губернатор Нороса, повиновался. Гурвон Гайл возвысился, оставаясь в тени, а вот Вульт скрываться ненавидел. Впрочем, сегодня действительно был неподходящий день для того, чтобы привлекать к себе внимание.

В дверь тихо постучали, и в комнату вошел еще один человек. Он выглядел стройным, а оливковая кожа и вьющиеся черные волосы выдавали в нем лантрийца. Человек был одет в роскошный красный бархат. В руках он держал богато украшенный епископский посох. Его лицо было овальным, губы – по-женски полными, а глаза – узкими. Оказавшись рядом с ним, Гайл почувствовал, что его кожу покалывает от антигностических оберегов. Церковные маги зачастую страдали паранойей. Откинув назад свои непослушные черные кудри, епископ протянул украшенную кольцом руку.

– Лорды Нороса, готовы ли вы стать свидетелями Благословенного События?

Вульт поцеловал руку епископа:

– Готовы и ждем этого с нетерпением, лорд Посох.

Все епископы Кора отказывались от своих семей, принимая фамилию Посох, однако этот человек был родственником графа Болье и считался одной из восходящих звезд Церкви.

– Зовите меня Адамус, господа. – Прислонив посох к стене и натягивая капюшон такого же серого плаща, как и те, что были на двух других мужчинах, епископ улыбнулся, словно ребенок, играющий в переодевание. – Пойдем?

Епископ провел их по темному проходу, и они стали подниматься по осыпавшейся лестнице. С каждым шагом шум усиливался: подобный пчелиному жужжанию гул человеческих голосов, звуки труб, барабанная дробь, песнопения священников, крики солдат и топот тысяч сапог. Они чувствовали все это сквозь каменную кладку. Казалось, сам воздух вибрировал. Поднявшись по лестнице, они оказались в маленькой лоджии с видом на Плас д’Аккорд. Рев стал по-настоящему оглушительным.

– Великий Кор! – крикнул Гайл озадаченно улыбавшемуся Вульту.

Оба они многое повидали, однако это впечатлило даже их. Перед ними раскинулась Плас д’Аккорд, сердце города Паллас. А Паллас был сердцем Рондельмара, сердца Юроса. Сердца Империи. Величественная площадь была тем театром, где разворачивались бесконечные политические пьесы, разыгрываемые сильными мира сего; разворачивались перед толпами, численность которых воистину ужасала. Окруженные казавшимися крошечными людьми, огромные мраморные и золотые статуи выглядели гигантами, пришедшими взглянуть на торжества. Солдаты шли колонна за колонной, и вторивший барабанной дроби топот легионерских ног резонировал силой. В небе кружили воздушные корабли, могучие птицы войны, бросавшие вызов гравитации и отбрасывавшие огромные тени в лучах полуденного солнца. Алые знамена с золотым палласским львом, с которым соседствовали скипетр и звезда королевского дома Сакрекёр, реяли на ветру.

Взгляд Гайла скользнул в направлении королевской ложи, расположенной ярдах в двухстах слева от него, в сторону которой проходившие легионеры адресовали салюты вытянутой рукой. Оттуда вниз глядели одетые в алое и золотое крошечные фигурки: Его Королевское Величество император Констант Сакрекёр и его болезненные дети. Разноликие герцоги и лорды со всех уголков империи, прелаты и маги – все они собрались поглядеть на невиданное доселе зрелище.

Сегодня человек будет объявлен живым святым. Гайл тихо присвистнул, все еще не веря, что кому-то хватило наглости на подобное святотатство. Впрочем, судя по радостному и триумфальному настроению толпы, большинство людей это вполне устраивало.

Мимо них прогарцевал кавалерийский отряд, за которым следовала дюжина слонов, захваченных во время последнего священного похода. За ними шли карнийские всадники, ведя своих огромных боевых ящеров между рядами зевак и не обращая внимания на вздохи толпы. Ярко окрашенные рептилии щелкали челюстями и шипели, в то время как их всадники сохраняли железную дисциплину, глядя прямо перед собой. Они обернулись всего раз, чтобы отсалютовать императору.

Вспомнив, каково было столкнуться с такой силой в бою, Гайл слегка вздрогнул. Норосский мятеж. Катастрофа и личный кошмар. Именно он сформировал Гайла, забрав, впрочем, его невинность и понятие о морали. И ради чего? Норос вновь стал частью Имперской семьи наций со всеми вытекающими. Для империи это было лишь мгновением, короткой задержкой на пути завоеваний, а вот раны Нороса не зажили до сих пор.

Гайл выбросил эти мысли из головы. За пределами Нороса это больше никого не волновало – и уж точно не здесь. Посмотрев туда, куда указывал палец епископа, Гайл неподдельно удивился пронесшемуся над Плас д’Аккорд Крылатому корпусу, дюжинам летающих ящеров, плотными рядами взмывавшим над крышей собора Святого Сердца. За спинами наездников сидели боевые маги. Перед королевской ложей ящеры снижались под полные восхищения и ужаса вопли толпы. Челюсти длиной больше человеческого роста щелкали, футовые зубы скрежетали, и многие из крылатых конструктов с ревом изрыгали пламя. Невозможные существа, созданные магами.

Как мы вообще могли подумать, что нам удастся победить их?

Под сигналы труб над королевской ложей взвились белые флаги. Толпа разом умолкла. Это стало знаком для черни: будет говорить император. Повинуясь его воле, люди не издавали ни звука. Сидевшая на троне стройная фигура поднялась на ноги и ступила на королевскую трибуну.

– Мой народ, – начал император Констант, и его гностически усиленный высокий голос разнесся над площадью. – Мой народ, сегодня меня переполняют гордость и восхищение. Гордость – при виде величия собравшихся здесь нас, рондийцев! По праву нас называют величайшей нацией на Урте! По праву нас величают Детьми Кора! По праву мы вершим судьбы всего человечества! По праву даже последние из вас, моих детей, в глазах Бога значите больше, чем все остальные люди! И восхищение – перед всем тем, чего мы достигли, бросив вызов превратностям судьбы. Восхищение перед тем, что сам Кор выбрал нас, чтобы исполнить волю его!

Констант продолжил восхвалять свой народ, – а значит, и самого себя, – перечисляя славные деяния, начиная с уничтожения Римонской Империи и завоевания Юроса и заканчивая Священными походами по мосту Лунного Прилива и победой над неверными в Антиопии.

Гайл почувствовал, что его мысли уносятся прочь от той насмешки над историей, которой император потчевал собравшуюся толпу. Он чувствовал, что ему повезло оказаться одним из тех немногих, кого учили чему-то, что было ближе к истине. Арканум, где он получил образование, был более светским и менее пристрастным. Гайлу рассказывали, что еще пять сотен лет назад Юрос был раздроблен. Его крупнейшая держава, Римонская Империя, контролировала едва ли четверть континента, хотя эта четверть включала в себя Римонию, Силацию и Верелон, а также – весь Норос, Аргундию и Рондельмар. Войны были постоянными. Династии плели интриги и воевали друг с другом в Райме, столице. Различные верования, ныне объявленные языческими, сражались за господство. Голод приходил на смену эпидемиям, а эпидемии – на смену голоду. Пересечь бурные моря было невозможно. Никто и подумать не мог, что за восточными морями есть еще один континент.

Пятьсот лет назад все изменилось: подобно пылающей комете явился Кориней, разжегший мировой пожар. Кориней Спаситель, рожденный как Йохан Корин, сын знатной семьи из приграничной провинции Рондельмар. Отринув претенциозную роскошь дворцов вельмож, он стал вести простую жизнь странника. Йохан путешествовал, проповедуя свободную любовь и другие простые идеалы, привлекая последователей, число которых вскоре выросло почти до тысячи молодых людей. Заблудшие и впечатленные стекались к нему, привлекаемые обещанием спасения в следующей жизни и бесконечного разгула в этой. Его люди слонялись по деревням, снискав славу смутьянов, до тех пор, пока не оказались в одном городке, жители которого, запаниковав, обратились за помощью к стоявшему неподалеку легиону. Солдаты согласились, что пора положить конец святотатству Йохана Корина и его последователей. В полночь легион в полном составе окружил лагерь Корина, чтобы произвести аресты.

Произошедшее затем вошло в легенды и стало частью Писания: были вспышки и голоса, и легионеры погибли все до одного, погибли тысячей разных смертей. Погибли и многие последователи Корина. Пал и он сам, убитый своей сестрой-любовницей Селеной. Однако были и выжившие, которые преобразились: каждый получил силу полубога, научившись управлять огнем и бурями, вызывать камнепады и метать молнии. Они стали Благословенными Тремя Сотнями, первыми магами.

Забыв принципы любви и мира, которые проповедовал Корин, они обрушили свою месть на городок (провозглашенный затем «нечестивым местом»), спалив его дотла. Позже, поняв, чем они стали, маги заключили союз с одним из римонских сенаторов, превратившись в армию, способную без потерь уничтожать целые легионы. Они уничтожили Римонию, стерли Райм с лица земли и создали мир заново, назвав свое государство Рондийской Империей.

Три Сотни благодарили за свою силу Йохана Корина, называя его Божественным Заступником, обменявшим собственную жизнь на магические силы для своих последователей. Они объявили мир смертных своим. Молодые и всемогущие, они спали, с кем хотели, и там, где хотели. Поначалу их не волновало, что магическая сила детей от смешанных браков уменьшалась с каждым поколением, однако по мере того, как их потомки расселялись по Юросу, становясь феодалами, их понимание природы собственной силы росло. Они основали коллегии, чтобы учить друг друга, и церковь, чтобы проповедовать собственную божественность черни.

Теперь, пять веков спустя, кровь Благословенных Трех Сотен текла в жилах тысяч. Эти люди и были магами. Воплощением их власти была императорская династия, потомки Сертена, занявшего место Корина после преображения. Ныне правил император Констант Сакрекёр. Да и сам Гайл вел свою родословную напрямую от одного из Трех Сотен. «Я часть всего этого, – подумал он. – Я – маг, хотя еще я из Нороса». Он взглянул на Белония Вульта и Адамуса Посоха. Они тоже были магами. Правителями Урта.

Адамус жестом указал на дальний край Плас д’Аккорд так, словно был конферансье на каком-то представлении. Там стояла огромная статуя Коринея, раскинувшего руки, – такого, каким его нашли наутро после Преображения: мертвого, с кинжалом сестры в сердце. Каждый из Трех Сотен утверждал, что Корин говорил с ним после своей смерти, оставив ему указания. Некоторые заявляли, что им были видения его сестры Селены, выкрикивавшей мерзости, хотя, придя в себя на рассвете среди мертвых легионеров, они так ее и не нашли. Их рассказы стали Писанием: Йохан провел их через преображение, после чего был убит своей алчной сестрой Селеной. Он был Божьим сыном, а она – ведьмой-блудницей Погибели. Он стал повсеместно почитаемым Коринеем Спасителем, она – Коринеей Проклятой.

Грудь огромной статуи Коринея вспыхнула розово-золотым светом. Мерцая, он усиливался с каждой секундой. Раздался полный восторженного предвкушения голос толпы. Свет становился все ярче и ярче, заливая площадь своим сиянием. Гайл видел, что лица многих собравшихся были мокрыми от слез.

В розоватом свете появилась женская фигура, одетая в белое платье, казавшееся обманчиво простым, пока Адамус не прошептал, что оно было полностью сделанным из бриллиантов и жемчуга. Фигура медленно вышла на платформу в виде гигантского золотого кинжала, пронзавшего сердце статуи: женщина, которую вот-вот объявят святой. Толпа издала восхищенный всхлип, так, словно исполнение всех их надежд и мечтаний зависело от нее одной. Они вновь вздохнули, когда женщина шагнула с золотого кинжала в пустоту и, воспарив в воздухе, проплыла примерно в шестидесяти футах над толпой к королевской ложе. Люди приветствовали этот простой трюк, на который был способен любой маг-недоучка, восторженными криками.

Адамус Посох моргнул, словно бы говоря: «наслаждайтесь спектаклем». Выражение лица Гайла оставалось осторожным.

Женщина проплыла мимо них. Ее руки были молитвенно сложены. Собравшаяся внизу толпа не отрывала от нее взглядов. Надеюсь, она надела свое лучшее белье. Поймав себя на этой мысли, Гайл взял свой разум под контроль. Насмехаться над этими людьми, пусть даже про себя, было опасной привычкой. Границы разума не являлись нерушимыми.

Женщина подплыла к императорскому трону, где сидевший в окружении своей свиты великий прелат Вуртер, Отец Церкви, чопорно встал, чтобы принять ее. Приземлившись, женщина опустилась на колени, сложив руки в смиренной молитве. Толпа издала приветственный крик, однако затем вновь затихла при виде поднятой руки великого прелата.

Адамус Посох потянул Гайла за рукав.

– Хотите смотреть дальше? – прошептал он.

Взглянув на Вульта, Гайл качнул головой.

– Хорошо, – сказал Адамус. – Внизу нас ждет хорошее скарло, и нам многое нужно обсудить.

Прежде чем уйти, Гайл позволил себе бросить долгий тяжелый взгляд на лицо императора, молодого человека, с которым они завтра встретятся лично. Используя магическое зрение, он приблизил свой взор, внимательно изучая правителя миллионов. Лицо Константа выглядело этюдом в тонах гордыни, зависти и страха, едва скрытым под маской благочестия. Гайлу стало его почти жаль.

В конце концов, какой реакции следовало ожидать от человека, чья мать только что стала живой святой?


Спустя сутки Гайл желал, чтобы последних нескольких минут его аудиенции в роскошном дворце никогда не было. Он, как всегда, оказался чужаком, вторгшимся в рай. Когда начал моросить дождь, он поднял свой воротник и стал прохаживаться по тихой тропинке. Его мысли витали далеко. Гайл выделялся, ведь он не был одет в роскошную одежду жизнерадостного цвета. В этом сезоне в моде преобладали яркие, вдохновленные Востоком наряды, и в саду повсюду сновали мужчины в одеяниях, напоминавших своим стилем военную форму. Приближался Третий священный поход, так что воинственный внешний вид вновь входил в моду, а затянутый в кожу Гайл выглядел подобно дрозду в клетке с попугаями. На поясе мага тоже висел меч, лезвие которого было острым как бритва, а рукоять – весьма потертой. Его морщинистое лицо, загоревшее в лучах пустынного солнца до темно-коричневого цвета, придавало ему на фоне бледных северян довольно зловещий вид. И тем не менее он старательно избегал встречи с кем-либо из бродившей по саду молодежи, несмотря на их лощено-жеманные манеры: каждый человек в этом саду был рожден магом и обладал способностью уничтожить отряд солдат силой мысли. Гайл тоже обладал такой способностью и при необходимости мог пустить ее в ход, однако смысла попадаться на драке с юным магом-аристократом в императорских садах не было.

В сад вошел Белоний Вульт и нетерпеливо махнул ему рукой.

Ладно. Великие дела начинаются с одного маленького шага.

При виде простого наряда Гайла мягкое лицо губернатора слегка скривилось. Сам Вульт был одет в расшитую серебром мантию из синего шелка. Воплощение элегантного мага. Гайл знал Вульта давно, уже несколько десятилетий, и тот выглядел всегда неизменно безупречным. Белоний Вульт, губернатор Нороса именем Его Императорского Величества. Другие знали его как предателя из Лукхазана, генерала норосских мятежников, служившего теперь империи на высоком посту.



– Неужели нельзя было хотя бы набросить чистую тунику, Гурвон? – осведомился Белоний. – Мы предстанем перед императором – и, что более важно, перед его вновь канонизированной матерью.

– Она чистая, – ответствовал Гайл. – Ну, во всяком случае, выстиранная. Грязь въелась. Этого они от меня и ожидают: неотесанный южанин, только из глуши.

– Тогда ты выглядишь как раз так, как нужно. Пойдем, нас ждут.

Если у Вульта и были нервы, он их очень хорошо прятал. Магистр Белоний Вульт редко выглядел человеком, испытывавшим дискомфорт, даже во время сдачи Лукхазана.

Шагая сквозь лабиринт мраморных внутренних двориков и обшитых красным деревом арок мимо статуй императоров и святых, оба кивали лордам и леди. Они направлялись в Императорский дворец, проходя через двери, переступать порог которых позволялось лишь немногим. По залам свободно бродили странные существа: гибриды, гностические конструкты из имперского бестиария. Некоторые из них напоминали чудовищ из легенд, грифонов и пегасов, однако другие были безымянными порождениями разума своих создателей.

Последняя дверь вела в помещение, в котором имперские гвардейцы в крылатых шлемах выстроились подобно статуям. Камергер попросил их снять фокусные амулеты, увеличивавшие гностическую силу. У Белония это был кристалл, служивший навершием его красивого, сделанного из черного дерева и серебра посоха; у Гайла – простой оникс, висевший на кожаной тесьме под рубашкой. Прислонив меч к стене и повесив камень на его рукоять, он в последний раз переглянулся с Вультом. Готов?

Вульт кивнул, и двое норосцев вместе вошли в святая святых своих завоевателей.

Их взглядам открылся большой круглый покой со стенами из простого белого мрамора, на которых были изображены сцены из жизни Благословенных Трех Сотен. Над столом висела статуя Коринея, возносящегося на Небеса, вращавшаяся без видимой поддержки. В каждой из ее рук были светильники, освещавшие помещение. Тяжелый, отполированный до блеска круглый стол из дуба стоял в окружении девяти кресел – дань традициям севера, шлессенской легенде о короле Альбретте и его рыцарях. Впрочем, император Констант превратил этот легендарный символ равенства в своего рода насмешку, сидя на резном троне, установленном на возвышавшемся над столом помосте, который занимал в помещении центральное место. Если Гайл не ошибался, помост был украшен кешийским золотом и верблюжьей костью: добыча из последнего священного похода.

– Ваши Величества, позвольте представить вам магистра-генерала Белония Вульта, губернатора Нороса, и Вольсай-магистра Гурвона Гайла из Нороса, – объявил слуга.

Его Императорское Величество Констант Сакрекёр взглянул на них из-под нависших бровей и нахмурился.

– Они норосцы, – произнес он хнычущим тоном. – Матушка, ты никогда не говорила, что они – норосцы.

Он пошевелился в своей тяжелой, отделанной мехом горностая багровой мантии. Императору явно было неуютно. Он был худощавым мужчиной чуть младше тридцати, однако вел себя как человек гораздо менее зрелый, а на его лице постоянно появлялось выражение вздорной недоверчивости. Его борода была всклокоченной, а волосы – жидкими. Создавалось впечатление, что император предпочел бы находиться где-то еще. Во всяком случае, ему явно становилось скучно.

– Разумеется, говорила, – ответила его мать жизнерадостно.

Канонизированная Мать Империи Луция Фастериус продолжала сидеть, однако доброжелательно улыбнулась, удивив Гайла, ожидавшего от этой женщины более холодных манер. У ее глаз и рта виднелись морщинки, которые большинство тщеславных женщин-магов попытались бы устранить любыми способами, а одета она была в простое платье небесно-голубого цвета. Ее единственным украшением оказался золотой венец-нимб, которым она отводила назад свои светлые волосы. Женщина скорее была похожа на любимую тетушку.

– Вы выглядите сегодня столь же ослепительно, как и вчера, Ваше святейшество, – произнес Белоний Вульт с глубоким поклоном.

Это было столь очевидной неправдой, что императрица-мать вздернула бровь.

– На деньги, которые я потратила на вчерашнее платье, можно было бы организовать новый священный поход, – заметила она сухо. – Надеюсь, вы не хотите сказать, что мне просто следовало надеть крестьянскую сорочку, губернатор Вульт?

– Я лишь имел в виду, что любые украшения меркнут перед вашим прекрасным лицом, святая госпожа, – ответил Белоний невозмутимо.

Вульт был тем еще льстецом.

Окинув его оценивающим взглядом, Луция жестом указала на два стула напротив нее. За столом сидели четверо мужчин. Одни смотрели на вновь прибывших равнодушно, другие – враждебно.

– Позвольте мне поздравить вас с канонизацией, Ваше святейшество, – продолжал Вульт. – Никогда не встречал человека, заслуживавшего бы подобного признания больше.

Луция мило улыбнулась, напомнив, скорее, хорошенькую девочку, принимающую похвалу за внешний вид, чем канонизированную правительницу. Однако подслушанные Гайлом рассказы о том, что она делала с теми, кто вызывал ее недовольство, леденили даже его закаленную в житейских передрягах душу. Откуда ему было знать, как выглядят и ведут себя святые?

– Добро пожаловать в Тайный совет Рондельмара, – сказала Луция, изящно взмахнув рукой. – Вам знакомы эти господа? Позвольте же мне их представить. – Она указала на высокого, лысеющего мужчину, выглядевшего лет на сорок, но прожившего, вполне возможно, все восемьдесят. – Это – граф Калан Дюбрайль, имперский казначей.

Дюбрайль коротко кивнул. Его древние глаза смотрели куда-то вдаль.

Волосы сидевшего рядом с ним мужчины были седыми, но его лицо выглядело моложавым, а телосложение атлетичным.

– Я Кальт Корион, – произнес он холодно. – Я помню вас, Вульт. – Казалось, Корион вот-вот сплюнет. Он обернулся к Луции: – Не понимаю, зачем им к нам присоединяться – это Тайный совет, а не базарное кафе, в котором путешественники могут поделиться своими мыслями. Я читал план, и мне не нужно, чтобы его мне пытались впарить они.

– План, который мы намерены осуществить, был разработан этими господами, дорогой Кальт. Будь с ними любезен.

– Я был с норосцами настолько любезен, насколько это имело смысл – во время Мятежа. – Корион самодовольно ухмыльнулся Белонию. – Ваш меч все еще висит в моем зале для трофеев, Вульт.

– На здоровье, – ответил Вульт елейно. – У меня есть более мощное оружие, которое никому не отнять.

«Осторожно, Белоний, именем Кора, – подумал Гайл. – Это же треклятый Кальт Корион!»

Презрительно фыркнув, Кальт Корион взглянул на Гайла.

– А это – знаменитый Гурвон Гайл? Полагаю, уже слишком поздно для того, чтобы отменить имперское помилование и повесить его?

– Мятеж был давно, – произнес Гайл мягко, встретившись взглядом с рондийским генералом.

Прошло семнадцать лет с тех пор, как жители Нороса взбунтовались против своих имперских господ. Казалось, они даже могли победить, однако затем Белоний Вульт без боя сдал Лукхазан и ход войны изменился в одночасье. Гайл тогда был гораздо младше и являлся беспечным идеалистом. А кем он стал теперь? Главой соглядатаев с потухшим взглядом? Хитрым плутом, придумавшим свой последний план, который позволит ему уйти на покой? Кем-то в этом духе.

– Хорошо сказано. Мятеж произошел слишком давно, чтобы из-за него беспокоиться, – согласился толстяк в нарядной мантии священника, столь тяжелой от золота и драгоценных камней, которыми она была расшита, что уже сама его способность двигаться казалась чудом из чудес. Сейчас великий прелат Доминий Вуртер выглядел еще толще, чем вчера на Плас д’Аккорд. – Он был давно, и мы рады вновь приветствовать наших рожденных в Норосе братьев в лоне Империи. – Прелат жирно улыбнулся. Его челюсть тряслась. – Полагаю, юный Адамус вчера вас хорошо развлек?

Остальные собравшиеся переглянулись. Если норосцы были гостями епископа, то что это говорило о роли Церкви в их предложении или о ее тайных мотивах?

Гайлу стоило немалых усилий оставаться невозмутимым. Пусть гадают.

Мужчина, сидевший по левую руку от императора, полуобернулся.

– Я – Бетильон, – объявил он, словно само его имя все объясняло.

И это действительно было так: норосцы до сих пор называли Томаса Бетильона Бешеным Псом за то, что он сделал в Кнеббе во время Мятежа. Что же касается внешности, то это был мужчина с грубыми чертами лица, тяжелыми веками, седеющими волосами и неаккуратными бакенбардами.

– Эта встреча правда необходима? – стоял на своем Корион. – Ну предложил Вульт нам план. Заплатите ему золотом – и пусть идет своей дорогой. – Он вновь самодовольно ухмыльнулся. – В Лукхазане ценят только его.

Луция похлопала ладонью по столу, и все, замолчав, обернулись к ней.

– Довольно представлений, господа. – Она вперила в Кориона холодный взгляд, вмиг перестав выглядеть доброй тетушкой. – Эти господа играют ключевую роль в нашем плане, и им здесь рады. Оба прибыли по моему – нашему – приглашению. Они предложили вариант, который нас удовлетворил и который без их участия осуществить невозможно. – Она махнула рукой в сторону обитых кожей удобных кресел. – Прошу, садитесь.

Казалось, император собирался сказать что-то в поддержку Кориона, однако промолчал, лишь слегка надув губы.

Луция похлопала по стопке бумаг:

– Вы все видели эти документы, и с каждым из вас предложенный магистром Вультом план священного похода обсуждался в отдельности, однако это – наша первая совместная встреча. Позвольте мне подчеркнуть, господа, что здесь мы решим судьбы миллионов. Судьбы наций. Нам предстоит определить ход Третьего священного похода. Не на поле боя. Здесь, в этой комнате. Он будет определен теми, кто собрался по моей просьбе. – Взглянув на своего сына, императора, она добавила: – По нашей просьбе.

Гайл задумался, стои´т ли она теперь, после своей канонизации, выше его. Готов поспорить, он тоже об этом думает.

Луция оглядела собравшихся за столом:

– Я четко опишу ситуацию, чтобы все понимали ее в равной степени. А затем мы согласуем наши действия.

Встав на ноги, она принялась ходить вокруг стола. Ее голос стал ясным и начисто лишенным эмоций. Теперь Луция больше походила на ангела мести, чем на святую.

– Вы не могли не заметить, господа, что Золотой век Рондельмара начал клониться к закату.

Императору ее слова, похоже, не понравились, однако он смолчал.

– Со стороны кажется, что мы никогда еще не были сильнее, – продолжала Луция, – однако здесь, в сердце Рондельмара, чистота его законного господства над миром начала тускнеть. В наши земли закралась нечестивость. Ее несут с собой люди, которых больше заботит золото, чем любовь к Кору. Полчища торгашей жируют, в то время как нам, тем, кто любит Кора и императора, приходится сражаться за то, что спокон веку принадлежало нам по праву. Свершилось великое зло, и это зло должно быть стерто с лица земли. Говоря о зле, я, разумеется, имею в виду мост Левиафана – это проклятое творение Антонина Мейроса и его безбожных прихвостней. – Она с неожиданной яростью хлопнула по столу. – Когда Кор сотворил эту землю, людскому взору открылись два великих континента, разделенных огромными океанами, и он велел своей сестре Луне сделать их воды непреодолимыми, чтобы Восток никогда не встретился с Западом. Образованный, благородный, просвещенный Запад и низменный, развращенный, идолопоклоннический Восток никогда не должны встретиться – ни под Солнцем, ни под Луной. Так было написано.

– Но Мейрос, – продолжила она, – который оказался слишком трусливым для того, чтобы присоединиться к борьбе за освобождение Юроса от римонского ига, покинул братство Трех Сотен и возвел этот проклятый Мост, ставший корнем всех наших бед! Не знаю даже, осознает ли Антонин Мейрос, что он натворил.

«Когда я видел его в последний раз, он прекрасно это осознавал», – подумал Гайл. Он задался вопросом, верила ли Луция Фастериус сама в те слепые догмы, которые цитировала. Она казалась умной и образованной – даже доброй. Однако в ее взгляде, заставлявшем вспомнить о ядовитой змее, скрывалось что-то фанатичное.

Остановившись за своим креслом, Луция крепко схватилась за деревянную спинку.

– Целый век мы наблюдали, как Мост открывается каждые двенадцать лет, когда воды отступают достаточно для того, чтобы его можно было пересечь. Мы видели, как купцы переезжают его и возвращаются со всевозможными восточными товарами, вызывающими зависимость, – опиумом и гашишем, кофе и чаем, даже шелками и прочими предметами роскоши, завораживающими наших людей. Возвращаясь, они могут устанавливать цены практически на собственное усмотрение. Банкиры предлагают купцам щедрые кредиты, в то время как из аристократии, магов-защитников, сделавших Рондельмар тем, чем он является, они выжимают все до последнего. Кто богатейшие люди Рондельмара? Торгаши и банкиры! Жирные, раболепные слизни вроде Жана Бенуа и его торговой клики. И что они купили на свои грязные деньги? Наши дома – нашу собственность – наше искусство. Но даже хуже: они купили наших сыновей и дочерей, нашу Кровь! – Теперь Луция кричала, брызжа слюной. – Эти мерзавцы покупают наших детей в качестве жен и мужей, чтобы их презренные потомки имели все, и золото, и гнозис. В результате мы стали свидетелями возникновения новой породы – магов-купцов, гнусных, жадных полукровок. Не обманывайте себя, господа: идет война. Война между людьми Наживы и людьми Крови. Просто подумайте: безродные коробейники покупают наших дочерей, чтобы породить собственных сыновей и дочерей с гностическими способностями. А мы, Маги, – что делаем мы? Мы. Продаем. Наших. Детей.

Глаза Луции мстительно сузились.

– Однако Престол не сидел, сложа руки, друзья мои. Два Лунных Прилива назад мы нанесли удар. Мой оплакиваемый муж, император Магн Сакрекёр, смело бросил вызов еретику Мейросу – и тот отступил. Зная, что Мейрос не рискнет уничтожить свое собственное творение, мы вторглись в Антиопию и покарали неверных. Мы покорили Дхассу, Явон и Кеш, установив новую власть, чтобы та правила от нашего имени и обращала язычников к Кору. Но, что важнее, мы сломили торгашей. Разрушили доверие между купцами Востока и кликой Бенуа. Это стоило нашим людям определенных тягот, но мы ослабили хватку купцов и банкиров.

«Определенных тягот? – подумал Гайл с возмущением. – Результатом ваших действий стали нищета, лишения и мятеж – но зато вы лишили купцов нескольких процентов их прибылей, не правда ли?»

Луция кивнула в сторону Бетильона:

– Томас и его люди защищают Гебусалим и готовятся к следующему священному походу, но походы опустошили нашу казну. Люди жертвовали, и жертвовали щедро, однако мы все еще должны миллионы проклятым торгашам-банкирам – и они по-прежнему процветают, по-прежнему наращивают свое влияние – по-прежнему покупают наших детей.

«Если бы четыре пятых добра, награбленного во время похода, не осели в личных закромах некоторых членов королевской семьи, то, возможно, имперская казна пребывала бы в лучшем состоянии», – подумал Гайл, бросив взгляд на Калана Дюбрайля, который, похоже, пытался выбросить из головы ту же самую мысль.

Мать Империи Луция вновь села. Ее лицо все еще пылало страстью, однако голос стал более холодным.

– Позвольте мне быть честной, господа: еще никогда престол не был настолько слаб. Пусть эта слабость и не вина императора, – добавила она быстро, увидев, что Констант встрепенулся. – Даже будучи ребенком, Констант проявил мудрость и смелость, объявив Второй священный поход и упрочив наше владычество над Геббской долиной. Но купцы скупают наши души, превращая избранный народ Кора в нацию лавочников.

– Но они – не единственные наши враги, – продолжала Луция. – Герцог Эхор Аргундский, брат покойного императора, ясно дал понять, что желает занять трон, и вся Аргундия пляшет под его дудку. То, что единственный дядя моего сына замышляет измену, заставляет мою кровь кипеть. Он тоже должен быть уничтожен. И, – она выглядела так, словно вот-вот плюнет, – в наши края проникла еще одна скверна: антиопские рабы, привезенные сюда, чтобы выполнять работу за честных людей Юроса. Я не против рабства, в конце концов, сидийцы годятся только на это, но позволять этим грязнокожим ходить среди нас – это уже слишком. Они должны быть истреблены!

Гайл заметил, что Дюбрайль с трудом сдержался, чтобы не застонать. Он вспомнил, что налоги на работорговлю приносят казначею неплохую прибыль. Бьюсь об заклад, ты не хочешь, чтобы торговля прекратилась

Теперь во внешности Луции не оставалось ничего от святой.

– Они – наши враги, господа: купцы, герцог Эхор, грязнокожие и Мейрос. Он – в первую очередь. – Мать Империи глубоко вздохнула. – Они все должны умереть.

С мрачным выражением на лице она замолчала, и комната погрузилась в тишину. Собравшиеся за столом согласно закивали, и Гайл решил, что будет разумнее поступить так же. Вот, значит, как мыслят святые.

Луция сделала жест в сторону Белония.

– Наш добрый друг, магистр Вульт, прибыл с целью предложить нам решение всех наших проблем. Передаю слово ему, чтобы мы смогли услышать план спасения нашей страны из первых уст.

Тут же поднявшись, Вульт поклонился:

– Невозможно было описать наше положение лучше, святейшая госпожа. Для начала позвольте мне должным образом представить Гурвона Гайла, моего друга и коллегу, чья сеть информаторов позволила нам вместе разработать этот план. Глаза и уши Гурвона повсюду. Вероятно, он самый осведомленный человек на Урте.

Гайл с трудом сдержался, чтобы не обвести их своим знаменитым взглядом «я знаю, с кем вы спите».

– Мой план позволит устранить три основные проблемы, упомянутые Матерью Империи Луцией, – продолжил Вульт с будничным видом. – Купцов, герцога Эхора и кешских язычников. Говоря просто, мы всех их уничтожим, и, как сказала Мать Империи, все начнется с Моста. Мост Левиафана начинается в Понте и тянется больше чем на три сотни миль до побережья Дхассы, не отклоняясь ни на дюйм. Впечатляющее сооружение.

– Демоново творение, – пробормотал Бетильон.

«Да, но оно принесло вам внушительные прибыли», – подумал Гайл.

– Двадцать три года назад, – продолжал Вульт беззаботно, – император Магн провел по Мосту четыре легиона. Антонин Мейрос мог остановить нас, убив десятки тысяч рондийских солдат и гражданских, – ценой разрушения своего собственного творения. Погибли бы все, и последовавшая за этим смута, скорее всего, стоила бы императору власти. Но Мейрос и его Ордо Коструо ничего не сделали, позволив императору Магну овладеть Мостом – и Гебусалимом.

– Когда Мост вновь закрылся, мы надеялись, что сделали достаточно, – продолжал он. – Торговые гильдии потеряли огромные суммы. Многие из них разорились. Но ресурсы нашего воздушного флота ограничены, и гебусалимский гарнизон был в итоге перебит огромными ордами язычников. Это было наше крупнейшее военное поражение. В 916 Ваше Величество, – Вульт кивнул Константу, – отомстило за эту резню и упрочило нашу власть над Гебусалимом, сделав милорда Бетильона его губернатором и так пустив кровь темнокожим язычникам, что они побелели.

Бетильон с Корионом хохотнули.

«Ты умеешь ими манипулировать, друг мой», – мысленно признал Гайл.

– Приближается Третий священный поход, – вновь заговорил Вульт. – Через год мост Левиафана поднимется из морской пучины, и мы пройдем по нему опять. Нас ждет весь Кеш. Амтехская конвокация в Гатиохии объявила шихад, священную войну, обязывающую каждого приверженца амтехской веры поднять против нас оружие. Третий священный поход не будет похож ни на что из происходившего до него. Он станет по-настоящему масштабным и положит начало целой эпохе.

Мы должны взглянуть в лицо тому факту, что на нашем пути есть препятствия, – продолжил губернатор. – В имеющем ключевое значение королевстве Явон приведенная нами к власти династия Доробонов пала, и на ее место пришли Нести, потомки старых римонских сенаторов. Явон, населенный как римонцами, так и кешийским народом, известным как джхафи, раскинулся на холмах, возвышающихся над Жассийской долиной к северо-востоку от Гебусалима. Возьмите под контроль Явон – и получите ключи от Гебусалима и Кеша. Чтобы гарантировать себе продвижение, мы должны обеспечить власть над Явоном. Этот край понять непросто, но мой коллега хорошо его знает. Пришло время Гурвону открыть наши планы на Явон.

Гайл огляделся, облизав внезапно пересохшие губы. Император Констант выглядел так, словно ему было скучно, а вот Луция наклонилась вперед, вперив взгляд в Гайла. Вид Кориона и Бетильона был угрюмо-бдительным, а Дюбрайль сидел как на иголках. Лишь великий прелат Вуртер, казалось, чувствовал себя комфортно. О религия, бальзам для души.

Откашлявшись, Гайл заговорил:

– Ваши Величества, когда явонцы свергли Доробонов шесть лет назад, королем был избран Ольфусс Нести. Как вы заметили, я употребил слово «избран»: явонцы следуют старой римонской традиции избрания правителей, однако здесь есть подвох. Возможно, вас это шокирует, но занять трон может лишь человек смешанной крови – римонской и джхафийской. Это было оговорено ради предотвращения гражданской войны, когда римонцы впервые осели в Явоне. Происхождение Ольфусса смешанное, а его жена, мать его двух сыновей и двух дочерей, – джхафийка. В прошлом году я подстроил инцидент, в котором погиб его старший сын и наследник. Его дочерям в данный момент семнадцать и шестнадцать, а младшему сыну – семь. Других детей у него не будет. Если Ольфусс умрет, его старшая дочь станет регентом и будет править до тех пор, пока его семилетний сын не достигнет совершеннолетия.

– Сын и наследник? – Луция выглядела озадаченной. – Разве нового короля не избирают?

Гайл покачал головой:

– Как я и сказал, Явон – странное место. Если избранный король умирает насильственной смертью, его дети наследуют трон. Это механизм, призванный предотвращать цареубийства.

Корион с Бетильоном фыркнули – как и император. Констант сел на трон после загадочных смертей отца и старшей сестры.

Гайл дождался, пока собравшиеся вновь не обратят свои взгляды к нему.

– Через несколько месяцев Салим, султан Кеша, предъявит Ольфуссу ультиматум с требованием о том, чтобы Явон присоединился к шихаду. Ольфусс, разумеется, примет ультиматум Салима: он – полуримонец-полуджхафиец, и обе его части страстно ненавидят Рондельмар. Так что мы должны организовать в Явоне переворот и восстановить власть Доробонов.

– Какую поддержку Доробоны имеют в Явоне? – спросил Кальт Корион.

– Семья Горджо – второй крупнейший римонский клан – имела большое влияние при правлении Доробонов. После устроенного Нести переворота они были подвергнуты остракизму. Горджо богаты, но примесь джхафийской крови у них гораздо меньшая, поэтому они никогда не были – и никогда не будут – избраны королями. Они станут нашими главными союзниками в реставрации Доробонов.

– Кто наследник Доробонов? – поинтересовался Калан Дюбрайль.

– Наследник – Фрэнсис Доробон. На самом деле он учился в Норосе. Он – однокашник вашего собственного сына Сета, генерал Корион. Его мать и сестра живут в Гебусалиме, в губернаторском дворце.

– Избавьте меня от их вдовствующей греховодницы, и я благословлю ваш план, – проворчал Томас Бетильон.

– Сколько у вас магов в Явоне, магистр Гайл? – спросила Луция.

– Я управляю компанией наемных стражников, предоставляющей услуги магов в качестве телохранителей для важных персон, Ваше святейшество. Она уже десять лет успешно работает в Норосе, Бриции и Лантрисе и четыре года – в Явоне, с тех самых пор, когда королю Ольфуссу потребовались мои услуги. Три мага открыто живут во дворце, «защищая» семью; они идеально подходят для того, чтобы свергнуть Нести по взмаху шляпы – моей шляпы, которая в вашем распоряжении.

– Как мило, – хохотнул Вуртер. – В нашем распоряжении – шляпа норосца.

– Можно ли полагаться на ваших агентов в деле убийства Ольфусса и его семьи? – спросила Луция. – Кто они?

Ее глаза блестели.

– Ратт Сорделл – личный телохранитель короля; Самир Тагвин охраняет королеву, а…

– Тагвин? – перебил Гайла Корион. – Сам Инферно?

Генерал выглядел впечатленным.

– Собственной персоной. А Елена Анборн заботится о детях Ольфусса.

– Женщина? – фыркнул Томас Бетильон. – Хватит ли ей духу убить своих подопечных?

– Ты не веришь, что мы, женщины, способны исполнять повеления Кора, Томас? – мягко упрекнула его Луция. – Уверена, при выборе своих агентов магистр Гайл уделяет должное внимание их способностям, не так ли, сир? – Она посмотрела на Гайла, и ее взгляд был прямым и хищным. – Убьет ли эта женщина детей, магистр Гайл?

– Она – бессердечная сука, – ответил Гайл ровно. – Уж простите мне подобное определение, Ваше святейшество.

Ну вот, Елена, я отрекомендовал тебя императрице-матери самым лучшим из возможных способов. Теперь ты точно прославишься!

Луция радостно улыбнулась:

– Великолепно. Она уже мне нравится… – Внезапно замолчав, она нахмурилась. – Подождите. Она – Анборн? Разве Анборны не продались купцам?

Гайл кивнул:

– Разумеется, вы правы. Ее сестра Тесла вышла за купца, но она теперь – лишь сломленная развалина. Елена не общалась с ней уже много лет. Елена была одной из моих Серых Лис во время Мятежа. У нее каменное сердце, Ваше святейшество. Она – убийца.

– Как я понимаю, она делит с вами постель, – заметил Калан Дюбрайль.

– Это было давно, милорд. И помогло сохранить ее преданность.

– Женщине не следует думать своей щелью, как и мужчине – своим хреном, – объявила святая Луция, явно наслаждаясь видом того, как мужчины поморщились от прозвучавшей из ее уст непристойности.

– Раз ваш хрен больше ее не держит, Гайл, то что позволяет вам держать ее под контролем? – спросил как всегда практичный Бетильон. – Да и любого из них? А если они решат, что с них хватит убийств и у них достаточно золота, чтобы обеспечить себе безбедное существование?

– Милорд, мои убийцы прекрасно понимают, что обратной дороги нет. По-настоящему безопасных гаваней нет, как нет и неприкасаемых. Неподчинение мне равносильно подписанию собственного смертного приговора. Кроме того, я контролирую их сбережения: вызвать мое недовольство означает потерять все.

Бетильон криво ухмыльнулся.

– Годится. – Он отхлебнул вина. – Когда мы нанесем удар? Чем раньше, тем лучше – в Гебусалиме ни дня не проходит без того, чтобы доробонская ведьма не ныла о Явоне.

– Верно выбрать время критически важно. Убийства дестабилизируют королевство, так что Доробонам понадобится время на то, чтобы подчинить его до священного похода. Следовательно, план заключается в том, чтобы нанести удар через три месяца, в октене; таким образом, у нас останется девять месяцев до Лунного Прилива. Мы убьем одну из дочерей, а вторую выдадим замуж за Горджо, придав новому режиму подобие легитимности и обеспечив более легкий переход власти к Доробонам. – Оглядевшись, Гайл дождался, когда все медленно кивнут. – К моменту открытия моста Левиафана в следующем году Явон будет в наших руках.

– Какие варианты есть у вас в запасе на случай, если все повернется не так, как вы задумали? – спросил Дюбрайль. – Планы редко удается воплотить в жизнь, не столкнувшись с проблемами.

«Ваши планы – возможно. Но не мои». Гайл едва сдержался, чтобы не произнести эту мысль вслух.

– В моем распоряжении есть много других магов, которые смогут вступить в игру, если что-то пойдет не так, включая мастеров изменения формы, чьи таланты не знают равных.

Он взглянул на Мать Империи и увидел, как в ее глазах что-то сверкнуло. Да, ты знаешь, о ком я.

– Что бы ни пошло не так, последствия этого будут быстро устранены, – добавил Гайл.

В комнате воцарилась тишина. Гайл осторожно отпил вина из своего кубка. Вино было хорошее, аугенхаймский рислинг. Слишком хорошее, неразбавленное. Гайл с сожалением отодвинул кубок.

Примерно через полминуты безмолвия Луция хлопнула в ладоши:

– Благодарю вас, магистр Гайл. Великолепно. Первый этап плана звучит многообещающе. – Она обвела взглядом собравшихся. – Вы сможете изучить его во всех подробностях, прочтя документы, которые я вам отправила. Есть какие-либо возражения относительно того, что явонский вопрос можно считать решенным?

Гайл затаил дыхание, однако замечаний не последовало.

– Великолепно, – промурлыкала Луция. Она позвонила в колокольчик, и в комнате появился слуга. – Ах, Уго, принеси кофе, пожалуйста. Нет ничего дурного в том, чтобы наслаждаться плодами наших завоеваний, пока это возможно.

Она улыбнулась собравшимся. Теперь Луция вновь напоминала ласковую мать своего народа.

Когда они, встав, чтобы размять ноги, принялись пить черный кофе из крошечных чашечек, императрица-мать Луция подошла к Гайлу. Он поклонился, но она лишь добродушно отмахнулась от его поклона.

– Расскажите мне больше об этой женщине, Елене Анборн. Женщинам, как вы знаете, убивать сложнее.

Ее тон был почти что извиняющимся – словно она не была той самой женщиной, которая, по слухам, убила мужа, чтобы возвести на трон зятя, избавилась от двух любовников в период междуцарствия и еще от трех с момента его окончания и объявила оба священных похода, в каждом из которых погибло более миллиона человек.

– Елена – совершенно эгоистичное создание, Ваше святейшество. Ею движет лишь нажива. Она не станет колебаться.

Не подведи меня, Елена. Не подведи меня, несмотря ни на что.

Мать Нации и народная святая милостиво улыбнулась:

– Лучше вам оказаться правым. Или я всажу ей в задницу меч. Как и вам. – Она энергично захлопала в ладоши, явно оживившись после кофе. – Прошу к столу, господа. Магистр Вульт должен изложить нам вторую часть своего плана…

2. Надень свои камни

Явон / Джа’афар

Засушливый край, дом кешийской народности, известной как «джхафи». После открытия моста Левиафана там осели многие римонцы, найдя климат подходящим для выращивания культур с их родины. После разразившейся в 820-х гражданской войны при посредничестве знаменитого лакхского гуру Кишана Дэва был заключен любопытный договор, в рамках которого монархия становилась демократической, требуя от кандидатов на трон как располагать достаточным богатством, так и, сколь бы невероятно это ни звучало, иметь смешанное, джхафийско-римонское происхождение. Не менее любопытен тот факт, что это соглашение соблюдалось на протяжении большей части современной истории Явона, пока рондийский клан Доробонов не узурпировал власть в результате Первого священного похода.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Брохена, Явон, континент Антиопия

Сентинон 927

10 месяцев до Лунного Прилива

Из-за горизонта показались первые лучи солнца, озарив безоблачное небо. Елена Анборн подняла руку, чтобы прикрыть глаза. От невероятной красоты игры света и тени у нее перехватило дыхание. Горы были фиолетовыми, а оливковые рощи на побережье мерцали подобно серым камням. Внизу раскинулось хитросплетение улочек Брохены, столицы Явона. Город уже жужжал и копошился подобно растревоженному улью; одетые в черное женщины и мужчины в белых тюрбанах спешили на утреннюю молитву. Как только солнечные лучи коснулись купола огромного амтехского Дом-аль’Ахма, в воздухе разнеслись заунывные песнопения Божьих Певцов (более древние, чем сам город), которыми они призывали верующих на молитву. Елена ощутила странный порыв присоединиться к ним, запорхав подобно птице по улицам, желание стать одной из собиравшихся под сенью купола. Ее совершенно не привлекала амтехская вера. Просто с каждым днем Елене все сильнее хотелось быть частью чего-то.

Было ли в мире место, которое она могла назвать своим домом? Если так, то оно находилось определенно не здесь. Здесь она оставалась светлокожей уроженкой Запада на темнокожем Востоке, контрастировавшей еще и с местными представлениями о роли женщины. Елена была незамужней воительницей, в то время как женщине надлежало выйти замуж и не покидать жилище своего супруга. А еще она была магом в землях, где таковых считали порождением Шайтана. Тем не менее Брохена таки подарила Елене ощущение дома, пусть и весьма своеобычное.

Она была высокого для женщины роста и привыкла одеваться как мужчина. Ее тело выглядело поджарым и мускулистым, а лицо – загоревшим на солнце и умудренным опытом. Свои выгоревшие на солнце волосы она собирала в хвост. Пока Елена смотрела на город, свесившись из окна своей комнаты в одной из башен Брохенского дворца, ее голубые глаза все время двигались. Нести предоставили ей жилье, где она могла тренироваться. «Любую с хорошим видом», – попросила она и получила комнату, из которой открывался вид на город, пустыню, горы и небо во всех направлениях. Это был суровый, но щедрый край суровых, но щедрых людей.

На мгновение ей захотелось, чтобы она смогла остаться здесь, когда все закончится, пусть Елена и понимала, что это невозможно. Она полюбила пустыню с первого взгляда. Пески взывали к пустоте внутри нее. Я буду скучать по этому месту – даже по вони базаров, где мочатся прямо на стены и повсюду гниют всевозможные отбросы, где навоз используют в качестве топлива, а мыться принято в реке, напоминающей сточную канаву. Однако в воздухе висел аромат кофе. Елена могла почувствовать его даже отсюда. Цвета шелков, крики торговцев, пение вездесущих священнослужителей – все это будет преследовать Елену до конца ее дней.

Потягивая кофе со специями из крошечной чашечки, она попыталась представить свою пасмурную дождливую родину, но не смогла этого сделать. Образы Брохены были для этого слишком яркими. Воздух этим утром дышал прохладой, и стелившийся по земле туман смешивался с дымом костров, висевшим над большинством пустынных земель. Приближалась зима, хотя дни все еще были жаркими. Сезон дождей 927 закончился; дождей больше не будет до юльсвена следующего года, а к тому времени уже начнется Лунный Прилив. Мост Левиафана поднимется из морской пучины, и Урт вновь погрузится в войну.

Она уже собиралась отвернуться, когда прямо у нее над головой пролетел белобровый дрозд и, звонко запев, уселся на подоконник. Птица совершенно не противилась тому, чтобы Елена взяла ее в руки и достала письмо из привязанного к лапке мешочка. Она сразу узнала вышитый на мешочке знак Гурвона Гайла, и перед ее глазами нарисовалось его лицо: худое, суровое, уверенное. Мой любовник Могу ли я все еще называть его так после того, как не виделась с ним целый год? Во всяком случае, мой начальник. Тот, кто хранит мои деньги.

Елена с трудом сдержалась, чтобы не сунуть письмо в карман, не читая. Ей не слишком-то хотелось знать, о чем в нем шла речь. Однако это было бы глупо. С шумом выдохнув, она вскрыла конверт. Коротко и по делу. «Надень свои камни». Большего не требовалось. Этих трех слов было достаточно. «Надень свои камни». Любимое выражение Гурвона, означавшее: «Пришло время действовать: собери свои вещи и будь готова уехать, как только получишь следующее письмо».

Она прикинула: ее спальня была почти пуста, не считая небольшого сундука с одеждой, нескольких подарков королевской семьи – джхафийских платков да накидки-бекиры для выхода на улицу – и ее меча. На шее Елена носила бирюзовый амулет, усиливавший ее гностические способности. Не так много для жизни, полной борьбы. Это не считая золота, заработанного за целую карьеру, которое хранил… Гурвон.

Она встретила Гурвона Гайла, когда присоединилась к норосским Лесным следопытам в 909. Ей тогда был двадцать один год. Полукровка и дочь полукровок, она закончила свое обучение в 906, слишком поздно для того, чтобы поучаствовать в Первом священном походе и штурме Гебусалима. А вот ее старшая сестра Тесла была там и едва не погибла. Елена поступила на службу в Вольсай, имперскую разведку. Незадолго до наступления 909, когда стало ясно, что Мятеж неизбежен, она, как и все агенты-норосцы, присоединилась к норосской королевской армии в качестве разведчицы. Гурвон Гайл, недавно вернувшийся из походов, был ее капитаном. Он обладал циничным шармом уставшего от жизни человека, заставлявшим ее улыбаться. И он, в отличие от большинства, не принимал Елену за слабачку. Во время совместных заданий между ними возникла связь, и одной холодной, влажной ночью, когда они стояли к северу от Кнебба, она проскользнула в его палатку. Ужасы очередной устроенной Бетильоном резни все еще стояли перед ее глазами, а Гурвон, похоже, нуждался в ней так же, как и она в нем.

Как ни странно, Мятеж был славным даже в своем поражении. Как ни ужасно это прозвучало бы сейчас, воспоминания о том времени были счастливыми, несмотря на все то, что Елена видела и что совершила. Магистр-генерал Роблер и его армия уничтожали гораздо более многочисленные рондельмарские армии, одерживая одну громкую победу за другой – победы, вошедшие в учебники по военному делу. Серые Лисы Гайла стали героями. Они скрывались, получая пропитание у крестьян, и какое-то время победа казалась возможной, несмотря ни на что. Однако обещанная помощь из соседних королевств так и не пришла, сулившие победу таинственные маги исчезли, а норосские легионы постепенно оказались отсечены от своих и попали в окружение. Армия Вульта в Лукхазане сдалась, оставив силы Роблера запертыми зимой в высокогорных долинах. Его люди гибли сотнями, пока Роблер наконец не сдался.

Время после Мятежа было для Елены очень тяжелым. После двух лет, тянувшихся под дамокловым мечом тревог и напастей, вернуться к нормальной жизни было невозможно, так что она присоединилась к вновь созданной Гайлом организации магов-шпионов. Официально они служили в качестве наемных стражников у богачей, однако их тайное ремесло было куда как более грязным: шпионаж и убийства. Рондийцы хотели уничтожить несогласных, которые раньше угрожали присоединиться к Норосскому мятежу. И Елена вдруг оказалась по другую сторону, охотясь на врагов империи. Поначалу ее это тревожило, однако со временем она научилась на многое закрывать глаза. Она отправлялась туда, куда говорил ей Гурвон, и убивала цели, на которые он ей указывал. Ее совесть умерла, а сердце стало каменным. Она резала глотки хороших людей и убивала невинных, которым не повезло стать нежелательными свидетелями преступных деяний. Сама ее жизнь стала напоминать диковинное сплетение лжи и иллюзий. Значение имело лишь золото. В итоге она оказалась здесь, выполняя самое прибыльное задание в своей жизни. Елена должна была защищать явонского короля и его семью во время священного похода. Их защита была ее единственной обязанностью, так что она, впервые за долгие годы, могла даже использовать свое настоящее имя.

Елене сложно было вспомнить, что она являлась не только оружием, однако дети растопили лед в ее сердце. Их инстинктивное желание верить ей, их искренние улыбки, их глупые игры вновь научили ее смеяться. Четыре года, позволившие ей вновь почувствовать себя живой, вспомнить, что жизнь – это не просто течение времени. А теперь это…

Надень свои камни

Проклятье, Гурвон, это место стало мне домом!

Отпустив дрозда, Елена выбросила ядовитое маленькое сообщение из головы. Она начала делать утреннюю гимнастику, поднимая мерцавшую в пробивавшихся в полутемную комнату солнечных лучах пыль. Ее концентрация возросла; далекие голоса Божьих Певцов и гул толпы стали более отдаленными. Она изгибалась, наклонялась, наносила удары ногами и руками по воздуху и кружила вокруг установленного в центре комнаты механизма, пока не вспотела. Наконец Елена остановилась и, взяв прислоненный к стене деревянный меч, обернулась к машине.

– Бастидо, уно, – сказала она как вслух, так и гностически, и устройство ожило.

Под шлемом вспыхнул бледный янтарный свет; раскинув свои четыре «ноги» подобно пауку, управляемый гнозисом механизм со зловещей грацией пополз вперед. В каждой из его четырех «рук» было затупленное оружие: неострый меч, цепь, обитая металлом булава и древко копья. Под шлемом висел небольшой баклер, а сам шлем жутковато поворачивался, следя за каждым движением Елены. Внезапно меч и копье одновременно нанесли удар; Елена парировала удар клинка гностическим щитом, а копья – своим собственным мечом. Схватка началась. На протяжении сорока секунд она металась и делала выпады, отбивалась и кружила, пока ей наконец не удалось нанести удар по шлему. Машина тотчас замерла, хотя шлем продолжал следить за ее движениями, сверкая на нее янтарным светом из прорези, словно получивший затрещину ребенок.

– Попался, Бастидо, – выдохнула Елена.

Большинство магорожденных девушек отказывались учиться фехтованию, а те, кто все-таки пытались, были слишком слабыми и нетерпеливыми, чтобы заниматься изматывающими тренировками последовательно и достаточно долго. Однако нрав Елены всегда был скорее мальчишеским. Вырастя в деревне, она всегда гуляла сама по себе. Набивая синяки и шишки, она продолжала напряженную подготовку, пока наконец не получила одобрения мастера клинка Батто. Она была единственной девушкой в брицийской коллегии Арканум д’Этьен, завершившей боевую подготовку с отличием. Бастидо – Ублюдок – был прощальным подарком Батто.

Отсалютовав, Елена приготовилась.

– Бастидо, дуо.

В этот раз машина вела себя более агрессивно. Ее удары стали искуснее, а движения – менее предсказуемыми. В бой вступила булава, и теперь Елене приходилось сражаться с тремя оружиями, постоянно подпрыгивая и используя воздушный гнозис, чтобы внезапно атаковать сверху и уворачиваться в воздухе. Она отталкивалась от стен, парируя с силой и точностью, пока не нанесла еще один удар. Елена вся взмокла и дышала с трудом. Бастидо дернулся, словно гневаясь на нее и желая поквитаться. «Давай же, – будто бы говорил он, – попробуй меня на чинкуэ».

– Ну уж нет, Бастидо, – ухмыльнулась она.

Елена попробовала пятый уровень лишь однажды, и бой завершился за несколько секунд. Бастидо тремя молниеносными ударами сломал ей ведущую руку и два ребра; Гурвону пришлось оттаскивать ее на безопасное расстояние. Больше Елена рисковать не станет – в ее возрасте это было бы уже слишком. Однако она провела еще одну схватку, в этот раз на трэ, поразив Бастидо за полсекунды до того, как получить в левое плечо удар булавы, отправивший ее на пол.

– Эй, это было после моего касания! – пожаловалась она.

Машина лишь как бы оскалилась. Иногда она казалась живой.

Сделав несколько глубоких вдохов, Елена приказала Бастидо вернуться на место в углу и деактивировала гностическое создание. В горле у нее пересохло, и Елена долго пила воду из ведра, которое затащила наверх чуть ранее, а затем вылила оставшуюся себе на голову. Мокрая ткань липла к ее раскрасневшемуся, вспотевшему телу, остужая его. Лицо Елены горело, и она представляла румянец на своем веснушчатом лице с едва заметными морщинками. Елена опустила взгляд на тунику, прилипшую к ее плоской груди, крепкому животу и мускулистым бедрам. Она не была ничьим идеалом красоты, равно как и не была похожа ни на одну женщину, которую знала, даже из числа магов. На секунду Елена ощутила накатывающее на нее чувство одиночества и сердито отогнала его.

Как я вывезу отсюда Бастидо? Я привезла его лишь с мыслью, что нам удастся закончить эту работу с честью

Надень свои камни… Зачем? Мы что, просто уйдем? Что происходит?

Елена содрогнулась. Не думай об этом. Думай о деньгах. Завернувшись в джхафийское одеяло, она вышла из комнаты, отправившись на поиски ванной и горячей воды.


Полчаса спустя, помывшись и надев джхафийскую сорочку, известную как сальвар, Елена повела детей Нести в солланскую часовню. Покрытые рельефными изображениями стены из песчаника были закопченными, а две висевшие за алтарем медные маски Солнца и Луны явно нуждались в хорошей полировке. Старый солланский жрец-друи увлеченно предавался возлиянию, взывая к силам нового дня. Казалось, все были очень усталыми – солланская вера могла быть самой древней на Юросе, религией римонцев, доминировавшей когда-то на всем западном континенте, однако здесь, на востоке, ее ростки не нашли благодатной почвы.

В часовне было всего двенадцать человек. В первом ряду стоял король Ольфусс, чья кожа казалась особенно темной на фоне белых волос и бороды. Его добродушное лицо выглядело чрезвычайно серьезным. Он должен был поддерживать обе явонские веры, солланскую религию римонцев и амтехскую – джхафийцев; это означало, что ему приходилось много стоять на коленях. Елена не могла сказать, исповедовал ли он хотя бы одну из них искренне. Рядом с королем соседствовала его жена Фада, закутанная в накидку-бекиру. Фаду не волновала солланская вера: присутствие здесь было для нее лишь обязанностью. За ними расположились их укутанные от холода дети. Маленькому Тимори, наследнику, было всего семь. Ему явно было скучно. Он постоянно вертелся и, оглядываясь на Елену, махал ей, пока Солинда, заметив это, не отругала его. Солинда была самой высокой из детей, хотя второй по старшинству. Со своими темно-рыжими волосами, изящными руками и длинными стройными ногами она считалась первой красавицей семьи, хотя Елене больше нравилась Сэра, которая была смуглее и экзотичнее. Почтительная старшая дочь, Сэра глубоко погрузилась в молитву.

Коллеги Елены, Ратт Сорделл и Самир Тагвин, стояли без дела у двери, даже не притворяясь заинтересованными. Они поклонялись Кору, и их не волновало, кого они оскорбят напоминанием об этом. Оба вызывали у Елены неприязнь, и она была рада держаться от них подальше. Присутствовали и стражники: двое молодых мужчин стояли у входа, а их капитан, опустившись на колени рядом с Еленой, тихо молился. У Лоренцо ди Кестрии были коротко подстриженные непослушные кудрявые волосы и грубоватое, но красивое лицо. Он прибыл несколько месяцев назад – Ольфусс дал ему место среди своих рыцарей как младшему сыну союзного семейства. Его фиолетовая туника выглядела сбившейся, но чистой, от него пахло гвоздикой и корицей. Встретившись с Еленой взглядом, капитан улыбнулся.

Елена отвела глаза. Ей нравился Лоренцо, но она не хотела – не могла себе позволить – привязываться. Особенно теперь. Надень свои камни

– Отец Соль, – произнес друи Прато, – мы взываем к тебе. Сестра Луна, мы взываем к тебе. Проведите нас в целости через Самайнский фестиваль. Защитите нас в эти зимние ночи и взлелейте семена весны. Осветите наш путь, умоляем вас.

Елена вертелась подобно маленькому Тимори. Умиротворяющие слова, произносимые озабоченным сменой времен года друи, ее не успокаивали. Молиться о защите от зимы здесь, в Явоне, где зима была сезоном выращивания урожая, казалось просто абсурдным. И все же Елена будет по всему этому скучать. На Юросе больше никто открыто не поклонялся Солю и Луне. Вера в Кора навязывалась повсюду. Другие религии были объявлены ересью, и исповедовать их было опасно.

Короткий ритуал завершился глотком вина, после чего старый друи помазал собравшимся лбы щепоткой пепла и водой. Когда они вышли из часовни, Лоренцо с надеждой подплыл к Елене. Однако она умела отвечать на заигрывания мужчин отказом, не оскорбляя их. Тихонько подкравшаяся Сэра поцеловала ее в щеку.

– Буона Самайн, Элла. – В темно-карих глазах девочки блеснул свет факела. – Твои волосы мокрые! Ты уже успела помыться и поупражняться? Разве ты не знаешь, что сегодня праздник?

– Я упражняюсь каждый день, Сэра. Ты очень красива этим утром. Как и ты, Солинда, – добавила Елена, обращаясь к младшей сестре, строившей глазки Лоренцо.

Солинда взрослела слишком быстро.

– Завтра будет много танцев, – произнесла Солинда оживленно, не сводя взгляда с рыцаря.

Лоренцо улыбнулся ей, однако затем вновь посмотрел на Елену:

– Вы танцуете, миледи?

Елена выгнула бровь:

– Нет.

– Я буду танцевать со всеми рыцарями, – объявила Солинда величаво, уязвленная тем, что внимание Лоренцо поглощено кем-то еще.

– Даже с неуклюжими и уродливыми? – спросила Сэра лукаво.

– Только с красивыми, – ответила Солинда. – Вроде Фернандо Толиди.

– Фу, – сказала Сэра. – Ты не можешь с ним танцевать, он же Горджо.

– И что? Я считаю, он красив. А отец сказал, что пора принять Горджо обратно в королевское лоно.

– Говоря о королевском лоне, он не имел в виду твое, – съязвила Сэра. – В любом случае он похож на лошадь.

Протиснувшись между девочками, маленький Тимори обнял Елену за ноги. Без усилий подняв его, Елена посадила мальчика себе на плечи. Она заметила, что Ратт Сорделл прошептал на ухо Самиру Тагвину какое-то презрительное замечание и они вместе зашагали по плохо освещенному залу. Сорделл, единственный чистокровный маг в группе, официально возглавлял их на этом задании. Однако Самир, с его тремя четвертями магической крови, благодаря своему врожденному таланту к огненному гнозису был самым устрашающим из бойцов. Интересно, что за сообщение Гурвон направил им?

– Донна Елена? – позвал ее король Ольфусс. – У вас есть минута?

– К вашим услугам, сир, – сказала Елена, передавая Тимори Лоренцо.

– Не задерживайте моего мужа слишком, Элла, – произнесла королева Фада тепло. – Завтрак ждет, а у нас сегодня много гостей.

Идя по коридору за двумя рондийскими магами, Нести кружили друг вокруг друга в причудливом танце. Елена глядела им вслед с улыбкой на губах, пока Ольфусс, положив ей руку на плечо, не повел ее обратно в часовню. Друи вышел через заднюю дверь вместе с остатками вина для причастия, потому Елена и король остались в полутемном помещении одни. Проведя ее к скамье на другом конце зала, Ольфусс сел рядом с ней. Его морщинистое лицо излучало добродушие.

– Рад видеть вас улыбающейся, донна Елена, – произнес король, говоря на переливчатом римонском языке. – Вы были такой мрачной, когда приехали. Полагаю, солнце и жара пошли вам на пользу.

– Возможно, Ваше Величество.

– Мы здесь одни, поэтому «милорда» будет достаточно, донна Елена, – сказал Ольфусс. Обычно это означало, что ему что-то нужно. – Известно ли вам, что мы сделали ставки на то, кто первым сумеет заставить вас улыбнуться? Солинда, разумеется, победила со своей дурацкой шуткой. Помните? «Как заставить римонца замолчать? Нужно связать ему руки». Вы тогда внезапно улыбнулись и громко рассмеялись, а Солинда от восторга пустилась в пляс.

Елена помнила. Она так давно не пользовалась этими мышцами лица, что они тогда заболели. А еще у нее заболело сердце. Ощущение было подобным тому, которое испытываешь, когда ставишь замерзшие ноги слишком близко к огню.

– Надеюсь, она выиграла что-то хорошее.

– Рубиновое ожерелье из Кеша. Она вам не сказала?

– Нет, Ваше Величество. Я и представить не могла, что мое поведение вызывает такой интерес.

Неужели и правда прошло четыре года? Впрочем, это были хорошие четыре года Предшествовавшие им выдались просто ужасными. Она оказалась меж двух огней – между Гурвоном и Ведьей. Отъезд с Юроса стал настоящим облегчением.

Ольфусс взглянул на алтарь:

– Принять в свои ряды трех рондийских магов было для нас непростым решением, но когда Горджо наняли мага Доробонов шпионить для них, у нас не осталось иного выбора, кроме как последовать их примеру. В противном случае им были бы известны все мои действия. И все же магов здесь не жалуют.

В жизни не слышала такого преуменьшения. Не знаю даже, кто ненавидит нас больше – римонцы, чью империю мы уничтожили, или кешийцы, которых мы завоевали и поработили.

– Мои дети любят вас, Элла. Вы для нас – как член семьи. Но я хотел бы знать, счастливы ли вы здесь? Взаимна ли любовь, которую они испытывают?

Король встретился с ней взглядом, который теперь стал очень серьезным.

Елена быстро кивнула, чувствуя, что ее горло сжалось.

– Конечно, милорд.

Именно поэтому уехать будет так тяжело.

Ольфусс улыбнулся.

– Буона. – Он погладил ее по щеке, и улыбка на его старом, морщинистом лице стала шире. – Возможно, нам удастся найти вам мужчину, Элла. Тогда вы осядете здесь и мы сможем перестать платить вашему магистру Гайлу те заоблачные суммы, которые мы ему платим.

– Ольфусс, канцлер опять ворчит по поводу необходимости сократить расходы?

Король рассмеялся, однако взгляда не отвел.

– Элла, каждый месяц мы платим немалые деньги за ваши услуги, а также за работу Сорделла и Тагвина. Но вы стоите этих денег. А вот остальные двое… Они мне не слишком-то нравятся, и я хотел бы нанять вас напрямую, избавившись от остальных. Я удвою ваше жалованье, и мы оба окажемся в выигрыше. Что скажете?

Елена замерла от неожиданности. Внутри какая-то ее часть подпрыгнула: быть свободной и не уезжать – разве не этого она хотела? И будь проклят Гурвон! Но что насчет Теслы? Ее зять делал все, что мог, но цена обучения их сына была немыслимой. В Нороштейне Елену ждала огромная сумма; однако, если она выйдет из игры, с этими деньгами можно будет распрощаться. К тому же охранять Нести в одиночку могло быть легким делом в мирное время, однако теперь приближался Лунный Прилив…

Внезапно Елена осознала, что не ответила даже выражением лица, замерев подобно статуе. Она с извиняющимся видом посмотрела на Ольфусса.

– Милорд, я польщена. Ваше предложение – большая честь, но, если Гурвон плохо это воспримет… – Елена нахмурилась, считая в уме. – Он контролирует мои сбережения, а это – большая сумма, больше, чем вы можете себе позволить.

Услышав это, король хитро прищурился и похлопал ее по колену:

– Донна Елена, в жизни есть много других вещей, кроме золота. Мы ценим вас, Елена, вы – одна из нас. Вы Нести. – Он ухмыльнулся. – Или ди Кестрия, если перестанете отталкивать молодого Лоренцо!

Елена ухватилась за возможность сменить тему:

– Бедный Лоренцо! Он милый, но я здесь, чтобы выполнять свою работу, милорд. Меня он не соблазняет.

– Вся в делах, Елена, как и всегда, – произнес Ольфусс с легкой грустью. – А какие мужчины вас соблазняют, хммм? Быть может, короли?

Он лукаво улыбнулся.

– Фада оскопит вас, если вы даже взглянете на меня! – рассмеялась Елена.

Она прекрасно понимала, что он говорит несерьезно, но была благодарна королю за ту непринужденность, с которой он общался с ней.

Ольфусс в ответ ухмыльнулся, и на мгновение его лицо приобрело плутовато-подростковое выражение, однако он сразу же взял себя в руки.

– Элла, прошлой ночью нам принесли весть, что сестра Фады, Хомейра, быстро увядает. Опухоль в ее животе убивает ее, и Фада должна отправиться к ней в Форензу. Сэра и Тимори поедут с ней. Солинда настаивает, что должна остаться здесь на бал, и разве можно отказать ей, зная ее любовь к танцам? Вы должны сопроводить детей в Форензу, а Тангвин составит вам компанию, чтобы защитить Фаду. Вы останетесь там до… Что ж, полагаю, до похорон Хомейры. Сам я поехать не смогу. Эмиссар Салима уже пересек границу, и я должен быть здесь, чтобы принять его.

Елена кивнула, лихорадочно размышляя. Что Ольфусс скажет эмиссару? Разумеется, он поклянется в верности Салиму. Возможно, именно поэтому Гурвон нас отзывает. Если он этого не сделает, мы окажемся по другую сторону во время священного похода. Еще одна причина, по которой я не могу принять предложение Ольфусса

– Уверен, мы сможем найти решение, которое устроит всех нас, – сказал Ольфусс так, словно прочел ее мысли. – Мы, явонцы, привыкли считать, что искусство компромисса – величайшее из всех. Я поговорю с магистром Гайлом, и мы придем к соглашению, которое будет выгодно нам обоим. – Поднявшись, король положил руку Елене на плечо. – Присматривайте за моими детьми в Форензе, донна Елена.

Она молча кивнула, ощутив, что ее внезапно охватили эмоции – словно кровь хлынула в давно пустовавшие артерии, наполнив свою хозяйку непривычными ощущениями. Елена не знала ни что сказать, ни как быть с эмоциями, которые, как она думала, ей давно удалось в себе убить.

Похоже, Ольфусс понял, что творится у нее в душе. Захромав прочь, он закрыл за собой дверь часовни, предоставив Елене возможность поразмышлять в звенящей тишине.


Оставшаяся часть дня прошла в религиозных церемониях, которыми римонцы отмечали канун Самайна, с традиционными танцами, гимнами и торжественными полуночными песнопениями у костра; во главе с друи люди возносили молитвы Отцу Солю, чтобы он провел их через приближающуюся зиму. Ольфусс выглядел царственным, как сам Соль, а Фада – темной и таинственной, как богиня Луна. Сэра была одета в серебристо-серое и тихо пела, а за одетой в золотое сияющей Солиндой ходила толпа очарованных юношей. Больше всего она танцевала с Фернандо Толиди, отпрыском Горджо, одним из немногих, кто рискнул покинуть их оплот на севере, в Гителе, присоединившись к торжествам в столице. В этом была вся Солинда: она выбрала партнера, чтобы досадить собравшимся. Хотя внешний вид Фернандо действительно впечатлял, да и присущей большинству представителей его клана замкнутостью он не отличался. Можно было не сомневаться, что Солинда вызовет возмущение всего двора, вновь выбрав его себе в качестве партнера для танцев на завтрашнем большом балу.

Праздновать собрались все знатные римонские семьи. А вот джхафийцев не было: они все еще постились в последний день амтехского священного месяца. Самайн отмечали только римонцы; гораздо более пышный и популярный джхафийский фестиваль, Ай-Ид, выльется на улицы завтра. Вместе эти два праздника превратят день в одну большую вечеринку.

Елена очень увлекалась историей Явона. Когда мост Левиафана открылся, некоторые римонцы пересекли его, чтобы торговать. Они нашли климат и рельеф Джа’афара (который они стали называть «Явоном») похожими на те, что были в некоторых регионах Римонии. Покупая землю, они стали экспериментировать с оливками, виноградом и некоторыми другими культурами со своей родины. Они преуспели, и в последующие годы их число увеличилось за счет десятков тысяч переселенцев, бежавших от римонского засилья на Юросе еще до начала священных походов. Многочисленные компромиссы позволили избежать войны с коренным джхафийским населением, и королевство окрепло. Один лакхский гуру помог заключить мир, предотвративший гражданский конфликт; частью соглашения было и обязательное наличие смешанной крови у потенциальных правителей. Это не вызывало восторгов сторон, однако избежать войны хотелось всем, а гуру глубоко уважали. В итоге наиболее знатные семьи обеих рас согласились начать заключать смешанные браки и принять законы, защищавшие как солланскую, так и амтехскую религии. Со временем это привело к возникновению новой, уникальной нации страны, которую Елена полюбила.

Елена редко танцевала для собственного удовольствия, но иногда делала это, чтобы порадовать детей. Ей не хотелось, чтобы из-за нее сцеплялись одинокие мужчины. Лоренцо смотрел на нее восхищенными глазами, однако Елена не обращала на него внимания. Держа за руки Сэру и Тимори и напевая полночный гимн у костра, она чувствовала, что внутри нее разливается тепло, причиной которого не могло быть выпитое спиртное. Чувство было подозрительно похожим на счастье.

Впрочем, Елена ни на минуту не спускала взгляда с Ратта Сорделла, стоявшего у стены с кислой миной, и его смуглого приятеля Самира Тагвина, который, не переставая сердито хмуриться, опустошал один кубок за другим. Как я тебя понимаю, Ольфусс. Не могу дождаться того дня, когда наконец расстанусь с этой парочкой.

Она поднялась вместе с детьми и их няней Борсой обратно на тот этаж крепости, где они жили. Старая женщина порядком набралась римонского вина, однако твердо держалась на ногах. Солинда, казалось, могла танцевать всю ночь напролет, а вот Тимори уже почти что спал на руках у Елены, да и Сэра все время моргала.

– Я рада, что остаюсь, – произнесла Солинда. – Не хочу пропустить Ай-Ид. А завтрашний бал будет лучшим за все время.

Сэра пожала плечами:

– По крайней мере, одна из нас должна отправиться с матушкой, чтобы увидеть танте Хомейру прежде, чем она умрет, – сказала она с ханжеским видом.

Елена вспомнила свою собственную сестру. Тесла была неугомонной, как Солинда, а Елена – тихой, как Сэра. Возможно, именно поэтому Сэра была для нее как дочь, которой Елена никогда не имела, пусть лесам и холмам, которые она в детстве исходила вдоль и поперек, Сэра предпочитала книги и раздумья.

– Разумеется, я хотела бы тоже поехать, – отозвалась Солинда быстро, не желая показаться бессердечной, – но, знаешь ли…

Сэра скорчила гримасу:

– Да, знаю: Фернандо Толиди то, Фернандо Толиди это…

– Ты несправедлива! Я танцевала со всеми.

– Да, танцевала, – вмешалась Елена. – Однако теперь время спать. Живо в постель!

Она отнесла Тимори в его комнату, пока Борса загоняла девочек в их спальню. Мальчик уже отходил ко сну, потому Елена не стала его раздевать, а просто укрыла одеяльцем, поцеловав на ночь. В огромной кровати маленький явонский принц выглядел совсем крошечным, однако его лицо было совершенно безмятежным. Толстые темно-бордовые свечи наполняли комнату ароматом роз и корицы, и в их свете на стенах играли тени.

Когда Елена вошла в комнату девочек, Сэра крепко ее обняла и отвернулась к стенке. Казалось, она сразу уснула, однако из-под ее простыни выглядывал уголок книги. Елена не стала ее забирать. Солинда просто помахала ей рукой: мысли младшей из сестер по-прежнему были заняты рыцарями, слетавшимися к ней словно мотыльки на огонь.

Борса ждала ее за дверью. Она, по обыкновению, смотрела, как Елена, становясь посреди коридора, обновляет гностическую защиту. Мягкими движениями Елена вскидывала руки, и в стены, потолки и полы вплеталась сеть бледных белых линий. Наиболее густой эта сеть была у двери и окон. Когда созданные Еленой обереги были активны, свободно войти на этаж и выйти с него могли лишь она и те люди, которым это позволялось. Другим это сделать было непросто: они могли проникнуть внутрь, лишь справившись с весьма неприятными физическими и психическими ощущениями, которые вызывали обереги. Барьер не был непроницаемым, однако вместе с камнем, замками и засовами эффективно защищал ото всех, кроме самых искусных и решительных врагов.

Закончив, Елена позволила своему Внутреннему Оку закрыться, а своим силам – притихнуть. Борса смотрела на нее спокойно, уже давно привыкнув к подобным чудесам.

– Девочки сегодня были счастливы, – заметила старая няня. – Солинда так быстро растет.

– Быть может, слишком быстро?

– О, не в плохом смысле. Это хорошо, что ей не терпится выйти замуж. Она – хорошая девочка. Сэра могла бы взять с нее пример и стать чуть более открытой. Ей надлежит выйти замуж первой, однако она едва замечает юношей. – Служанка нахмурилась. – Ты даешь ей чересчур много книг, Элла. Она слишком много думает и крайне мало чувствует.

Елена подняла бровь:

– Твои слова неоправданно жестоки. Она – принцесса, которая когда-то станет соправительницей одного из герцогств, а возможно, даже всего королевства. Гораздо лучше, чтобы она умела думать и рассуждать.

– Ее главным долгом будет родить детей, – ответила Борса. – И ей нужно быть готовой к жизни, которой ей придется жить, а не к той, которой она хотела бы жить.

Елена тяжело выдохнула. Сколько раз она это слышала за время своего собственного взросления!

– Сэра – умная, почтительная и смелая. А еще – очень нежная и заботливая, и ты об этом знаешь.

– Си, си, знаю. – Борса сжала губы. – Просто иногда я нахожу ее немного холодной.

– Мне так никогда не казалось.

– Многие говорят, что ты сама холодная, – ответила Борса. – Вы, рондийцы, происходите из холодного края и несете этот холод в своих сердцах.

Елена открыла было рот, чтобы дать сердитую отповедь, но заставила себя промолчать. Борса прожила здесь так долго, что имела право говорить то, что думает, даже рондийке-магу.

– У меня на родине, в Норосе, меня считали душой любой компании, – беззаботно поведала Елена.

– Правда? – удивилась Борса.

– Нет, – честно призналась Елена. – Я – спать.

– Что угодно, лишь бы сбежать от старой ворчуньи, да? – насмешливо молвила Борса и обняла Елену.

Няня удалилась, и Елена смогла наконец отправиться в свою маленькую комнатку.

В ее голове роились мысли. Надень свои камни.

Но я не готова уехать, Гурвон. Думаю, это место – мой дом.

Она думала о бедной полубезумной Тесле, чахнущей в одиночестве. О муже Теслы, Ванне Мерсере, которого хотела ненавидеть, но вместо этого испытывала к нему симпатию. Смелый и заботливый, этот ставший торговцем солдат делал все, чтобы оставаться на плаву в трудные времена. Он надеялся, что его сын Аларон, в чьих жилах текла четверть магической крови, сможет вернуть семье процветание. Елена вспомнила тощего, любившего спорить мальчишку с жидкими рыжеватыми волосами. У него вскоре ожидался выпуск. Свой выпуск она помнила так, словно он был вчера: рукопожатие губернатора, скупая улыбка Люка Батто, с которой он награждал ее призом, предназначавшимся для лучшей фехтовальщицы среди девушек. Для нее это стало концом и началом.

Удачи тебе, Аларон. Перед тобой – целый мир.

3. Стандарты Нороса

Маги

Благословенны маги, потомки Коринея, и Благословенны Три Сотни, божественно зачатые и наделенные властью над землей и небом.

Книга Кора

Шайтан, что же ты наделал? Ты наводнил землю джиннами и афритами, заставил демонов ползать под нашими ногами. Ты проклял почву и отравил колодцы. А хуже всего то, что твое зло обрело плоть в лице твоих порождений, рондийских магов.

Ямид Умафи, говорящий с Богом Конвокации, 926

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Октен 927

9 месяцев до Лунного Прилива

Нороштейн, столица Нороса, раскинулся на высокогорном плато к северу от Альп, на берегу чистого холодного озера, затопившего половину старого города, когда местные власти запрудили реку, чтобы улучшить водоснабжение. Некоторые говаривали, мол, внизу по затопленным кладбищам бродят духи, древние призраки, что утаскивают беспечных пловцов в свои подводные могилы. В те дни, когда вода спадала, а дождь не шел, на глубине можно было увидеть старые здания. Однако сегодняшний день не был одним из них: хлынул ливень, испортив празднование Светотьмы, религиозного фестиваля, который последователи Кора учредили вместо древнего солланского священного дня Самайна. Потоки воды заливали площади, а заодно и костры. Смоляные факелы сердито шипели.

Промокшая до нитки чернь собралась перед собором, ежась в пропитанных водой и потом одеждах и моргая покрасневшими глазами в ожидании полуденной службы. Магорожденных пустят внутрь, а вот простолюдинам придется стоять на улице, молясь о том, чтобы дождь чудесным образом прекратился. Карманники шастали в толпе, а пьяницы, все еще шатаясь после праздничных возлияний предыдущей ночью, мочились прямо там, где стояли, обычно рядом с каблуками тех, кто был перед ними. Юноши важно расхаживали, разглядывая девушек, притворно закрывавших на это глаза. Толпа являла собой море бледной плоти и жирных каштановых волос, белых чепцов и зеленых войлочных шляп. А вот назвать воздух «морским» язык не поворачивался – он был пропитан испариной и пивом. Дым, исходивший от палаток с едой, смешивался с моросью, однако люди пребывали в хорошем настроении. Время от времени они хором затягивали то гимн Мятежа, то песни горных королевств, то старые народные мотивы. Не обходилось без мелких потасовок, но стражники знали свое дело.

Знать собралась во дворе ратуши. Через несколько минут губернатор возглавит процессию, чтобы сквозь толпу двинуться к собору. Среди дожидавшихся были крупные землевладельцы, богатые торговцы, а также семьи нороштейнских магов, хотя последние выглядели каплей в этом человеческом море; Норос всегда привлекал лишь немногих потомков Благословенных, а потери во время Мятежа оказались тяжелыми. Сейчас под навесом стояло лишь десятков семь взрослых магов. Несколько юношей, желая покрасоваться, прикрывались от дождя гностическими щитами, а одна девушка развлекала своих друзей, превращая морось в силуэты различных существ. При этом веселье порой уступало место напряженности: молодые маги охотно искали возможности продемонстрировать свое превосходство над более слабыми противниками.

Невысокий костлявый паренек с оливковой кожей пробирался сквозь толпу, отбрасывая мокрые черные волосы с лица. Его внешний вид выдавал в нем чужака. Шум голосов и жар тел собравшихся был подобен волне, однако пареньку удавалось обходить наиболее задиристых молодых людей, не привлекая внимания. Заглядывая в наиболее темные уголки внутреннего двора, где прятались наименее сильные из детей-магов, он наконец нашел того, кого искал. Паренек скользнул к нескладной фигуре со свисавшей с длинного тонкого носа каплей воды. Хотя, возможно, это была сопля.

– Аларон, – поприветствовал приятеля смуглый юноша, покачав ивовой корзинкой, полной сладких маленьких слоек, под мокрым носом приятеля. На обоих были мантии Турм-Зауберина, нороштейнской гностической коллегии для мальчиков. – Они обошлись мне в три фенника! Рукка Хель – цены в день фестиваля! – Взяв одну из слоек, он проглотил ее целиком, после чего вручил корзину другу. – Треклятые торговцы, да? – добавил паренек лукаво.

– Спасибо, Рамон. – Аларон Мерсер не смог сдержать улыбку. Его отец Ванн сам был торговцем; он стоял всего в нескольких ярдах, болтая с Йостином Вебером. Последовав примеру Рамона и жадно проглотив слойку, он огляделся. – Что за пустая трата времени! Ты ведь понимаешь, что служба будет длиться больше трех часов?

– По крайней мере, мы внутри, – заметил Рамон. – Простолюдины застряли под дождем на все утро. Они не могут даже присесть.

Он окинул двор взглядом, напомнив выглядывающего из своей норы хорька. Рамон Сенсини был замкнутым юношей, сыном рондийского мага (чьей личности никогда не раскрывал) и служанки одного из силацийских трактиров. Привратники Турм-Зауберина поначалу не хотели пускать Рамона, даже несмотря на то, что у него было достаточно денег, чтобы оплатить обучение, однако когда он показал ректору привезенное им с собой письмо, его сразу приняли.

Аларон, как обычно, был недоволен фестивалем.

– Известно ли тебе, что каждый солланский фестиваль был заменен каким-то глупым корским ритуалом? В смысле, можешь представить себе большую наглость? Нет вообще никаких доказательств, что гнозис имеет хоть какое-то отношение к Кору! А Йохан Корин вообще воспитывался в солланской вере! Почему никто об этом не вспоминает? Я читал в книге, что…

– Цыц, Аларон! – Рамон приложил палец к губам. – Я с тобой согласен, но это – святотатство. – Он указал на девушку неподалеку. – Смотри-ка, это же Джина Вебер. Это с ней ты должен быть помолвлен?

– Нет! – ответил Аларон кисло. – Во всяком случае, если решать буду я.

– Вот только делать это будешь не ты, – заметил Рамон безо всякого сочувствия.

Аларон покосился на полненькую светловолосую девчонку, державшуюся за руку Йостина Вебера. Отец Аларона, Ванн, безуспешно пытался подозвать сына жестом.

– Я не стану говорить с этой тупоголовой дояркой, – проворчал Аларон, делая вид, что не замечает попыток отца. Он посмотрел на Рамона. – Поверить не могу, что ты купил всего четыре слойки за три фенника. Это в три раза выше нормальной цены. Я думал, что силацийцы умеют торговаться.

Рамон кисло улыбнулся:

– Так я и торговался! Никто не получил больше, чем одну за фенник, так что, считай, тебе повезло.

Дальнейший разговор прервал внезапно раздавшийся звук труб. В дверях ратуши появился губернатор Белоний Вульт. Он спустился по лестнице под тихие и не слишком искренние приветствия. За ним шло десятка два других магов, рондийцев, приписанных к оккупационным силам. Аларон помнил, как в предыдущие годы губернатора Вульта громко освистывали, однако теперь, когда губернатор укрепил свою власть, голоса несогласных притихли. Не то чтобы он пользовался поддержкой – просто в эти дни показывать свое недовольство было невыгодно и небезопасно.

– Смотри, лорд Трус Лукхазанский, – пробормотал Аларон Рамону, вспомнив старое прозвище Вульта.

Сев на коня, Вульт вывел членов городского совета из внутреннего двора. Шум голосов на площади поначалу усилился, но затем снова ослаб – дождь полил как из ведра, и по тридцати тысячам спин пробежала дрожь.

Аларон вытер нос рукавом:

– Давай уже пойдем и покончим с этим.

Следом за первыми людьми города двинулись маги, благословленные Кором обладатели гностических сил. Для них, включая примерно сотню студентов, подготовили места в передней части собора; большинство учащихся были норосцами, хотя среди них находилось и несколько верелонцев, шлессенцев и даже один силациец – Рамон. Студентам было от двенадцати до восемнадцати – каждый год принимали не больше девяти-десяти новичков. В конце концов, Турм-Зауберин имел репутацию дорогой коллегии для подготовки юношей. Девушки-маги учились в загородном Арканумском конвенте. К каждой из них была приставлена бдительная дуэнья, однако они разглядывали юношей с интересом – студенты Турм-Зауберина считались выгодной партией, гораздо лучшей, чем учащиеся менее богатых провинциальных Арканумов.

Курс Аларона был меньше, чем обычно, – наследие Мятежа. Кроме него и Рамона студентов было всего пять: Сет Корион, Фрэнсис Доробон, Малеворн Андеварион, Борон Фунт и Грон Колл. Только Фунт и Колл являлись норосцами; остальные присутствовали лишь потому, что их опекуны служили в рондийских оккупационных силах. Все, кроме Колла, были чистокровными – они называли себя «Чистыми», относясь к Аларону и Рамону как к грязи.

Когда они приблизились к процессии, Малеворн, самый одаренный на их курсе, надменно вздернул бровь:

– Смотрите-ка, кто выполз из-под камня. Где ты был, Мерсер, продавал овсяные лепешки на улице?

Фрэнсис Доробон ухмыльнулся и хихикнул:

– Да, Мерсер, вали. Твое место – сзади.

Доробон, предположительно, был законным королем какой-то части Антиопии.

«Вот и убирайся туда, – подумал Аларон. – И удачи несчастным ублюдкам-язычникам». В отношении Малеворна он нехотя признавал, что у того был врожденный талант; Доробон не представлял собой ровным счетом ничего, то же самое можно было сказать о Корионе, сыне прославленного генерала. Борон Фунт выглядел дородным юношей, у которого на лбу было написано, что он станет священником, а Колл… Колл казался воплощением подхалимства.

Пробормотав что-то себе под нос, Аларон попытался обойти их, но Малеворн положил тяжелую руку ему на плечо. Он привлекал к себе внимание ослепительной красотой, крупным телосложением и загорелой кожей и выглядел гораздо старше, чем был на самом деле. Малеворн так и излучал распутную харизму. Его черные волосы вились у ушей, а взгляд серых глаз был стальным.

– Эй, Мерсер, вижу, шлюха Вебер все еще пытается уломать твоего отца насчет помолвки. Жаль, что она больше не девственница. Я продырявил ее вишенку в прошлом году. Она, знаешь ли, даже расплакалась. Это было так трогательно.

– Отвали, Малеворн, – рыкнул Аларон, оттолкнув более крупного юношу.

Малеворн ударил его по лицу, и их гностические щиты, столкнувшись, вспыхнули. Толпа заинтересовалась было стычкой, однако подоспевший магистр с длинными черными волосами и бородой встал между ними.

– Довольно! Я уже предупреждал тебя, Мерсер.

– Простите, магистр Фирелл, – опустил Аларон голову, кипя внутри от злости.

Фирелл всегда становится на сторону Малеворна!

Рамон потащил Аларона прочь от их глупо ухмылявшихся однокурсников, схватив его за руку, когда Грон Колл плюнул на него, чтобы Аларон не попытался отплатить ему на глазах у Фирелла.

«Что за чудесные из нас божественные маги», – подумал Аларон, занимая свое место в процессии.

Шагая по площади, Аларон ощущал себя некомфортно. Обычные люди смотрели на них со смесью страха и зависти. Девушки пожирали их взглядами, зная, что понести ребенка от мага было путем к богатству. Юноши, завидуя тому, чего у них никогда не будет, сердито сверкали глазами. Горожане, искренне верившие в то, что маги являлись существами, благословленными самим Кором, пытались поцеловать их мантии, упрашивали магов прикоснуться к их детям, благословляли их и сами просили благословения. От всего этого у Аларона по коже пробегали мурашки.

Эти несчастные дураки считают нас каким-то священным братством, благословленным богами. Быть может, когда-то Аларон в это и верил, однако шесть лет жизни рядом с «Чистыми» убили в нем эту веру начисто. Что за вздор! Мы больше похожи на волчью стаю. Аларон ненавидел каждого из «Чистых», пусть и по разным причинам. Малеворн Андеварион был красив, общителен и гораздо более умел, чем Аларон когда-либо сумеет стать. А еще – мотивирован так, как никто из его здешних приятелей. Андеварионы переживали трудные времена, и Малеворн должен был стать их спасением. Он учился прилежнее любого другого студента в коллегии. Пылавший в нем дух соперничества приводил к тому, что Малеворн стремился подавить всех остальных, даже Фрэнсиса Доробона, ждавшего своего часа, чтобы стать королем, и Сета Кориона, сына величайшего генерала на Юросе, чтобы они даже не думали оспаривать его статус вожака. Однако особенно Малеворну нравилось издеваться над Алароном, который его ненавидел и завидовал ему. Он также презирал Доробона за самодовольную болтовню о его предназначении, правах и привилегиях. Ни одна серебряная ложка не была достаточно отполированной для принца, жаловавшегося постоянно, пока это не надоедало даже его собственным друзьям.

Рамон неизменно обзывал Сета Кориона «Бледной Тенью». Магистр Хаут, их преподаватель истории, однажды заметил, что сыновья великих часто бывают слабыми, являясь лишь бледной тенью своих родителей. Рамон настойчиво дразнил его этим, как бы Сет его ни избивал.

Борон Фунт был ханжествующим проповедником, вечно старавшимся выслужиться перед преподавателем религии и читавшим окружающим, особенно Аларону, нотации по поводу их якобы аморальности. Он ел по семь раз на дню и носил мантию размером с палатку. Что до Грона Колла – то достаточно было сказать, что он был одним из тех, кто тренирует огненные заклинания на мелких зверьках.

Семь лет учиться в такой компании было невесело, и Аларон выдерживал их лишь благодаря дружбе с Рамоном и выходным, на которые уезжал домой. Впрочем, скоро все это уже должно было закончиться. До выпуска оставалось пять месяцев. На следующей неделе начинались экзамены, и через сорок дней Аларону предстояло получить свой амулет как полностью обученному магу. Когда это случится, он присоединится к священному походу и сколотит себе состояние.

От этой мысли настроение Аларона улучшилось, так что когда Фунт и Доробон толкнули его на входе в собор, он сдержался. Юноша добрался до своего места, избежав подножек, и сел вплотную к Рамону. Появился магистр Фирелл, и Аларон приготовился к нагоняю, однако Фирелл вместо этого дал знак четверым «Чистым» следовать за ним. Аларона это озадачило. Впрочем, теперь им с Рамоном хотя бы не придется сидеть рядом с этой компанией.

Следующие два часа проповедей и песнопений были сущим кошмаром. Аларон, в котором отцовское равнодушие к религии слилось с циничными взглядами Рамона, давно решил, что Кор был не более чем ложью, которую рассказывали маги, – он никогда не видел ангела, а используя гнозис, не чувствовал ничего, кроме стекавшего по нему пота. Ощущение никогда не было «божественным». Аларон знал, что такие мысли были ересью, за которую его, произнеси он их вслух, исключили бы, потому юноша держал их при себе, прилежно кивая всякий раз, когда под сводами собора разносились молитвы:

– Благословенны Маги, ибо коснулся их Кор и несут они Свет. Да будет Кор оплотом их могущества.

– Благословен святой Кориней, Свет давший, мудрость наших сердец; да осветит лик его наш путь на небеса.

– Благословенна Святая Церковь Кóрова, Истинную Веру хранящая, чей свет разгоняет тьму языческую.

– Благословенны Киркегарде, Рыцари Истинного Пути; да дрогнут амтехские мечи, когда они ринутся в бой.

– Будь проклята Коринея, предавшая Коринея сестра. Да покаются все женщины в своих грехах.

Поймав взгляд Джины Вебер, Аларон задумался, являлись ли правдой слова Малеворна о том, что он лишил ее невинности. Вероятно, он лгал; остаться с девушкой наедине было не так просто… С другой стороны, Малеворн, похоже, был способен на все – даже обесчестить девушку просто ему назло.

Что ж, если так – то вопрос решен. Мне не нужны его объедки.

Старый епископ завершил свою проповедь, объявив, что сейчас выступит губернатор Белоний Вульт. С отцом, вроде Ванна, и другом, вроде Рамона, Аларона всегда очень интересовала местная политика. Вульта хорошо знали все: чистокровный маг из древнего рода, получивший благодаря политическому влиянию звание генерала во время Мятежа, невзирая на недовольство подобным решением знаменитого генерала Роблера, который затем наотрез отказывался назначать его на ответственные должности. Именно силы Вульта, охранявшие тылы легендарного Роблера, без боя сдали Лукхазан, ускорив поражение Нороса. Некоторые говорили, что Вульт предал их дело и сдача Лукхазана являлась актом измены. Звучали призывы взять его под стражу. Им отвечали, мол, война уже была проиграна, так что Вульт сохранил жизни и открыл путь к миру, сделав это ценой своей репутации. Кем он был – государственным мужем или предателем? Благодарные родители, чьи сыновья вернулись после войны из лагерей для военнопленных, уважали его; другие же, особенно те, чьи сыновья зря сложили свои головы, были куда как менее снисходительны.

У Вульта были шелковистые седые волосы и элегантная бородка, а двигался он с кошачьей грацией.

– Люди Нороса, – начал он проникновенно, – слова, которые я произнесу сегодня, вслух зачитывают в каждом городе и каждой деревне нашей великой империи, от Рондельмара, Аргундии и Лантриса до Верелона, Шлессена и самого Понта. Это историческое послание, ведь оно возвещает о грядущем священном походе.

По собору пронесся встревоженный ропот, однако затем воцарилась тишина. Аларон мог слышать монотонный шум дождя и тихое завывание ветра. Отражаясь от стен собора, голос Вульта был слышен и за его пределами.

– Внемлите же Его Императорскому Величеству, императору Константу Сакрекёру:

«Мой Возлюбленный Народ. Вы – дети мои, а я – ваш отец, данный вам нашим Отцом Небесным. Я – ваш император, и глаголю я гласом Кóровым.

Слова Кóровы подобны путеводным звездам, что направляли нашу великую империю все эти долгие годы. Ибо мы есть одна нация, что бы вам ни говорили. Некоторые, глядя на людей Рондельмара, Бриции, Аргундии, Нороса, Шлессена и других земель, видят различия, я, отец ваш, вижу лишь сходство. Мы – один народ, несмотря на различия в языках и обычаях.

Ибо, обратив взгляд к Темному Континенту, я увидел то, чем мы не есть.

Мы – не язычники. Мы – дети Кóровы, дети Бога Истинного.

Наши лица не темны, как у грязных порождений Востока. Их белизна – знак чистоты наших душ.

Мы – не варвары, что берут себе столько жен, сколько им вздумается, и подобно деспотам правят из роскошных дворцов, в то время как девяти их подданным из десяти приходится спать под открытым небом. Мы – не язычники, что непристойно одеваются и ставят звероподобных идолов в честь богов, являющихся плодом больных фантазий. В общем, мы не такие, как они.

Как всем вам известно, мы находимся с Антиопией в состоянии войны. Дважды мы отправлялись в священные походы, чтобы покарать язычников, и дважды одерживали великие победы.

Через девять коротких месяцев наступит Лунный Прилив и мост Левиафана вновь поднимется из морских глубин. Мы пройдем по нему маршем, и юросская сталь вновь зазвенит в Антиопии. Вновь Киркегарде поднимет знамя Кора над Темными Землями.

Каждое утро наши братья в гебусалимской крепости высматривают в небесах воздушные корабли с припасами. Каждый день они отбрасывают язычников от ее стен. Их нужда велика. Потому говорю я вам, мои братья в Коре: да начнется великий сбор. Да ступим мы вновь на мост Лунного Прилива с песнями Кора на наших устах. Да придем мы на помощь сынам нашим, что даже сейчас сражаются в Гебусалиме. Да не пожалеем мы крови, воли и денег своих, чтобы Третий священный поход стал величайшим и самым славным из всех.

Да начнется Третий священный поход, ибо такова воля Господа!»

– Так говорит наш Кормчий, Бог-Император Палласа, Констант Сакрекёр.

Вульт сделал паузу, ожидая аплодисментов. Поначалу они были неуверенными, однако затем, когда стоявшие на Соборной площади солдаты начали колотить копьями о свои щиты, аплодисменты стали более искренними. Впрочем, рев собравшейся снаружи толпы заглушил даже эти звуки. Стоявший у кафедры Вульт довольно улыбнулся, наслаждаясь моментом. Через минуту, когда шум только-только начал затихать, он поднял руку и воцарилась тишина – во всяком случае, под сводами собора. Крики собравшихся на площади людей не утихали до тех пор, пока губернатор не заговорил вновь.

– Таковы слова императора, люди Нороштейна: призыв к оружию из уст самого Кора. Как можем мы не внять ему? – Он подался вперед. – На Урте идет всего одна истинная война, и она бесконечна. Это война Добра со Злом: борьба Кора против ложных языческих идолов. Именно поэтому и был создан Мост – чтобы сделать победу Кора возможной! И если кто-то из вас полагает, что наша война несправедлива, что дружба с язычниками возможна, позвольте напомнить вам следующее: во-первых, – начал перечислять Вульт, – это они, а не мы нанесли первый удар, вырезав торговцев в Гебусалиме. Наша война справедлива! Во-вторых, в Книге Кора, записанной самими Писцами Трех Сотен, говорится, что лишь те, кто един в Коре, достойны Рая. Потому язычники должны пасть! В-третьих, – продолжал он, – на Юросе есть сила, что ставит тиранов, деспотов и ложных жрецов на колени. В гнозисе, этом даре Кора за великую жертву Коринея, кроется сила нашего народа. Говорю как один из потомков Благословенных Трех Сотен: лишь мы владеем гнозисом. Языческие боги не даруют ничего подобного. У язычников нет такой защиты, и это – доказательство нашей праведности и инструмент нашей власти. В руках магов гнозис осветит наш путь к победе и обеспечит нам место в Раю.

Губернатору пришлось замолчать, потому что его голос заглушил грохот обитых железом посохов о мостовую и оружия о щиты. Аларон обвел взглядом старый серый собор, всматриваясь в пылавшие патриотизмом лица собравшихся. Он оглянулся на своего отца. Внешне Ванн Мерсер был самим энтузиазмом, но сын слишком хорошо его знал. Смотри на глаза, всегда говорил отец. Он подмигнул Аларону. Тот слабо улыбнулся и тоже начал выражать свою радость на случай, если его видел кто-то из преподавателей.

Когда шум стих в достаточной мере, Вульт сообщил собравшимся, что вербовка в легионы начнется на площади во второй половине дня; планировалось сначала укомплектовать все существующие норосские легионы, а затем сформировать еще пять. Церемония, похоже, закончилась, однако Вульт, подобно опытному лицедею, приберег свой лучший трюк напоследок. Взмахнув рукой, он объявил:

– Дар святейшего императора Константа своему возлюбленному народу Нороса.

Все подались вперед, и Вульт, милостиво улыбнувшись, вновь взмахнул правой рукой.

Из-за колонны появился Малеворн Андеварион. С непринужденным, но при этом царственным видом он нес штандарт IX Норосского легиона обожаемых «Горных Котов» прославленного Роблера, который, в числе многих, был потерян во время Мятежа. Собравшиеся вздохнули. Малеворн прошагал в переднюю часть собора, и люди затихли с открытыми ртами, а затем разразились самыми громкими и искренними приветствиями за весь день. Аларон посмотрел на своего отца и увидел, что в этот раз его радость тоже была неподдельной: Ванн Мерсер сам сражался под этим знаменем. Вслед за Малеворном в собор вошли Фрэнсис Доробон с «Серебряным Ястребом» VI Норосского, Грон Колл с «Серым Волком» III Норосского и Борон Фунт с «Альпенфлёром» VIII Норосского. Замыкал шествие Сет Корион, возвращавший людям «Путеводную Звезду», знамя II Норосского, которым командовал сам Вульт, потерянное в Лукхазане.

Когда пятеро молодых людей вынесли штандарты наружу, на ступени собора, о дожде и холоде все словно забыли. Нороштейну вернули его гордость; император и правда любил их, своих верных подданных. Ванн Мерсер плакал, совершенно того не стесняясь, – как и многие другие мужчины постарше. Все они были ветеранами, понял Аларон. Это были их знамена.

О грехах Вульта никто и заикнуться не смел. Толпа восторженно приветствовала его, пока он, встав рядом со знаменами на ступенях собора, наблюдал, как мужчины начинали стекаться к вербовочным пунктам. Воцарилась неподдельная атмосфера праздника; дождь продолжал лить, но на него никто не обращал внимания. Пять студентов-знаменосцев сорвали овацию; Аларон слышал, как взрослые называют их «нашей гордостью» и «надеждой Нороса», хотя трое из них даже не были местными. Какое-то время они постояли, однако затем начали уставать, а Рамон вдобавок стал злиться из-за столь безудержного проявления патриотизма.

– Эти дураки, наверное, так же радовались и Мятежу, и посмотрите, куда это вас привело, – пробормотал он.

Найдя в толпе Ванна Мерсера, они убедили его уйти.

– Па, что думаешь насчет речи губернатора? – спросил Аларон, когда они шли домой, петляя по запутанным улочкам.

Завтра они с Рамоном должны будут вернуться в коллегию, однако этой ночью им позволили остаться дома.

Ванн Мерсер погладил себя по подбородку. Он был высоким и по-прежнему сильным мужчиной, хотя уже и начинал полнеть в талии.

– Ну, мои мысли мне известны. Но что насчет тебя, сын?

Отец всегда учил Аларона думать самостоятельно. Юноша собрался с мыслями.

– Ну, Вульт сказал, что император любит нас. Однако мы бунтовали всего несколько лет назад. Как же он может нас любить?

– Готов поспорить, он любит собирать ваши налоги, – вставил Рамон.

– Па, ты был в Кеше и всегда говорил, что люди там во многом похожи на нас и что цвет кожи не делает человека хорошим или плохим. Однако мастер Фирелл говорит, что когда две расы сталкиваются, они сражаются, пока одна из них не будет уничтожена. Мол, это закон природы.

Аларон недовольно сморщил нос.

– Вот, значит, за какие уроки я плачу… – печально покачал головой Ванн. – А ты что скажешь?

Аларон задумался:

– Ну, хотя люди и говорят, что мы получили гнозис из рук Кора, нам всем известно, что на самом деле эта сила является врожденной. Так что я не знаю. Я редко встречал магов, которые были бы похожи на святых, – добавил он, думая о Малеворне и его прихвостнях.

– А преподнести знамена было лишь уловкой, призванной увеличить число добровольцев, – произнес Рамон, сверкнув своими живыми глазами. – К последнему священному походу не присоединился почти никто из норосцев.

– Правда, – согласился Аларон. – Это было лишь одним большим спектаклем, чтобы привлечь побольше рекрутов. Но па, почему император вообще решил приказать солдатам пересечь Мост в 904? Разве он не получал большую прибыль от налогов и сборов, которыми обложил торговцев?

Ванн пустил колечко дыма из своей трубки.

– А что вам говорят в коллегии? – сказал он, вновь ответив вопросом на вопрос.

Рамон фыркнул:

– Они говорят нам, что Кор послал императору видение, в котором велел тому спасти мир от язычников.

Ванн невесело улыбнулся:

– Это старейшая игра в мире: заяви, что лишь твой Бог истинен, и твои враги тотчас же станут злом. Я был там в тот день, в одном из первых воздушных кораблей, появившихся в небе над Гебусалимом. Я никогда этого не забуду.

«А еще он не станет об этом говорить», – подумал Аларон.

Именно в тот день его жена, мать Аларона, ослепла.

Однако, к его удивлению, Ванн продолжил:

– Капитаны воздушных кораблей сказали нам, что султан стягивает свою собственную армию, чтобы отправить ее по Мосту. Сказали, что мы защищаем наших торговцев от истребления. Мы не знали, правда ли это, однако именно в те годы разорившиеся семьи магов начали обручать своих детей с детьми торговцев в обмен на щедрое приданое. Восток сделал многих торговцев очень богатыми, и это начало угрожать традиционным устоям. Некоторые люди полагали, что единственным способом помешать этим изменениям или хотя бы замедлить их было прервать торговлю с Востоком.

Аларон ждал продолжения, однако его отец замолчал, и остаток пути домой они прошли в тишине. Рамон посасывал леденец, а Ванн курил трубку. Аларон пытался представить, каково было там, в Кеше, где отец встретил его мать, влюбился в нее и спас ей жизнь.


– Мерсер! Не отвлекайся! – рявкнул Фирелл.

Аларон моргнул. Проклятье.

– Простите, сир, я просто пытался вспомнить формулу подсчета векторов.

Они с Рамоном проговорили бóльшую часть ночи, мечтая о будущем, которое ждало их после выпуска, однако сейчас они вновь были в мрачной коллегии, чьи стены покрывал мох. Турм-Зауберин представлял собой старый замок, которому было не меньше четырехсот лет. Магистр Фирелл, самый нелюбимый из его преподавателей, сидел, положив ноги на свой стол. В качестве проверки усвоенного он задавал собравшимся в аудитории случайные вопросы. Аларон не слушал его уже довольно долго.

– Хорошая попытка, мастер Мерсер, – произнес Фирелл с презрением, – но мы проходили исчисление на прошлом занятии. Это – теоретическая магия.

Ой.

– Следует ли мне повторить вопрос?

Пятеро «Чистых» захихикали. Откинувшись назад, Рамон покачал головой.

Аларон, покраснев, понурил голову:

– Да, сир. Простите, сир.

Закатив глаза, Фирелл погладил свою черную козлиную бородку.

– Мы повторяем усвоенное в рамках подготовки к экзаменам. Вы ведь помните, что они на носу? Я просил вас назвать четыре класса гнозиса и дать им определения. Очень простой вопрос. Думаете, сможете с ним справиться, мастер Мерсер?

Аларон вздохнул. Проще простого. Он встал.

– Существует четыре класса гнозиса. Первым является тауматургия[1], наука об осязаемом и неживом – о стихиях. Четырьмя областями тауматургии являются огонь, вода, земля и воздух. Еще есть герметическая магия, наука об осязаемом и живом. Четырьмя герметическими областями являются целительство, морфизм – область, изучающая смену форм, – анимизм и сильванизм – магия природы. Теургия изучает неосязаемое и живое, используя гнозис для усиления невидимых сил – вроде увеличения собственных гностических способностей или исцеления духа живущих, лечения безумия, успокоения людей либо манипулирования их эмоциями. Четырьмя областями теургии являются спиритуализм, мистицизм, гипноз и иллюзия. Последний из классов – колдовство, изучающее неосязаемое и неживое и позволяющее нам работать с миром духов – мертвых, другими словами – усиливая свои собственные способности и узнавая скрытые аспекты прошлого, будущего или настоящего. Четырьмя областями колдовства являются волшебство, ясновидение, прорицание и некромантия.

Недовольно заворчав, Фирелл взглянул на Борона Фунта:

– Мерсер говорит так, будто цитирует учебник. Борон, скажите мне, что упустил Мерсер, говоря о колдовстве.

По именам он обращался лишь к «Чистым».

Фунт поднял свое тучное тело.

– Он сказал, что единственными духами являются духи мертвых, магистр, позабыв об ангелах Господних и демонах Хеля.

«Это потому, что я в них не верю», – произнес Аларон мысленно.

– Отлично, Борон, – улыбнулся Фирелл. – Малеворн, расскажи мне о склонностях, используя собственную в качестве примера.

Встав на ноги, Малеворн заговорил с полуприкрытыми глазами:

– Каждый маг отличается от других: наши личности определяют области, в которых мы будем наиболее успешны. Большинство из нас имеет талант к одному или более классам гнозиса. Также у нас обычно проявляются повышенные способности к работе с одной из стихий. Моя стихия – огонь, а сильнее всего я в тауматургии и герметическом гнозисе.

Фирелл смотрел на Малеворна с одобрением – впрочем, как и всегда, когда тот говорил.

– Отлично, Малеворн. – Он обернулся к остальным своим любимым ученикам. – Грон, что такое ранг крови?

Грон убрал со лба свои жидкие сальные волосы.

– Существует шесть рангов крови. Первый ранг – чистокровные, те, кто происходит напрямую от Первородных либо двух чистокровных. Второй ранг – те, у кого три четверти магической крови; третий – полукровки, четвертый – те, у кого четверть крови, пятый – у кого одна восьмая, шестой – у кого одна шестнадцатая. Более низких рангов не существует, поскольку все, у кого меньше одной шестнадцатой магической крови, не имеют гностических способностей. – Сделав паузу, он добавил: – Выше всех стоят Первородные, Три Сотни, от которых происходят все маги.

– Великолепно, – сказал Фирелл. – Каковы соотношения силы между рангами крови?

– Силы каждого примерно удваиваются в сравнении с предыдущим, сир. Если использовать человека с четвертью магической крови в качестве мерила, то полукровка будет в два раза сильнее его, чистокровный – в четыре, а Первородный – в шестнадцать.

– Это означает, что мы, чистокровные, стоим, по меньшей мере, четырех Мерсеров, – заметил Малеворн небрежно, махнув рукой в сторону Аларона. – И шестнадцати Сенсини.

Аларон вскипел, однако Рамон лишь пожал плечами.

– Сет, – произнес Фирелл, сделав ленивый жест, – как можно увеличить собственные силы?

У Сета Кориона было мирное лицо, короткие светлые волосы и крепкое телосложение. От него, единственного законного сына генерала Кальта Кориона, ждали многого, однако он оказался копушей: застенчивым магом и робким бойцом. Он не проявлял стратегического и тактического мышления, чего от него требовали преподаватели. По-настоящему хорошо Сету давалось лишь целительство, которое мальчишки называли «девчачьей» магией. Из всех «Чистых» он обладал наименее скверным характером.

– Существуют различные уровни навыков, таланта и экипировки, сир. Плохо экипированный, бездарный или недостаточно подготовленный маг менее эффективен, чем хорошо экипированный и подготовленный.

– К счастью, нам предоставлено все самое лучшее, сир, – вставил Фрэнсис Доробон, выпятив грудь. Его темные волосы были уложены назад, а едва заметные усики над верхней губой делали его бледную кожу еще белее. Он носил кольца и бриллиантовые запонки и любил вставлять в разговор фразочки на римонском, напоминая людям, что он – законный король Явона, страны, которая номинально считалась римонской, пусть и находилась в Антиопии. Подняв руку, Фрэнсис продемонстрировал большое бриллиантовое кольцо на своем среднем пальце. – Это – амулет уровня примо.

Студенты могли иметь амулеты, однако до выпуска им позволялось использовать их только во время занятий. Амулет Аларона был простым кристаллом, а амулет Рамона – еще скромнее. Аларон знал, что его отец ищет ему что-нибудь получше, однако качественные амулеты были редкими и дорогими.

Фирелл хлопнул в ладоши:

– Великолепно. На следующей неделе начнутся ваши экзамены. Они станут проверкой ваших знаний во всех аспектах гнозиса, а также того, как вы усвоили обычные академические дисциплины, на основании которой будет решено, есть ли у вас право служить обществу в качестве магов. – Он обвел глазами «Чистых». – Учить большинство из вас было удовольствием. – Фирелл с презрением покосился на Аларона и Рамона, и его взгляд вновь вернулся к любимым ученикам. – Удачи вам в ближайшие недели.

Малеворн встал:

– Сир, учиться у вас было привилегией. – Он величественно поклонился. – Я пойду в бой против язычников, вспоминая вас.

Последовав примеру Малеворна, остальные «Чистые» стали нахваливать Фирелла и благодарить его. Тот весь прямо-таки расцвел от услышанного.

Тем временем Аларон с Рамоном незаметно выскользнули из аудитории.


– Малеворн фшегда та, дел’ет. Как он только ф дферь-т, прохо’ит, с таким-т, эго? А Фирелл фсе время ему потвфорстфует. Как ше меня доштало это мешто!

Аларон держался за губу, разбитую в драке с Малеворном. Губа болела, однако целители из них с Рамоном были не самые лучшие. До окончания занятий оставалось три дня, а Аларон чувствовал себя совершенно несчастным – он, разумеется, не сумел нанести Малеворну ни одного удара. Вероятно, он был самым неудачливым драчуном в истории школы. Студенты младших курсов, большинство из которых были похожи на Малеворна, открыто над ним смеялись.

Они с Рамоном сидели рядом на крошечном балконе комнаты, в которой жили, мрачно глядя, как на город спускаются сумерки. Холодный воздух не давал распространяться запаху, исходившему от мусора, сваленного в кучи под стеной с этой стороны здания; «Чистые», конечно же, жили в комнатах с окнами на сады, из которых был виден закат. Каждая из этих комнат была в четыре раза больше, чем их с Рамоном.

Аларон первым заметил в небе темные силуэты; выглядевшие поначалу как три черные точки, они приближались с северо-востока, увеличиваясь в размерах. Он указал на них Рамону, и тот проследил за направлением руки друга.

– Воздушные корабли, – выдохнул Рамон. – Торговые, прямиком из Верелона или, быть может, Понта.

Его глаза сияли. Все мальчишки бредили воздушными кораблями. Друзья смотрели, как силуэты в небе продолжали увеличиваться; под парусами, наполненными гнавшим их от Брекелленской долины пассатом, корабли летели над рекой к Нороштейну. Зачарованные корпуса были крылатыми, с причудливой росписью и позолотой. Их носы внешне напоминали орлов и змей. Паруса развевались на высоких мачтах.

– Думаю, из Понта, – добавил Рамон, заметив реявший на одной из них алый флаг.

В немом благоговении друзья смотрели, как суда снижаются к Докам у подножия Беконторского холма. Корпуса воздушных кораблей были обтекаемыми, чтобы снизить сопротивление ветра, и оборудовались втяжными стойками для приземления. Зачарованные корпуса и кили позволяли кораблям держаться в воздухе, но хотя воздушный гнозис и оживлял их, двигались они благодаря силе ветра. Воздушная тауматургия позволяла управлять ветрами, а воздушный тауматург мог даже вести корабли против ветра, правда, это требовало соответствующих навыков и выносливости.

Всех студентов коллегии учили летать на небольших яликах. У Аларона это едва получалось, а вот Рамон обладал настоящим талантом к воздухоплаванию, даже несмотря на свой небольшой процент магической крови. Ванн Мерсер когда-то надеялся, что сын сможет построить и пилотировать для него торговое судно, однако стихийной склонностью Аларона оказался огонь, и маг-воздухоплаватель из него был никудышный. Юноше сказали, что он лучше подходит для военной карьеры. Учителя также говорили ему, что у него есть талант к колдовству, однако оно пугало Аларона чуть ли не до безумия. Призраки и духи… Брр!

Рамон покосился на него:

– Тебе разве не пора идти на встречу с Цим? Сегодня твоя очередь.

Аларон думал об этом. Его губа все еще была распухшей, челюсть и ребра болели, да и душевное состояние оставалось отвратным. Однако он знал, что улыбка Цим поднимет ему настроение, пусть и понимал, что добиться этого от нее будет практически невозможно. Но как бы то ни было, очередь за ним…

Когда семь лет назад Рамон впервые объявился в коллегии, он привез с собой маленькую, самоуверенную цыганскую девочку с большими блестящими глазами, красными как вишня губами и кожей цвета корицы. Аларон безнадежно влюбился в нее с первого взгляда. Рамон сказал, что девочку звали Цимбеллея ди Реджия; она тоже была магорожденной, однако в Сент-Иветт, расположенную неподалеку от Нороштейна Арканумскую коллегию для девочек, ее принять отказались, так что Цимбеллея жила в таборе римонских цыган за пределами города. Без их помощи она никогда не научилась бы использовать свои силы. Рамон говорил, что Цимбеллея сбежала от своей матери, которая, из ее двух родителей, и была магом. Аларону это показалось ужасно романтичным; вдобавок его возмущала несправедливость, с которой столкнулась девочка, так что он сразу согласился помочь в ее обучении. Последние семь лет они по очереди выскальзывали из коллегии после ужина и встречались с ней у ворот для вылазок к старой, разрушенной городской стене.

Аларон любил проводить вечера с Цимбеллеей. И пускай юноша возвращался с этих встреч, охваченный печалью и разочарованием, он не променял бы их ни на что в мире.

– Ражумеетша, я пойду. Это мой пошледний раж. – На мгновение, Аларон задумался. – Жнаешь, пошле выпушка ты вернешься в Шилацию, и кто жнает, куда отправится Шим? Вожможно, мы никогда больше не вштретимша. Па хочет, чтобы я помогал ему управлять его делом и женилша. Вожможно, мне даже не удаштша отправитша в поход.

– Вот и хорошо, – заметил Рамон. – Тебе нечего там делать. Кучка чистокровных будет истреблять толпы кешийцев и дхассан. Лучше держись от всего этого подальше.

– Но в него отправятша вше. – Аларон тяжело выдохнул. – Вше оштальные.

Рамон безразлично пожал плечами.

– Войну переоценивают, амичи.

– Фух. – Встав, Аларон потянулся. – Я лучше пойду, – сказал он. – Шим, наверное, меня уже жаждалась.


Аларон нашел Цим на их обычном месте, в полуразрушенной лачуге у старых стен, провонявшейся мочой и гнилью. Цим укуталась в коричневое одеяло, а на голове у нее был большой платок. Она разожгла костерок, достаточно маленький для того, чтобы его случайно не заметил проходящий стражник, но достаточно большой, чтобы нагреть воздух. Она развлекалась, пуская в городские стены крошечные энергетические стрелы, оставлявшие подпалины на камне и странный металлический аромат в воздухе. Такие стрелы были самым базовым оружием мага, способным поразить обычных людей, однако легко отражаемым другими знатоками гнозиса.

– Опять проиграл в драке? – спросила девушка, разглядывая окровавленную губу Аларона. – Давай я взгляну.

Аларону было горько осознавать, что когда Цим во всем разобралась, она оказалась лучше их с Рамоном по части умений, которым они ее учили. Аларон подозревал, что таинственная мать девушки, говорить о которой та отказывалась, обладала значительным могуществом и что у самой Цим были врожденные таланты. Вдобавок постоянные стычки Аларона с Малеворном давали ей постоянную практику в целительстве.

Закрыв глаза, Аларон морщился от ее прикосновений, а затем ощутил болезненное покалывание силы гнозиса, влившейся в его рассечение, уменьшившей опухоль и затянувшей рану.

– Вот, через несколько дней не останется и следа. Идиот. Он избивал тебя уже столько раз, что на всю жизнь хватит, разве нет?

Редкая неделя проходила без драк между ним и Малеворном. Они дрались на поле для занятий по фехтованию, в залах, в задних комнатах. В присутствии «Чистых» Аларон просто не мог сдерживаться.

– Спасибо, – сказал он, проведя языком по залеченному рассечению.

Он попытался пожать Цим руку, однако та ловко увернулась, притворившись, что не заметила его движения.

– Значит, – начала она, – пришло время нашего с тобой последнего занятия. Послезавтра ты отправишься на экзамены, а мне придется искать другие способы учиться.

– Мы могли бы продолжить после экзаменов, – предложил Аларон. – К тому времени я и Рамон уже выпустимся; мы могли бы заниматься этим открыто.

Цим покачала головой:

– Наш табор уезжает в пяденицу – нам нужно быть в Лантрисе до того, как выпадет снег.

– Ты вернешься весной?

Аларон понял, что не может изображать безразличие.

– Возможно. Кто знает? – Девушка наклонилась вперед с нетерпеливым выражением на лице. – Что нового покажешь?

Следующие два часа Аларон учил ее тому, что усвоил с последней их встречи, и проверял выученное Цим на предыдущих занятиях. Как обычно, она уже разбиралась в этом материале лучше его, помогая ему не меньше, чем он помогал ей. Аларон надеялся, что однажды станет кем-то бóльшим, чем просто магом-зубрилой, однако до этого ему было еще далеко. Он попытался вызвать пламя, однако его языки зашипели и погасли с удручающим хлопком.

– Позволь магии течь, Аларон, – укорила его Цим. – Ты так напряжен. Тебе нужно расслабиться и разрешить ей литься сквозь себя подобно воде.

– Не могу! – простонал Аларон. – Просто не могу.

– Ты же маг. Так позволь магии быть естественной!

– Это не естественно, настолько неестественно, насколько это вообще возможно, – пожаловался он огорченно.

Он чувствовал себя уставшим и неуклюжим. Вверху светила молодая луна, чья огромная дуга закрывала половину неба. Она выглядела так, словно до нее почти можно было дотронуться. Сделать это было бы уж точно легче, чем коснуться Цим. Проследив за его взглядом, девушка-цыганка вздрогнула и натянула свой платок на глаза. Ее всегда пугал вид висевшей в небе гигантской луны.

– Иди же, – сказала она Аларону. – Ты слишком устал, чтобы продолжать. Иди домой.

Аларон знал, что Цим была права, однако сказать «спокойной ночи» означало отказаться от многих грез. Он колебался, однако девушка уже встала, проскользнув под куском гниющей кожи, которая служила в хижине дверью. Аларон последовал за ней, чувствуя себя еще более несчастным.

Цим обернулась к нему:

– Значит, семь лет нашего с тобой знакомства подошли к концу. Не знаю, как отблагодарить тебя за твою доброту, за то, что ты учил меня.

Аларон попытался придумать что-нибудь очаровательное, остроумное и романтичное, однако понял, что не может произнести ни слова. Девушка прикоснулась тонким пальцем к его губам:

– Тсс.

Она вложила что-то ему в руку, и Аларон опустил взгляд. Медный амулет в виде розы. Римонской Розы. Крепко сжав его, он внезапно осознал, что плачет.

– Ой, Аларон, ты идиот!

Шагнув к нему, Цим чмокнула его в щеку – и в следующее мгновение была уже в двух футах от него. Еще через мгновение – в четырех. Затем – в десяти. А дальше тени старой стены поглотили ее и она исчезла. Быть может, навсегда.


В последний день учебного года к ним обратился ректор. Остальные студенты уже отправились по домам, и обычно многоголосая старая крепость заметно приутихла. Ректор Люсьен Гавий был политическим назначенцем губернатора Вульта, который в бытность преподавателем всегда казался Аларону бесхребетным слизнем. Гавий разглагольствовал о приближавшихся экзаменах, хотя все и так уже знали, чего ждать. Им оставалось лишь четыре недели месяца ноялия, и каждая из них была расписана для сдачи тестов. Первая неделя ожидалась академической: история, теология, исчисление и, разумеется, рондийский, чтобы продемонстрировать, что они умеют читать и писать. «Исчисление хуже всего», – подумал Аларон, хотя самой важной должна была стать следующая пяденица, когда они представят свои дипломные работы. В коллегию съедутся и вербовщики, и ученые. Дипломные работы были для учащихся шансом внести свой вклад в магическую науку, и многие считали их важнейшей частью экзаменов.

Вторая неделя полностью посвящалась навыкам, необходимым боевым магам. Им предстояло продемонстрировать свое умение обращаться с оружием дальнего боя и ездить верхом, а затем сразиться без использования гнозиса с лучшими солдатами городской стражи, которые знали свое дело, даже применяя затупленное оружие. Вся неделя будет напряженной, изматывающей и опасной.

Третья и четвертая недели должны были стать проверкой их гностических знаний и навыков: базовых энергетических манипуляций и теории, герметического гнозиса и теургии, а напоследок – тауматургии и колдовства. Тестировать их будут абсолютно все преподаватели, и посмотреть на это соберутся многие, включая вербовщиков из Киркегарде, Вольсая, легионов, Арканума и городской стражи, а также частные лица, нанимавшие магов в качестве телохранителей или учителей. Экзамены были витриной, и то, что они выставят в ней, имело едва ли не решающее значение для их будущего.

Малеворну, Фрэнсису и Сету будущее было гарантировано по праву рождения. Грон Колл и Борон Фунт тоже обладали хорошей родословной. Рамон, как чужак, мог выпуститься, лишь обязавшись отслужить в легионе, однако он в любом случае вернулся бы в свою родную силацийскую деревню влиятельным и уважаемым человеком, поскольку магов-римонцев было не так много.

Аларону, лишь еще одному городскому магу, который не мог похвастать ни знатным происхождением, ни чистотой крови, наверняка придется сложнее. Людей с четвертью магической крови было множество; зачастую являясь ублюдками, они, как правило, становились боевыми магами на передовой, которых наперегонки спешили убить вражеские арбалетчики или лучники, а рядовые солдаты собственной армии не слишком-то жаловали их. Многие из них погибали рано. Ванн Мерсер вообще не хотел, чтобы его сын служил в легионе; он всегда пытался заинтересовать свое чадо искусством торговли, однако Аларон мечтал о великих делах и героизме на поле боя, о славе и признании. Он стремился к тому, чтобы окружающие им восхищались, а «Чистые» его уважали… И еще – чтобы рядом с ним была одна римонская девушка.

4. Цена руки вашей дочери

Происхождение магов

Разрушив Римонскую Империю, Вознесшиеся маги из Благословенных Трех Сотен стали постигать свои вновь обретенные силы. Когда дело дошло до деторождения, они обнаружили, что гностический потенциал напрямую связан с тем, кем были родители ребенка: маги рождали магов и качество «магической крови» напрямую влияло на могущество ребенка. Возникли новые династии, считавшие, что чем чище кровь, тем лучше. Однако также было обнаружено, что чистота крови отрицательно сказывается на плодовитости обоих полов. Поэтому чистокровным пришлось начать вступать в связи с обычными людьми, чтобы произвести на свет необходимое империи число магов. В результате чистокровных семей в империи осталось не так много. В их руках сосредоточена бóльшая часть власти, и они презирают тех, чья кровь «разбавлена», в то же время нуждаясь в боевых магах, которых менее чистокровные семьи дают легионам.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Район Аруна-Нагар, Баранази, Северный Лакх, континент Антиопия

Рами 1381 (сентинон 927 на Юросе)

10 месяцев до Лунного Прилива

Даже если бы Испал Анкешаран ослеп и оглох, ему хватило бы одного лишь обоняния, чтобы понять, в какой именно части Аруна-Нагарского рынка он находится. Каждый аромат был ему знаком. Специи, кофе и чай, моча и пот. Крупнейший рынок Баранази, жемчужины Лакха. Город славился как место паломничества. Он стоял в излучине реки, где Ганн-Слон однажды пролил воду из своего священного хобота, наполнив ее бассейн и создав артерию, чьи медленные воды текли через грязно-рыжие равнины, впадая в непреодолимое море. Здесь он покупал и продавал все, что, как ему казалось, могло принести выгоду. Рынок являлся ареной, на которой он сходился с покупателями и продавцами, находил друзей и наживал врагов, жил и любил. Это был дом, где он смеялся, плакал и благодарил за свою прекрасную жизнь каждого из Тысячи Омалийских Богов.

У Испала Анкешарана было все: чудесный город, любовь его богов, верная жена и множество детей, которые носили его имя и молились за него, когда он уходил. Его дом стоял на берегу широкого, но неглубокого участка священной реки Имуна. Он был не настолько богат, чтобы сильные мира сего ему завидовали, но и не настолько беден, чтобы его семья в чем-то нуждалась. Испал считал, что ему в жизни повезло, даже несмотря на войну и смерть, которые ему довелось увидеть воочию.

Открыв глаза, он обвел взглядом рынок, залитый туманным осенним светом. Солнце становилось ярче, и утренняя прохлада начинала уступать место жаре. Испал и его семья пошли на реку вместе с Разом Макани. Раз был его побратимом, хотя исповедовал амтехскую веру. Раз и его двое детей смотрели, как семья Испала молится Вишнараяну, Сивраману и, разумеется, Ганну-Слону, даровавшему удачу. Ганн покровительствовал именно ей, и пускай удача, на первый взгляд, казалась даром не таким значительным, как те, которыми награждали более могущественные боги, обойтись без нее человек не мог.

Чуть позже, когда жена Испала Танува повела детей домой, они с Разом сели, чтобы выкурить трубку и поговорить о днях минувших. Тем, кто не знал Раза, он казался порождением ночных кошмаров. Его ожоги выглядели все так же уродливо, пусть и появились на его теле двадцать два года тому назад. Раз был человеком угрюмым и молчаливым. Они встретились в 904, когда Испал отправился на север, прослышав об огромных прибылях, которые могла принести торговля с белокожими ферангами в Гебусалиме. До этого ему не доводилось покидать даже Баранази, не говоря уже о Лакхе. Что за путешествие это было! Пустыни, горы, реки… Вот только обернулось оно кошмаром: вместо торговцев феранги послали солдат, и Испал потерял все свои товары и едва не расстался с жизнью. Он, человек мира.

И все же Испал выжил да еще и спас яростного кешийского воина по имени Раз Макани, который был так сильно обожжен, что его смерть казалась неминуемой. Когда война закончилась, он увез Раза и его женщину на юг. Они стали братьями, людьми, которые заглянули смерти в глаза и выжили. Женщина Раза осталась с ним, невзирая на то, что он был изуродован огнем, и родила ему двоих детей, прежде чем умереть. У Испала с Разом нашлось много общего, и теперь дочь Испала была обещана сыну Раза, чтобы закрепить их связь способом, угодным богам.

В то утро Испал, как обычно, оставил Раза на его привычном месте, в тени на берегу реки. Он отложил ему кусок табака, смешанного с большим количеством ганджи, и фляжку арака. Разу будет с кем поболтать. Он мог выглядеть устрашающе, однако в Баранази Раз уже давно стал своим, и у него было много друзей.

Испал шел по рынку, вдыхая запах новых товаров. Прибыли ковры из Локистана, и носильщики разгружали их под пристальным надзором Рамеша Санкара. Увидев Испала, Рамеш позвал его:

– Испал, старый ты плут, хочешь купить ковер?

– Не сегодня, Рам, – возможно, завтра. Хорошее качество, ммм? В этот раз без сюрпризов?

Они оба рассмеялись. В предыдущую поставку Рама заползла кобра, заснув в одном из ковров. Заклинатель змей успокоил перепуганную гадину и забрал ее себе, так что все в итоге закончилось хорошо для всех.

Вместе Испал и Рам смотрели, как разгружают поставки остальных торговцев. Своей лавки не было ни у кого – все торговали прямо со склада, – однако сделки заключались именно здесь. Начали подтягиваться другие торговцы, люди, знавшие друг друга как братьев. Разглядывая всевозможные вновь привезенные товары, они спорили о цене того, что их интересовало. В теплом воздухе разливался аромат специй и листового чая. Загорелые женщины раскладывали на покрывалах жгучие перцы чили, кардамон и корицу. Мужчины жарили арахис на дымящихся жаровнях. На этом рынке не ходили, а метались от одного торговца к другому. Людей прибывало. Рынок являлся колыбелью жизни; висевший в воздухе шум голосов был гуще, чем дым костров, на которых готовили пищу. Играла музыка, обезьяны показывали трюки. Приезжие взирали на все это, раскрыв рты, – легкая добыча для проходимцев, которых здесь тоже хватало.

Сегодня рынок бурлил; следующий день был последним днем амтехского священного месяца, и приверженцы амтехской веры, составлявшие примерно четверть населения Баранази, заканчивали свой пост, во время которого они, в качестве акта поклонения Ахму, не ели и не пили после рассвета и до заката. Однако завтрашней ночью начнется настоящее безумие: напитки польются рекой, еда будет поглощаться целыми телегами, люди станут петь и танцевать, отмечая Ай-Ид, Праздник Благодарения. За время этих торжеств торговцы сколотят себе кое-какое состояние.

– Испал! Испал Анкешаран!

Обернувшись, Испал увидел Викаша Нурадина. Маша рукой, он шагал к нему. Викаш был стройным, с волнистыми волосами и довольно бледной, как для уроженца Лакха, кожей. Испалу он был скорее соперником, чем другом. Хлопнув Рамеша на прощание по плечу, Испал осторожно поприветствовал Нурадина:

– Чем могу помочь, Викаш?

Покосившись на Рамеша, Викаш притянул Испала к себе. Испал не мог припомнить, чтобы выражение его узкого лица когда-либо было таким взволнованным.

– Я принес новость о сделке, которая может тебя заинтересовать, друг мой. Об особенной сделке.

Испал удивленно поднял бровь. Викаш Нурадин не делился информацией о сделках с людьми вроде него.

– Что за сделка? – спросил он с любопытством.

Викаш прямо посмотрел ему в глаза:

– Сделка всей жизни, Испал, – и только мы с тобой сможем ее провернуть.

Приложив палец к губам, Викаш не произнес больше ни слова, пока они, углубившись в запутанные переулки, не встали в полутемном дверном проеме, где их никто не мог подслушать. Он наклонился поближе к Испалу:

– В городе чужестранец, друг мой. И он ищет нечто, что можешь предложить только ты.

Испал озадаченно поднял голову:

– И что же я могу предложить, чего нет ни у кого другого?

– Жену, которая рожает лишь двойняшек и тройняшек, дочь и внучку женщин, которые тоже рожали двойняшек и тройняшек. – Викаш наклонился еще ближе. – Этот чужестранец ищет такую жену: он очень богат, и она нужна ему срочно. Я говорил с его доверенным лицом. Его условия специфичны.

– Это что, шутка? – Испал даже не знал, смеяться ему или нет. – Моя жена – это моя жена, и я не расстался бы с ней, даже если бы омалийские законы разрешали разводы.

Викаш покачал головой. Пот лился с него ручьем. Это было чрезвычайно непривычное зрелище: Испалу никогда не приходилось видеть его в настроении, отличном от спокойного и жизнерадостного.

– Речь о твоей дочери, Испал, о Рамите. Она может заинтересовать этого чужестранца, богатого чужестранца. Его доверенное лицо подчеркивает, что дело срочное и что о нем нужно помалкивать. Он обещал огромную сумму денег – огромную сумму!

Викаш вытер пот со лба.

– Но Рамита уже помолвлена, с сыном моего побратима. Возможно, если бы твой чужестранец подождал год-другой, у одной из ее младших сестер начались бы месячные, и…

– Нет, Испал, это должна быть та из твоих дочерей, на которой можно жениться уже сейчас, или ты упустишь возможность. Он хочет, чтобы свадьба состоялась уже в этом месяце. Он не может позволить себе ждать.

Испал покачал головой:

– Викаш, это безумие. Брак свят. Он заключается перед богами. Мы не отдаем своих дочерей чужестранцам. – Он развернулся, чтобы уйти. – Благодарю за информацию, Викаш, но нет.

Викаш схватил его за руку:

– Испал, подожди. Этот человек очень, очень богат. Прошу, хотя бы поговори с ним…

– Нет, Викаш, правда, это уже становится нелепым.

– Прошу, Испал, – его доверенное лицо пообещало мне тысячу рупалов просто за то, что я тебя с ним познакомлю, и гораздо больше, если вам удастся договориться. Подумай, сколько он может заплатить тебе

Испал в ошеломлении замер. Тысяча рупалов за знакомство? Во имя Лаксими – сколько же такой богач платит людям, с которыми ведет дела по-настоящему? Испал колебался. Внезапно ему привиделись мраморные дворцы с множеством слуг, солдаты под его командованием, целый караван повозок. Во имя всех богов, только представь себе многоэтажный магазин, забитый товарами, который будет посещать сам махараджа, тратя в нем огромные суммы денег

Викаш смотрел на него, не отрывая взгляда.

– От того, что ты поговоришь с этим человеком, вреда не будет, не правда ли, друг мой?

Их глаза встретились. Глубоко вздохнув и ощущая легкое головокружение, Испал кивнул.


Викаш Нурадин привел его к старому хавели[2]. Пройдя за обветшалые резные ворота, они оказались в запущенном внутреннем дворике. В горелках был зажжен фимиам, чтобы замаскировать запах гнили. Давно не использовавшийся фонтан был покрыт зеленой слизью, а веранды, после залитых солнцем улиц, выглядели особенно темными. Они уселись в старые стулья, стоявшие в тени дерева. Слуга принес им чай со льдом.

– Испал, друг мой, это возможность, за которую и умереть не жалко, – начал Викаш, сделав глоток. – Внутри нас ждет рондиец по имени Лёвен Граав. Ты, разумеется, знаешь рондийцев, Испал; ты ведь сражался с их солдатами, не так ли? В общем, Граав – доверенное лицо одного богатого феранга. Этот феранг ищет жену – очень плодовитую жену, которая будет гарантированно рожать ему двойняшек или большее количество детей. Вроде твоей дочери. – Викаш рассмеялся. – Мы все знаем особенность твоей жены, Испал. Ты – местная легенда. Бедный Испал, говорим мы. Что за проклятье! Жена каждый раз рожает ему армию.

«Неужели? – подумал Испал. – Я-то всегда считал это благословением».

– Богатый феранг живет далеко на севере. – Пригладив волосы, Викаш понизил голос. – В Гебусалиме, – прошептал он.

Испал откинулся на спинку стула, замолчав. Гебусалим. Место рождения амтехского Пророка. Место, где он лишился всех своих товаров и едва не погиб. Место, где он спас Раза Макани от верной смерти. Вишнараян упаси.

Должно быть, смятение Испала отразилось у него на лице, поскольку Викаш немедленно заговорил, и его тон был настойчив:

– Испал, этот человек пообещал королевский выкуп за руку дочери вроде твоей. Королевский выкуп. Подумай об этом. Разве это не то, о чем мы все мечтаем? Одна крупная сделка, которая навсегда изменит нашу судьбу.

– Но моя дочь

– Дочь – это товар, Испал, – укорил его Викаш. – Да, да, мы все говорим о союзах по любви и вечном счастье, но правда в том, что дочери выходят за тех, за кого должны, чтобы улучшить положение своих семей.

– Это так, однако она уже помолвлена. – Испал замолчал. Его одолевали видения о влиятельности, о своей новой роли среди самых могущественных людей города, пусть даже он и знал, что в этом неспокойном краю безопаснее всего было оставаться незаметным. – Но, возможно, от разговора с ним вреда действительно не будет, – произнес он наконец, ненавидя сам себя.

Войдя внутрь, Викаш вернулся оттуда с белокожим человеком средних лет. С рондийцем. Тот был гладко выбрит, однако носил седые усы и кешийский наряд. Даже несмотря на относительную прохладу, он был весь покрыт испариной – впрочем, на его родине было гораздо прохладнее, чем в Лакхе.

– Мастер Граав, торговый агент из Верелона, – представил его Викаш, с трудом выговаривая иностранные слова. – В данный момент он живет в Гебусалиме.

Лакхский язык Граава был слегка неуверенным, а слова он склонял на западный манер, однако понимать его было легко. Он расспрашивал Испала о его семье. Тот заверил чужеземца, что результатом каждой беременности его жены и ее предков, которые он мог вспомнить, становилось рождение нескольких детей.

– Должно быть, вас много, – заметил Лёвен Граав. – Много детей-девочек.

Испал нахмурился:

– Не так много. Эта черта, похоже, не передается по мужской линии, так что сыновья моей тещи подобных дочерей на свет не произвели. А постоянное рождение двух и более детей женщинам дается тяжело. У моей жены было шесть сестер. Три из них уже умерли. Одна живет в деревне неподалеку отсюда, однако она вышла замуж поздно, и ее дети еще маленькие. Ее дочери не расцветут еще лет шесть-семь. Другая ее сестра рожала лишь сыновей и стала бесплодна после выкидыша.

– А что насчет вашей семьи?

Испал задумался, разумно ли рассказывать о подобных вещах незнакомцу, однако Викаш ободряюще ему улыбнулся.

– Я женился на моей супруге Тануве, когда ей исполнилось пятнадцать, вернувшись из поездки в Гебусалим, случившейся во время того, что вы, феранги, называете «Первым священным походом», – начал Испал. – Нашими первыми детьми стали мой старший сын Джай и его родившийся мертвым близнец. На следующий год у нас родились девочки-близнецы, Джайя и Рамита. Два года спустя родились близнецы-мальчики. А затем меня призвали в армию могола, заставив вновь отправиться на север. Это было во время того, что вы называете «Вторым священным походом». Тот еще был бардак! Могол не смог договориться с султаном, так что сотрудничества не получилось. Провизия и вода закончились у нас еще до того, как мы достигли Гебусалима. Мою сотню спасли лишь мой опыт и ранг. Когда мы вернулись домой, люди сочли нас призраками – настолько тощими, оборванными и почерневшими на солнце мы были. – Он похлопал себя по округлому животу. – Долгие годы понадобились мне, чтобы вновь стать таким, каким я был до этого.

– Второй священный поход был в 916, – произнес Лёвен задумчиво. – Плохое время для торговцев. А затем?

Допив чай, Испал стал искать глазами еще чашечку. Викаш сделал знак слуге.

– Пока меня не было, пришла чума – она, как вы знаете, всегда начинается вслед за войнами, – продолжил Испал. – Бедняжка Джайя и оба близнеца-мальчика умерли, так что некоторое время мы жили вчетвером. Однако мы с Танувой родили еще детей: вновь мальчиков-близнецов и девочек-тройняшек. Через два года лихорадка забрала одну из тройняшек. Джаю сейчас семнадцать, а Рамите только что исполнилось шестнадцать. Близнецам-мальчикам десять, а двум выжившим девочкам из тройни – восемь. Всего шестеро детей, и, полагаю, этого достаточно. – Он рассмеялся. – Бедная Танува говорит, что ей приходится слишком много работать.

Граав наклонился вперед:

– Значит, эта ваша дочь Рамита – единственная, которую в данный момент можно выдать замуж?

Лёвен Граав явно хотел поскорее заключить сделку и вернуться на север. Хорошо. В спешке разумный человек не торгуется.

– Верно, Лёвен-сахиб, – подтвердил Испал. – Однако она обещана другому: сыну моего побратима. Они помолвлены уже довольно давно. И Рамита, и мальчик выглядят счастливыми – по правде говоря, они по уши влюблены друг в друга.

Он улыбнулся благостной улыбкой отца, довольного будущим браком своей дочери.

Викаш Нурадин нахмурился. Он тоже явно хотел, чтобы сделка была заключена поскорее, а Испал вместо этого изображал неохоту. Однако тот его проигнорировал.

– Кто ваш клиент, добрый господин? – спросил он. – Как зовут этого доброго человека?

Лёвен покачал головой:

– Мой клиент – пожилой и невероятно богатый человек. Человек с Юроса. Недавно его единственный сын и наследник умер. Ему нужны дети, и его не волнует, какой расы или веры они будут. Его главное требование – плодовитость. – Внезапно чужеземец ухмыльнулся. – Он позволил мне передать, что мужчина его возраста считает каждую стрелу. Таковы были его слова. Ваша дочь кажется самой многообещающей девушкой из всех, кто мне встречался, мастер Анкешаран. Мы объездили много земель и не встречали никого с подобным происхождением.

Хорошо. Это тоже будет мне на руку.

Испал наклонился вперед, изображая легкую, чисто теоретическую заинтересованность.

– Предположим на мгновение, что я разобью сердце своей дочери, разорвав помолвку с юношей, которого она обожает. Предположим, что я подумаю над тем, чтобы отправить ее на север, навсегда расставшись с одним из лучиков света, озаряющих мое жалкое существование.

«Клянусь перед всеми богами, что Рамита воистину моя радость, самая почтительная из всех дочерей».

– Предположим, что я даже рискну навлечь на себя гнев своей жены, разрушив ее мечты, – продолжил он вслух. – И ради чего? Вы разве не знаете, что Великая конвокация объявила шихад? Могол сказал: смерть ферангам – смерть завоевателям! Повсюду амтехцы и даже многие омалийцы готовятся к войне. Мой побратим, благодаря одному из ваших проклятых магов, превратился в обожженную скорлупу. Так с чего мне вообще иметь с вами дело? С чего не выйти на улицу и не позвать с полсотни крепких парней, которым не терпится начать убивать ферангов, ммм? Можете ответить мне на этот вопрос?

Лёвен Граав нервно подергал себя за усы.

– Ваши слова правдивы, – согласился он, – однако мой клиент просит вас подумать над следующим предложением: за совершенно анонимный брак вы получите один крор сразу, один лак за каждый год ее жизни и еще один – за каждого ребенка, которого она ему родит. Эти суммы будут выплачиваться даже после вашей смерти – живым членам вашей семьи.

Испал Анкешаран содрогнулся от шока, и старый стул его не выдержал. Он упал в грязь, однако едва это заметил. Испал видел монеты, сыпавшиеся на него подобно звездам. Один крор: десять миллионов рупалов. Один лак: сто тысяч – каждый год. Каждый. Год. Навсегда. Эти слова вертелись у него в голове словно припев.

Переговорщик из тебя что надо, Испал Анкешаран! Он позволил Викашу помочь ему подняться. Лёвен Граав сидел, подобно огромной белой жабе, стараясь не расхохотаться. Отдуваясь, Испал опустился на другой стул. Один крор и один лак за каждый год жизни моей дочери. Один-единственный лак был большей суммой, чем Испал мог мечтать заработать за всю свою жизнь. А о кроре он не смел даже мечтать. Таких денег хватит на бриллианты, жемчуг, индрабадские шелка и дворец на реке. Хватило бы на самое роскошное убранство, слуг и небольшую армию солдат. Его богатство затмит всех, кроме бараназийских принцев. Сумасшедшие деньги. Этот феранг – безумец!

Отряхиваясь, Испал отчаянно пытался думать. Это может быть либо тщательно спланированным розыгрышем, либо правдой.

– Полагаю, я вас немного заинтересовал, не так ли? – осведомился Лёвен Граав весело.

Испал Анкешаран сделал глубокий, очень глубокий вдох и закрыл глаза. Думай, Испал, думай! Это предложение реально? И принял бы ты его, если бы оно было таковым? Деньги – это одно, однако люди будут задавать вопросы. Все нужно будет сделать тайно – притвориться, что мне очень повезло. Большой заказ или, скажем, сделка с очень богатым торговцем с севера. Надо лишь придумать какую-нибудь убедительную историю – и это обеспечит семью навсегда. Возможно, я даже женю Джая на принцессе!

Испал знал, что Рамита будет рыдать, однако такая жертва была именно тем, что должны делать почтительные дочери – делать то, что нужно их семье, становясь предметом торга при заключении выгодных альянсов. Но разрывая ее помолвку с сыном Раза Макани Казимом, ему придется быть осторожным. Казим страстно любил Рамиту. Да и Танува будет рыдать так, что, подобно Ганну, наплачет целую реку.

Но в конце концов, разве от этого не будет лучше всем? Разве, оглядываясь назад, они не станут думать именно так? Да с таким богатством они, если захотят, смогут ездить к Рамите каждый год. Они не потеряют ее навсегда. Клиент Граава был стариком. Долго он не проживет, разве нет? Достаточно, чтобы он протянул столько, сколько будет нужно Рамите для рождения детей. Дрожа, Испал облизал губы.

Граав улыбнулся и протянул руку. Взглянув на эту руку, Испал взял ее и позволил поднять себя на ноги.

– Прежде чем согласиться, я должен буду встретиться с вашим клиентом. Мне нужны гарантии, что он будет хорошо обращаться с моей дочерью. И убедительные гарантии того, что я получу обещанные деньги. Мне нужно знать его имя.

– Разумеется.

Граав взглянул на расшатанную дверь. Дверь распахнулась, и из хавели появилась высокая фигура. Солнечный свет блеснул в висевшем у него на лбу большом рубине. У Испала перехватило дыхание. Не может же он

Мужчина был худым как щепка, однако очень высоким, больше шести футов. Эти феранги – просто гиганты. Он был очень бледен, с бородой грязного пепельно-серого цвета и спутанными жидкими волосами; однако его мантия действительно выглядела очень богато, темно-синяя с золотым шитьем. Однако по-настоящему внимание привлекал рубин у него на лбу: он был размером с ноготь на большом пальце, окаймленный золотой филигранью. Сложно было даже представить, сколько он стоил. А еще рубин пульсировал подобно сердцу. Амулет. А это означало, что его владелец был магом.

Испал низко поклонился, охваченный внезапным страхом.

Голос мужчины был хриплым и тихим, но звучал чрезвычайно властно. Прожитые годы явно лежали на его плечах тяжким грузом, однако внешний вид не оставлял сомнений, что с ним следует считаться. Его глаза были древними, с темными кругами. Такие глаза могли быть у бога, старого бога, который пережил своих последователей.

– Испал Анкешаран, – прошептал он. – Я – человек, который хочет жениться на вашей дочери. Я – Антонин Мейрос.

Челюсти Испала отказывались разжиматься. Он не мог произнести ни слова. Его сковал такой же страх, как тот, что он ощутил в Гебусалиме много лет назад. Его сердце билось столь бешено, что, казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Испал подумал, что может умереть от ужаса. Я должен упасть на колени. Или вытащить кинжал и вонзить его ему в сердце

Протянув руку, старик коснулся его рукава.

– Не бойтесь, – сказал он мягко. – Я не желаю вам вреда. Мое предложение – настоящее. Прошу, присядьте.

Испал позволил отвести себя обратно к стулу. Когда Мейрос сел рядом с ним, Лёвен Граав и Викаш Нурадин слегка отодвинулись назад. Мейрос бегло говорил на лакхском языке – впрочем, для человека, прожившего так долго и сделавшего так много, это было неудивительно. И он явно слышал их предыдущий разговор. «Он же маг, – объяснил Испал сам себе. – Разумеется, он нас слышал».

– Как?.. Почему?..

Мейрос понял его вопрос.

– Моего сына убили – убили свет моей жизни. А я – старик. Я очень, очень стар. У нас, магов, дети рождаются редко – быть может, это наказание за то, что мы взяли на себя роль Бога на Урте… Однако, прежде чем умереть, я должен передать столь многое – то, что отец может доверить лишь собственному ребенку, в чьих жилах течет его кровь. Потому мне нужна жена, плодовитая жена. Меня не волнует, лакхийкой она будет, рондийкой, римонкой или дочерью какого-нибудь дикого кочевника. Мне важно лишь, чтобы она была плодовитой.

У Испала голова шла кругом. Быть того не может… Он ущипнул себя за руку, однако пробуждения не последовало.

– Моя жена всегда рожает больше одного ребенка, повелитель, – произнес он хрипло.

Мейрос серьезно кивнул:

– Мне понадобятся записи – доказательства, документы. Если их возможно получить в этих краях.

Викаш Нурадин поднял палец вверх:

– В этом я могу вас заверить. Такие записи существуют, в архивах принца, и я могу вас туда провести. Но заверяю вас, что Испал говорит правду.

Мейрос кивнул.

– Я слышу в его словах правду, – сказал он. Свет в его амулете замерцал, и у Испала внезапно пересохло во рту. Старый маг наклонился вперед, пристально глядя на него. – Опишите мне ее, Испал Анкешаран. Но не так, как отец описал бы дочь. Меня не волнуют внешность или добродетели. Мне нужно знать ее характер. Опишите ее так, как описали бы купца, с которым хотите заключить сделку.

Испал моргнул. Женщины не заключают сделки. Впрочем, он не решился сказать это чужеземцу, прибывшему из краев, где все по-другому. Поразмыслив о дочери, он заговорил, тщательно подбирая слова:

– Она хорошая девушка, повелитель: честная, однако ее честность не слепая. Она умеет договариваться и знает, когда сказать «нет». Она не хихикает и не болтает без умолку, как большинство девушек в ее возрасте. Она ответственная, и ей можно доверить деньги и детей. Мне повезло с детьми.

– Все именно так, как говорит Испал, повелитель, – вставил Викаш с энтузиазмом. – Она считается хорошей партией для любого молодого мужчины в Аруна-Нагаре. И пускай вы говорите, что вас это не волнует, повелитель, у нее очень милое личико.

Испал благодарно ему улыбнулся.

– Однако я по-прежнему не понимаю, повелитель, – осмелился сказать он Мейросу. – Вы прожили целые века. Разве у вас не столько времени, сколько вам захочется?

Мейрос вздохнул:

– Если бы, мастер Анкешаран.

Испал ждал продолжения, однако Мейрос молчал.

Значит, он все же смертен

– Любой из моих детей унаследует богатство и власть, – заговорил маг наконец. – В их жилах будет течь Кровь, Кровь Мага, одного из Вознесшихся. Я – человек мира, Испал Анкешаран, пускай вы и могли слышать обратное. Если ваши слова правдивы и вы позволите мне взять ее в жены, я буду обращаться с вашей дочерью хорошо. И выполню свои обещания.

«Слыханное ли дело? – подумал Испал. – Я, Испал Анкешаран, сын лавочника, пью арак с самым ненавистным человеком на свете: с Антонином Мейросом, чье имя вселяет страх и отвращение в сердца всех, от мала до велика. С человеком, который соединил два континента, разделенные непроходимыми морями, величайшим мостом из когда-либо созданных, позволив рондийским завоевателям пройти по нему. Чудотворец, миф во плоти – и он здесь, просит руки моей дочери! – Это было подобно сказанию из священных текстов о королях демонов, соблазняющих доброго человека. Руки Испала тряслись. – Тише, сердце, не вырвись из моей груди!»

– Предположим, что записи подтвердят ваши слова, – сказал Мейрос. – Мы договорились? Я могу жениться на вашей дочери?


Шатаясь, Испал брел домой. Его голова кружилась так, что ему все время приходилось садиться. А вот Викаш Нурадин пребывал в гораздо большем восторге. Сколько золота ты получил, Викаш? Впрочем, вскоре эта мысль вылетела из его головы. Ему нужно было думать о гораздо более важных вещах. Как сказать обо всем Разу Макани и остаться с ним побратимами? Как сказать об этом Тануве, чтобы она не выгнала его из его собственного дома? Как сказать Джаю, любившему свою сестру? Как сказать Казиму, чтобы тот его не убил?

Как сказать Рамите?

Спотыкаясь, Испал вошел в маленький, счастливый домик, собираясь разрушить царившее в нем счастье. Он услышал, как его жена, готовя, поет вместе с младшими детьми. Джай и Рамита не вернутся с рынка до вечера. Схватившись за дверь, Испал хрипло поблагодарил Викаша и махнул ему на прощание. Полный энергии, Викаш ринулся прочь. А вот Испал чувствовал себя совершенно измотанным, словно вновь пересек пустыню почти без еды и воды, глядя, как его люди умирают. Однако именно это воспоминание наконец придало ему сил. Не зря я обманул смерть в двух священных походах. Я жил ради этого момента.

Глубоко вздохнув, он позвал жену.

5. Почтительная дочь

Лакх

К югу от пустынь лежит обширный, густонаселенный край. Его жители называют себя лакхийцами – имя, происходящее от слова «лак», которое ныне означает в их языке «сто тысяч», однако раньше значило просто «много». Они – Те, Кого Много… И воистину это является правдой! В этом краю вы увидите все: добродетель и порок, любовь и ненависть, благочестие и деспотизм. Вы увидите как богатство и блеск, так и самую ужасающую нищету. Яркие ощущения, которые вы испытаете там, останутся с вами навсегда.

Визирь Дамукх из Миробеза, 634

Аруна-Нагар, Баранази, Северный Лакх, континент Антиопия

Рами 1381 (сентинон 927 на Юросе)

10 месяцев до Лунного Прилива

На левом запястье у Рамиты Анкешаран был браслет из красной нити с вплетенными в него шипастыми семенами бычьего ореха – подарок Казима Макани в честь их помолвки. Тихо напевая, она жарила арахис на продажу. От солнца ее темную кожу и волнистые черные волосы защищал бледно-желтый платок-дупатта, достаточно тонкий для того, чтобы видеть сквозь него, что, однако, не мешало ему скрывать лицо девушки. Ее шаровары и блуза тоже были желтыми, хотя их осыпал пепел от костра. Ее ладони уже взялись мозолями от долгих лет ручного труда, а босые подошвы стали твердыми как камень. Рост девушки был меньше пяти футов – не низкий и не высокий по местным меркам. Напевая песню о любви, она думала о Казиме.

Стоя у прилавка, брат Рамиты Джай продавал их товар: травы, специи и жареные орехи, паан[3] и пирожки с семенами, которые мать испекла утром. Доход от торговли отца был непостоянным, потому именно продажа товаров на рынке позволяла им зарабатывать на повседневную жизнь. Их окружали тысячи человек: покупатели, продавцы, воры, наемные работники, солдаты и даже группка амтехских женщин в накидках-бекирах, так что они не замолкали ни на минуту. Джай тараторил без умолку, торгуясь за каждое зернышко:

– Здравствуйте, сахиб, хотите взглянуть? Смотреть можно совершенно бесплатно!

Продавцы все время переговаривались друг с другом. Рамита в данный момент ругалась с мальчишкой за соседним прилавком, который был недоволен дымом от ее костра; он уже один раз пытался потушить его.

Мимо нее все время проходили знакомые: женщины с детьми на руках; юноши, изображавшие, что ищут работу, хотя взаправду просто бездельничавшие. Все они спрашивали Рамиту, когда она выйдет замуж.

– Скоро! – отвечала она. – Отец пообещал, что начнет заниматься приготовлениями к свадьбе после Ай-Ида. Очень скоро!

Так обещал отец. Ей уже исполнилось шестнадцать, и Рамита сгорала от нетерпения. Казим был таким красивым и внимательным. Он наполнял ее жизнь смыслом. Они все время украдкой целовались, но девушке хотелось большего.

Она воздела глаза к небу, молясь, чтобы время ускорилось, однако вскоре ее внимание привлекло едва заметное движение.

– Эй! – крикнула Рамита на маленькую макаку-резуса, подкравшуюся к углу ее циновки. – Даже не смей!

Она махнула кулаком, тем не менее наглая маленькая тварь, обнажив зубы, схватила пригоршню арахиса и была такова. Молнией промчавшись по рынку, она запрыгнула на плечи к уличному артисту.

– Эй, держи свою мелкую воровку под контролем! – крикнула девушка ему. – Верни сейчас же! – заорала она вновь, увидев, как тот отбирает у мартышки орехи.

Однако артист лишь самодовольно ухмыльнулся и положил их себе в рот.

– Эй, сестренка, еще перцев чили! – позвал ее Джай, не оглядываясь. С ним одновременно говорила целая толпа старух. Подняв мешок, Рамита забросила его на тележку, служившую им прилавком. Боги, как же жарко! У них, по крайней мере, был навес. Температура повышалась, и вид торговавших с покрывал бедняков становился все более и более измученным.

– Рамита, – услышала она, и ее сердце подпрыгнуло.

Она увидела опершегося на тележку Казима, державшего в руках биту для игры в каликити. Казим сверкнул зубами, ослепительно-белыми на фоне короткой бородки и усов, придававших ему столь восхитительно-распутный вид.

От одного взгляда на него кожа девушки стала влажной, а в животе у нее все перевернулось.

– Казим.

Его глаза были темными, серо-черными, красивыми, как эбен. Он подбрасывал биту в руке.

– Я иду играть в эту лакхскую игру, которую вы так любите. Можешь одолжить мне своего брата?

Джай с надеждой посмотрел на Рамиту.

– Ну…

– Ты уже закончила готовить, – выпалил Джай. – Теперь тебе остается лишь торговать, пока товар не закончится. Уже почти время обеда. Гурия тебе поможет. – Гурия была сестрой Казима и ее лучшей подругой. – Прошу, сестренка…

Казим с надеждой улыбнулся, и Рамита не смогла им отказать.

– Ой, ну хорошо. Идите же, идите! – Хлопнув в ладоши, она посмотрела на лицо любимого. – Идите развлекайтесь. Мужчины со своими непонятными играми.

Впрочем, говоря это, Рамита хохотала.

Казим благодарно коснулся ее руки. От этого потаенного знака близости девушка запылала и взмокла одновременно. Казалось, сам воздух пел. Двое юношей побрели прочь.

– Только посмотри на них, – рассмеялась Гурия. – Мальчишки что, никогда не взрослеют? Даже твой отец любит махать этими дурацкими битами. Кстати, ты видела, как он уходил с Викашем Нурадином?

Гурия была выше Рамиты и более пухленькой. Некоторые мальчишки постарше плохо к ней относились из-за того, что она была чужестранкой, исповедовала амтехскую религию и имела больного отца, однако Казим яростно ее защищал, а дважды с ним не решался связываться никто. На Гурии была накидка-бекира, полностью скрывавшая ее тело.

– Почему мы, женщины амтехской веры, должны носить на себе эти нелепые душные палатки, в то время как вы, омалийки, можете ходить полуголыми, и никто вам ничего не скажет? – пожаловалась она, хотя сегодня ее капюшон был отведен назад, открывая чувственное лицо.

Она быстро обняла Рамиту, и обе обернулись к толпе покупателей. Пора было браться за дело.

Так они провели весь день, отправившись подремать, едва солнце начало припекать особенно сильно, а ряды покупателей поредели, и вернувшись, когда светило стало клониться к горизонту. Пришло время убирать товар, а Казим и Джай все еще не воротились. Беззлобно ругая их, девушки взялись складывать в тележку то, что не успели продать за день, и кухонную утварь. Грязная земля была усыпана мусором, а каждая стена на рынке, у которой ничего не стояло, – мокрой от мочи. Сгущались сумерки. Наступая на жеваный паан, девушки возвращались домой, катя тележку по остывающим улицам. Вокруг носились игравшие в догонялки дети. Мимо них проплелся запряженный в большую телегу старый верблюд; погонщик спал у него на спине. Солдаты выкрикивали им грубые предложения, в ответ на которые Гурия едко огрызалась. Догоравшие факелы наполняли переулки дымом. Рамита мысленно подсчитывала выручку за день: около шестидесяти рупалов – по меньшей мере, в три раза больше, чем обычно. Накануне фестивалей торговля всегда шла хорошо. Отец будет доволен. Возможно, он ушел, чтобы купить у Викаша подарки? Он всегда находил на рынке безделушки, которые их радовали, а торговаться так, как он, не умел никто.

Пробираясь сквозь толпу, они наконец оказались у невысоких ворот, которые вели в маленький дворик, заваленный всяким барахлом. Отец Рамиты был настоящим скопидомом. Над этим хламом возвышалось узкое каменное жилище Анкешаранов. Оно было высотой в три этажа и имело подвал, однако ширина его не превышала десяти футов. С обеих сторон дом был зажат соседними. Дед Испала сначала снял, а затем выкупил его. Их семья постепенно обживала этот дом, пока сама не стала его частью. Они чинили и обновляли свое жилище каждый сезон, упорно трудясь и смешивая собственный пот со строительным раствором. Когда Рамита и Казим поженятся, они займут вторую спальню на верхнем этаже, пока не отстроят еще один этаж для себя. В этом доме они проведут всю свою жизнь, как в ней провели ее дед и отец Рамиты. Пока что она делила вторую спальню с Гурией, а юноши спали на крыше. О собственном уголке не приходилось и мечтать.

Этим вечером дом казался каким-то странным. Обычно мать Рамиты была на кухне с детьми, с аппетитом ужиная и ворча, пока Испал с Разом курили и пили на заднем дворе. Девушки с любопытством переглянулись. Войдя на кухню, Рамита прикрикнула на младших, призывая их к порядку. Гурия, забрав из тележки кухонную утварь, принялась ее мыть. Затем она стала кормить детей, а Рамита, прихватив ведро, отправилась в переулок за водой.

Когда она вернулась, в доме уже восстановилось подобие порядка. Гурии удалось уговорить девочек убраться, а мальчики повторяли слова, выведенные на принесенных ими из школы аспидных досках, – фразы об уважении к родителям из омалийской священной книги.

«Ха! А мои-то родители где? – подумала Рамита. – Уединились наверху? А где Раз? А Джай с Казимом? Что вообще стряслось?» Поднявшись по узкой лестнице, она несмело постучала в дверь родительской спальни.

– Отец? Матушка? Вы там?

Рамите показалось, что она слышит плач матери, и девушка в растерянности схватилась за сердце.

– Матушка? Что происходит?

Дверь распахнулась, и открывший ее Испал обнял дочь своими большими мягкими руками. Рамита посмотрела на него и на мать, рыдавшую на кровати.

– Отец?

Отец крепко прижал ее к себе, а затем отстранил, держа на расстоянии вытянутых рук. В его ласковом взгляде читалась неуверенность, а губы двигались так, словно он мысленно спорил сам с собой. Наконец он заговорил, и от его слов Рамите стало по-настоящему страшно.

– Лучше тебе войти, дочь, – произнес он.


Спустя час Рамита, шатаясь, вышла из спальни родителей и, оказавшись в их с Гурией комнате, рухнула на свою кровать. Заливаясь слезами, она едва не визжала. Эту комнату она должна была разделить с Казимом. Однако теперь они не разделят ее никогда. Гурия кричала на ее отца, пытаясь заставить его изменить свое решение, а соседи, перепуганные шумом, орали на них на всех. Прекратив бесполезные попытки что-то объяснить, Испал просто прижал ее к себе так сильно, что она едва могла дышать.

Почему отец так с ней поступил? Разве она не была хорошей девочкой? Разве Казим не был ей обещан? Обещан! А теперь его у нее отбирали. И ради чего? Разве у них не было столько денег, сколько им хотелось? Разве все это золото принесет им еще больше счастья? Пусть его и было очень много, больше, чем она могла себе даже представить… Омалийским девушкам полагалось давать приданое, а не быть купленными за него самим. Да еще и стариком, чье имя отец отказывался даже назвать.

Соскользнув с кровати, она упала на колени и стала засыпать богов вопросами. Ее надтреснутый шепот все время прерывался всхлипами. Боги обитают в тишине, всегда говорили их гуру. Так где же они теперь? «А может быть, ты просто эгоистка? – с укором задавала Рамите вопрос какая-то крошечная ее частичка. – Чувствовала бы ты что-то подобное, если бы тебе сказали, что Гурии велели вступить в ужасный брак, чтобы сделать нас всех богатыми? Почтительная дочь должна покорно выходить замуж, чтобы улучшить положение своей семьи».

Но она так мечтала – мечтала о любви на веки вечные. Отец обещал!


Когда Рамита услышала, как Казим и Джай входят в дом, было уже совсем поздно. Она лежала на своем тюфяке, не обращая внимания на тихое похрапывание Гурии и стараясь перестать чувствовать вообще что-либо. Девушка как раз мечтала о том, чтобы у них в комнате оказался кальян с гашишем, который она бы курила до тех пор, пока мир не исчезнет, когда до ее ушей донесся звук задвижки и тихий смех.

Испал ждал их, и вскоре в доме вновь поднялся крик. Когда Казим злился, его нельзя было спутать ни с кем иным; он изливал свою ярость, и его не волновало, слышал ли это кто-нибудь посторонний. Рамита почти видела его пылающие глаза и распахнутый рот. Казим всегда был вспыльчив, но обычно легко отходил. Однако ничего подобного ей раньше слышать не доводилось – он просто обезумел, сыпля проклятиями и швыряясь вещами. Соседские мужчины сбежались посмотреть, что стряслось. Завязалась драка. Девушка видела в окно, как Казима выкинули в переулок и он ринулся прочь, все еще размахивая кулаками. Это было ужасно.

После такого Рамита заснуть уже не смогла. Шли часы, а она, шокированная, так и лежала в неверии. Перед самым рассветом в дверь негромко постучали и в комнату вошел гуру Дэв. Гурия выскользнула наружу, оставив подругу наедине со старым мудрецом, который был ментором и духовным наставником их семьи. Несмотря на весь гнев, который Рамита ощущала, она опустилась на колени у его загрубевших ног и уважительно выслушала его слова. Дэв говорил о жертвенности, о маленьких каплях воды, наполняющих океаны, о бытии частью чего-то большего. Почтительная дочь подчиняется, напоминал он. Гуру говорил о посмертной награде за добрые дела, которая в Раю ждет даже самую простую из девушек. Говорил о трудах ее родителей и их предков, о том, как горды они будут, глядя с небес на нее, обеспечившую будущее своей семье и возвеличившую ее.

– А этот старый феранг – он ведь не сможет прожить долго. Кто знает, как повернется твоя жизнь после этого? Представь, как через несколько коротких лет разлуки ты вернешься богатой вдовой, укутанной в шелка. Представь счастливое воссоединение.

В устах говорившего успокаивающим голосом старика это звучало разумно. Так, словно она действительно могла это сделать и что поступить подобным образом было правильно. Однако затем ей вспомнились полные боли глаза Казима, его окровавленное лицо со следами от кулаков соседей. Она слышала его безумные, полные тоски крики. Девушка задумалась, где он сейчас, одиноко бродящий в холодной тьме с мыслью о том, что его будущее разлетелось на тысячу осколков.

Утром Рамита обнаружила, что заснула у ног гуру Дэва, который и сам задремал, сидя в кресле. Она ощутила на себе взгляд Гурии. Рамита слабо улыбнулась ей, и их глаза встретились. В животе у девушки урчало, а ее мочевой пузырь требовал, чтобы его опорожнили. Жизнь не желала останавливаться. Осторожно встав, Рамита сняла браслет, подаренный ей Казимом в день помолвки, и бережно отложила его. Гурия молча взяла ее за руку, и они тихо отправились вниз, чтобы умыться и встретить новый день.


Прошло два дня, а празднование Ай-Ида все продолжалось. В Северном Лакхе многие исповедовали амтехскую веру – даже здесь, в Баранази, на священной реке. По всему городу раздавался бой барабанов. Гурия отправилась помогать отцу. Казим домой так и не вернулся; его никто не видел уже два дня.

Перед рассветом детей помыли под водокачкой в переулке. Танува принесла душистое мыло, и Рамита с привычной грацией помылась на улице, не показывая обнаженного тела. Помыв голову, она выжала воду из волос. Мать и тетушка Пашинта нанесли на ноги, кисти и предплечья Рамиты рисунки хной, после чего одели в ее лучшее сари. Затем вся семья отправилась на священную реку Имуну, чтобы благословить всходившее солнце и бросить в темные воды цветы календулы. Вокруг них возносили утреннюю молитву другие горожане. На Джае были его чистейшая белая курта[4] и тюрбан, однако выглядел он усталым и угрюмым, то и дело мрачно поглядывая на отца. Рамите хотелось, чтобы он смягчился: его злость все равно не могла ничего изменить, зато поддавала жару и без того накалившимся отношениям в семье. Она и так едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, а от гнева ее брата становилось только хуже.

Омыв пальцы в священных водах Имуны, Рамита прикоснулась ими к своим лбу, губам и груди. Я смогу.

Ночью она смирилась с судьбой, на которую ее обрекли. Ей будет трудно – она все еще не могла думать о Казиме без слез, – но она выдержит. Она взойдет на этот костер, как повелели ей боги. А когда старик умрет, она вернется к любимому Казиму. Ожидание не будет долгим. Она выдержит.

Рамита понимала, что все соседи украдкой поглядывали на них. Отец никому не назвал имя жениха, поэтому пошли слухи. Каждый знал, что Анкешараны подрались с Макани, а теперь расторгли помолвку, которая могла связать их навсегда. Будущий муж Рамиты должен был прибыть сегодня в полдень, и каждая хозяйка, из чьих окон не просматривался их двор, найдет повод для того, чтобы выйти в переулок в назначенный час. Догадок звучало множество, произносимых как шепотом, так и вслух. Какой-то могольский принц увидел Рамиту на рынке и влюбился? Или у нее просто был другой ухажер? Предположений было столько же, сколько соседей, однако правду знали лишь Испал, Танува и Рамита. Этот секрет точил девушку изнутри, хотя, по правде говоря, имя ее будущего мужа было для нее лишь далекой легендой, в которую она с трудом могла поверить.

Шум снаружи перерос в галдеж, когда Джай впустил солдата, пришедшего из дворца бараназийского раджи узнать, из-за чего переполох. Девушка смотрела, как отец успокаивает его и дает ему денег. К облегчению Испала, солдат ушел. Живот Рамиты продолжало сжимать, пока она не направилась к отхожему месту и не вытошнила весь свой завтрак. Она представляла, что думают соседи: «А, уже потеряла невинность, маленькая шлюшка. Кто бы сомневался, что от нее нельзя ждать ничего хорошего». Это было так несправедливо. Казим, мой принц, где же ты? Забери меня из всего этого!

Наконец, когда солнце, встав над домами, залило светом их двор, в переулке раздался топот сапог. Разговоры снаружи зазвучали громче, а затем стихли, как и шаги. С пепельно-серым лицом Испал встал и махнул Тануве рукой, чтобы та выпроводила из комнаты детей, пока Джай возился с воротами. Ощущая во рту горький привкус желчи, Рамита вцепилась в руку отца, не в силах сдвинуться с места.

Вошедший в ворота человек выглядел настоящим гигантом. Он был больше шести футов ростом, а из-под его синего плаща выглядывали шлем и доспехи. Лицо мужчины было мрачным, и на нем виднелся шрам, однако кожа его сохранила отчетливо белый цвет. Феранг! Рамита задрожала от страха. Она никогда до этого не видела белых людей, и он показался ей… уродливым. Странным. Грубым. Человек обвел взглядом полный народу двор, окна, из которых глазели зеваки, и Рамита прочла на его чужеземном лице недовольное выражение – реакцию телохранителя, озабоченного безопасностью. Он махнул рукой, и во двор вошли еще несколько солдат. Затем человек впустил Викаша Нурадин-сахиба, друга отца Рамиты. А вслед за ним во двор вошла фигура в капюшоне, очень высокая, но худая и согбенная.

Трясясь, девушка не выпускала руку отца, с которого ручьями лился пот. Она не могла оторвать глаз от человека в капюшоне. Это он? На нем была кремовая мантия, а вот лицо под его капюшоном разглядеть было невозможно. Кремовый и белый были цветами траура, а он надел их на обручение. Что это – оскорбление или просто невежество? В руках он держал эбеновый посох с металлическим набалдашником, украшенный серебром. Был ли он волшебным? Правда ли этот человек – ядугара, волшебник? Правда ли он – Антонин Мейрос из легенд? С каждым мгновением страх девушки усиливался.

Когда Испал повел ее вперед, она почувствовала, что на них устремлены взгляды всех соседей. Испал обменялся с человеком в капюшоне несколькими словами, однако они говорили так тихо, что она не могла ничего разобрать. Если старик ей что-то и сказал, то Рамита этого не услышала. Убрав с ее лица вуаль, сухая рука приподняла ее подбородок. Девушка глядела в капюшон, под которым красный драгоценный камень пульсировал подобно глазу демона. Она издала тихий вздох. Ей захотелось броситься бежать так сильно, что она чуть не упала, однако рука Испала крепко держала дочь.

Хорошая девочка.

Говоривший в ее разуме чужой голос звучал тепло и одобрительно, однако Рамита едва не закричала от страха.

– У нее красивое лицо, – сказал человек вслух на лакхском. Его голос казался древним и увядшим. – Ты делаешь это добровольно, девочка?

– Ага-а, – выпалила Рамита.

Она сумела разглядеть под капюшоном бледное, покрытое морщинами лицо и клочковатую белую бороду. Жутковатое зрелище.

Капюшон повернулся к ее отцу, и Рамита смогла вдохнуть.

– Очень хорошо, мастер Анкешаран. Она подойдет. Начнем церемонию.

Похоже, этот человек считал, что все произойдет сейчас.

Испал покачал головой:

– Ох нет, сахиб. Нужно все подготовить. Моему гуру были посланы знаки. Все произойдет за день до Священного Дня.

– Исключено! – просипел ядугара. – Я должен немедленно вернуться на север.

Лицо Испала приняло беспомощно-извиняющееся выражение, которое Рамита часто видела, когда он торговался на рынке, и девушка внутренне подивилась выдержке отца.

– Ох нет, сахиб. Церемония должна пройти так, как сказал гуру Дэв. Это традиция.

Мейрос повернул свой казавшийся пустым капюшон к Викашу.

– Это так?

– О да, сахиб.

Мейрос раздраженно фыркнул.

– «О да, сахиб, ох нет, сахиб», – пробормотал он, а затем тяжело вздохнул. – Очень хорошо. Мастер Викаш, займитесь приготовлениями. Все должно согласовываться с капитаном Кляйном. Это ясно?

– О да, сахиб.

Вновь фыркнув, Мейрос огляделся:

– Есть ли еще какой-то ритуал, который следует провести здесь?

Испал, похоже, был в смятении. Он сделал знак гуру Дэву. Они вполголоса о чем-то поспорили и затем во двор вынесли поднос с изображением Парвази и Сив-лингамом[5]. Гуру Дэв окунул палец в чашу с киноварью и, прикоснувшись ко лбу Рамиты, оставил на нем знак бинди. Затем он в нерешительности замер при виде рубина на лбу Мейроса.

– Довольно, – послышался свистящий голос. – У меня нет на это времени. Я считаю нас помолвленными. Ты согласна, девочка?

Вздрогнув, Рамита поняла, что он обращается к ней.

– Ага-а. В смысле, да, господин, – пролепетала девушка, не смея ему возразить.

– Значит, мы закончили? – спросил Мейрос вялым, но в то же время раздраженным голосом.

Испал поклонился.

– Да, мастер, – ответил он, запинаясь. – Выпьете с нами чая? Мы приготовили…

– Думаю, нет. Хорошего дня, мастер Анкешаран.

С этими словами он удалился так же быстро, как и пришел. На улице осталась лишь толпа любопытных, обсуждавших увиденное и задававших вопросы: «Кто он? Как выглядит? Ты его видел? А я – видел. Он – принц из Локистана, как я тебе и говорил! Ну, я видел…»

Какое-то мгновение Испал стоял, пошатываясь и покусывая губу.

– Ну, полагаю, он привык к чему-то получше, – сказал он Тануве, которая с обиженным видом стояла с другой стороны стола, ломившегося от сказочных яств, приготовленных ею, Рамитой и Пашинтой в течение двух дней. – Как вскоре привыкнешь и ты, – добавил он шепотом, обращаясь к дочери.

Рамита вся тряслась, пылая гневом из-за того, что старик просто ушел, проявив неуважение к чувствам ее семьи и даже не задумавшись о том, сколько души и труда вложено в поистине райские кушанья. Эти феранги вообще способны к сопереживанию? Какое бесстыдство! Рамита сверкнула на отца глазами.

– Мне он показался грубым, – сказала она прямо, и Испал поморщился. – Грубым и невежественным. Он мне не нравится.

Раздосадованная девушка удалилась прочь, ища уединения в своей комнате.

Где же ты, Казим? Разве ты не прилетишь ко мне, взмыв над крышами домов подобно Хану-Обезьяне, чтобы спасти меня от злого короля демонов? Где ты, Казим? Почему не придешь ко мне?

6. Слова огня и крови

Религия: амтехская

Ахм сотворил Урт, создал на нем все хорошее и добродетельное и поставил человека во главе его. Все вещи проистекают от Ахма. Так пускай на наших губах всегда будут эти слова: «Восславим же Ахма!»

Калиштам, священная книга амтехцев

За каждое зло, что совершишь ты в этом мире, тысячу раз воздастся тебе в Хеле. Но каждое совершенное тобой добро тысячу раз вернется тебе в Раю. А тот, кто умрет, сражаясь за Ахма, пребудет с Ним в вечности.

Калиштам, священная книга амтехцев

Аруна-Нагар, Баранази, Северный Лакх, континент Антиопия

Шаввал 1381 (октен 927 на Юросе)

9 месяцев до Лунного Прилива

На окраине Баранази стоял выстроенный из красного кирпича Дом-аль’Ахм. Он располагался в самом сердце трущоб-джхагги, где жило большинство амтехцев. Каким образом могол мог быть амтехцем, если большинство его амтехских подданных жили в нищете, было для Казима загадкой. Впрочем, у него сейчас были более важные дела, чем размышления о подобных вещах: юноша пытался понять, как и почему его жизнь перевернулась с ног на голову.

Последние четыре дня он провел в Дом-аль’Ахме, поскольку идти ему больше было некуда. И Казим был не одинок: сюда стекались многие бездомные в поисках ночлега и бесплатной еды. Кошелек юноши опустел после трех дней отчаянных попыток забыть о произошедшем или хотя бы притвориться, что ему все равно. Он пел, танцевал – и да, познавал ласки продажных шлюх. Теперь Казим сгорал со стыда. Как мог он вернуться домой после того, как наговорил столько гадостей? Как мог взглянуть в лицо Джаю? Вновь встретиться с Испалом? А Рамита? Что он ей скажет после всего, что натворил?

Испал Анкешаран сражался бок о бок с его отцом; он вынес Раза Макани с поля боя, и именно благодаря ему тот выжил. Без него они с Гурией не родились бы. Он был обязан Испалу самим фактом своего существования. Испал отворил им, беженцам, двери своего дома. Он радовался их с Гурией рождению, оплакивал смерть их матери. Казим полюбил его как второго отца.

А еще он полюбил дочь Испала – тихую, с нежным лицом, но при этом очень упрямую. Рамита была младше его на шесть лет, однако Казим ждал. Когда ей исполнилось четырнадцать, он попросил ее руки. Все были счастливы. Их улица гуляла несколько дней. Когда ей исполнилось шестнадцать, их родители решили, что они поженятся. Свадьба ожидалась этой осенью. А теперь Рамиту вырывали у него из рук…

Кто этот человек? Почему ему позволили совершить такое? Дело явно было в деньгах, но за какую сумму Испал отрекся от дружбы с Разом, своим побратимом? Отвечать на этот вопрос не хотел никто, и это сводило Казима с ума.

Рассветало, когда молодой мужчина сел рядом с ним на пол Дом-аль’Ахма, скрестив ноги на подогревавшемся камне. Казим последние двадцать лет спал, прижав колени к животу. Теперь же он был голоден как волк и ужасно хотел пить.

– Ты голоден, брат? – спросил юноша, дружелюбно улыбнувшись в свою короткую курчавую бородку и небольшие усики. Его белая курта выглядела неряшливо, а головной убор в синюю клетку указывал на то, что он из Геббской долины. – Хочешь поесть?

Казим молча кивнул. «Наверное, я выгляжу таким же жалким, каким себя ощущаю», – подумал он.

– Меня зовут Гарун. Я учусь здесь на богослова. Мы – братья по вере, Казим Макани.

Ему известно мое имя. Казим почувствовал легкое любопытство. Гарун… Это было дхассийское имя. Он согласился пройти вместе со своим новым знакомым за Дом-аль’Ахм, где толпились сломленные, отчаявшиеся люди всех возрастов, дожидавшиеся еды. Они были настолько измотаны, что даже не дрались за место в очереди.

Гарун нашел ему табурет в углу, оттеснив мужчину, подоспевшего туда раньше их, спокойным, но властным жестом.

– Подожди здесь, друг мой, – произнес он и вскоре вернулся с тарелкой черного дала[6], чапати[7] и холодным чаем-масалой. Казим едва не расплакался.

– Почему ты здесь, Казим Макани? – спросил Гарун мягко, пока Казим жадно поглощал еду. – Что с тобой случилось?

Когда Казим частично насытился, к нему вернулось осознание необходимости быть осторожнее.

– Прошу простить меня, брат, но откуда ты знаешь мое имя? Я не узнаю тебя.

Впрочем, теперь, всмотревшись в его лицо, Казим вспомнил, что видел Гаруна, наблюдавшим за игроками в каликити и трудившимся в Дом-аль’Ахме.

– Я – сын Ахма, изучающий Священную Книгу. Я стремлюсь служить Богу. – Гарун пожал плечами. – Это все, что тебе нужно знать. Я увидел твое бедственное положение, услышал о том, как бесчестно с тобой поступили, и опечалился. Я искал тебя.

– Зачем?

– Разве желания совершить доброе дело недостаточно?

«Не в этом мире», – подумал Казим с подозрением.

Гарун улыбнулся:

– Наша община возлагает на тебя большие надежды, Казим. Ты – талантливый человек, душа, что ярко сияет среди людей. Я хотел напомнить тебе, что Ахм тебя любит. Хотел отвести тебя домой.

– У меня больше нет дома.

– Я здесь, чтобы привести тебя домой к Ахму. – Гарун указал на небо. – Расскажи мне, что с тобой сотворили, друг мой.

Казим подумал, что ему не следует ни о чем рассказывать. Он должен был быть со своими отцом и сестрой. Был ли дом Испала по-прежнему и их домом, или же они теперь жили на улице? Никчемный же он сын и брат, если, обезумев от горя, ни разу даже о них не подумал. Однако, взглянув на Гаруна, он ощутил отчаянную потребность снять груз с души. Наверное, если выговориться, станет легче


Стояла чудесная погода. Они играли в каликити против мальчишек Санджая с Коши-Вихара, менее крупного рынка, расположенного в полумиле к югу. Санджай был ровесником Казима и считался «раджой» Коши-Вихара, точно так же, как Казим верховодил среди молодежи с Аруна-Нагара. Они состязались годами, и за это время стали не просто соперниками, а почти что друзьями. Почти. Санджай вызвал их на игру, рассчитывая на то, что мальчишки-амтехцы будут ослаблены месячным постом, однако Казим перед самым рассветом наелся так, словно это была его последняя трапеза на земле. Конечно, это придало ему сил и способствовало ошеломляющей победе. Как зачастую случалось и раньше, после игры завязалась драка, которая привычно закончилась примирением. Они нашли дхабу[8], где торговали самым лучшим привозным пивом из того, что производилось варварами-рондийцами, и устроили настоящую гулянку.

К тому моменту, когда Казим и Джай вернулись домой, у них все плыло перед глазами от выпитого алкоголя. Испал Анкешаран ждал парней, чего не делал никогда – он всегда говорил, что они взрослые и могут делать, что хотят. Однако в этот раз он дождался их, чтобы сообщить Казиму новость, скосившую его под корень.

«Рамита будет отдана другому».

«Мы разбогатеем так, как не смели даже мечтать».

«Он – старик, который долго не протянет».

«Нет, я не могу сказать тебе, кто он».

«Твой отец понимает».

Ярость Казима переросла в бешенство. Он помнил, как схватил Испала за горло – человека, который дал ему так много, – и тряс его как пса. Как ударил Джая, когда тот попытался их разнять. Помнил, как звал Рамиту, звал ее вновь и вновь – однако на его зов пришли лишь соседские мужчины, избившие его до крови и отобравшие у него его нож. Они били его руками и ногами, били до потери сознания. А затем они выбросили его в переулок в квартале от дома. Он очнулся в луже холодной коровьей мочи, окровавленный, избитый и грязный.

Как он мог вернуться домой после такого?

– Ты не можешь доверять этим омалийцам, – сказал Гарун. – Они – безбожники, понимающие лишь язык денег. Им доверять нельзя.

– Рамита так прекрасна – прекрасней рассвета, – ответил Казим. – Она любит меня. Она ждет меня. – Юноша сумел встать. – Я должен найти ее.

Схватив Казима за рукав, Гарун вновь усадил его.

– Нет, это небезопасно. Они не будут тебе рады. Испугаются, что ты все испортишь. – Наклонившись вперед, он заговорил тише: – Ты знаешь, кто этот феранг?

Казим покачал головой:

– Нет, его имени я не знаю. Мне никто ничего не сказал.

Гарун, казалось, был немного разочарован. Казим угрюмо опустил взгляд, не желая больше говорить. Он не хотел рассказывать Гаруну, что провел три дня Ай-Ида в самых злачных местах джхагги, напиваясь, куря и сношаясь со шлюхами, спустив на это все до последней монеты. Это было слишком позорно.

Гарун посмотрел на него с пониманием.

– Идем, брат, – сказал он мягко. – Давай помолимся вместе.

Снаружи голоса Божьих Певцов призывали верующих обратно в лоно Ахма. Казим, чье тело насытилось, однако душа была пуста, позволил новому другу отвести себя туда, где он смог опуститься на колени и молить Ахма о том, чтобы его Рамита вернулась к нему.

Или чтобы свершилось возмездие.


Богослов читал Калиштам, главу под названием «Слова огня и крови». Она была написана пророком из Гатиохии, где безусловная вера прививалась людям с рождения. Это был поэтический поток, с незапамятных времен использовавшийся для оправдания и восславления любой войны. Конвокация сказала свое слово, и старый каменный свод охотно откликнулся на призыв к оружию. Против ферангов был объявлен шихад. Казим почувствовал себя обновленным. Теперь он не один – у него появились братья, разгневанные на окружающий мир так же, как и он сам, пусть причина их гнева и была более возвышенной, чем украденная невеста.

– Что думаешь? – спросил Гарун, когда они сели пить кофе в крошечной дхабе на базаре Гешанти, где большинство торговцев и покупателей оказались амтехцами. Все мужчины вокруг были в белом, а женщины – в черных накидках-бекирах.

– Смерть ферангам! – гаркнул Казим, чокаясь с ним крошечной чашкой густого черного кешийского кофе.

Казим никогда раньше по-настоящему не задумывался об иностранцах. Да, его отец был кешийцем, покинувшим родину из-за ферангов, – однако теперь их дом был здесь, в Баранази. Гурия даже не молилась Ахму. Она вела себя как омалийская девушка, носила сари, ходила с бинди на лбу и танцевала лакхские танцы.

Гарун покачал головой:

– Послушай себя, Казим! Ты говоришь «смерть ферангам», но единственная, о ком ты по-настоящему думаешь, – это твоя девушка. Разве ты не видишь, что твоя трагедия – это часть одной большой несправедливости? Ты – молодой человек огромной отваги и яростной решимости. Не растрачивай себя на отчаяние. Ахм взывает к тебе, ждет, что ты навостришь уши и услышишь его. Ты нужен Ахму.

– Почему я?

– Я долго за тобой наблюдал. Ты – прирожденный лидер, вся молодежь идет за тобой. Ты во многом преуспел: бегаешь как ветер и сражаешься как питон. Ты необыкновенно одарен, Казим! Отложи свой фривольный образ жизни и наметь себе серьезные цели, остальные молодые люди последовали бы за тобой. Ты ищешь путеводную звезду. И эта звезда – Ахм. Тебе нужно лишь открыть ему свое сердце.

Казим уже слышал подобные речи от богословов, однако всегда говорил себе: «Да, возможно, но я женюсь на омалийской девушке, и у нас будут сотни детей». Это по-прежнему было его мечтой – и даже больше. Это было его судьбой. Одна гадалка, старуха, выглядевшая древнее самого времени, сказала, что его судьба – жениться на Рамите. Так как ее могли у него забрать? Казим будет на ее свадьбе – о да! Он посмотрит ей в глаза и спросит ее, любит ли она его, и Рамита скажет «да». А затем он убьет этого чужака и вернет свою законную невесту. Казим принял такое решение во время сегодняшней утренней молитвы. Любовь победит. Он был в этом уверен.

Должно быть, какая-то из этих мыслей отразилась у него на лице, потому что Гарун недовольно вздохнул и покачал головой.

– Ты должен присоединиться к шихаду, брат. Должен изучить путь меча. Должен помочь нам вдохновить местных мальчишек и убедить их отправиться на войну. Скажи, что присоединишься к нам, брат.

Казим твердо встретил пристальный взгляд амтехского юноши. Я должен согласиться, но моя судьба – это Рамита… Он кивнул.

– Позволь мне об этом поразмыслить. Моя сестра – и мой отец… Я не знаю, где они. Я забыл о своем долге перед ними. А Рамита – она все еще любит меня. Я знаю это!

Глаза Гаруна затуманились, однако затем он пожал плечами:

– Тогда позволь мне помочь тебе, друг мой, и если все окажется так, как ты говоришь, – то просто замечательно. А если нет… ты присоединишься к шихаду, брат?

Казим сглотнул. Если все обернется подобным образом – то куда еще мне податься?


Казим и Гарун обошли все гхаты, ступени, спускавшиеся к самой воде, ища Раза Макани. В Баранази и жизнь, и смерть были неразрывно связаны с Имуной. Город стоял на западном берегу реки, которая текла с севера на юг. Воды ее уже были грязными: по утрам на берег выходил помолиться, помыться и почиститься почти весь город, и вниз по течению плыли все мыслимые и немыслимые виды грязи и отбросов. Люди побогаче предпочитали встречать рассвет, сидя прямо на воде в маленьких лодках, чтобы не стоять в толпе черни. У местного принца была баржа, на которой он проводил ритуальные песнопения по случаю праздников. Сам принц был амтехцем, однако делал это, чтобы задобрить людей, большинство из которых исповедовало омалийскую религию.

К середине дня верующих и купальщиков сменяли прачки, стиравшие и сушившие одежду на камнях. Сборщицы навоза подбирали коровьи лепешки и скатывали их для последующего использования в качестве топлива. Люди из омалийских храмов приходили и уходили весь день, звоня в тяжелые храмовые колокола. Вниз по течению, у южной оконечности города, весь день горели погребальные костры. Оставшийся от умерших пепел сбрасывали в Имуну, и ее воды уносили его.

Солнце припекало все сильнее. Казим и Гарун обошли уже все любимые места Раза, однако никто не видел отца и сестру Казима с самого кануна Ай-Ида. Гарун предложил поискать их в храме Деваншри, где жрецы-целители организовали лазарет. Он остался ждать снаружи, а Казим зашел в храм; юноша не был приверженцем омалийской религии, однако все равно почтительно склонил голову перед статуей безмятежного бога-целителя. Из лазарета доносились тихие, жутковатые стоны больных. Глубоко вдохнув и прикрыв рот шарфом, он переступил порог.

Воздух был полон зловонных испарений и миазм. Одетые в оранжевые мантии жрецы и жрицы входили и выходили. Юные слуги все время носили воду из Имуны, чтобы мыть своих подопечных. Зал был полон больных, раненых, умирающих и стариков. Их руки пытались схватить проходившего мимо Казима. Прижавшись к стене, он смотрел, как двое мужчин несут трусившуюся от озноба старуху. Ее взгляд был невидящим, словно ей уже открылся потусторонний мир. Ощутив тошноту, юноша развернулся, чтобы уйти.

– Казим! Казим!

Подбежавшая к нему Гурия сначала крепко обняла брата, а затем дала ему пощечину. Казим тупо смотрел на нее. Его щека горела, однако разум был словно онемевшим.

– Где ты был, ленивый ушлепок?! – заорала она. – Я нашла отца на песке на другом берегу реки! Он пытался утопиться, но вода была недостаточно глубокой, а опиум так его одурманил, что он не подумал в нее лечь! – Девушка вновь обвила его руками. – Он умирает! Ты должен что-нибудь сделать!

Казим прижал сестру к себе. Некоторое время она всхлипывала, а затем повела его к безмолвной фигуре, лежавшей на соломенном тюфяке в углу. Их отец спал, крепко обхватив руками свой привезенный из Гебусалима солдатский шлем – круглый, с заостренным верхом и с изображением шакала на нашлемнике. Щеки защищала бармица. «Он будет твоим, когда ты станешь достаточно взрослым, чтобы носить его», – говорил Раз сыну, когда тот был ребенком, однако не доставал его уже много лет.

– Гурия, снаружи меня ждет богослов по имени Гарун. Скажи ему, что я нашел отца. Скажи, что я разыщу его после того, как сделаю то, что должен.

Гурия с любопытством на него посмотрела, однако затем кивнула. Вернувшись, она обнаружила Казима гладящим отца по лицу. По щекам ее брата текли слезы.

– Ты нашла Гаруна? – спросил он, не поднимая взгляда.

– Да. Он спросил меня, знаю ли я, за кого должна выйти замуж Рамита. – В ее голосе звучало раздражение. – Какое его дело?

– Он – мой друг, – ответил Казим. – Что лекари говорят насчет отца?

Гурия уселась, скрестив ноги, на грязный пол. Ее сальвар был весь замусолен.

– Они сказали, что от долгого лежания в воде у него началась лихорадка. Его легкие постоянно нужно очищать, так что они все время переворачивают его на живот и колотят его по спине, пока он не начинает отхаркивать мокроту и кровь. Мне каждый раз приходится все это убирать. А язвы у него на спине вновь воспалились. – В глазах девушки стояли слезы. – Думаю, в этот раз он и правда умрет.

Казим тоже так подумал.

– Я позабочусь о тебе, – сказал он машинально.

– Так, как позаботился в этот раз? Вот уж спасибо, старший брат!

Казим поморщился. Я это заслужил.

– Я позабочусь о тебе, обещаю!

– Ха! Я позабочусь о себе сама, благодарю. – Она выпятила подбородок. – Я буду сопровождать Рамиту на север. Мне не нужна твоя защита! – Она сердито на него посмотрела. – Испал приходил сюда ухаживать за отцом каждый день, как и Джай с Рамитой и Танувой. Приходили все, кроме тебя.

Казим опустил голову, закрыв пылавшее от стыда лицо руками. Однако даже сейчас он думал только о возможной встрече с Рамитой.

Но его надежды оказались тщетными. Рамита больше не появлялась: не было сомнений, что Гурия рассказала ей о его приходе. В лазарет наведывались лишь Джай и Испал, но он не смел даже взглянуть им в глаза. Лекари позволили Казиму спать на полу рядом с отцом и менять повязки на его язвах, которые гноились и источали смрад. Смрад источал весь мир. Сон Казима был слишком тяжелым, чтобы давать хоть какое-то отдохновение, и вскоре он слился с явью воедино. Его отец стонал, практически никого не узнавая, и периодически громко взывал к «пламенной женщине», пока его не успокаивали. Он много раз звал Испала, и Казим в конце концов начал чувствовать себя так, словно оказался в камере пыток, где его терзал неумолимый палач.

Конец стал для него благословением. Его отец проснулся, вновь зовя Испала, а затем забился в конвульсиях, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Прежде чем они успели перевернуть его, он дернулся и замер. Прижав отца к себе, Казим плакал навзрыд. В последний раз он так плакал, когда его еще ребенком держала на руках мать, вскоре покинувшая этот мир.

Когда юноша наконец пришел в себя, то увидел вокруг море темных лиц: лакхийцы и лакхийки смотрели на него. Затем они, как по команде, отвели глаза. Пришедшие жрецы Деваншри попросили его забрать тело отца, чтобы освободить место для других пациентов. Один из них попросил денег, чтобы заплатить носильщикам, которые отнесли бы тело на один из гхатов, где горели погребальные костры, однако отец Казима был амтехцем, так что его надлежало похоронить в земле. Казим решил, что унесет отца сам. Не говоря больше ни слова и ни разу даже не взглянув на жрецов или носильщиков, он поднял свою скорбную ношу. Его отец был легким как перышко и в то же время тяжелым как священная гора. Нетвердым шагом он побрел к выходу, спотыкаясь и однажды чуть не упав.

Гарун уже ждал его. Он выглядел таким же усталым, как сам Казим, однако разделил с ним его ношу как настоящий друг.

7. Скрытые причины

Вознесение Коринея

Несомненно, самым эпохальным событием в истории Урта было Вознесение Коринея. В глухой деревне на территории Римонской Империи собралась тысяча последователей недовольного солланского философа. Легион римонских солдат отправили арестовать их. Произошедшее дальше обросло легендами. Создал ли сам Кор амброзию, даровавшую последователям Коринея гнозис? Или случилось нечто земное? Известно лишь, что выжившие в облаве Благословенные Три Сотни уничтожили легион неземными силами. Их потомки, маги, вот уже 500 лет как правят Юросом.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Турм-Зауберин, Нороштейн, Норос, континент Юрос

Октен 927

9 месяцев до Лунного Прилива

Наконец настал первый день экзаменов: кульминация семи последних лет жизни Аларона. Юноша тупо смотрел на стену, дожидаясь, когда зазвонит колокол на старой башне коллегии. Порядок сдачи экзаменов, на которую каждому из студентов отводился час, был алфавитным: Андеварион сдавал первым, Аларон же оказался вторым с конца. Ему предстояло отвечать ближе к вечеру.

Первым предметом была история, которую он любил несмотря на то, что его отец считал достоверность большей части преподаваемого материала сомнительной; скептицизм Ванна и едкие толкования Рамона несколько путали Аларона, однако на занятиях ему, по крайней мере, было интересно.

Наконец колокол зазвонил. Дверь распахнулась, и из нее появился Сет Корион. Он просто стоял неподвижно, со стеклянными глазами.

«Трудно было, не правда ли, Сет? – подумал Аларон. – Возможно, на занятиях тебе следовало слушать учителей, а не сидеть как зомби, в уверенности, что тебе не станут задавать сложных вопросов».

Сет медленно развернулся, лишь теперь заметив его присутствие. Аларон приготовился услышать оскорбление или насмешку, однако, к его удивлению, Корион лишь произнес едва слышно:

– Удачи, Мерсер.

Его слова прозвучали столь неожиданно вежливо, что Аларон смог лишь одарить взглядом о чем-то негромко бухтевшего Кориона.

Через несколько минут, показавшихся ему часами, дородный магистр Хаут высунул голову из двери.

– Мерсер, заходи. – В его голосе звучало привычное презрение.

Поднявшись на едва державшие его ноги, Аларон, шатаясь, вошел внутрь. Перед ним было множество лиц, знакомых и незнакомых; они напоминали стервятников и ворон, слетевшихся с целью выклевать ему глаза. Впереди, в окружении преподавателей, сидел ректор Люсьен Гавий. Темное лицо Фирелла в неверном свете выглядело особенно угрожающе. Аларон окинул взглядом задние ряды и остолбенел. Губернатор Белоний Вульт. Как? Но, с другой стороны, почему нет? Мы ведь считаемся их будущим, не так ли? Некоторых из присутствующих, чьих лиц юноша никогда не видел, он узнал по их форме. Плосколицый великий магистр Киркегарде; бородатый центурион легиона; епископ. Аларон чувствовал себя так, словно был голым.

Ректор встал.

– Студент Аларон Мерсер, сын Теслы Анборн, происходящей от Бериала. Отец не из магов. Студент имеет четверть магической крови, родился в Нороштейне.

Аларон заметил, что при упоминании имени его матери губернатор Вульт подался вперед. Возможно, он знал ее. Или тетушку Елену.

– Готовы, Мерсер? – спросил Гавий.

В горле у Аларона пересохло. Он едва выдерживал взгляды собравшихся. Все эти глаза… Юноша сглотнул.

– Да, ректор.

– Хорошо. В таком случае, когда будете готовы, начните с перечисления завоеваний римонцев.

Глубоко вдохнув, Аларон заговорил. Поначалу он чувствовал себя весьма неуютно, однако постепенно обрел уверенность. Он рассказывал о Римонской Империи, о распространении веры в Кора в Сидии. Со знанием темы говорил о Мосте и Первом священном походе. Правда, немного запутался, описывая Второй поход, однако эта погрешность не испортила общей картины.

Когда экзамен закончился, Аларон был готов огорчиться, но, услышав тихие аплодисменты, воспрянул духом. У него получилось. Выйдя из зала, он увидел Рамона, который буквально трясся. Аларон успел лишь поднять большие пальцы вверх и сказать: «Буона фортуна, Рамон!»

Похоже, начал он неплохо.

Во втордень сдавали исчисление. Этот предмет был для Аларона сущим кошмаром. Они весь день решали формулы в виде письменных тестов. Малеворн вел себя уверенно, а вот остальные, даже Доробон, нервничали. Аларон чувствовал, что сдал экзамен сносно – однако не более того. Когда они вышли из аудитории, Сета Кориона вырвало. Смотреть, как его тошнит, стало своеобразным ритуалом первой недели экзаменов. Поначалу это выглядело отталкивающе, затем – смешно, а под конец Аларон понял, что ему жаль злосчастного генеральского сына.

На средницу был назначен экзамен по рондийскому. Юноша почувствовал облегчение. «Бедный Рамон! – думал он. – Для меня это, по крайней мере, родной язык». Сам экзамен большей частью представлял собой чтение наизусть древних поэм. По мнению Аларона, это было пустой тратой времени. Он лишь опасался, что подобные мысли отражались у него на лице.

В четверий была теология. К тому моменту, когда Аларон вышел из полутемного помещения, где сидел, ерзая, перед людьми, чьи лица мог едва разглядеть, он успел по-настоящему возненавидеть Фирелла. Тот, похоже, пребывал в решимости доказать, что Аларон – еретик, и испепелить его на месте. Худший день с начала недели. Однако Аларон быстро выбросил мысли о нем из головы. Завтра была пяденица – день сдачи дипломных работ. День, когда решалось все – во всяком случае, так им говорили.


Аудитория была набита битком. Лица окружали Аларона со всех сторон: губернатор Белоний Вульт, вновь пришедший, чтобы взглянуть на студентов; Джерис Мюрен, герой Норосского мятежа, ставший теперь капитаном нороштейнской стражи; представители всех видов вооруженных сил – офицеры регулярной армии, командиры воздушных кораблей и даже вербовщики из Вольсай и Киркегарде. Множество священнослужителей вилось вокруг епископа Посоха, которому экзамены уже явно надоели. Одетых в серые мантии ученых из Арканума было еще больше. На всех лицах читалась скука – Аларон, как-никак, был уже шестым выступавшим. Он нервно сглотнул. Не думай о собравшихся. Сегодняшний день не хуже, чем все остальные. Ты сможешь

Подняв взгляд, Гавий нахмурился, а затем обратился к аудитории.

– Соискатель Аларон Мерсер, – объявил он, повторив родословную Аларона для тех, кто не присутствовал на предыдущих экзаменах. – Мастер Мерсер. У вас один час, половина которого будет отведена для вопросов. Можете начинать.

Поклонившись и разложив свои записи, Аларон заговорил. Постепенно его концентрация возросла, и юноша позабыл как о собравшихся, так и о собственном чувстве неловкости.

– «Скрытые причины Норосского мятежа». – Он заметил, что название его дипломной работы вызвало некоторый интерес. Хорошо! Сложив руки, Аларон поднял облако заряженной светом пыли, которое собирался пустить перед собой волной на уровне пояса. Знакомая гностическая техника. – В историографиях принято утверждать, что причиной Норосского мятежа стало сочетание чрезмерных имперских налогов, плохих урожаев и недовольства в рядах армии. Однако я намерен продемонстрировать, что у Мятежа была и четвертая подоплека, важность которой невозможно – повторюсь, невозможно – переоценить.

Он позволил себе обвести взглядом аудиторию и моргнул. Собравшиеся маги пристально всматривались в юношу и сосредоточенно слушали его. Аларон полностью завладел их вниманием. Даже губернатор и епископ не могли скрыть своей заинтересованности, чего Аларон никак не ожидал. От скуки не осталось и следа.

– Прежде чем назвать скрытую причину Мятежа, я хотел бы остановиться на подоплеках, которые обычно принято считать таковыми. Да, налоги были подняты, но вот это показывает, – он продемонстрировал налоговые отчеты с помощью техники визуального исчисления, известной как графирование, – что их рост не был запредельным и доходы от торговли, а также добыча, привезенная из Первого священного похода, полностью их перекрывали. В действительности экономика Нороса чувствовала себя после похода лучше, чем до него. Косвенно это можно понять из рассказов горожан и чиновников.

Юноша рискнул вновь посмотреть на аудиторию и был поражен хмурыми, задумчивыми взглядами. Губернатор поглаживал свою бороду, а капитан стражи Мюрен кусал губу. По крайней мере, они слушают

– Второй причиной принято называть урожаи. Однако запасы зерна никогда не истощались и использовались для того, чтобы облегчить положение мелких фермеров. – Он вновь гностически визуализировал свои источники, развивая тему. – В-третьих, люди утверждают, что норосские легионы воротились из похода в состоянии бунта. Однако многие офицеры вернулись из него богачами. Публично они все высказывались против подушного налога, но в действительности хотели мирного решения. В мемуарах, опубликованных после Мятежа, и генерал Роблер, и губернатор Вульт цитировали свои направленные против Мятежа речи, произнесенные в 907, 908 и начале 909. – Аларон взглянул на губернатора, готовый, при необходимости, продемонстрировать точные тексты, но тот задумчиво кивнул. – На самом деле военное командование все еще было против Мятежа в феврó, однако затем стало его догматично поддерживать – еще до того, как подушный налог был введен в мартруа. В мемуарах губернатора Вульта говорится, что «общественное мнение необъяснимо, однако неумолимо склонилось в пользу восстания в феврó 909».

Он раскинул руки.

– Быть может, имели место некие тайные намерения и незаметное наращивание сил, хотя, на мой взгляд, это может означать и то, что в феврó 909 многие генералы негласно изменили свое мнение. Именно это изменение мнения я и хочу изучить.

Теперь собравшиеся ловили каждое его слово. Капитан Мюрен выглядел так, словно хотел что-то сказать. На лице наклонившегося вперед Вульта играла едва заметная улыбка. По телу Аларона прокатилась волна удовольствия.

– Сейчас я бы хотел обратить ваше внимание на четыре факта, которые обычно принято игнорировать и которые раньше никто не связывал воедино. – Юноша сотворил полностью объемное изображение трех мраморных бюстов и заставил их вращаться. Он долго практиковался и теперь был доволен тем, как хорошо у него все получилось. – Эти трое были знакомы каждому норосцу с детства; мы молились, испрашивая их благословения. Их статуи стояли везде, а лица были изображены в каждом катехизисе. Эти три каноника – люди, что должны быть причислены к лику святых, – были единственными канониками, рожденными в Норосе. Фульхий, Кепланн и Рейтер. Все трое были Вознесшимися, которым император даровал амброзию за их службу и добродетель. До начала Мятежа все трое жили в Палласе как герои империи. Однако к концу Норосского мятежа их статуи, все до единой, были разрушены, а катехизисы с их изображениями – конфискованы, после чего никто их больше никогда не видел. Нам говорили, что они умерли от старости в годы Мятежа. Церковь объявила норосские катехизисы устаревшими и изъяла их, огласив также, что в наказание за Мятеж изображения этих трех каноников больше демонстрироваться не будут. Подобное объяснение звучит настолько странно, что в него трудно поверить. Как три норосских Вознесшихся могли умереть один за другим в течение года, если Вознесшиеся способны жить веками? И почему любое упоминание о них стерли?

Взгляд Вульта был настолько пристальным, а кусавший губу Мюрен выглядел таким напряженным, что Аларон едва не оцепенел. Какое-то мгновение он колебался, однако затем выбросил аудиторию из головы и продолжил:

– Второй вещью, на которую я хочу обратить ваше внимание, является продолжающаяся военная оккупация Нороса. Шлессен и Аргундия бунтовали несколько раз. Норос – всего однажды, и гораздо менее кроваво. Однако оккупационные силы в Норосе насчитывают восемь легионов. Восемь! Это больше, чем все норосские армии во время Мятежа! Почему? Большинство норосцев приняли поражение и теперь считают Мятеж глупой ошибкой. Восстания никто не планирует, тогда как гораздо более масштабная и дорогостоящая оккупация, чем даже в Аргундии, бунтовавшей пять раз за последние сто лет, продолжается!.. И что делают все эти солдаты? Восемь легионов – 40 000 человек. Ответ: они копают! Они полностью перекопали поместья каждого из генералов времен войны. Королевский дворец был разобран по камешку, после чего отстроен заново. А раскопки все продолжаются. Это выглядит почти так, как будто рондийцы ищут что-то.

Аларон осознал, что в аудитории воцарилась абсолютная тишина. Встретившись с ним взглядом, капитан Мюрен едва заметно покачал головой. Предупреждение? Или что-то другое? Юноша моргнул, но затем ощутил прилив решимости. Осталось недолго.

– В-третьих, я хотел бы обратить ваше внимание на судьбу генерала Ярия Лангстрита и пролить свет на факт, который, как я полагаю, практически неизвестен. Генерал Лангстрит был самым заслуженным из наших генералов после самого Роблера, оставаясь легендарной фигурой и после Мятежа. Однако где он теперь? Жив или мертв? Я полагал, что, уйдя на покой, он живет в своем поместье, но отправившись туда, чтобы пообщаться с ним, я обнаружил заброшенную усадьбу. Один из самых знаменитых наших генералов исчез. – Аларон сотворил копию знаменитой картины, изображавшей растрепанного, но решительного генерала, вручающего свой меч победившему его рондийскому командующему. – Уверен, вы все знаете эту картину: «Генерал Роблер сдается Кальту Кориону на склонах горы Тибольд». Но любой солдат скажет вам, что Роблер был слишком горд и зол, чтобы сдаться, поэтому это сделал «Здоровяк Яри». Однако поспрашивайте людей на Нижнем рынке, и они скажут вам, что Лангстрит на следующий же день с ошеломленным видом бродил в одиночестве по рыночной площади, в сотне миль от горы. Как генерал Лангстрит оказался на Нижнем рынке в Нороштейне, дав слово чести не покидать свой лагерь в Альпах?

Четвертое, – продолжал Аларон. – Каким образом Роблер и его армии побеждали рондийцев так часто, если все они были, самое большее, полукровками? Не чета рондийским магам из числа Вознесшихся. Однако к моменту окончания Мятежа в Норосе сражались восемь рондийских Вознесшихся – больше, чем участвовавших в священном походе. Но наши маги-полукровки каким-то образом убили четверых из этих Вознесшихся!

Аларон поднял четыре пальца.

– Позвольте мне повторить. Первое: три норосских каноника исчезли во время Мятежа, а их имена были стерты из истории. Второе: рондийские силы продолжают оккупировать Норос и активно что-то ищут. Третье: генерал нарушает свое слово лишь затем, чтобы появиться в Нороштейне, побродить здесь в смятении с ошеломленным видом, а затем исчезнуть. Четвертое: норосские маги-полукровки побеждают рондийских Вознесшихся. – Он поднял руку. – Полагаю, эти четыре факта можно связать между собой и объяснить.

Вот оно

– Моя гипотеза заключается в том, что трое норосских каноников, Фульхий, Кепланн и Рейтер, на самом деле не умерли в Палласе, как нам говорили. Они присоединились к Мятежу – более того, они сами стали причиной Мятежа. Полагаю, они увезли из Палласа что-то важное – иначе зачем восемь Вознесшихся, которых не заинтересовал даже священный поход, отправились подавлять восстание в Норосе? И почему, после сдачи, всеми почитаемый генерал нарушил свое слово? И где он сейчас? Рондийцы разбирают наше королевство камень за камнем, ища что-то. Что именно?

Юноша позволил вопросу повиснуть в воздухе, ликуя тому ажиотажу, который вызвали его слова. Я получу высший балл!

Он сотворил образ свитка.

– Провозглашение канонизации выглядит вот так. Обратите внимание на слова «причислен к лику Вознесшихся». Каждый живущий святой причислялся к нему – до Норосского мятежа. Каждый претендент отправлялся в святая святых Паласского собора, где хранится Скитала Коринея, и возвращался оттуда Вознесшимся либо мертвым. Однако со времен Мятежа были помазаны всего один каноник и одна живая святая, и ни в одном из провозглашений нет слов «причислен к лику Вознесшихся», даже в случае нашей возлюбленной Матери Империи Луции!

По аудитории пронесся шепот.

– Это что, недосмотр? Они что, забыли сделать Мать Империи Вознесшейся?

Аларон выдержал паузу, дождавшись, пока шум голосов сначала усилился, а затем вновь стал тише. Вид зачарованной аудитории опьянял его. Юноша поднял руку, чувствуя себя невероятно могущественным, и голоса замолчали.

– Что, если существует другое объяснение? Что, если именно вещь, украденная Фульхием и остальными, сделала наших норосских генералов такими могущественными? Что, если именно ее до сих пор ищут рондийцы? Что, если она была вещью, с помощью которой даровалось вознесение? Что, если Фульхий выкрал Скиталу Коринея?

Казалось, вся аудитория разом начала говорить. Шум голосов был оглушительным. Лица двоих из собравшихся особенно выделялись на общем фоне. Капитан Мюрен был пепельно-серым и, казалось, пребывал в такой ярости, что Аларон едва не поднял руку, чтобы защититься. Если бы глаза капитана были кинжалами, они пронзили бы юношу насквозь. В то время как губернатор Вульт не произносил ни слова. На его лице играла тень улыбки.

Аларон запоздало вспомнил слова Рамона: «Рассказывать такое опасно, амичи». Впрочем, он, похоже, впечатлил всех. Большинство людей даже не знали, что Лангстрит находился под арестом в Нороштейне – в исторических записях легионов об этом не упоминалось. Чтобы собрать все воедино, юноше пришлось побеседовать с десятками ветеранов. А в библиотеке его матери были книги, которыми не располагали не только студенты, но даже большинство ученых.

– Мои выводы логично следуют из этих фактов, – сказал он, завершая свою речь. – Норосские каноники выкрали Скиталу и спровоцировали Мятеж. Нечистокровные норосские маги внезапно стали могущественными. Мятеж завершился при таинственных обстоятельствах, и с тех пор рондийцы что-то ищут. Мои выводы логично следуют из этих фактов и объясняют то, что общепринятая точка зрения объяснить неспособна.

Аудитория загудела. Ректор Гавий поднял руку:

– Прошу тишины, господа. Вы закончили, мастер Мерсер?

Аларон кивнул. Его голова кружилась. Юноша вновь ощутил внезапный восторг. Ему удалось привлечь и удержать их внимание. Он не опростоволосился ни с визуальной презентацией, ни с речью, пусть и ощущал себя изможденным.

Теперь пришла очередь магистра Фирелла поднять руку.

– Какие ваши доказательства, что чиновники в Палласе просто не изменили формулировку в объявлениях о Вознесении? Или вся ваша документация базируется на ошибке клириков, Мерсер?

Аларон сдержался.

– Эти провозглашения готовит лично Святой Отец в Палласе, магистр. Они считаются словами Кора и не могут лгать. Следовательно, пропуск должен быть намеренным.

Руку поднял губернатор Вульт, и юноша ощутил укол тревоги.

– Если норосские генералы внезапно стали такими могущественными, юный сир, то почему я тоже не вознесся?

Его подхалимы прилежно засмеялись.

Аларон попытался взвесить все нюансы этого вопроса, чувствуя себя неуверенно.

– Милорд, возможно, что не вознесся вообще никто из генералов и их чудесные силы были делом рук исключительно Фульхия, Кепланна и Рейтера. Однако это не объясняет продолжающиеся поиски. При всем уважении, сир, возможно, что секрет не вышел за пределы круга доверенных лиц генерала Роблера.

А что Роблер думал о вас, Ваше превосходительство, известно всем.

Нахмурившись, Вульт взглянул на Аларона холодным, оценивающим взглядом. «Он меня запомнит», – подумал юноша нервно.

Капитан Мюрен встал.

– Господа, – обратился он к собравшимся, – я хочу, чтобы вы все четко поняли одну вещь: данная дипломная работа, пусть и выполненная честно и прилежно, имеет не большую историческую ценность, чем куча навоза.

Аларон почувствовал себя так, словно у него внутри что-то оборвалось.

– Я сражался в Мятеже, – продолжал капитан, едва не срываясь на крик, – и не видел, чтобы вокруг шныряли Вознесшиеся. Я был командиром боевых магов и точно бы их заметил! Мы одержали наши победы благодаря грамотному планированию и отваге. Война – это не настольная игра! Могущественный маг может умереть от одной стрелы или одного удара меча. Я не сомневаюсь, что Скитала Коринея находится на своем законном месте – там, где ей и следует находиться для сохранения нашей империи: в подземельях Паласского собора. – Он холодно взглянул на Аларона. – Основой побед генерала Роблера стала храбрость наших бойцов.

Еще раз сверкнув в сторону юноши глазами, капитан сел. Собравшиеся недовольно забормотали. Слова Мюрена заставили их сомневаться.

Аларон понял, что открывает и закрывает рот подобно выброшенной на берег рыбе. Его глаза щипало. Юношу бросало то в жар, то в холод. Ему едва хватало сил, чтобы оставаться на ногах.

Тирада капитана заставила вопросы смолкнуть. Аларон рискнул взглянуть на губернатора и увидел, что тот шепчется с человеком, сидевшим рядом с ним. Серебристые глаза незнакомца, казалось, пронзали Аларона насквозь. «Железный кулак в бархатной перчатке», – вспомнилось юноше когда-то услышанное им выражение.

Ректор Гавий наклонился вперед.

– Благодарю вас, мастер Мерсер, – произнес он. – Комиссия рассмотрит вашу дипломную и экзаменационные работы. Вы можете идти.

Шатаясь, Аларон прошел мимо ждавшего своей очереди Рамона в отхожее место, где его вырвало. Когда юноша наконец вышел из зловонного помещения, он смог лишь добрести до тихого уголка во внутреннем дворе, где сел, закрыв лицо руками.

К себе в комнату он не возвращался еще долго, а придя туда, обнаружил, что кто-то выкрал записи со всеми его изысканиями.


– Как дела, парни? – спросил Ванн за саббатним ужином, гадая, что их ждет на второй неделе экзаменов.

– Это какой-то кошмар, сир, – простонал Рамон. – Комиссия нас ненавидит. Они убивают нас своими вопросами словно ножами.

Ванн вопросительно взглянул на Аларона.

– Да, все именно так, как сказал Рамон, па, – ответил ему сын, кивая на своего друга.

Он не рассказывал па о дипломной работе, – во всяком случае, не рассказывал в деталях, – как и не говорил о краже. Ему все еще слишком больно было это обсуждать. Ванн всегда учил его держать свои вещи в надежном месте. Рамону Аларон, разумеется, поведал обо всем, и тот выдвинул множество теорий, но что они могли поделать? Оставалось лишь надеяться, что если кто-то воспринял все настолько серьезно, то, возможно, ему удастся набрать проходной балл. Экзамены продолжались.

На второй неделе проверялась их боевая подготовка. В первенник Аларон обнаружил Сета Кориона на скамье у входа на арену. Аларону понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Корион плачет. Под глазом у юноши виднелся фингал, а из носа у него текли кровавые сопли. Он взглянул на Аларона так, словно не был уверен, реален ли тот. Спереди его штаны были мокрыми: Сет обмочился во время боя.

– Рукка мио! Что они с тобой сделали? – выдохнул Аларон.

И что сделают со мной?

Сет бросил на него опустошенный взгляд. Судя по всему, он оказался совершенно не готов к экзаменам вследствие нетребовательного отношения со стороны преподавателей, во многом открыто потакавшим части учеников. Парень проваливался – просто немыслимо для любого, тем паче для Кориона.

– Я не могу, – простонал Сет. – Они все время меня бьют. Я не могу больше это выдерживать.

– Что случилось? – спросил Аларон неуверенно.

Издеваться над Корионом в такой момент было все равно, что топить котенка.

Из глаз Кориона лились слезы, стекая по его лицу.

– Сначала они заставляют тебя сражаться с одним, потом – с двумя, а затем – с тремя одновременно. Это простые солдаты, но за ними так тяжело уследить. А когда они начинают тебя бить, становится еще хуже. Они говорили со мной полушепотом, так, чтобы судьи не слышали. Сказали, какой я педик и членосос, что со мной сделают и как мне будет больно… И я не выдержал. Я не могу продолжать…

– Ты должен вернуться туда, – произнес Аларон тихо. – И вставать, если тебя собьют с ног. – Он нахмурился. – Тебе ведь так нравилось смотреть, как Малеворн меня все время избивает. – Схватив Кориона за воротник, он поставил его на ноги. – Мужайся, Корион. Вернись на арену!

– Я не могу, – прошептал сын генерала. – Не могу…

– Вставай, трус.

Это слово оказалось для Кориона подобно удару молнии. Он побелел как мел, а его глаза словно остекленели. На секунду Аларону показалось, что Корион рухнет, однако затем он, неуклюже шатаясь, побрел на арену. Из-за ее стен доносилось приглушенное стуканье деревянных клинков, слышалось ожесточенное рычание, раздавались крики.

Через десять минут двое мужчин вынесли с арены Кориона на носилках. Он был без сознания.

Аларон посмотрел сначала на него, а затем на двери арены.

Святой Кор


Прихрамывая, измочаленный Аларон покинул арену часом позже. Сет говорил правду: ему пришлось биться с тренированными стражниками, число которых все время увеличивалось. Пускай их мечи и были затупленными, однако они все равно могли нанести серьезные повреждения при сильном ударе. Аларон мог использовать гнозис, но только оборонительный. Парирование, щит, прыжки, отскоки, если умеешь – трудная работенка, однако он сумел, пропустив всего два удара, да и те лишь в самом конце, когда у него почти не осталось сил. Он заработал двадцать два балла. Само собой, это было очень даже неплохо. А что до обзывательств, то Малеворн оскорблял его и похлеще. Он игнорировал их безо всяких усилий.

А вот Сет до последнего этапа экзамена не дотянул. Аларону же предстояло сражение с боевым магом. Юношу измотал поединок со стражниками, и когда боевой маг появился на арене, он мало что мог ему противопоставить. Это было унизительно. Соперник его просто избил. К счастью, в лазарете Аларона ждал умелый и доброжелательный целитель.

Во втордень был экзамен по стрельбе из лука, требовавший собранности и точности, но не слишком изматывающий. Аларон несколько раз попал и несколько раз промазал. Он полагал, что ему удалось получить проходной балл. В средницу проверялись их навыки верховой езды во дворе у конюшен; с этим проблем не возникло: Аларон был хорошим наездником и отлично знал всех лошадей. На этом экзамене провалить его не смог бы никто.

Четверий был посвящен проверке их умений в обращении с экипировкой, готовности на время разобрать и собрать латы, надеть конский доспех на лошадь – скукотища. А вот в пяденицу им предстояло вернуться в амфитеатр для сдачи экзамена по военной стратегии. В ночь перед этим Аларону приснился кошмар: его спрашивали, что Вульт должен был сделать в Лукхазане, а сам губернатор лично ставил ему оценку. В реальности до подобного не дошло, однако у него возникли проблемы с изложением тактики Роблера в Гейзене. «Он был лучшим, – пробормотал юноша сбивчиво. – Разумеется, он победил». По крайней мере, ему хватило ума не упоминать свою дипломную работу.

– В целом, думаю, это была хорошая неделя, – сказал он осторожно за саббатним ужином, когда Ванн задал ему вопрос.

– Лучше, чем первая, – согласился Рамон, оживленно кивая.

– Но на очереди действительно серьезные вещи: гнозис, – произнес Аларон. – Все остальное – пустяки. В следующие две недели нас будут проверять по-настоящему.

– Полагаешь? – спросил Ванн в своей задумчиво-вопросительной манере. – Я бы считал по-другому.

– В смысле, па? – не понял Аларон.

– Ну, ясное дело, что ваш гнозис важен, но я уверен, что ключ – в вашем собственном отношении. Вы готовы исполнять приказы? Убивать по команде? Хватит ли вам духу пойти на смерть? Будь я вербовщиком, я хотел бы знать именно это.

Двое студентов обменялись тревожными взглядами. Ни один из них не был склонен принимать все на веру.

* * *

На третьей неделе формат экзаменов изменился. Теперь они ежедневно сдавали по два тестирования: одно утром и одно – во второй половине дня, поэтому им приходилось проводить в коллегии немало времени. В первое утро «Чистые» заняли общую комнату, так что Аларон с Рамоном молча отправились в сад. Утро было посвящено проверке их базовых магических навыков – боевого гнозиса: использования щитов, постановки оберегов, уничтожения целей магическим пламенем. Для тренировки им предоставили янтарный амулет, и оба согласились, поскольку было приятно что-то взорвать. В каком-то смысле это утешало.

Они отправились обедать в сад, чтобы не пересекаться с «Чистыми», чей самоуверенный смех доносился из открытых окон. Во второй половине дня испытания стали сложнее. Им пришлось работать с рунами – малыми энергетическими формами, производящими различные эффекты. Комиссия из преподавателей и ученых предложила Аларону продемонстрировать свое умение пользоваться каждой из рун, которые он выучил: от чародейских до рун отрицания, от рун незаметности до рун нахождения скрытого, от рун запирания замков до рун их взлома и создания защитных кругов. В общем, студенты демонстрировали все то, чем им предстояло ежедневно заниматься после выпуска. К моменту окончания экзамена голова у Аларона слегка кружилась, его кожа покраснела, а воздух вокруг потрескивал от избытка в нем энергии.

– Немного грубовато, – услышал он замечание Фирелла. – Явно виден маг-зубрила.

Юноша вздрогнул. «Маг-зубрила» было уничижительным термином для тех, кто использует гнозис очень неэффективно и лишь на элементарном уровне. Аларон знал, что показал себя гораздо лучше.

Оставшаяся часть недели была посвящена герметической и теургической магии. Их заставили пустить в ход свои знания в каждой из областей, от самых простых трюков до сложнейших чар. У каждого из студентов была склонность к своему классу гнозиса; Аларон предпочитал колдовство, а Рамон – герметизм. Поскольку герметический гнозис был противоположностью колдовского, экзамен по нему дался Аларону тяжело, зато в теургии юноша показал себя довольно компетентным. Было страшновато, ведь на кону стояло очень многое, однако оба они постарались выложиться сполна. На экзаменах им удалось то, с чем во время учебы всегда возникали проблемы. Аларон приручил выпущенного на арену волка до того, как зверь атаковал его, – а ведь раньше ему такое никогда не удавалось. Экзамены стали своего рода местью за годы презрительного отношения со стороны преподавателей, считавших сына торговца с четвертью магической крови ниже себя.

В саббату они спали долго, убедив Ванна, что отдых им нужен больше, чем небесное благословение, и тот позволил им пропустить службу в церкви. За саббатним ужином они подняли кубки за, как выразился Рамон, последний круг скачек.

Завершающая неделя экзаменов началась с обрушившегося на город ледяного дождя. Холодные пальцы зимы тянулись с южных склонов Альп. Хорошо хоть, что огненная тауматургия согревала их пальцы! В стихийной магии чрезмерных тонкостей не было, хотя колдуну вроде Аларона на экзамене пришлось сложновато. Он был хорошим огненным магом и умел немного управляться со стихией земли, однако стихия воздуха давалась ему с трудом, а стихией воды он не умел повелевать совсем.

Но главной загвоздкой для юноши оказалось именно колдовство. Согласно результатам его вступительных экзаменов, оно должно было быть его самой сильной стороной, однако все четыре аспекта колдовства – некромантия, волшебство, прорицание и ясновидение – представляли для него проблему, ведь он боялся духов до беспамятства. Теорию Аларон знал наизусть, а вот когда он попытался использовать гнозис школы волшебства, ему не удалось вызвать ровным счетом ничего. То же самое произошло и с некромантией: он не сумел вызвать дух недавно скончавшегося молодого человека, поскольку вид лежавшего перед ним трупа совершенно лишил его мужества. Когда он, повесив голову, покидал арену, преподаватели что-то бормотали. Экзамен по ясновидению закончился столь же плохо: к собственному разочарованию, он не смог ни распознать, ни найти спрятанные предметы. Последний экзамен, прорицание, тоже прошел не лучшим образом. Аларон должен был увидеть собственное будущее, однако видение оказалось не слишком приятным; в итоге он истолковал образы украденных записей и притаившихся змей как свидетельство того, что против него имеет место сговор. Открыв глаза, юноша увидел, что преподаватели, подняв брови, смотрят на него со скептическими выражениями на лицах.

Ректор снисходительно отмахнулся от его лепета:

– Ты хочешь сказать, что преподавательский состав Турм-Зауберина что-то против тебя замыслил, мальчик? Вербовщики платят нам за то, чтобы мы готовили магов, так что каждая неудача вредит и нам, и обществу, и я был бы благодарен, если бы ты вспомнил о всех тех годах, которые мы потратили на твое обучение. – Он покачал головой. – Серьезно, мальчик, мы желаем тебе лишь успеха.

– Думаю, тебе отлично удается все портить и без нашей помощи, – заметил Фирелл ядовито. – Теперь, если ты не желаешь развлечь нас еще какой-нибудь теорией заговора, ты можешь идти.

Аларон закрыл глаза. Ему хотелось провалиться сквозь землю.

– Ну так что, как прошло прорицание? – спросил его Рамон, когда Аларон вышел.

Его друг даже не пытался сдать прорицание, потому для них обоих экзамены наконец-то остались позади.

Аларон застонал:

– Я не хочу об этом говорить. Пойдем домой.

Рамон помахал кошельком:

– Нет, друг мой, этим вечером мы напьемся. Я угощаю.

– У тебя есть деньги? – вытаращился на него Аларон.

Рамон ухмыльнулся:

– Я же римонец.

– Ты украл их?

– А вот теперь ты ранишь меня в самое сердце. Оскорбляешь в лучших чувствах. Возможно, я больше не хочу с тобой пить.

Рамон выжидающе уставился на Аларона. В его глазах играли веселые искорки.

Аларон глубоко вдохнул. До него доносился плач скрипки. Солнце клонилось к холмам на западе, заливая заснеженные вершины Альп красноватым светом. Воздух был свежим и обжигающе холодным. Удастся им сдать их или нет, однако экзамены закончились.

– Расслабься, Аларон, – ткнул его Рамон локтем под ребра. – Что сделано, то сделано; они в любом случае тебя выпустят – и не важно, получишь ли ты золото, серебро или же бронзу. Чему быть, тому не миновать, амичи. Вперед, найдем себе пива!

Аларон медленно выдохнул:

– Ладно, ты прав. Просто… Нет, ты прав!

– Разумеется, я прав. – Оглядевшись, Рамон театрально приложил ладонь к уху. – Думаю, эта музыка доносится из трактира «Запруда у мельницы». Пойдем!

8. Акт предательства

Серые Лисы

Серые Лисы – это группа магов, помогавших Норосскому мятежу. Объявленные своими врагами незаконным вооруженным формированием, они были провозглашены предателями и казнились при поимке. После войны о них не слышали еще много лет, до тех пор, пока губернатор не даровал им амнистию. Во время Мятежа они являлись самой грозной силой на всем театре военных действий, хотя, по всей видимости, их насчитывалось меньше трех десятков. Их командир, Гурвон Гайл, был помилован лишь в 915, и только при условии, что он присоединится ко Второму священному походу в качестве советника по вопросам контрпартизанских операций.

Нильс Манний. История Нороса, 927

Брохена, Явон, континент Антиопия

Октен 927

9 месяцев до Лунного Прилива

Елена Анборн ехала рысцой рядом с караваном повозок, с грохотом катившихся на восток, в Форензу. Ее голова была обмотана платком из синего хлопка, а глаза прикрывала газовая вуаль, без которой лучи солнца просто ослепляли, не позволяя видеть дорогу перед собой. Раскаленная земля обдавала ее волнами жара, а на южном горизонте вставали миражи. Елена возблагодарила небеса за то, что сейчас стояла зима и погода была такой мягкой. В Хеле всего-то в два раза жарче, вот уж спасибо.

Они неплохо проводили время. Обычно путь до Форензы занимал две недели, однако благодаря тому, что жара была не такой уж сильной, Елена полагала, что они смогут добраться туда на пару дней раньше; вероятно, они уже преодолели половину пути. Лоренцо ди Кестрия ехал ярдах в пятидесяти от нее с одним из следопытов. В своей кожаной броне рыцарь просто изнемогал от зноя. Шесть повозок сопровождала дюжина рыцарей. Елена была ближе всего к той, в которой ехали Тимори и Фада; во второй повозке, украшенной красными лентами, предупреждавшими о женщине с месячными, находилась Сэра. Амтехским мужчинам было запрещено прикасаться к «запятнанным» женщинам. Елене следовало бы ехать там вместе с ней, однако у нее было слишком много дел, так что она ограничилась тем, что повязала красную ленту себе на руку и держалась подальше от мужчин.

К сожалению, Самир Тагвин не разделял амтехских предрассудков. Он направил своего коня к Елене, заметно морщась при каждом его движении. Стремена были для Самира слишком короткими, а движения его колен казались скованными; похоже, он едва удерживал коня под контролем. «Если мне когда-нибудь придется сражаться с тобой, Самир, надеюсь, мы будем биться верхом», – подумала Елена с иронией.

Самир подъехал к ней. Его раскрасневшаяся лысая башка блестела на солнце.

– Рукка мио, ненавижу ездить на лошади, – простонал он. – Не против, если я подсяду к твоей милой маленькой принцесске?

– Советовала бы тебе следить за языком, говоря о наших царственных клиентах.

Заворчав, Самир погладил свою козлиную бородку.

– Она какая-то слишком тихая. Мне больше нравится младшая – та более пылкая. Я уже положил на нее глаз, правда.

– Держись подальше от них обеих, – ответила Елена холодно.

– О-о-о, я слышу собственнические нотки? – грубо захохотал Самир. – Сама, что ли, втюрилась?

– Ты – наглая, больная тварь, Самир. Иди на хрен.

– Так заставь меня. – Самир окинул ее хамским взглядом. – Ты можешь считать себя здесь главной, Елена, но без прикрывающего тебе спину шефа ты – всего лишь маленькая сопливая полукровка!

– Ты чего-то хотел? – спросила Елена с каменным выражением лица.

Покосившись на нее, маг заговорил тише:

– Да. Камни уже надела?

Самир выглядел так, словно ему не терпелось сжечь мосты и перевернуть страницу. Он ненавидел это место настолько же, насколько Елена его любила.

– Разумеется. А теперь я проверю северный кряж, так что, если ты не научился ездить верхом, эта работенка будет тебе не по силам, поэтому – проваливай.

Елена направила свою лошадь вверх по склону, сопровождаемая тихим смехом рондийского мага. Она знала, что он был опасен – Елена никогда еще не встречала никого с таким талантом к стихии огня, как Самир по прозвищу Инферно. «Потерпи еще немного, – сказала она себе. – Осталось недолго…»


Позже вечером, в свете сиявшей на севере огромной молодой луны, Елена обходила периметр, вдыхая чистый пустынный воздух. С небольшой возвышенности открывался вид на их повозки и шатры. В самом большом из них спали Фада, Тимори и, до того, как у нее начались месячные, Сэра. Люди суетились у костров, готовя еду. Вооружившийся палкой Тимори фехтовал с одним из стражников помладше, а Лоренцо ставил кроваво-красную палатку для Сэры и Елены.

Присев и выкопав небольшую ямку, Елена с помощью магии заставила ее окаменеть, чтобы та могла удерживать воду. Затем она вылила в нее содержимое своей фляжки. Послушаем, что скажет Гурвон… Он слал в ее направлении мысленные стрелы весь день, требуя, чтобы она с ним связалась. Елену же подобная перспектива совсем не радовала.

Прикоснувшись к воде, она позволила влиться в нее прохладному потоку своего гнозиса. Вода засияла голубым светом, а когда пар рассеялся, в нем появилось знакомое хитрое лицо.

Елена, где ты? Сорделл сказал мне, что тебя отправили на восток вместе с Самиром.

Мы в Ходаша-вади, примерно на полпути к Форензе. А ты где?

К северу от Брохены. Камни надела?

Да. – Она закусила губу. – Но

Хорошо. Будь готова в любой момент.

Его лицо было напряженным, изможденным и знакомым просто до боли. Сколько раз она осыпала это лицо поцелуями – однако теперь Елена не могла вспомнить, каково это было. В последний раз это происходило почти год назад – в один из его нечастых визитов. Она подозревала, что у него был кто-то еще. Ведья наверняка.

Собрав в кулак все свое мужество, Елена заговорила:

Гурвон, Ольфусс хочет, чтобы я осталась. Нанять меня в частном порядке. Только меня, не остальных.

Ну вот, она это сказала.

Гурвон нахмурился.

Ты сказала ему, что уезжаешь?

Разумеется, нет! Он сам подошел ко мне с этим предложением.

Хорошо. Значит, он ничего не подозревает. – Однако затем выражение лица Гурвона вновь стало мрачным. – А что не так с остальными? Они что, опять его бесят? Ладно, теперь это уже не важно. Когда я скажу, вы с Самиром должны будете отправиться на северо-восток и

Гурвон, ты меня не слушаешь. Я скажу ему «да». Я хочу здесь остаться.

Он замер, и Елена увидела, как на его лице замешательство и раздражение сменяются непроницаемой, опасной маской.

Что ты имеешь в виду, Елена?

Я хочу здесь остаться. Это место, где я хочу жить, где хочу осесть. Я хочу уволиться из Компании. Я приняла решение.

Гурвон, в неверии, смотрел на нее из воды.

Тогда ты, пропади оно все пропадом, его изменишь! Этот безмозглый ублюдок Ольфусс вот-вот сделает себя врагом империи, и ты там не останешься

Я решила

Кем ты себя возомнила, тупая ты сука?! Помни, все твое золото до последней монеты принадлежит мне. Ты принадлежишь мне, женщина! – Его глаза вспыхнули яростью, и вода задрожала. На мгновение Елена подумала, что он нанесет ей гностический удар, однако затем он успокоился и его лицо приняло извиняющееся выражение… Очень расчетливо извиняющееся. – Прости, Елена. Я говорил в ярости. Послушай, тебе действительно нужно все как следует обдумать. То, что ты предлагаешь, просто невозможно. Это не игра, Елена; уйти нам приказала империя.

Империя? С каких пор мы работаем на империю? Гурвон, я

Тихо. Молчи и слушай. Ты должна подумать еще раз, моя дорогая. Не принимай подобное решение впопыхах. Свяжись со мной, когда вы доберетесь до Форензы. Прошу, Елена, пообещай мне, что все взвесишь – ради своего же блага.

С трудом вдохнув, Елена молча кивнула. Что еще она могла сделать? Она опустила палец в воду, и та, зашипев, испарилась в сполохе голубого света. Поежившись, Елена в смятении схватилась руками за голову.

Когда она наконец взглянула на стоявший внизу лагерь, Самир Тагвин смотрел в ведро с водой и его лицо озарял свет, исходивший от ее поверхности.

Он говорит с Гурвоном… Елена увидела, что лицо Самира на мгновение стало удивленным и он перевел взгляд на нее.


Елена расположилась у входа в красную палатку, чтобы все видеть. Подняв на нее взгляд, Сэра лучезарно улыбнулась:

– Елена, смотри, Лоренцо принес нам бульон. И он говорит, что скоро будет жареная курица. – Ее взгляд был чуток неодобрительным. – Ты ему нравишься. Он глаз с тебя не сводит.

– Он просто дружелюбный. Как брат.

– Ха! Мне так не кажется. Ты знала, что его старший брат хочет, чтобы он ухаживал за мной? Прямо как отец.

– Кестрии – самые давние союзники вашей семьи, – заметила Елена. – Он был бы для тебя хорошей партией.

И, возможно, это заставило бы его прекратить флиртовать со мной.

– Полагаю, он красив, – произнесла Сэра задумчиво. – Но мне он просто не нравится.

– Но ты ведь только что сказала, что он красив, – усмехнулась Елена.

– Если тебе нравится щетина, – фыркнула Сэра.

– Мужчины такие! Прижиматься к ним щекотно.

Она вновь выглянула из палатки, стараясь не терять Самира из виду. Тот пил из своей фляжки у колодца ярдах в ста от нее. Их взгляды встретились. Елена могла себе представить, как он, дождавшись, когда она заснет, испепеляет их вместе с палаткой. Да нет Гурвон ему не позволил бы Ведь правда же?

Но Гурвон далеко, а что-то там между нами было давно.

Внезапно пустыня показалась ей унылой и глухой. Было легко себе представить, что весь остальной мир исчез и остались лишь это место и эти люди.

Сэра не уловила перемены ее настроения.

– Тебе нужно ехать со мной в повозке. У тебя, как и у меня, месячные, а мне до смерти скучно.

Есть худшие способы умереть, чем от скуки. Так что замолчи, девочка, и дай мне подумать.

– Мне нужно следить за тем, что происходит вокруг, – пробормотала Елена. – К тому же у меня месячные уже почти прекратились. У женщин постарше они не длятся так долго.

– Мне нравится, когда мы вместе и никто нас не тревожит. Так мы можем говорить по-настоящему. Как сестры.

– У тебя есть сестра.

Отдаст ли Гурвон мне мои деньги, если я уволюсь? Лучше бы ему это сделать!

– Но мы с Солиндой такие разные. Она хочет говорить только о мальчиках, танцах и одежде. С тобой все совсем по-другому. А еще – именно она из нас двоих красивая, – добавила Сэра с легкой завистью, заставившей Елену замереть.

– Ты тоже красивая, Сэра. Все так думают. Просто твоя красота глубже.

Губы Сэры были полными, глаза – большими, а ресницы – длинными. Ее красоту нельзя было назвать классической, но она была однозначно оригинальной.

– Ты правда так думаешь? Я-то чувствую себя невзрачной – слишком низкорослой и чересчур широкой. Очень толстой.

Елена закатила глаза:

– Ты не толстая, Сэра. Ты просто не такая худенькая, как Солинда. И никогда не позволяй ей говорить иначе. – Елена старалась полностью сконцентрировать свое внимание на Самире Тагвине, смотревшем на нее в ответ самоуверенным взглядом. – Ты красива в том, что по-настоящему важно. Я скорее умру, чем позволю кому-нибудь причинить тебе вред, моя принцесса, – добавила она, почти не думая.

Сэра моргнула:

– Я знаю… Это ведь твоя работа, разве нет? В смысле, защищать нас.

– Это больше, чем работа, Сэра.

Вновь посмотрев на Самира, Елена увидела, что к ним идет Лоренцо.

Дерьмо. Его мне что, тоже защищать?

– Эй, а вот и Лори.

Лоренцо неуверенно улыбнулся:

– Вам понравился бульон, принцесса? Пьетро уже почти закончил готовить курицу. Вам достанутся самые лучшие кусочки.

– Очень на это надеюсь, сир Лоренцо. У нас уже урчат животы!

Встав, Елена посмотрела рыцарю в глаза.

– Лоренцо. – Она сделала ему жест, чтобы он наклонился поближе, и прошептала: – Осторожнее с Самиром.

Рыцарь взглянул на нее так, словно не верил своим ушам.

– Самир? Есть причины сомневаться в его верности?

– Он – рондийский маг, Лори. Он верен тому, кто ему платит.

Выражение лица Лоренцо стало слегка взволнованным. Он знал, какие разрушения способен причинить Самир, ведь маг часто демонстрировал свои способности перед рыцарями, обстреливая камень, пока тот не взрывался, или испепеляя целый ряд мишеней для стрельбы из лука.

– Ты ведь тоже маг, – произнес он мягко.

– Но я – Нести, Лори, и ты это знаешь.

– Си, ты – Нести. Так что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Пока что – ничего. Просто будь осторожен. Присматривай за Фадой и Тими. Нет причин подозревать, что произойдет что-то плохое, просто не теряй бдительности. Шихад, знаешь ли, – предпочла Елена дать ему простое объяснение.

– Думаешь, если Нести объявят о том, что поддержат Салима, Самир может что-то сделать?

– Осторожность не повредит, Лоренцо.

Рыцарь нервно улыбнулся. Они оба знали, что, завяжись бой, Самир сможет испепелить его в мгновение ока – если только он не будет стоять за спиной у Елены. Впрочем, удаляясь от палатки, Лоренцо все же сумел изобразить беспечность.

Сэра сидела со встревоженным выражением больших глаз.

– Что ты сказала Лори, Элла?

Елена улыбнулась девочке, надеясь, что ее улыбка выглядит успокаивающе.

– Просто попросила его не терять бдительности.

Сэра состроила гримасу:

– Я уже не ребенок, Элла. Что-то не так? Это из-за Самира? Мне он не нравится.

Как и мне, девочка моя. Елена прикинула расстояние до огненного мага.

– Не волнуйся, Сэра. Ничего не случится.

– Ты выглядишь очень свирепой. – Сэра подняла взгляд на маленький светильник. – Можешь зажечь для нас магический свет, как ты делала в бурные ночи?

Выражение глаз юной принцессы стало детским, словно она хотела услышать, что все будет хорошо.

Елена снисходительно на нее посмотрела:

– Разумеется.

Она достала бутылку с водой, вытащила пробку и налила немного воды себе в ладонь. Наклонившись вперед, Сэра смотрела, как Елена трясла воду в руке, придавая ей форму и переливая в нее из себя гностический свет, пока вода не стала липкой, наполнившись гностической энергией. Запечатав его гностической руной, Елена бросила светящийся, упругий шарик протянувшей руки Сэре. Девочка вернула его обратно. Так они играли несколько секунд, пока Сэра не уронила крошечный сгусток света себе на одеяло и он не раскололся.

– Ты теперь всегда выигрываешь, – пожаловалась она. – Ты позволяла нам побеждать, когда мы были младше, – и до сих пор позволяешь Тими. – Сэра провела рукой по водяному пятну. – А теперь мое одеяло мокрое.

– Значит, ты понимаешь, почему я не дала тебе выиграть!

Взмахнув рукой, Елена заставила воду испариться.

Сэра засмеялась, но затем произнесла с тоской:

– Я бы тоже хотела уметь читать магические заклинания.

– Это не магия, это гнозис – силацийское слово, которое на самом деле означает «тайное знание», – ответила Елена, глядя, как Самир идет обратно к своей палатке. Вот именно, Самир, пора спать. – И мы не «читаем заклинания» – нам не нужны слова для того, чтобы направлять энергию, лишь мысли. Только ученики и менее талантливые маги произносят слова вслух, чтобы сконцентрироваться и сфокусировать свою энергию. Я использую слова, лишь когда хочу сотворить что-то сложное.

Увидев, как Самир скрылся в своей палатке, Елена выдохнула. Она вытащила из кармана небольшую пригоршню перьев – подарок от Гурвона, содержащий в себе животную энергию, и, коснувшись разума ночной птицы, пустынной неясыти, приказала ей присматривать за их палаткой. Управление животными не являлось ее сильной стороной, однако Елена была способна на простые трюки вроде этого при наличии необходимого ключа, пусть этот ключ и был подарком ее отдалившегося любовника.

Ты все еще встречаешься с Ведьей, Гурвон? Ты говорил мне, что все кончено, но я тебе не верю.

Перекатившись на живот, Сэра взглянула на нее из-под вуали густых черных волос.

– Что решит отец, Элла? Встретившись с кешийцем насчет шихада?

Елена взглянула на свою маленькую принцессу, чье светло-коричневое лицо освещал голубой свет водяного шара. Вопросы Сэры с каждым разом «взрослели». Она становилась женщиной, чьи интересы простирались гораздо дальше рождения детей. Она все еще не была помолвлена, хотя такое решение следовало принять уже давно – предложения поступали и от римонской, и от джхафийской знати. Она была наполовину римонкой, наполовину джхафийкой, так что могла выйти за представителя любого из двух народов, не поставив под угрозу шансы своих будущих детей на престолонаследование.

– Полагаю, твой отец постарается не закрывать себе ни один из путей так долго, как только сможет. Джхафийцы и кешийцы воевали много лет до того, как здесь поселились римонцы, и кешийцы уже пытались поднимать бунты против джхафийцев. Наша оборона на юге сильна, но армии невелики.

– Но нейтральными мы точно не останемся, – сказала Сэра, нахмурив лоб. – То, что совершил рондийский император, являлось злом – все эти бедняги, погибшие в Гебусалиме! Хотела бы я, чтобы все рондийцы были такими, как ты, Элла, – тогда был бы мир, как раньше.

– А, но я не рондийка, – ухмыльнулась Елена. – Я из Нороса, и мы любим рондийцев не больше, чем вы. Мы воевали против них, но проиграли.

В ее памяти всплыли лица из прошлого: мертвые, живые… лицо Гурвона…

– Самир – рондиец? А мастер Сорделл?

– Самир – да. Довольно типичный, не считая лысины – обычно у них длинные, вьющиеся волосы, и они носят одежду в кружевах. Сорделл – аргундец. Они проще и прямолинейнее. Упрямые ублюдки.

– Рондийцы, аргу-как-то-там, Норос… Одно и то же.

– Значит, Нести с Горджо – одно и то же? – спросила Елена, подняв бровь.

– Фу, нет! – воскликнула Сэра. – Горджо омерзительные!

– Видишь? А ведь обе ваши семьи – римонцы! В то время как норосцы и рондийцы – это даже не один народ.

– Горджо – кучка минетчиков, совокупляющихся друг с другом. Мы с ними даже не принадлежим к одному виду. Можешь поверить, что Солинде и правда нравится Фернандо Толиди? Фи! – Сэра закатила глаза, однако затем вновь стала серьезной. – А магистр Гайл – рондиец? Я видела его всего один раз. Он заставил меня нервничать. Он как будто запоминает всех и раскладывает их в маленькие коробочки так, чтобы потом можно было вытащить их и изучить.

Как наблюдательно. Наверное, он именно так и делает.

– Нет, он – норосец, как я.

– Он был твоим… ммм… – В голосе Сэры прозвучали нотки неуверенности.

– Любовником? Это не твое дело, девочка моя.

– Ты все время говоришь мне, что для правителя все должно становиться его делом, так что я поступаю правильно, желая это узнать.

– Возможно, когда ты станешь правительницей, я тебе об этом расскажу!

Сэра посмотрела на Елену так, словно что-то прикидывала.

– Раньше ты часто с ним беседовала. Теперь – нет.

Елена изучающе взглянула на нее. Иногда Сэра и правда была излишне наблюдательной.

– Разве?

– Да. А Самир говорил с мастером Сорделлом о ком-то по имени Ведья. О том, что она близка с мастером Гайлом.

Сердце Елены упало.

– Ты не должна подслушивать разговоры мужчин.

– Ты всегда говоришь мне держать глаза открытыми, а ушки – на макушке, Элла!

– Да, но сейчас я бы хотела, чтобы ты их закрыла. Пора спать.

Сэра легла, уставившись в пустоту.

– А я бы хотела быть такой, как ты. Идти туда, куда захочу, и делать то, что захочу. Но я выйду замуж и всю жизнь буду делать то, что мне скажут.

– О, моя жизнь совсем не так романтична, как ты ее себе представляешь, Сэра. В основном я тоже просто делаю то, что мне говорят, и обычно это оказывается опасным, скучным или и тем, и другим одновременно.

– Если бы я родилась мужчиной, у меня было бы настолько больше свободы. Мужчины занимаются всем самым интересным.

Елена вспомнила, как много лет назад спорила с другими ровно о том же. Она с теплотой посмотрела на принцессу. Она и правда как младшая сестра.

– Знаешь, я не стану возражать, но тебе действительно нужно поспать.

– Это правда, что рондийские женщины могут выходить за тех, за кого захотят?

Елена покачала головой:

– Нет, их жизнь в основном похожа на твою: как только у девочки начинаются месячные, родители устраивают ее брак. Так происходит даже у магов – возможно, еще в большей мере, чем у остальных, ведь магическая кровь очень важна. В этом я тоже отличаюсь от остальных.

Она состроила гримасу.

Сэра шаловливо ей улыбнулась:

– Ты когда-нибудь выйдешь замуж?

Елена моргнула:

– Возможно.

– Мастер Гайл был твоим единственным любовником? – спросила девочка дразнящим тоном.

– Сэра!

Принцесса захихикала:

– Ну, скажи, мы ведь почти сестры.

Елена бросила на нее раздраженный взгляд.

– Давай спи! – сказала она, отвернувшись.

Сэра расхохоталась. Вот ведь дерзкая девчонка! Бьюсь об заклад, это Солинда ее на такое подбила.

Когда Сэра заговорила вновь, ее голос стал тише:

– Я больше не буду, Элла. Ты поставила обереги?

– Си, Сэра, все хорошо. Ты уже допила чай, который я тебе принесла? Он поможет со спазмами.

– До последнего глотка. Буона нотте, Элла-амика. Хотела бы я быть твоей настоящей сестрой и путешествовать с тобой по миру.

– А мы, по-твоему, что сейчас делаем, глупенькая? Сладких снов.

– Я люблю тебя, танте Элла.

– Я тоже тебя люблю, принцесса. Теперь, во имя Кора, спи уже!

Проснувшись утром, Елена обнаружила у входа в свою палатку мертвую сову. На месте сердца в ее груди была прожжена дыра диаметром с большую монету. Стоявший у колодца Самир смотрел на нее с мрачной улыбкой.


Спустя четыре дня они заметили группу людей, приближавшихся на верблюдах с юга. Те были одеты в белое и держали наперевес длинные копья. Разглядев королевскую процессию, они развернули фиолетовый флаг: очевидно, гонец короля с вестью о скором приезде королевского каравана в Форензу прибыл. Елена окинула взором ехавшего рядом с ней Лоренцо и облегченно вздохнула. Чем больше людей, тем безопаснее она будет себя чувствовать. Несколько последних дней выдались напряженными: каждый осознавал, что пропасть между двумя магами росла. Елена могла ощущать их страх, и он был ей понятен: начнись схватка, они окажутся зажатыми между двумя силами, столкновение которых им не пережить. Это заметила даже Фада, встревоженно спросив, не поссорились ли они с Самиром. Елена успокоила ее, сказав, что они просто разошлись во взглядах на политические события, отчаянно желая, чтобы это оказалось правдой.

Папоротник-орляк уступил место высоким кучам камней пирамидальной формы. Песок под ногами стал мягче, и лошади начали спотыкаться. Ночи становились холоднее, а дни – жарче, и вскоре они уже мечтали о ветерке как о благословении. Однако их караван зашел слишком далеко вглубь материка; воздух здесь был практически неподвижен, не считая редких песчаных бурь, в которые им попасть не хотелось.

Елена взглянула на Лоренцо. Кестрийский рыцарь оказался неплохим спутником – уверенным в себе и много путешествовавшим до своего прибытия в Брохену, что делало его еще и хорошим собеседником. «Я буду скучать по этим людям, если уеду», – подумала Елена.

– Подожди здесь, – сказала она ему и направила лошадь к колонне величественных верблюдов, ярко украшенных лентами и колокольчиками, чьи морды выглядели безмятежно-безразличными.

Приветственно подняв руку, ехавший во главе колонны всадник размотал свой головной платок, продемонстрировав лысый череп Харшала аль-Ассама, брата эмира Форензы. Он белозубо улыбнулся:

– Донна Елена! Я благодарю Ахма за то, что вы добрались благополучно.

– Как и я, Харшал. – Она оглянулась. – Вот только благополучно мы еще не добрались.

Харшал моргнул, словно гревшаяся на солнце рептилия.

– Есть какая-то проблема, донна Элла?

– Ла, Харшал, не волнуйся. Мы просто все немного напряжены, вот и все. Рада вас видеть.

Харшал аль-Ассам имел все шансы стать одним из претендентов на руку Солинды, когда та достигнет возраста вступления в брак, однако принцесса была от этого не в восторге: ему уже под тридцать – древний старик в представлении Солинды. Однако человеком Харшал был достойным, и Елена считала, что он станет хорошим мужем для капризной девчонки.

– Что нового, Харш? Как поживает сестра Фады?

– Хомейре нехорошо. На все воля Ахма. – Он вздохнул. – Кешийские посланники успели прибыть в Брохену до вашего отъезда?

Елена покачала головой. Оглянувшись, она произнесла тихим, уверенным голосом:

– Самир недоволен прибытием кешийцев. Он – рондиец, и решение короля Ольфусса волнует его больше, чем нороску вроде меня.

Просто и убедительно. Гурвон бы одобрил. Она закусила губу. Я должна перестать оценивать свои действия по его стандартам.

Харш спокойно кивнул:

– Мы об этом позаботимся. Нет проблем.


Оставшаяся часть пути оказалась приятной, хотя Сэра настояла на том, чтобы ей позволили проехаться на верблюде, и, разумеется, Тимори тут же захотел сделать то же самое. Елена ехала за Сэрой, распевая вместе с ней явонские народные песни о принцессах, любовных похождениях и залитых звездным светом оазисах. Лоренцо иногда подпевал им своим приятным тенором. В конце концов они начали ощущать себя бродячими музыкантами, направлявшимися навстречу новому выступлению.

Омрачал путешествие лишь Самир. Он явно что-то замышлял, своим зловещим видом напоминая стервятника, дожидающегося, когда умирающий зверь наконец околеет и он сможет попировать. Самир провоцировал Елену каждый раз, когда она оказывалась в пределах слышимости, поэтому она, опасаясь, что в конце концов взорвется, стала держаться от него подальше.

Караван въехал в Форензу с запада спустя трое суток со встречи с людьми Харшала. Солнце после полудня палило нещадно. Лошади и верблюды почувствовали дом, и их стало сложно контролировать. Ощутив подзабытую вонь бесконечных мусорных куч на окраине города, они пошли быстрее. Пока караван петлял по переполненным улицам, двигаясь в направлении возвышавшихся впереди желтых стен, на них глядели джхафийские бедняки, а оборванные дети бежали рядом, выпрашивая деньги и еду. Дети увязывались за каждой повозкой и каждым всадником – кроме Елены. Они боялись ее, чужеземную ведьму. Все это огорчало Елену.

Она владела тайнами целительства и в Брохене часто использовала свои навыки, чтобы лечить кисты и переломы, однако это было работой трудной и изнурительной, а от страждущих отбоя не было. Елена ничего не просила взамен, радуясь возможности изучить новые слова. Ей казалось, что ее работу ценят – маленькая победа, позволявшая сократить пропасть, отделявшую ее от местных. На Юросе люди считали магические силы благословением, даром Кора, однако здесь, в Антиопии, все, даже римонцы, поначалу думали, что она обладает демоническими силами.

Вздохнув, Елена запустила пальцы в свои грязные волосы. Ожидание беды изнуряло. Ей хотелось помыться и поспать. «Что сейчас делает Гурвон? – подумала она. – Что он сказал Самиру? И что творится в Брохене?» Незнание было мучительным.

Добравшись по извилистым улочкам до старого рынка и обогнув дворец эмира, они поехали вверх по холмам к крепости Нести. Полуразвалившиеся башни с куполообразными крышами Крак аль-Фарады сменили боевые платформы, в бойницах которых виднелись баллисты. Стены были отремонтированы и утолщены. Под звук приветствовавших караван труб из-за фиолетовых знамен выглядывали воины в доспехах.

Во внутреннем дворе их ждал Паоло Кастеллини, считавшийся самым высоким человеком в Явоне. У него были широкие плечи, жидкие усы с проседью и такие же волосы. Выражение лица Паоло было траурным. Он лично открыл дверь повозки, в которой ехала королевская семья. Первой из повозки вышла Фада. Милостиво приняв почтительный поклон Паоло, она, подгоняя детей, поспешила вверх по лестнице, желая как можно скорее увидеть свою сестру Хомейру.

Обернувшись к Елене, Паоло чопорно ей кивнул. Он все еще мне не доверяет. Елена спешилась. Ее ноги ужасно болели. Лоренцо уже приказывал своим людям отправляться в конюшни. Прибытию, похоже, были рады все, даже Самир, который небрежно передал поводья слуге и проследовал за королевской семьей в крепость. Глядя, как он скрывается внутри, Елена внезапно ощутила дурное предчувствие. Не стой столбом. Махнув Паоло, она тоже поспешила по ступеням. Услышав, что за ней кто-то идет, она оглянулась и увидела Лоренцо. Он выглядел таким же встревоженным, как и она сама. «У тебя всегда должен быть план», – говорил Гурвон. Что ж, он у нее был. Маги с сильными склонностями считались менее универсальными, чем остальные, а Елена наблюдала за Самиром четыре года. Его способности к огненному гнозису могли запугать кого угодно, он также был очень силен в стихиях земли и воздуха, но в то же время его возможности кое в чем оставались ограниченными. Он полагался на испепеление противников пламенем, защититься от которого было невозможно. Если он ударит по Елене в полную силу, ее не спасут даже самые эффективные из ее щитов: последние секунды своей жизни она проведет, корчась в агонии, пока на ее костях будет плавиться плоть. Если Елене удастся упредить его, у нее может появиться шанс.

Самир ушел всего полминуты назад. Спешно пройдя мимо стражников через главный вход вместе с облаченным в доспехи Лоренцо, она оказалась в холле. Две расположенные одна напротив другой лестницы вели на четыре этажа вверх. Вдоль увешанных гобеленами и картинами стен из резного тика выстроились каменные статуи. Открытые двери в дальней стене холла вели в большой зал, полный просителей и доброжелателей. Их собралось не меньше сотни. Елена в страхе огляделась. Ни детей Нести, ни Самира она не увидела. Но сверху до нее донесся тихий смех. Опершись на балюстраду и разминая пальцы, Самир самодовольно ухмылялся ей. «Предупреждения не будет, – говорил его смех. – Вообще».


Предупреждения не было.

Тревожный сон заставил Елену пробудиться еще до рассвета. Выйдя из своей небольшой комнатки рядом с детской, она медленно кралась по крепости, одетая лишь в ночную рубашку. Ее лучшая туника и бриджи висели у нее на руке; Елена также прихватила свое оружие, чего никогда бы не сделала в Брохене. Ее тело по-прежнему ныло после путешествия, и мысль о том, чтобы принять ванну перед тем, как отвести детей на утреннюю службу, оказалась очень навязчивой.

Она как раз шла на цыпочках по коридору в направлении купальни, когда услышала доносившийся из комнаты больной Хомейры голос королевы Фады. Елена проведывала Хомейру прошлым вечером. Та выглядела лет на девяносто, хотя в действительности ей было всего сорок восемь. Все тело Хомейры было охвачено опухолью; она едва дышала и могла принимать лишь жидкую пищу. Женщина выглядела обреченной.

Елена окинула взглядом коридор, и в этот момент чей-то голос довольно отчетливо произнес: Пора. Голос прозвучал у нее не в ушах, а в голове, подобно тому, как это происходит во сне. Это был мысленный приказ. Произнесенный Гурвоном Гайлом.

Пора

Фада вышла из комнаты больной, все еще продолжая с кем-то говорить. Елена предупреждающе крикнула, и она обернулась. Однако в следующий же миг невидимая сила отбросила королеву назад и прижала ее к стене. Отшвырнув полотенце и одежду, Елена схватила меч и кинжал. Она уже открыла рот, чтобы позвать на помощь, когда королеву охватила вспышка пламени. Зрелище было ужасным, но при этом исполненным мрачной красоты. Какую-то секунду единственной вещью, которую Елена могла различить в ослепительном свете взрыва, были кости Фады, видимые сквозь полупрозрачную плоть, а затем ударная волна накрыла весь коридор. Жаркая сила швырнула ее на спину, и голова Елены ударилась о деревянный пол. Перед глазами у нее все поплыло. Она попыталась найти на гладком полу точку опоры. Над ее головой пронеслась струя жидкого пламени, а когда Елена подняла глаза, единственным, что осталось от королевы, была куча пылающих костей.

Из комнаты больной вышел Самир по прозвищу Инферно. За ним раздавались крики шокированных женщин, однако вскоре они сменились мучительными воплями, когда Самир швырнул в комнату еще один огненный сгусток. Но он уже смотрел на Елену. Огненный маг медленно двинулся к ней, доставая свой меч. На нем была алая мантия до пола, а рубин у него на шее мерцал подобно тлеющему угольку. Увидев, как руки Самира начинает охватывать алый гностический свет, Елена с трудом сдержалась, чтобы не закричать.

– Гурвон сказал, что я могу оттрахать тебя, прежде чем убить, но я, по правде говоря, в этом смысла не вижу.

Самир наставил на нее палец, и по коридору хлынуло пламя. Щиты Елены отразили его, однако жар немного опалил ей ступни, волосы и ночную рубашку.

– Ты не в моем вкусе, – вновь заговорил Самир. – Я лучше посмотрю, как ты горишь.

Он выпрямился, накапливая энергию для нанесения удара в полную силу, а Елена восстановила щит, наклонив его вниз, и ухватилась за стены. Она могла видеть ожоги на своих ступнях; ощущение было таким, словно их пронзала тысяча игл. Елена поползла назад, прочь от наступавшего мага. Она ползла, пока ее голова и плечи не уперлись в стену другого коридора, шедшего перпендикулярно. Мгновение она смотрела на чудовищной силы пламя, игравшее в руке у Самира, а затем нырнула за угол. Волна раскаленной добела энергии ударила в то место, где стояла Елена, однако пламя, разлившись по ее щиту, отразилось вниз, превратив деревянный пол в пепел. На какую-то секунду она увидела лицо Самира, ошеломленного тем, что его собственное пламя уничтожило пол у его ног, а затем он исчез, провалившись в пустоту, образовавшуюся на том месте, где только что были доски. Елена вскочила на ноги, содрогнувшись от боли, когда ее обожженные ступни коснулись пола, и стремглав ринулась к лестнице, по которой только что спустилась, выкрикивая предупреждения для всех, кто только мог их услышать.

Замок в панике проснулся; слышались вопросительные возгласы римонцев, которым отвечали рев и крики снизу. Участок деревянного пола прямо перед Еленой взорвался, и ударивший сквозь образовавшуюся дыру огненный гейзер испепелил лестницу, к которой она направлялась. Самир вслепую вел по ней огонь с нижнего этажа прямо через пол.

– Тебе не скрыться от меня, Елена! – проревел он.

Мысли бешено роились в ее голове. Она должна помешать ему добраться до детей, должна исполнить свой долг. Оттолкнувшись от пола, как ныряльщик ото дна, она пролетела по горящему коридору с помощью воздушного гнозиса, и в следующую же секунду еще один взрыв разнес в щепки пол в том месте, где Елена только что стояла. Снизу донесся голос Паоло Кастеллини, созывавшего стражников.

– Паоло! Дети! – крикнула она, промчавшись, подобно ястребу, сквозь дым и вылетев в холл.

В трех пролетах внизу Елена увидела Самира, смотревшего на стоявших у главного входа Паоло Кастеллини и одного из стражников. Она ударила в Самира стрелой голубого гностического света и, уже готовя следующую атаку, увидела, как стрелу с треском поглотили его щиты. Маг зарычал, а выпущенное им пламя не попало в цель, разнеся на куски висевшую над дверью оленью голову вместо того, чтобы испепелить Паоло. Перевернувшись в воздухе, Елена вызвала три иллюзорных образа себя, направляющихся в разные стороны и выпускающих стрелы гностической энергии.

Самир не угадал; дым и пламя с ревом пронеслись мимо нее, уничтожив один из образов. Елена взмыла на верхний этаж, сопровождаемая издевательским смехом огненного мага.

Из коридора возник Лоренцо ди Кестрия, одетый в одни лишь бриджи. На левой руке у рыцаря был баклер, а в правой он держал меч с корзинчатой гардой. Раскрыв рот, Лоренцо уставился на парившую перед ним в воздухе Елену. Не обращая на него внимания, та взмахнула рукой, словно что-то рассекала, магически перерубив веревки, удерживавшие висевшую рядом с ней люстру. Чудовище из стекла и металла полетело вниз, и Елена увидела, как поднятые вверх глаза Самира расширились, когда люстра, всем весом врезавшись в его щиты, разбилась на куски. Однако Самир остался невредимым: стеклянные и железные осколки каскадом разлетелись во все стороны от него. Рукка мио! Как он может быть настолько силен?

– Лори, дети! – крикнула она, стрелой метнувшись к детской, из которой в тот самый момент появилась одетая в одну лишь белую ночную рубашку Сэра. В ее руку вцепился бледный Тимори. Они глядели на горящий потолок и поднимавшийся вверх дым.

Сэра в отчаянии посмотрела на Елену:

– Где мама?

Выражение ее лица было глубоко ошеломленным. Елена метнулась к ней, успев увидеть, как Самир, отбросив Паоло в сторону, словно игрушку, вновь поднял лицо вверх.

Глаза Тимори переполняло непонимание.

– Что случилось? – спросил он, шагнув вперед и просунувшись между деревянными стойками перил, чтобы посмотреть на происходящее.

Эхо грохота упавшей люстры все еще разносилось по замку.

– Тими! – заорали они все в один голос, однако Лоренцо оказался быстрее остальных.

Врезавшись в ошеломленного мальчика, он выставил свой баклер за мгновение до того, как их окутало огнем. Рыцарь взвыл в агонии, когда пламя ударило его во все участки тела, которые не были прикрыты балюстрадой или баклером: в плечо, левую ногу, левую сторону лица.

Однако Тимори взрывом не задело. Схватив мальчика, Сэра потащила его прочь от корчившегося рыцаря. Елена ринулась к ним, перелетев через горящие перила. Внизу запели арбалетные болты, но в следующую же секунду раздались мучительные вопли двоих стражников, слившиеся с хохотом Самира.

– Элла! – закричала Сэра, прижимая Тимори к себе и вкладывая в это единственное слово всю свою надежду и ужас.

Елена подтолкнула Сэру к детской:

– Внутрь – живо!

Елена посмотрела вниз, и ее охватил ужас. Самир был дьяволом во плоти. Он преспокойно шел вверх по стене, без усилий погружая ступни в кирпичную кладку. Его лицо выглядело так, будто было сделано из лавы, светясь огненно-красным, а борода стала похожа на язык пламени. Елена подняла Лоренцо на ноги.

– Давай, Лори, ты нужен нам! – крикнула она, глядя, как рыцарь хватает ртом воздух.

Главная комната детской, в которой остановилась Сэра, была большой. У дальней ее стены стояла кровать, а окна выходили на север и на юг. Выбив в них стекла, Елена сорвала со стены зеркало и поставила его на стул.

– Выбирайтесь через окно на карниз, – приказала она. – Давайте! – заорала Елена, увидев, что все так же прижимавшая к себе Тимори Сэра не двигается с места. – Давайте! – крикнула она вновь, толкая девочку к окнам. – Лоренцо, выводи их отсюда…

Развернувшись, она хлопнула в ладоши, и гностические нити, обвив двери, захлопнули и заперли их.

– Что, провалиться ему в Хель, творится, Элла?! – крикнул рыцарь.

– Это Самир! Он идет за детьми!

Никогда не думала Будь ты проклят, Гурвон… Она сорвала со стены еще одно зеркало и установила его напротив первого так, чтобы оно смотрело в сторону дверей. В щели просачивался дым. Посмотрев на себя в оба зеркала одновременно, Елена точными движениями пальцев расположила их ровно друг напротив друга и, пометив свою позицию, метнулась в сторону в тот самый момент, когда дверь содрогнулась.

Вытолкав детей на подоконник, Лоренцо обернулся. Его лицо было решительным: выражение человека, ожидавшего, что следующая минута станет для него последней. Елене хватило времени лишь на то, чтобы крикнуть:

– Прячься, Лори!

В этот раз не было ни насмешек, ни злорадства, ни угроз – лишь напоминавший своим видом тлеющий уголь кулак проломил дверь, едва она успела прижаться к стене с одной стороны от нее. Елена могла видеть дверь лишь в одном из зеркал, однако как только та распахнулась, в комнату ворвался дым и различить что-либо стало невозможно. Отступив в тень, Елена начала готовить следующее заклинание.


Самир скривился. Гурвон предупреждал его, что эта сука быстра, но она была всего лишь полукровкой, да к тому же еще и сморщенной как чернослив. «Моя склонность к стихии огня абсолютна», – подумал он злорадно.

Мало кто на Урте мог пережить одно-единственное столкновение с его силой, а он готовился ночью, накапливая мощь с помощью медитации. «Прямо перед рассветом, – сказал Гурвон. – Будь готов. Мы перебьем их всех».

Неожиданный бонус!

«Значит, мы не просто уберемся без предупреждения?»

«Нет, мы всех их прикончим: Сорделл и я разберемся с королем; ты убьешь королеву и детей».

«Что насчет Елены?»

«Ей в этом деле доверять нельзя, Самир. Она слишком сдружилась с местными. Делай то, что потребуется».

Гурвон теперь трахал Ведью, это было известно всем; Елена больше ничего для него не значила.

«С удовольствием, Гурвон».

И для него это действительно было удовольствием. Когда поступил приказ, он уже находился рядом с этой жирной клецкой Фадой. Первый взрыв, испепеливший королеву, стал истинным наслаждением. Затем показалась Елена. Гурвон не врал: она была чертовски быстрой и хитрой. Наклонить щиты так, чтобы огонь уничтожил пол у его собственных ног… Умно. Он запомнит этот трюк.

Самир распахнул дверь детской. Пора покончить с этим. Позволив первому потоку дыма ворваться внутрь, он приготовил щиты, однако из комнаты так никто и не появился. Да, Елена была быстра, но огневой мощи у нее не было, да и мест, чтобы спрятаться, оставалось все меньше и меньше. Из темноты донесся полный боли вздох Лоренцо ди Кестрии, и Самир широко ухмыльнулся. Именно это было самой чудесной стороной огня – он не просто наносил урон, он еще и сковывал разум болью, такой, что самые искусные палачи обмочились бы от зависти. Болью, которую он обрушит на эту сморщенную суку Анборн, прежде чем примется за детей…

Дым поднялся к потолку детской, и Самир увидел стоявшую между двумя зеркалами Елену. В правой руке у нее был кинжал. Она выбросила левую руку в его направлении, и неспособная причинить ему никакого вреда голубая гностическая стрела ударилась в его щиты. Огненный маг ее даже не почувствовал. Елена выглядела потрепанной и, судя по всему, была совершенно измотана.

Улыбнувшись, он поднял руку и нанес удар, вложив в него всю свою силу. С полным блаженства возгласом Самир изверг поток пламени столь жаркого, что его языки были прозрачными. Сквозь колебавшийся воздух он видел, как пламя пронеслось сквозь нее и, не встретив сопротивления, разнесло дальнюю стену.

Елена вновь появилась на том самом месте, где была, вращая двумя тонкими клинками. Невредимая. Как? Самир почувствовал, что кто-то приближается к нему сзади, но было слишком поздно: клинки вонзились ему под ребра, и он ощутил онемение. Лезвия со звоном ударились друг о друга глубоко у него в груди. В ошеломлении он смотрел, как стоявшая перед ним Елена, померкнув, исчезла.

Онемение становилось сильнее. Самир попытался собрать свою мощь, однако ощутил лишь пустоту. Он хотел что-то произнести, но его ноги подкосились, и огненный маг почувствовал, что его сердце останавливается.

– Я не левша. Ты должен был это заметить, – прошептала Елена ему на ухо.

Рукка! Зеркала Иллюзия

Самир рухнул на пол.


Елена тяжело опустилась на пол рядом с мертвым магом. Через мгновение, взяв себя в руки, она вытащила клинки, трясясь от облегчения. Он купился на ее иллюзию с зеркалами. Рациональная ее часть самодовольно ухмыльнулась: она нашла его уязвимое место, нанесла по нему удар и попала в цель. Но проклятье, он чуть ее не убил… И убил Фаду.

– Отруби ему голову, – прошептала она Лоренцо.

Рыцарь смотрел в ее полные ужаса глаза с явным непониманием.

– Я серьезно. Существуют заклинания, способные оживить его даже после такого! Мы должны быть уверены, что он точно мертв. – Хрипло вдохнув отравленный дымом воздух, она с трудом двинулась к окнам. – Сэра? Тими?

В разбитых окнах показались головы детей Нести. Елена услышала, как позади нее Лоренцо поднял и опустил свой меч. Глухой удар эхом разнесся по комнате. Сэра вскрикнула. Затем, перепрыгнув через торчавшие из оконных рам осколки стекла, они с Тими бросились в объятия Елены. Она прижала детей к себе, а Лоренцо обнял их всех. Его лицо было распухшим от ожогов. Голова Самира лежала в расплывавшейся луже крови. На лице мертвеца по-прежнему было выражение удивления и неверия.

Через несколько секунд в комнату вбежали облаченные в фиолетовое стражники. Возглавлял их Паоло Кастеллини, и его грубоватое лицо было мрачным и яростным. Убедившись, что дети невредимы, стражники мягко попытались увести их, однако Сэра никак не хотела отпускать Елену, а Тими вцепился в Лори, беззвучно плача.

Елена позволила солдатам поставить их на ноги, а затем увести себя прочь от разрушения и обезглавленного тела человека, ставшего его причиной. Она двигалась медленно, словно во сне.


– Матушка…? А танте Хомейра?

Сэра лежала в кровати в комнате рядом с часовней. У входа стояли четверо стражников, а вокруг суетились лекари и их помощники. И на девочке, и на Елене по-прежнему были их изодранные, опаленные ночные рубашки. Ноги Елены были в ужасном состоянии, хотя боль она начинала чувствовать только сейчас.

– Мне так жаль, – прошептала она. – Мне так жаль.

Сэра уставилась на стену, не замечая слуг, перевязывавших ее порезы и мывших ей руки и ноги. Она чувствовала лишь боль, терзавшую изнутри. Затем ей пришла в голову новая мысль и девочка прижала ладонь ко рту.

– Отец!

Елена ощутила внутри пустоту.

– Я не знаю. Я попыталась выяснить, но не смогла с ним связаться. Мне так жаль, так жаль.

«Это моя вина, – подумала она. – Я должна была убить Самира, пока он спал. Должна была знать, что Гурвон, имея возможность заработать еще больше кровавых денег, просто так не уйдет. Ольфусс, Солинда – кто еще? Весь клан Нести? В Брохенском дворце просто недостаточно людей, чтобы остановить Гурвона Гайла и Ратта Сорделла. И кто знает, не привел ли Гурвон с собой остальную шайку? Я идиотка! А теперь на эту бедную, милую девочку будет направлен каждый клинок в королевстве. Я всех их подвела…»


День прошел, словно в тумане. Мелькали лица, из-за стен доносились беспрерывные вопли. Очнувшись от тяжелого кошмара, Елена обнаружила, что заснула на стуле рядом с кроватью Сэры, уронив голову на одеяло. Рука гладила ее по плечу.

– Элла, – прошептала Сэра.

Елена села, понурив голову:

– Сэра… Я всех вас подвела.

– Ничего подобного! Ты спасла нас. Без тебя мы все были бы мертвы. – Сэра приложила палец к губам Елены. – Тссс. Ты спасла нас всех. Меня, Тими, Лори – всех. Ты – Нести. Ты – одна из нас. – Обняв ее, Сэра притянула Елену к себе, гладя ее по волосам так, словно Елена была ребенком, а она – ее старшей сестрой. – Я дам тебе медаль, титул, землю. И нового жеребца из наших конюшен. Вся Форенза будет к твоим услугам. – С мрачным и серьезным выражением лица она добавила: – Я подумала, что мне надо показаться на публике. Людям нужно знать, что я жива. Пока они меня не увидят, слухи не прекратятся. Им нужно знать, что здесь все еще остались живые Нести. – Сэра похлопала Елену по щеке, как будто была ее матерью: – Тебе необходимо поспать, Элла. Ты ужасно устала.

Елена с удивлением посмотрела на свою юную подопечную. Та выглядела так, словно за одну ночь стала взрослой.

– Как я могу спать, когда моя принцесса работает? – прошептала она.

– Если отец умер насильственной смертью, выборов не потребуется: Тими – его наследник, а значит, я становлюсь регентом, – произнесла Сэра низким, удивительно спокойным голосом. – Мне нужно исполнять свои обязанности.

– А ты к этому готова? – мягко спросила Елена. – Мужчины отодвинут тебя на второй план – пусть даже ненамеренно. Они будут видеть в тебе… Ну, ты знаешь.

– Да. «Просто девочку». – Расправив плечи, Сэра выпятила челюсть. – Я регент по закону, и я собираюсь действительно быть регентом. Грядет шихад, и Явону нужен лидер, а не грызущиеся клики. Я буду править, пока Тими не станет достаточно взрослым.

Только взгляни на себя, дитя Нет, больше не дитя. Елена сглотнула. Я горжусь тобой. И ужасно за тебя боюсь.

Поднявшись, они помогли одна другой одеться. Елена надела свободную блузу, опоясавшись мечом. Сэра облачилась в королевский шитый золотом пурпур; на голову ей возложили корону принцессы, в которой она обычно появлялась лишь на важных обедах. Елена вышла за ней из замка, пройдя через обгоревшие руины зала для приемов, все еще заваленные почерневшими кусками дерева и осколками люстры.

Снаружи главная лестница была залита солнечным светом. Жара волнами прокатывалась по ограниченному пространству двора, в котором столпились сотни человек. Их обдало запахом пота. С губ собравшихся – джхафийцев и римонцев – сорвалось нестройное приветствие. Появился Харшал аль-Ассам, поторапливавший рабочих. Причитания женщин сменились радостными возгласами, когда толпа поняла, кто вышел из крепости. Люди потянулись к ним.

Елена не отставала от своей подопечной ни на шаг. Толпа нервировала ее, хотя на лицах собравшихся были лишь печаль и сочувствие. Одна девочка почтительно поцеловала подол юбки Елены. Та оглядела стены, опасаясь, что Гурвон мог подослать еще убийц на случай, если что-то пойдет не так, однако никого не увидела и не почувствовала. Мог ли он вообще предположить, что Самир потерпит неудачу?

Сэра подняла руку, требуя тишины. Отступив, люди преклонили колени. Когда она заговорила, голос принцессы был слабым, но твердым:

– Я – ваша принцесса. Я – Сэра Нести, и у меня для вас ужасные новости. Моя мать, Фада Лукид-Нести, ваша королева, королева всего Явона, мертва, как и ее сестра, моя тетушка, Хомейра Лукид-Ашил. Это тяжелые утраты. Но мой брат Тимори, наследник трона Джа’афар-Явона, цел и невредим. Потери оказались минимальными. Убийца нанес удар, и, судя по всему, его целью было перебить… – Замолчав, она сглотнула – первый знак того, каких усилий ей стоило это выступление. Однако, собравшись с силами, Сэра продолжила: – Его целью было перебить мою семью, и ему бы это удалось, если бы не героизм наших доблестных стражников.

Раздались тихие приветственные крики – прежде всего со стороны римонцев.

– Но особенную отвагу и решимость проявила стоящая рядом со мной женщина, Елена Анборн, мой телохранитель и моя защитница. Несмотря на свое ранение, она вступила в бой и сразила убийцу, защитив моего брата и меня. Она – мой дорогой друг, и я восхваляю ее перед всеми вами.

Елена неожиданно оказалась в центре всеобщего внимания. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу, ведь она по-прежнему боролась с чувством вины. Ее дрожавшие ноги подкосились, и она, не произнеся ни слова, рухнула на колени; голова Елены кружилась, и она коснулась лбом ног Сэры. Произошедшее было чистой случайностью, а не намеренным актом глубочайшего почтения и смирения, однако в толпе пронесся одобрительный шепот. До Елены вдруг дошло, что ее норосская привычка относиться ко всем как к равным воспринималась здесь сродни наглости; люди восприняли этот случайный почтительный жест как запоздалое признание Еленой своего истинного положения. Когда Сэра, подняв ее на ноги, поцеловала щеки Елены, их любовь и взаимное доверие стали всем очевидны. Сначала одна женщина, а затем и многие другие приблизились к Елене. Кланяясь, они касались своих лбов правыми руками.

– Славим и благодарим, – шептали они. – Саль’Ахм. Мир вам.

Однако, принимая их неожиданное признание, Елена почувствовала, что Гурвон Гайл пытается гностически связаться с ней. Она пресекла эту попытку. Гурвон, ты – ублюдок и убийца. Я заставлю тебя за это заплатить.


Когда Елена, сумев наконец отрешиться от боли, причиняемой ожогами на ступнях и икрах, уснула, ее посетили ужасные сны. Следующее утро, по ее подсчетам, было первенником, 13 октена. Она осторожно проверила свои обереги. Они были целыми, однако сквозь них явно пытались пробиться. Восстанавливая пострадавшие участки, она гностически убедилась в том, что это Гурвон Гайл пытался силой заставить ее выйти с ним на контакт.

Что еще планировал Гурвон? Приходилось исходить из предположения, что Ольфусс уже мертв, а это, вне всяких сомнений, означало, что Гурвон вскоре начнет боевые действия. Его союзник был очевиден: Горджо из Гителя. Лишь они среди римонцев поддерживали династию Доробонов, поэтому следовало ожидать их наступления на Брохену. И у Гурвона должны были быть информаторы здесь, в Форензе, – Елена знала, как он работает. Он создавал сеть везде, где появлялся, и всегда говорил ей делать то же самое. Однако здесь, в Явоне, она разленилась. Зачем ей, телохранителю, шпионы, думала она. И вновь ошиблась, идиотка! Теперь Елена представления не имела, что и где творится. Она была сама по себе.

Поставив стоявший у ее кровати тазик себе на колени и заставив воду в нем засиять слабым гностическим светом, Елена попыталась увидеть Ольфусса или Солинду. Однако ей этого не удалось. Отставив тазик и обхватив себя руками, она позволила себе излить свою печаль.

Затем она отправилась в лазарет. Лоренцо лежал там в одиночестве. Вся левая сторона его тела была красной и обожженной. Левый глаз рыцаря скрывала повязка, однако правый уставился на Елену, как только она вошла.

– Элла, – прохрипел он.

– Лори. Они дали тебе что-нибудь от боли?

Рыцарь поморщился.

– Дали кое-чего. Но я предпочел бы еще, – признался он с неохотой.

Елена огляделась, однако все лекари куда-то ушли, поэтому она сама осторожно сняла с Лоренцо повязки и, войдя в полутранс, обработала его раны с помощью гнозиса. Она позволила своим ощущениям проникнуть в его рану и очистить ее, ослабив боль рыцаря и пробудив целительные силы его собственного тела. Это было медленным, осторожным вливанием гностического бальзама, изматывавшим не меньше, чем боевые заклинания. Пока Елена лечила Лоренцо, он смотрел на нее, и выражение глаза на его красивом и печальном лице стало мягким. Наконец она сняла повязку, скрывавшую второй глаз.

– Насколько все плохо? – спросил рыцарь шепотом. – Девчонок отпугнет?

– Не хуже, чем обычно, – ответила Елена, с трудом заставив себя улыбнуться. – Ты почти успел отвернуться. Потерпи несколько месяцев, и от ожогов не останется и следа.

– Как ты это сделала? Трюк с зеркалами?

– Просто. Я спроецировала свое отражение в комнату и позволила этому отражению оттянуть его огонь на себя, пока сама подкрадывалась к нему сзади.

– Это чудо.

– Нет, всего лишь гнозис. Он был тауматургом, а они не слишком-то хорошо разбираются в иллюзиях.

Она пожала плечами, не испытывая особого желания об этом говорить.

– Действительно ли твои силы исходят от вашего бога? – спросил Лоренцо.

Его взгляд был очень серьезным.

Елена покачала головой:

– Нет. Они идут изнутри меня.

Подняв свои руки к ее лицу, Лоренцо взял Елену за подбородок и притянул ее к себе, коснувшись своими губами ее губ. Елена могла бы вырваться, но не сделала этого. Его рот был сладким и пряным, а губы одновременно твердыми и нежными. Закрыв глаза, Елена позволила себе какую-то секунду насладиться моментом, а затем мягко отстранилась.

– Значит, ты ангел.

Он улыбнулся с выражением блаженного триумфа на лице – первый из рыцарей, добившийся поцелуя от ведьмы. Елена нахмурилась, уже жалея о проявленной слабости. Однако затем лицо Лоренцо помрачнело.

– Почему он это сделал, Элла? Он действовал один? Или по приказу?

Елена покачала головой.

– Я не знаю, – соврала она. – Пока что. Я пытаюсь это выяснить.

Рыцарь с сомнением кивнул, и Елена встала. Отстраниться от него оказалось сложнее, чем она думала. Какое-то мгновение, оказавшись в его теплых, сильных руках, она ощущала себя так, словно попала в рай, где ей не страшна была надвигавшаяся буря. Нет. Я больше не могу позволить себе такую слабость

– Поспи, Лори.

Сказав это, Елена вышла из лазарета.


Сэра сидела за огромным столом. Рядом с ней, на подушке, сидел Тимори. Елена стояла за спиной у Сэры, положив правую руку на рукоять меча. Ее ступни и икры уже не болели, однако их покрывали следы от ожогов. Она чувствовала себя измученной, усталой и не находила себе места от терзавшего ее чувства вины, а то почтение, с которым к ней относились все окружающие, лишь усугубляло это ощущение.

Вместе с Сэрой и Тимори за столом сидели Харшал аль-Ассам, Паоло Кастеллини и еще дюжина представителей обоих народов – местная знать и сановники, священники и видные горожане. Большинство из них Елена знала, пусть и не слишком хорошо. Она могла видеть, что Сэра слегка дрожит. Однако, несмотря на свой страх, девушка вела себя решительно. Она была дочерью своего отца. Увидев ее сегодня, он бы ею гордился. Если бы был жив. Хотя, возможно, он и правда жив? Впрочем, я очень в этом сомневаюсь.

Молодой амтехский богослов произнес благословение; его примеру последовал солланский друи с кустистой бородой, после чего они вместе помолились о силе и стойкости, прося Бога, чтобы он даровал мир павшим и благословил принца с принцессой. Взглянув на Сэру, Елена ободряюще ей улыбнулась. Они изложили свои планы еще утром, а затем, встретившись с несколькими наиболее влиятельными людьми в личном порядке, объяснили им, как все будет происходить. Все они считали, что Сэра отступит в сторону и позволит им все решать, однако, к удивлению Елены, с пониманием восприняли ее готовность взять бразды правления в свои руки. Судя по всему, им нужен был кто-то, кто будет держать знамя, вокруг которого они смогут объединиться. «Вы – люди, которым Ольфусс Нести, мой отец, доверял больше, чем кому бы то ни было еще, – сказала им Сэра. – Верьте мне. Я – дочь своего отца». Елена ожидала большего сопротивления, но, возможно, ее присутствие напугало этих людей.

Сэра обратилась к собравшимся так, словно делала это всю свою жизнь:

– Милорды, мы собрались здесь на чрезвычайное заседание совета. Я отправила всадников в Брохену, чтобы узнать тамошнее положение вещей, но вестей оттуда еще некоторое время не будет. Моя защитница Елена тоже использовала свои навыки, однако ей не удалось определить, жив ли мой отец-король. И жива ли моя младшая сестра.

Несколько человек открыли рты, собираясь задавать вопросы, но Сэра упреждающе подняла руку. «Она уже выглядит как самая настоящая королева, – подумала Елена. – Как горд был бы Ольфусс».

– Я молюсь о том, чтобы это нападение было единичным случаем, – продолжила девушка, – однако опасаюсь, что это не так. Есть серьезные причины полагать, что оно было спланировано заранее с целью свергнуть Нести и устроить переворот. Я также полагаю, что этот удар был нанесен в качестве ответа на решение моего отца относительно шихада. На данный момент я надеюсь, что мы вскоре получим весть о том, что мой отец в безопасности, но в глубине души боюсь, что мы одни и нам уже объявлена война.

9. Разбогатевшие

Религия: омалийская

В этом и заключается тайна: есть один Бог, и есть множество Богов; но все Боги – это Аум, а Аум – это сумма всего.

Самадхи-Сутра (Нить Просвещения), Священная Книга омалийцев

Аруна-Нагар, Баранази, Северный Лакх, континент Антиопия

Шаввал 1381 (октен 927 на Юросе)

9 месяцев до Лунного Прилива

Несмотря на смерть и распри, раздиравшие семью Рамиты, и очевидное нежелание Мейроса исполнить традиционную роль жениха в лакхских свадебных торжествах, Испал и Танува просто не могли расстаться со старшей из своих живущих дочерей без положенных подношений, обрядов и молитв. Поступить иначе означало бы навлечь гнев богов на брак, который и так уже был рискованным. Они призвали гуру Дэва вместе с пандитом Аруном, лысоватым, растрепанным жрецом, выглядевшим так, словно его сделали из прутьев и волос; вместе они должны были составить план духовного очищения Рамиты, ведь замужество за язычником требовало особой искупительной жертвы. Викаш Нурадин доставлял послания от жениха Рамиты ее семье и обратно, в которых оговаривалось, что будет позволено, а что – нет. Опытные торгаши с Аруна-Нагарского рынка стали для старого феранга соперниками более чем достойными. В результате они не слишком отошли от традиций, включая строгий пост и непрекращающиеся молитвы.

Рамита оставалась запертой в своей комнате. Она проводила большую часть времени одна, поскольку Гурия ухаживала за своим умирающим отцом. Девушка постилась от рассвета до заката, как поступают амтехцы в свой священный месяц. Она ослабла от голода, поскольку рано утром и поздно вечером ей давали лишь творог и чапати, мол, это нужно для очищения тела. Наконец ее позвали вниз, где двое мудрецов озвучили свой весьма хлопотный план подготовки к свадьбе. В частности, они, как поняла Рамита, должны были сделать подношение каждому из обитавших в Раю омалийских богов.

По-настоящему очищение Рамиты началось за неделю до церемонии. Стайка соседских женщин, одетых в ярко-шафрановые сари и возглавляемых лучшей подругой матери, тетушкой Пашинтой, явилась еще до рассвета и повела ее на гхаты. Чтобы скрыть Рамиту от посторонних глаз, они соорудили из простыней подобие палатки, и обнаженная девушка шесть раз погрузилась в холодные зимние воды Имуны: сначала – для Барамана-Создателя, затем – для его жены Сарисы, богини познания и музыки. Третье омовение предназначалось для Вишнараяна-Защитника, а четвертое – для супруги Вишнараяна Лаксими, богини достатка. В пятый раз девушка омылась во имя Сиврамана, Повелителя разрушения и перерождения, а в шестой, самый важный, – во имя его верной жены Парвази, чьему примеру ей надлежало следовать. Войди в меня, Святая Королева. Сделай меня сосудом своих терпения и добродетели. Наполни меня своими покорностью и преданностью. Рамита возносила молитвы столь ревностно, что это шокировало ее саму. Казалось, пост, страх и одиночество последних дней пробудили в ней некую сущность, о которой девушка до этого и представления не имела. Внутренне поражаясь собственной экзальтации, Рамита молилась так усердно, что окружавшие ее женщины подхватили молитвы. Поглощенная попытками найти в себе храбрость, которая позволит ей вынести то, что было уготовано, девушка перестала замечать толпу вокруг.

Когда Рамита закончила свои омовения, они повели ее, завернутую в одну лишь простыню, вдоль берега Имуны. Девушка громко молилась, прося удачи, благословения и защиты от демонов. Женщины вторили ей молитвами Ауму, Верховному Богу. Рамита босиком шла по воде, грязи, гниющему мусору и коровьим лепешкам, даже не замечая этого, пока они не достигли гхатов, на которых горели погребальные костры.

Там их ждали одетые в шафрановые набедренные повязки гуру Дэв и пандит Арун. Лица обоих мудрецов были разрисованы белыми узорами, призванными отогнать зло. Двое служителей богов осыпали мокрые волосы Рамиты пеплом, оставшимся от дров погребальных костров, и помазали им ее лицо, призывая Сиврамана защитить «заблудшую девушку». Завязав ее покрытые пеплом волосы в тугие узлы, женщины втерли своими мозолистыми руками этот пепел в грудь и живот девушки, чтобы она была плодовитой. Упав на колени, Рамита возносила к Ауму молитву за молитвой, громко восклицая и даже не думая о том, как это выглядит со стороны.

Она чувствовала опустошенность и головокружение, ощущая себя несколько безумной. Девушка кричала, пока страх, сомнения и печаль не покинули ее, пока она не почувствовала, что сквозь нее потекла сила, поднявшая ее на ноги и заставившая танцевать под одну лишь ей слышную музыку. Ее совершенно не смущало, что на ней была лишь едва скрывавшая тело грязная простыня, – в Рамиту вселился дух, вынуждавший двигаться. Ощущение было настоящим, возможно, первобытным: она чувствовала, что на нее смотрят боги.

Наконец Рамита упала на руки Пашинты. Женщины окружили ее, и их лица были взволнованными. «Они тоже это чувствуют», – подумала девушка.

Когда она успокоилась, гуру Дэв коснулся священного тилака[9] на ее лбу. Пандит Арун объявил ее танец добрым знамением.

«Бойтесь, демоны, ведь эта девушка сильна!» – заявил он перед собравшимися.

Рамита чувствовала себя дикой и неприкасаемой. Трепещи, Антонин Мейрос!

Оставшиеся дни ушли на то, чтобы посетить семьдесят три бараназийских храма, число сопровождавших ее людей росло – другие будущие невесты присоединялись к ней, веря, что это принесет им удачу. Она стала своего рода знаменитостью, вроде обитавших на гхатах сумасшедших, которые стекались в Баранази со всей округи. Пилигримы прикладывали ее грязные простыни себе ко лбам: божественное безумие было могущественной магией. Одобрительно гудя, жрецы храмов считали пришедших и просили пожертвования. Вившиеся вокруг храмов торговцы продавали свой товар.

Ночью девушка ела как изголодавшаяся тигрица и спала как убитая, а на следующее утро, встав, подобно зомби двинулась к реке. В голове у нее прояснилось лишь тогда, когда она ступила в холодную воду. Рамита чувствовала себя опустошенной, словно открытый кокос, из которого вылили все молоко и вычистили всю мякоть, чтобы наполнить чем-то неосязаемым, но более весомым и содержательным. Я становлюсь сильнее. Я ощущаю это. Казим больше не казался ей реальным.

Когда они привели ее домой за два дня до свадьбы, мокрую и дрожавшую на ветру, там Рамиту уже ждала ее мать.

– Старики освятили тебя, – прошептала Танува. – Теперь мы сделаем из тебя невесту – и начнем с еды и воды. Только посмотри на себя! У тебя все ребра видны!

Накормив ее, Танува отправила дочь в постель. Пока Рамита спала, в доме ни на минуту не прекращались хлопоты.

На следующее утро девушка встала рано и присоединилась к работе. Сделать предстояло многое. Двор нужно было расписать орнаментом-ранголи[10], наносившимся на камень с помощью краски на основе рисового порошка. Рамита помогла Джаю украсить пири, низкие сиденья, предназначавшиеся для новобрачных. Люди приходили и уходили, оставляя еду, специи и банки с красками. У всех находились для нее теплые слова, но погруженная в работу, суету и нездоровую веселость девушка чувствовала странную нереальность происходящего. Лишь когда она отвлекалась и задумывалась в короткие минуты передышек, на глаза непроизвольно наворачивались слезы. Как же ей будет не хватать всех этих добрых людей!

В то утро Испал с Джаем ушли хоронить Раза Макани. Вернулись они с Гурией. Испал повел всхлипывавшую кешийскую девушку прямо к Рамите.

– Ты должна утешить свою сестру Гурию, – сказал он.

Гурия подняла на Испала взгляд, и ее глаза сияли. Он назвал девушку сестрой Рамиты, тем самым сказав, что в его доме для нее всегда будет место. Рамита ожидала этого, однако все равно молилась.

– Сестра, – прошептала она Гурии на ухо, заключив все так же всхлипывавшую девушку в объятия.

Гурия обняла ее за плечи.

– Возьми меня с собой на север, – прошептала она.

Сердце Рамиты сжалось. Она сама хотела ее об этом попросить, однако тащить Гурию в такое ужасное место, как Гебусалим, было эгоистично и жестоко. Но теперь, когда Гурия сама это предложила, Рамита не могла ей отказать.

– Ну, разумеется! Я боялась просить о таком.

Обнявшись, они плакали вместе, пока дом продолжал суетиться.

Тесная кухня превратилась в мандапу[11], где должны были прозвучать клятвы. Расширив и углубив яму для приготовления пищи, они сделали из кухни вполне подходящее место для проведения свадебного ритуала. Работая, Рамита ощущала странный груз ожидания, непохожий ни на что, испытанное ею во время других свадеб – а побывать ей довелось на многих из них, ведь свадьбы были главным развлечением в этих краях. Конкретную сумму ей не называли, но девушка знала, что она была огромной. Жизнь ее семьи преобразится. Люди собрались со всей округи, и в те моменты, когда ее одолевали самые дурные мысли, Рамита думала, что причиной тому лишь золото, пусть впоследствии она и ругала себя за это. Люди Аруна-Нагара всегда помогали соседям устраивать свадьбы и вообще спешили друг другу на выручку; прежде всего, они пришли сюда потому, что были одной большой семьей.

Джай отвез жениху телегу подарков, собранных друзьями невесты. В основном это была еда, в первую очередь – рыба, символ плодовитости. Рамита старалась не думать о подобном символизме, однако мысли о нем продолжали лезть ей в голову, пока девушку не начало подташнивать. Тем не менее ей пришлось благословить телегу перед отъездом Джая. Люди шутили, что рыба из Имуны была настолько костлявой, что, если боги не давали браку своего благословения и не желали, чтобы он свершился, жених давился ее костями. Такое и вправду случалось.

Телега вернулась около полудня. По ее краям примостились друзья Джая, который сам сидел рядом с возницей. Огромный рондиец, Йос Кляйн, и трое других солдат шли впереди. В их глазах читалась подозрительность. Содержимое повозки было накрыто грязным коричневым холстом. Сопровождаемые взглядами людей, высунувшихся из окон и из-за заборов, они въехали во двор. Джай и его друзья отнесли подарки от жениха Рамиты наверх. Их надлежало открыть утром в день свадьбы. Сев вместе с семьей пить масалу, он со смехом рассказывал, как ферангский властитель воспринял прибытие телеги с едой и речной рыбой.

– Он был в полнейшем недоумении! Викашу пришлось все ему объяснять. Серьезно, как вообще люди женятся в тех краях, откуда он родом?


Рамиту окружали десятки девчонок – сестры, кузины и подруги, однако ее последний ужин в качестве незамужней девушки был омрачен тайной, окутывавшей личность жениха. Собравшиеся не знали, праздновать им или же сочувствовать Рамите. Вместо традиционно веселой и радостной, вечер окутала атмосфера неловкости. Рамита чувствовала себя так, словно уже рассталась с ними.

Когда пир наконец закончился, в ее дверь легонько постучал Испал. Рамита с Гурией не спали. Обнявшись, они сидели, глядя в открытое окно на огромную луну, полную уже на три четверти и заслонявшую собой бóльшую часть неба на северо-востоке. Она вся была испещрена оспинами кратеров, а свет ее был резок.

– Я хочу рассказать кое-что вам обеим, – произнес он тихо. – О том, что я видел на севере, – о моем друге Разе Макани и о том, как мы встретились.

«Ты рассказывал нам об этом сто раз, отец», – подумала Рамита. Тем не менее она молча кивнула.

Взглянув на луну, Испал закрыл глаза. Поначалу его голос звучал неуверенно, однако затем набрал силу, словно он был ученым, читающим эпос.

– Дочери мои, я уже рассказывал вам о своем путешествии на север двадцать три года назад. Я решил присоединиться к группе торговцев, которые каждые двенадцать лет отправлялись в Гебусалим торговать с рондийцами. У меня была целая повозка бараназийских шелков, на которые я потратил все свои сбережения. Путь на север занял месяцы, однако это отдельная история. В конце концов я добрался до Гебусалима. В городе было не протолкнуться, так что я разбил лагерь за стенами города. Люди были в восторге, поднимая тосты за Строителей Моста. Мы вслух мечтали о том, какие состояния сможем заработать на этих глупых белых людях с кошельками, полными золота. Однако это было рискованное время, – продолжал он. – Не все кешийцы были рады ферангам. К тому моменту, по вине обеих сторон, уже случилось несколько стычек, так что вокруг было много солдат. У моего лагеря остановился кешийский отряд. Это были одетые в белое кешийцы из Истабада с заплетенными в косы бородами и волосами. Они пили, водили девиц, и дисциплина в целом оставляла желать лучшего. Мне приходилось отгонять их от своей повозки, в которую они то и дело порывались забраться вместе со своими женщинами. – Испал покачал головой. – Одним из них был Раз. Закончив, он извинился передо мной и бросил мне монету, после чего вновь отправился напиваться. Грязный подлец!

Гурия подняла голову с плеча Рамиты, и они обменялись взглядами. Испал никогда еще не рассказывал историй вроде этой.

– Ах, друг мой Раз… Он был полон жизни и обращался с саблей как демон. Мы частенько смотрели на их тренировки, и он был лучшим. У него были мощные плечи, упругий и мускулистый живот, крепкие и сильные бедра. Он побеждал, даже сражаясь с двумя или тремя противниками одновременно. Зрители часто делали ставки, и я всегда ставил на него. – Отец вздохнул. – У его женщины, Фалимы, были волосы и глаза, подобные луне. Она была самой красивой женщиной в лагере, и все понимали, что она принадлежит одному лишь Разу. – Он взглянул на Гурию. – Прости, что рассказываю тебе такое о твоей матери, однако сегодня – ночь правды. Фалима была девчонкой, которую они прихватили с собой по дороге, а не дочерью торговца, как тебе говорили. Это – факт, однако он не должен покинуть эту комнату.

Гурия напряженно кивнула.

– Охваченные мечтами о том, как обдерем ферангских торговцев, мы ждали их, затаив дыхание. Однако вместо них император Рондельмара послал свои легионы. Весь тот месяц, пока мы были в Гебусалиме, он вел своих людей по Великому Мосту. Говорят, Антонин Мейрос мог остановить их, но не сделал этого. Император заручился поддержкой Ордо Коструо. Мейрос позволил армии пройти, и мир погрузился в войну.

Сделав паузу, Испал взял Рамиту за руку.

– Именно за этого человека ты выйдешь замуж, Рамита: за человека, который открыл Великий Мост легионам. Некоторые говорят, что у него не было выбора, однако большинство его за это ненавидит.

Рамита ничего ему не ответила. Это было легендой, не деяниями людей, действительно живших в этом мире. Глаза Гурии были широко распахнуты. Крепкая рука Испала взяла ее за подбородок.

– Да, дочь моя Гурия, Рамита выйдет замуж за Антонина Мейроса, и ты должна хранить этот секрет. Ты клянешься?

В ошеломленном неверии, Гурия не могла произнести ни слова.

Испал продолжил свой рассказ.

– Я говорил с ним об этом, когда мы обсуждали брак. Я твердо решил, что если он женится на моей любимой дочери, он должен ответить на один главный вопрос. «Почему вы это сделали?» – спросил я его, глядя ему в глаза и пытаясь разглядеть в них его душу. Я хотел узнать, что он за человек – злой, слабый или же человек чести, которому из нескольких зол пришлось выбирать наименьшее. И то, что я увидел в его глазах, было болью, – продолжил Испал. – Искренней и все еще свежей. В них не было ни мстительности, ни злобы, ни ненависти к тем, кто непохож на него самого, ни коварства – лишь ужасная, всепоглощающая боль. Я увидел, что он страдает из-за того, к чему привело его решение, сожалея о нем каждый день. «Я думал, что спасаю жизни, – сказал он мне. – Чтобы остановить их, мне пришлось бы уничтожить Мост. Других вариантов в тот момент не было. Сто тысяч человек утонули бы в море, а связь между Юросом и Антиопией была бы прервана, возможно, навсегда. Я получил заверения, что целью солдат была защита торговцев, однако я сомневался. Но то, что они совершили – резня, порабощение… Я и правда понятия не имел, что они пойдут на такие зверства».

Запустив пальцы в свои редеющие волосы, Испал тяжело вздохнул.

– Такими были его слова, Рамита, и я ему верю. Я думаю, что он попался в ловушку. Он – не злой человек. Он сказал мне, что любил Гебусалим и пытался сделать его раем на земле. Он построил акведуки, которые принесли воду с гор, благодаря чему окрестные поля зазеленели. Построил больницы, в которых его маги лечили страждущих. Он подарил дхассийскому султану дворец, выстроенный из золотистого мрамора, и возвел огромный Дом-аль’Ахм, крупнейший на севере. Его дочь основала орден целителей, а сын создал библиотеку, превосходящую своими размерами могольскую. Его Ордо Коструо почитали. Некоторые даже считали их ангелами, ниспосланными Ахмом. Мы видели лишь их светлую сторону. Нам не приходилось сталкиваться с магами в бою, но вскоре этому было суждено измениться. Рондийские легионы прошли по Мосту, однако первый удар был нанесен с воздуха: невесомые корабли собирались над морем, за линией горизонта. Никто даже не подозревал об их присутствии, пока они не налетели на город на рассвете того ужасного дня. Представьте все эти воздушные корабли, зависшие в небе над нашими головами, дочери мои, корабли, полные воинов, на носах которых стояли маги в развевавшихся мантиях. Поначалу люди приветствовали их, – рассказывал Испал, – думая, что это торговый флот, самый большой за все время. Люди уже считали себя богачами. Я сначала тоже так подумал. Мы стояли на своих повозках и махали кораблям, подпрыгивая, как дети, просящие сладостей. Однако Раз, взглянув на меня, произнес: «Это птицы войны». И его голос в тот момент я запомню навсегда. «Позаботься о Фалиме», – сказал он. Вскочив на ноги и на ходу натягивая тунику, Раз помчался по лагерю, созывая своих людей. «К оружию, вы, тупицы!» – кричал он. Сначала я не понял – а возможно, не хотел понимать. Но затем рондийцы нанесли удар. Катапульты стреляли в нас с палуб горящей смолой, поджигавшей все вокруг. Палатки, здания и повозки вспыхивали как спички. Внутри кричали оказавшиеся в ловушке люди. Корабли снизились, и лучники стали осыпать толпу стрелами. Маги убивали командиров и всех, кто пытался организовать сопротивление. Их бледно-голубые энергетические стрелы ударяли с неба подобно молниям. Это было ужасно. Мы были совершенно беспомощны.

Испал сделал паузу, а затем продолжил свой рассказ:

– Помню, как я схватил Фалиму, чтобы не дать ей броситься вслед за Разом. Она дралась со мной как безумная. Войдя в свой шатер, Раз вскоре вернулся оттуда с нагрудником, баклером и саблей – и в следующее же мгновение шатер взорвался. Взрывная волна ударила его о мою повозку, и когда мы вновь смогли что-то различать, на месте шатра остался лишь кратер. Над нами зависла тень боевого корабля. На его носу стоял молодой маг, поливая огнем бежавшую в панике толпу. Мы видели, как он испепелил группу пытавшихся спастись торговцев. А затем маг, похоже, заметил меня. Он поднял руки, а я затащил Фалиму под повозку. Дальше вокруг были лишь огонь и жар. Воздух пылал. Песок, плавясь, превращался в стекло на том самом месте, где я стоял секунду назад. Мы с Фалимой выползли из-под повозки с другой стороны, и в этот раз уже Фалиме пришлось тащить прочь меня, в безумии пытавшегося спасти свои шелка!.. Мы нашли Раза стоявшим на коленях на краю кратера, образовавшегося на том месте, где еще недавно был его шатер, и рассматривавшим почерневшие тела на его дне. В воздухе разносились крики. Корабли над нашими головами повернули на восток, направляясь к следующему лагерю, однако на смену им пришли другие. Казалось, бежать некуда, однако Раз решил вести нас к городу.

Мы влились в толпу бежавших к городским воротам местных жителей и солдат. По какой-то причине мы все считали, что за стенами будет безопасно. Большие боевые корабли окружали десятки маленьких, которые рондийцы называют «яликами». В каждом из них были маг и несколько лучников. Они превосходили крупные суда в скорости и налетели на нас подобно коршунам, атакуя всех без разбора. Некоторые подлетали настолько близко, что мы могли видеть лица их команд – такие молодые, охваченные почти детским восторгом, какой бывает во время первой охоты на перепелок. «Для них это что, развлечение?!» – гневно воскликнул Раз, взмахнув саблей. Ряды убегавших были такими плотными, что рондийским лучникам было сложно промахнуться.

С оглушительным шумом один из яликов пронесся мимо нас, а затем мы все внезапно остановились. Помню, как толпа жутко содрогнулась, когда каждый из нас осознал, что кто-то в городе закрыл ворота. Сзади я услышал исполненный ужаса рев – это прямо над толпой в лучах рассветного солнца пролетел еще один ялик. На его носу стоял воздевший руки силуэт. Переулок, по которому мы бежали, был зажат между двух-и трехэтажными каменными домами, так что все теснились плечом к плечу. Ялик завис в воздухе, и маг у него на носу проделал что-то, что заставило землю содрогнуться, а дома – обрушиться с двух сторон на головы людям.

Маг оказался одетой в красное женщиной. Ее рот был открыт так, словно она сама кричала от ужаса. Я видел, как дома разваливаются у нее за спиной, падая подобно костяшкам на игровой доске и давя людей десятками. Она ринулась к нам. Толпа подхватила нас. В отчаянии люди пытались сбежать от этой ужасной королевы разрушения. Люди падали, и их затаптывали. Я не отпускал Фалиму ни на мгновение. Мы спотыкались о тела упавших. Людской поток нес нас, беспомощных, к закрытым воротам и высоким стенам Гебусалима. Раз расчищал для нас путь, отшвыривая людей с дороги; его крики невозможно было разобрать в чудовищном грохоте домов, рушившихся за нашими спинами, и воплях умирающих. Внезапно он метнулся в сторону, втащив нас с Фалимой в дверь крошечной дхабы. Толпа, спотыкаясь, неслась мимо нас навстречу своей гибели. Фалима поранилась, однако у него не было времени на оказание помощи. «Идем!» – проревел он, взвалив ее себе на плечо. Он провел нас через закусочную мимо прятавшейся внутри перепуганной семьи. «Выходите! Выходите!» – крикнул он им, ни на мгновение не останавливаясь. Мы выбежали на задний двор, где, к нашему изумлению, увидели ишака, безмятежно жевавшего свой корм. Затем раздался ужасающий треск, словно раскололась сама земля, и дхаба с оглушительным грохотом рухнула в противоположном от нас направлении. Воздушная волна швырнула меня на ишака, который пнул меня в левое плечо, и я почувствовал, что моя лопатка ломается. Боль была дикой. Ишака и след простыл. Куда он делся – одним богам известно. Земля вздымалась под все новыми и новыми домами, заволакивая все вокруг клубами пыли. Мы беспомощно задыхались, пока пыль наконец не начала оседать, являя нам весь масштаб произошедшего кошмара. Весь ряд домов лежал в руинах, уничтоженный пронесшейся над ним женщиной-магом. Стали слышны новые ужасные звуки: стоны людей, оказавшихся под завалами. Раз стоял на коленях, обнимая Фалиму. Он посмотрел на меня. «Лакхиец, ты жив! – прокашлял он. – Упаси нас Ахм. Что же они натворили?»

– Действительно, что? – произнес Испал. – И зачем? Что вообще могло оправдать такую резню? Что они могли желать такого, чего нельзя было получить, торгуя с нами как с друзьями? Зачем понадобилась война? Где был Мейрос и его Строители Мостов? Где были боги, смотревшие, как свершается столь ужасное преступление?

– «Нам нужно двигаться», – сказал Раз, производивший в тот момент впечатление полубога – настолько целеустремленным и смелым он был, – продолжал Испал свое повествование. – И его величие придало храбрости мне самому. Боль в моем плече была ужасающей, но я решил, что не стану обузой. Мы вскарабкались на развалины, стараясь не думать о сотнях, а возможно, и тысячах человек, погребенных под ними. За спиной у нас рондийский ялик несся вдоль крепостной стены, поливая молниями и стрелами стоявших на нем лучников. Затем он повернул от стены и помчался в нашу сторону, направляясь к еще одному переулку, тому самому, куда бежали мы. Одетая в красное женщина-маг находилась недалеко от нас, ее можно было четко разглядеть. К тому же она быстро приближалась. Ее лицо выглядело белым как слоновая кость, а волосы напоминали своим цветом апельсин. За ней стоял высокий мужчина с очень светлыми волосами и спокойным лицом, выкрикивавший приказы. Прямо над крышами они свернули к входу в переулок, и лучники стали вести беспорядочный огонь. В переулке была такая же толпа, как и в нашем, и люди еще не знали, что она собирается сделать, – они не видели разрушений, уже причиненных ею.

Поцеловав Фалиму, Раз сказал ей ждать, а сам помчался к переулку, который собирались атаковать с ялика. Нечеловеческим скачком он перепрыгнул через забор. Еще один прыжок – и он влетел в окно первого этажа дома. Я был просто поражен. Я знал, что люди способны совершать невероятные вещи, когда забывают о своих возможностях, – но увидеть это воочию! Раз помчался через дом, а я все так же не понимал, что он собирается делать. Он возник на крыше в тот самый момент, когда еще один ужасный треск заставил нас посмотреть в начало переулка, где женщина-маг начала рушить очередные дома. Раз встал у нее на пути. Фалима сцепилась со мной, пытаясь броситься к нему, и с моим сломанным плечом я едва мог ее удерживать. Раз Макани выбежал на крышу, а ялик несся вперед, и дома с обеих сторон рушились через мгновение после того, как он мимо них пролетал.

Я не слышал ничего, кроме грохота и криков толпы. Мы с Фалимой смотрели на Раза. Присев, он держал в руках длинный кусок дерева, и, когда дом, стоявший рядом с тем, на крыше которого он находился, начал рушиться, Раз помчался в сторону ялика, оказавшись рядом с ним в тот самый момент, когда тот достиг его крыши. Кровля начала рушиться. Фалима закрыла глаза руками. Раз достиг края здания, едва оно стало разваливаться, и прыгнул. Это было невероятно – он держал в руках кусок дерева, поднять который могли бы человека четыре! И все же он долетел прямо до ялика – я увидел, как он ударил по нему! Огромный брус сшиб всю команду, швырнув их прямо на столпившихся в переулке людей. Я издал торжествующий вопль – но ведьма на носу даже не пошатнулась, оберегая и стоявшего рядом с ней офицера. Выронив брус, Раз врезался в мачту. На борту остались лишь светловолосый офицер и ведьма. Раз выхватил свою саблю, и они скрестили клинки, он и бледный мужчина.

Ведьма пыталась восстановить контроль над падавшим судном, которое, накренившись, понеслось вниз в нашем с Фалимой направлении. Никогда не забуду, как Раз наносил один яростный удар за другим, каждый из которых рондиец неизменно отражал своим прямым мечом, и визга женщины-ведьмы, когда ялик, врезавшись в высокую стену слева от нас, с хрустом рухнул на землю. Оглушительно затрещав, его корпус раскололся. «Будь здесь!» – крикнул я Фалиме и пополз по руинам к разбившемуся ялику. Повсюду дхассийцы высыпали из уцелевших зданий – люди, которых Раз спас своими действиями. Их были дюжины. Похватав оружие – копья, мечи, ножи, палки, – они отчаянно желали нанести ответный удар.

Не обращая внимания на чудовищную боль в плече, я взобрался на крышу сарая. Оттуда было хорошо видно дхассийцев, добежавших до женщины-мага. Ей было очень больно, но она встала, опершись спиной о борт ялика. Шокированный, я понял, что она была очень юной, едва достигшей двадцатилетнего возраста. Белолицая девушка с крошечными веснушками на коже. Ее распущенные, вьющиеся ярко-золотые волосы покрывал пепел. Рядом с ней на ноги встал офицер, подняв свой меч в тот самый момент, когда первый из дхассийцев попытался перепрыгнуть через стену. Ведьма подняла руки и ударила его в грудь стрелой голубого света. Дхассиец, всего лишь юноша с палкой, отлетел назад, но на его место пришли еще двое. Ведьма вновь подняла руки и послала в них струю огня, мгновенно охватившую их. Один, завывая, рухнул назад, однако второй сумел спрыгнуть во двор, и капитан пронзил его грудь мечом.

Я был в таком страхе, что не мог даже двинуться, опасаясь, что она направит свое ужасное пламя на меня. Но отвести взгляд я тоже не мог. Ведьма кричала, взывая к своим богам, и огонь изливался из ее рук, испепеляя дхассийцев одного за другим. Однако они все прибывали и прибывали, охваченные безумием при виде врага, до которого могли добраться. К мужчинам присоединились размахивавшие самодельными посохами женщины – и тоже погибли в огне. Сожженные трупы кучами лежали у стен двора. Офицер убивал тех, кому удавалось прорваться во двор. Он бился как загнанный в угол лев. А она… Я видел каждую напряженную линию ее лица. Именно тогда я понял кое-что еще: она плакала. Рыдала, убивая. Она уже не видела людей, у которых отнимала жизнь, глядя лишь на свои руки так, будто была в ужасе из-за того, что натворила. Так, словно они принадлежали не ей.

И в тот самый момент я увидел Раза! Он лежал в ялике так, словно был мертвым, хотя я заметил, что он двинулся. Дхассийцы все еще прибывали, но теперь, с трудом взбираясь по тлеющим телам своих соседей, они уже осознавали происходящее. Мужчины и женщины, несколько солдат – они двигались подобно живым мертвецам из сказок, прекрасно понимая, что обречены, но шли и шли в атаку. Девушка-маг продолжала их убивать. Я понял, что она была ранена и ее пламя стало менее мощным. Она была измотана, действуя из своих последних сил.

Раз нанес удар! Еще секунду назад он лежал, пытаясь дотянуться до своей сабли, – а теперь, вскочив, рубанул ведьму по шее. На долю секунды она оказалась беззащитна. Она даже не видела приближавшийся клинок – так была поглощена своей кошмарной работой. Однако удар не достиг цели. Бросившись между ней и Разом, офицер остановил его своим прямым мечом. Она отлетела в сторону, и я увидел, как ее голень с треском переломалась пополам в тот самый момент, когда дхассийцы, утратив остатки присутствия духа, бросились бежать.

Во дворе задержалась только маленькая девочка, увязавшаяся за своей матерью, когда та присоединилась к этому обреченному штурму. От матери осталось лишь почерневшее тело, однако девочка продолжала идти вперед. Она была слишком шокирована, чтобы что-то понять. Ведьма заметила лишь движение и нанесла удар. Я видел, как ее глаза расширились. Она отчаянно попыталась остановить свое заклинание, но было слишком поздно. Вид ребенка нарушил ее концентрацию – она дернулась тогда, когда делать этого было нельзя, – и последствия были ужасными: пламя охватило ее собственные руки. Она рухнула коленями на песок, глядя широко раскрытыми глазами, как ее руки превращаются в почерневшие кости.

Взвизгнув, ребенок бросился прочь. Это отвлекло офицера, и Раз нанес удар ему в живот, пробив кольчугу и пронзив рондийца насквозь. Раз выдернул клинок и издал вопль триумфа. Офицер рухнул на землю. Ведьма обернулась к нему. Ее взгляд был безумным, а руки напоминали обгоревшие ветки. Она должна была быть в агонии, но каким-то образом собралась с остатками сил, исходившими из самой ее души. Ее руки оставались бесполезными, однако глаза вспыхнули и из них полился огонь – две воронки ужасающего жара и пламени, отшвырнувшие Раза назад. Его одежда загорелась.

Это вывело меня из оцепенения. Спрыгнув вниз, я помчался, перепрыгивая заборы, к этой жуткой арене. Ведьма стояла на коленях, склонив голову. Ее плечи тряслись, а от скрытого волосами лица шел дым. Офицер, держась за живот, пытался доползти до своего меча. Раз катался по земле, подергивая руками и ногами. Я бросился к нему, держась от офицера как можно дальше. Услышав меня, ведьма подняла голову, и я едва не закричал: на месте ее глаз были лишь почерневшие впадины. Она выжгла свои собственные глаза, нанося последний, ужасающий огненный удар. Всхлипнув, она произнесла имя: Ванн. Вероятно, так звали ее офицера, потому что тот схватил меч и подполз к ней. Он указал мечом на меня. Угроза была вполне недвусмысленной – но я хотел лишь помочь Разу. Бросившись на него, я стал колотить по его горящей одежде, пока он не замер. Я взглянул на него. Зрелище было ужасным, однако он был жив. Герой, которого некому было восславить. Перевернув его, я стал искать что-то, что могло бы ему помочь. У стены стояла поилка с водой. Я пополз к ней, сложил руки лодочкой и, хотя боль в моей левой руке была все такой же чудовищной, донес ему несколько капель. Все это время офицер смотрел на меня, обнимая одной рукой ведьму. Ее губы двигались, и вокруг ее рук и почерневших глазных впадин начинали формироваться нити бледного света. Помню, какой ужас я ощутил, подумав, что, залечив свои раны, она вырвет мне руки и ноги одну за другой, но она этого не сделала и просто прислонилась к рондийцу.

К моему удивлению, он говорил по-кешийски. «Вот, – сказал он и, сняв свой шлем, бросил его мне. – Для воды». Я был ошеломлен, но наполнил его и промыл ожоги Раза. Сделав это, я попил сам, а затем, повинуясь какому-то импульсу, вновь наполнил его и поставил так, чтобы рондиец мог до него дотянуться, сам не понимая, почему это делаю. Он напоил девчонку-ведьму, которая прошептала что-то, странно глядя на Раза. Она сказала слово, которое не было мне известно: «Доккен». Потом я узнал, что на их языке это означает «темно». Что она имела в виду, осталось для меня загадкой.

Позови я на помощь, их бы обоих захватили, но я почти уверен, что это стоило бы жизни и мне, и Разу. Я не герой вроде него, потому сидел тихо как мышь. Единственное, на что мне хватило смелости, это спросить офицера: «Почему?» Он лишь пожал плечами. «Приказ». Приказ. Меня затошнило. Они имели не большее представление о том, зачем убивали нас, чем мы сами. Я в ужасе глядел на него, а он смотрел на меня в ответ, явно испытывая страшную боль – рана в его животе была из числа тех, что убивают за несколько часов или дней. «Прости, – пробормотал он наконец. – Мне жаль». Затем ведьма что-то сказала, и его внимание вновь переключилось на нее. Она не могла унять дрожь, однако паутина света продолжала распространяться по ее телу и лицу, и я увидел, что порезы и ссадины исчезают, а кости на ноге срастаются. Меня это почему-то ужаснуло. Она коснулась его живота, распространяя свет и на него. Его дыхание стало менее отрывистым. Затем она осела и остановилась, лишь грудь медленно вздымалась. Ее рот был открыт, и из него со свистом вырывалось дыхание.

Рондиец вновь бросил шлем мне. «Еще воды. Пожалуйста». Я хотел отшвырнуть его прочь, ударить офицера – однако вместо этого наполнил шлем и отнес ему. Будь я героем, я, возможно, смог бы выхватить у него меч и сразить их обоих – но я этого не сделал. Я помог ему напиться, и мы немного поговорили. Его звали капитан Ванн Мерсер; он был сыном торговца и приезжал сюда в детстве вместе с отцом, продававшим меха. Он спросил меня о моем доме. Я ощущал нереальность происходящего. Говорить с врагом о доме, пока вокруг нас рушился город. Однако в тот момент мы были одни в целом мире, единственные выжившие. Он сказал мне, что ведьме было всего восемнадцать и что она, скорее всего, останется слепой на всю жизнь. По его голосу я понял, что он был влюблен в нее и станет заботиться о ней несмотря ни на что.

Наконец на нас упала тень. Это был еще один ялик, и, прежде чем я успел что-то понять, двор заполонили рондийцы, поднявшие ведьму и капитана на борт. Я думал, что они убьют меня и прикончат Раза, но капитан сказал им что-то, и они нас не тронули. Ялик взмыл ввысь и скрылся из виду…

Рамита с Гурией переглянулись, и каждая из них поняла, что другая плачет. Затем они вновь посмотрели на Испала. Раньше он не рассказывал им ничего подобного; та история о нем и Разе, которую они знали, была яркой и веселой. Однако именно этот жуткий рассказ казался правдой.

Испал оценивающе взглянул на девушек.

– Я рассказывал вам разные варианты этой истории, чтобы защитить вас, однако именно это – правдивый рассказ о том, как мы с Разом стали братьями. Я увез их с собой на юг – Фалима, несмотря на ужасные ожоги, его не бросила. Она вышла за него замуж и родила ему детей. Она была такой же героиней, как и он, Гурия. Твои родители любили друг друга любовью, возвышающейся над нами, смертными. Будь их достойна.

– Рамита, – заговорил он вновь, – я рассказал вам эту историю, чтобы почтить память моего друга, моего брата Раза Макани. Но еще я рассказал ее для того, чтобы ты знала, что допустил твой будущий муж. Не считай его злом, однако он позволил злу свершиться, и его это терзает. Он хочет искупить свою вину перед миром. Ты должна ему в этом помочь. Уважай его, но не бойся. Помни и то, что, как сказал капитан Ванн Мерсер, было причиной этого подлого нападения. «Приказ». Дочь моя, ты встретишь людей, которые отдают «приказы». Бойся их, молю. Люди совершают самые худшие злодеяния, когда им не приходится брать на себя за них ответственность, когда они могут обвинить в них других. И в-третьих, я хочу, чтобы ты запомнила, что эти феранги, несмотря на все свое могущество и странность, тоже люди. В капитане и других, кого я встретил с тех пор, было столько же хорошего и плохого, как и в каждом, кого я знаю здесь, в Баранази. Осуждай злодеяния, но знай, что редкий человек является чистым злом. Большинство лишь выполняет «приказы».

Испал покачал головой.

– Надеюсь, этот рассказ поможет вам немного понять мир. Он сложен и способен сбить с толку. Здесь может произойти что угодно, и иногда бывает трудно даже понять причину случившегося, не говоря уже о том, чтобы вынести из него моральный урок. Иногда я задумываюсь, не слепы ли все боги. – Он посмотрел на луну. – А возможно, луна свела всех их с ума.

Не произнеся больше ни слова, он наклонился к девушкам и, благословив их, ушел.

Девушки сидели в молчании, ошеломленные этой новой версией семейной истории. Они обняли друг друга, однако еще долго не могли уснуть.


Когда Танува разбудила Рамиту, на улице все еще было темно, но луна уже была с другой стороны неба, а на востоке начинал брезжить рассвет.

– Идем, дочка. Сегодня день твоей свадьбы.

Ее голос звучал измученно.

Гурия похрапывала в уголке, откинув голову назад. Рамита почувствовала зависть, ведь ее всю ночь преследовали кошмары о ведьмах с выжженными глазами. Внизу Испал ждал их на кухне, и вместе они встали на колени перед крошечным огоньком, который он разжег. Завернувшиеся в одеяла близнецы спали там же – в их комнате собирались провести свадебную церемонию. В заднюю дверь вошла Пашинта. На кухне уже стояла миска творога, который Танува смешивала с рисовыми хлопьями. Однако сперва им следовало в последний раз омыться в Имуне. Рамита укуталась одеялом, и они отправились к гхатам, проследовав знакомым путем по предрассветным переулкам. Улицы в Лакхе никогда не были пустыми: пьяницы, спотыкаясь, брели домой, слуги спешили по поручениям, пока их хозяева спали. Некоторые торговцы ночевали прямо на улицах, охраняя свои лотки и магазины. У одних это были добротные здания, а у других – лишь дыры в стене или даже просто места на земле, где расстилалось одеяло. Одинокая корова провожала их печальным взглядом. По переулкам стелился туман.

Другие женщины присоединялись к ним, выходя из своих домов, – подруги Танувы, желавшие поучаствовать в последних приготовлениях невесты. Рамита знала их всю свою жизнь, а теперь она поняла, что по-настоящему их любит, хочет быть одной из них, состариться среди них. Но боги велели ей отправиться на север со странным стариком, из-за которого мир оказался обречен.

Десять женщин – самое счастливое из чисел – окружили ее. Раздевшись, Рамита вошла в Имуну, позволив холодной воде ласкать ее бедра, живот, грудь, лицо. Вымой меня, Имуна. Вымой, оставив лишь оболочку. Позволь моему сознанию остаться здесь навсегда, пока пустая скорлупа будет проживать мою смертную жизнь. Услышь мою мольбу, Священная Река. Однако, даже если Имуна услышала Рамиту, она не пожелала даровать ей исполнение этого желания. Быть может, река слышала лишь женщин вокруг нее, молившихся о том, чтобы брак Рамиты был счастливым и принес много детей. Душа не покинула ее замерзшее тело. Девушка вышла из воды, и ее укутали в одеяло, чтобы согреть. Женщины пели, дожидаясь восхода солнца. Вскоре его золотые лучи пронзили туман, залив своим светом сотни и тысячи людей, поднявших руки, приветствуя рассвет.

Дело было сделано, и причин для задержки больше не оставалось. Рамита почувствовала оцепенение. Несмотря на все молитвы и пост, она совершенно не была готова. Взяв девушку за руки, мать и Пашинта подняли ее на ноги. Их лица были каменными. Время не ждало – даже ее.

Дома родители накормили Рамиту с рук, а затем Испал молча отвел ее обратно в спальню, где девушку ждала свежая ночная рубашка – совершенно новая, не с плеча одной из дочерей Пашинты. На мгновение сжав руку отца, Рамита выпроводила его и, сбросив промокшую сорочку, переоделась в новую. Вскоре она уже спала сном таким же глубоким, как и Гурия, которая даже не шелохнулась с момента ее ухода.


Когда Рамита проснулась вновь, солнце уже стояло высоко; Гурия лежала рядом с ней, дожидаясь, когда она откроет глаза.

– Саль’Ахм, – прошептала она.

– Саль’Ахм, – ответила Рамита, чувствуя комок в горле.

День моей свадьбы. Ее подташнивало, и она знала, что не сможет поесть до свадебного пира. В следующий раз я почувствую вкус пищи, уже когда буду замужем за этим иссохшим стариком с мертвыми глазами.

– Пойдем смотреть подарки, – предложила Гурия. – И выбирать себе наряды.

Как бы ни сочувствовала Гурия Рамите, ей не терпелось отправиться на север и увидеть мир.

Она и пальцем не пошевелила бы, чтобы помешать этой свадьбе, даже если бы могла.

Взявшись за руки, девушки спустились вниз. Работа на кухне шла уже полным ходом. Улыбавшиеся щербатыми улыбками тетушки жарили пирожки и печенье целыми кучами. Горшки с постоянно помешиваемым далом наполняли воздух ароматом красного перца и чеснока. Отдыхавшие в перерыве между работой Джай и его друзья играли во дворе в карты. Рядом с ними музыканты настраивали свои инструменты. В центре всего этого находился Испал, раздавая приказы и расплачиваясь с помощниками. Однако в действительности всем командовала мать Рамиты, «подсказывая» мужу всякий раз, когда требовалось что-то конкретное. Люди пели и сплетничали. Шум их голосов был настолько громким, что Рамита терялась в догадках, как ей удалось проспать так долго.

Увидев девушку, родители подошли и обняли ее.

– Каждый день – дар, – прошептал Испал, – но этот ты запомнишь лучше, чем большинство других. Храни его в памяти, моя дорогая дочь.

Как могу я? Однако Рамита изобразила почтительность, и они все пошли наверх, в комнату близнецов, маленькую, затхлую каморку без окон, где лежали горы овощей и кучи свертков от свадебных подарков, уже развернутых родителями. Испал зажег свечу и поднял одеяло, накрывавшее еще одну кучу на кровати. У Рамиты перехватило дыхание, и Гурия восторженно захлопала в ладоши. Свет свечи отражался от золотой парчи, сверкавших драгоценностей, серебряных кубков и медных статуэток.

– Подарки, – произнес Испал хрипло. – От Антонина Мейроса его будущей жене. – Он обнял дочь. – Ты будешь самой прекрасной невестой в Баранази.

Рамита стояла, открыв рот. От вида богатств, о которых она не смела и мечтать, девушка утратила дар речи.

– Викашу Нурадину дали деньги, – прошептал Испал. – Он и его жена прошлись по лучшим магазинам, по тем, что посещают принцы. Его сопровождал быкоподобный ферангский капитан. Викаш сказал, что его жена едва не упала в обморок от удовольствия. Выбирай себе украшения; и ты, Гурия, ведь ты тоже моя дочь. Но помни, Рамита, что ты наденешь свадебное сари своей матери. Эти – для других случаев. Возможно, ты будешь ходить в них в гости к гебусалимским принцам.

Какую-то секунду ее отец казался почти счастливым. Затем он развернулся и вышел из комнаты.

Танува взяла в руки один подарок, другой. Ее взгляд был пустым, она в слезах выбежала из комнаты. Рамита хотела было проследовать за матерью, но Гурия поймала ее за рукав.

– Ей нужно побыть одной, сестра. – Девушка-кешийка взяла ожерелье, жадно его поглаживая, а затем вручила украшение Рамите. – Прикинь-ка вот это.

Они еще долго примеряли драгоценности. Рамита была слишком ошеломлена, чтобы понять, что все это – ее, однако радовалась почти экстатическому восторгу Гурии при виде всей этой роскоши. Девушка-кешийка попала в свою стихию, и ее безграничный энтузиазм оказался заразным. Они перебирали серьги, кольца для носа, украшения для губ, браслеты для рук и ног, ожерелья… Они рылись в драгоценностях до тех пор, пока рубины, бриллианты и даже жемчуг не стали им казаться чем-то столь же обычным, как нут и чечевица на кухне. Они нежно прикасались к шелковым сари, сальварам и дупаттам, поглаживали тяжелую парчу, поражаясь причудливым узорам и ярким цветам. Рамита отдала Гурии те вещи, которые той больше всего понравились, от души порадовавшись неописуемому восторгу ошеломленной сестры.

– Ну, разве это того не стоило? – потребовала ответа Гурия. – Он всего лишь старик. Он скоро умрет, а мы будем свободными и богатыми.

Теперь, когда Рамита согласилась взять ее с собой на север, она все время говорила «мы». И Рамита была ей за это благодарна, ведь сама бы она не справилась.

День уже начинал клониться к вечеру, когда прибыли рондийские солдаты, вторгшись во все это пестрое безумие подобно насекомым. Капитан Кляйн вошел в ворота, и его челюсть отвисла при виде ярких лент и цветисто одетых женщин с гхатов. Затем на его грубом лице появилось подобие улыбки, хотя он все еще нервничал из-за царившего вокруг столпотворения. Все взгляды устремились на него, диковинное создание, явившееся прямиком из сказки; он явно напомнил гостям яростного рондийского гиганта.

О Казиме Рамита за весь день подумала всего один раз, когда в переулке началась суматоха и ей показалось, что она слышит, как он зовет ее. Однако ничего не произошло. Вид стражников Мейроса заставлял всех держаться на расстоянии, включая даже любопытную шпану, посланную Чандра-Бхаем, местным преступным заправилой. Испалу придется самому нанять стражников, чтобы их не ограбили, – раньше у них еще никогда не было ничего такого, что стоило бы красть. Впервые за все время Рамите пришло в голову, что у этого новообретенного богатства может быть и обратная сторона. Как принцы примут торговца-нувориша? От мыслей обо всех новых сложностях Рамита начала кусать губы.

Однако в царившей вокруг суете никто не заметил, что она притихла. Мужчины и женщины постарше кружились в медленном танце. Запах готовящейся еды привлекал всех, кого только можно. Оборванные, тощие как жерди дети просили у ворот милостыню. Но стоило Рамите появиться, как все взгляды устремлялись на нее. Наконец ей стало настолько некомфортно, что она ушла обратно в дом и начала медленно, с неохотой готовиться к тому, что ждало ее вечером. Время словно замерло, но на самом деле все же бешено неслось вперед.

Взяв ведро горячей воды, они с Гурией помылись в крошечной уборной. Когда девушки обсохли, в их импровизированную гардеробную ввалилась целая толпа женщин. Новые сари младших восхитили старших. А увидев драгоценности, они просто онемели. Рамита наблюдала, как меняются выражения их лиц. Многие начинали понимать: каким бы таинственным ни был сей лишенный всякой логики брак, весомую роль при этом сыграла материальная слагаемая. На некоторых лицах читалась зависть – их владелицы поглядывали на Рамиту, словно задаваясь вопросом: «Почему она? Почему не моя дочь?» Другие откровенно подлизывались к Тануве, восторгаясь тем, какая она замечательная мать, и напоминая ей о том, как щедры были к ней в прошлом. Уловив смену их настроений, Танува выпроводила всех этих женщин, объявив, что девушкам нужно готовиться. Остаться было позволено лишь Пашинте. Со спокойным выражением на строгом лице она помогла им убраться. А вот Танува, когда они позвали Джая присмотреть за подарками, казалось, была готова вот-вот расплакаться.

Наряжались девушки в тишине. Драгоценности, которыми они себя обвешали, радовали лишь Гурию. Свадебное сари Рамиты, то самое, в котором выходила замуж ее мать, действительно выглядело великолепно. Темно-бордовое, богато расшитое золотом, оно было единственным роскошным предметом одежды, которым владела ее семья до этого дня, и являлось домашним сокровищем: сегодня оно будет надето всего в пятый раз за восемьдесят лет. Впрочем, на фоне новых сари, купленных на деньги Мейроса, даже оно выглядело скромно.

Рамите неловко было видеть на себе все это золото и драгоценные камни, ведь раньше она носила лишь дешевую медь да стекло с гравировкой. Едва ли не больше всего ее смущало огромное переплетенное кольцо в левой ноздре, цепочкой соединенное с ухом: казалось, оно могло оторвать Рамите голову. Браслеты из золота и стекла у нее на руке звенели при малейшем движении. Пашинта напудрила ей лицо, нанесла на щеки румяна и накрасила веки кайалом. Затем они взяли плошку сандаловой пасты и точками нанесли ей на щеки традиционный узор невесты. В сознании невесты все это длилось целую вечность. Наконец Пашинта окинула ее критическим взглядом.

– Ты красивая девушка, Рамита. Твой жених будет доволен. – Разумеется, она знала, кем был жених, – Танува доверяла ей даже такие секреты. – Рамита, дорогая, ты поступаешь храбро, – прошептала она, – но я не считаю, что это хороший брак. Тебя попросили взлететь слишком высоко. Мы – простые люди. Мы не созданы для того, чтобы иметь золото, драгоценные камни, шелка и богатства, не созданы, чтобы ходить бок о бок с принцами. Испал, Викаш и все остальные мужчины – они думают лишь о деньгах. Я молюсь о том, чтобы ты не оказалась той, кому придется расплачиваться за их жадность.

– С нами все будет в порядке, тетушка, – произнесла Рамита так твердо, как только смогла. – Отец поступил правильно.

Это утверждение показалось неубедительным даже ей самой. Я должна верить, что поступаю так ради своей семьи. Я не могу позволить себе сомневаться.

Пашинта отвела взгляд.

– Ты – хорошая дочь, Рамита. Да хранит тебя Парвази. – Снаружи донесся звук труб, и все замерли. Пашинта выглянула в окно. На ее лице читалось ошеломление. – Во имя всех богов. Он прибыл.


Рамита сидела на кухне, вцепившись в Гурию с такой силой, что костяшки ее разукрашенных хной рук побелели. Когда Пашинта, исполняя традиционную роль подруги дома, поприветствовала жениха, она могла слышать каждое слово, но не видела ничего. Сидевший рядом отец истекал потом. Затрубили конхи, и собравшиеся женщины запели, окропляя розовой водой вошедшего во двор жениха. Закрыв глаза, девушка начала молиться. Это был не сон. Вместо того чтобы выйти замуж за Казима, к вступлению в брак с которым Рамита готовилась всю жизнь, она будет отдана престарелому чужеземцу, который увезет ее в дальние края.

– Где Казим? – шепотом спросила она, обращаясь к Гурии.

– Он в Дом-аль’Ахме, с телом отца, – прошептала ее подруга в ответ из-под вуали. – Он сказал мне, что скучает по тебе, любит тебя и всегда будет твоим.

Рамита выглянула из-под своей вуали, совершенно не поверив ее словам.

– Что он на самом деле сказал? – потребовала ответа девушка.

Гурия понурила голову.

– Глупые, дурацкие вещи, – ответила она ровным, но при этом очень сердитым голосом. – Он зол. У него теперь есть новые друзья-амтехцы, и он больше со мной не разговаривает. – Ее лицо посуровело. – Если я ему больше не нужна, то и он мне не нужен.

О Казим! Не ненавидь меня. Я всегда буду твоей, что бы ни произошло.

И внезапно времени не осталось. Мать Рамиты погладила ее руки трясущимися пальцами и отправилась наверх. Видеть свадьбу своих детей считалось для матерей плохой приметой. Гурия вложила Рамите в каждую руку по банановому листу. Сунув их под вуаль, Рамита прикрыла ими лицо, стараясь успокоить нараставшую панику. Я не опозорю свою семью.

С мрачными лицами на кухню вошли Джай и его друг Багхи, одетые в ослепительно-белое и ярко-оранжевое. Наклонившись, они взялись за ножки ее сиденья.

– Раз-два, взяли, – пробормотал Джай, и они выпрямились.

Рамите пришлось выпустить руку Гурии, и они неуклюже вынесли ее во двор под звуки конхов и оглушительное улюлюканье. Она могла видеть силуэт своего одетого в светлую мантию жениха, стоявшего в центре крошечного дворика в окружении стражников. Джай и Багхи семь раз медленно обнесли Рамиту вокруг него, как того требовал ритуал. Скрытое глубоко под капюшоном лицо Мейроса поворачивалось вслед за ней. Сквозь свою вуаль Рамите удавалось мельком видеть происходящее: покрытое потом лицо отца; глаза Гурии, жадно ловившие каждое мгновение; напряженные лица гостей. Наконец седьмой круг был закончен и Джай с Багхи остановились перед Мейросом. Ноздри девушки наполнял аромат висевшей у нее на плечах гирлянды из календулы. Спрятав лицо за банановыми листьями, она ждала.

Мейрос поднял руки и отвел капюшон с лица. Толпа наконец увидела таинственного жениха и с шумом вдохнула. Кого бы они ни ожидали, это явно был не белокожий старик. Рамита услышала вздохи сочувствия и злости при виде древнего жениха и его юной невесты. Послышался шепот: как смел Испал продать свою дочь этому старому, бледному существу? Это было противно самой природе. Девушка почувствовала, что напряжение в воздухе нарастает.

Солдаты расступились, пропуская пандита Аруна. Тот возложил на шею Мейросу гирлянду из календулы. Продолжая прятать лицо за банановыми листьями, Рамита, сжавшись, закрыла глаза. Она почувствовала, как Джай с Багхи поднимают край ее вуали и кладут его на голову Мейросу. Ей захотелось забиться в какой-нибудь уголок, где ее бы никто не видел. Сквозь вуаль свет факелов и светильников казался красноватым. Девушка могла чувствовать его дыхание, чувствовать аромат розовой воды. Он даже пахнет старостью

Послышался голос Викаша Нурадина, по-рондийски объяснявшего Мейросу значение церемонии.

– Повелитель, это – открытие невестой своего лица. Вы должны подождать. Она опустит листья, когда будет готова, и взглянет на вас. Затем вы должны обменяться гирляндами.

Рамита не была обязана торопиться. Какую-то секунду она думала о том, чтобы остаться неподвижной навсегда.

– Ну, девочка? – послышался сухой, скрипучий голос, говоривший на лакхском.

Рамита сглотнула.

– Мой отец не считает, что вы – злодей, – осмелилась сказать она.

Маг тихо усмехнулся:

– Значит, он в меньшинстве. Полагаю, я должен быть ему за это благодарен.

– Он прав? – рискнула спросить девушка.

Мейрос ответил не сразу, а когда все же заговорил, его голос звучал задумчиво.

– Я никогда не считал, что человек может быть добрым или злым. Поступки – могут, а вот человек есть совокупность деяний и намерений, слов и мыслей. Я всегда делал то, что считал наилучшим. – Он горько рассмеялся. – Но с этим согласны не все.

Рамита открыла глаза, глядя на дрожащие листья.

– Вы будете хорошо ко мне относиться?

– Я буду относиться к тебе с уважением, поступая с тобой честно и достойно. Буду обращаться с тобой как с женой. Но вот любви не жди. Во мне ее уже не осталось. Смерть забрала тех, кого я любил, оставив русло этой реки сухой.

– Отец говорит, что у вас были жена и сын.

– Моя жена умерла много лет назад, а моя дочь бесплодна. Мой сын… Моего сына убили. Его сковали так, чтобы он не смог использовать гнозис, а затем, беспомощного, пытали, после чего убили и прислали мне его голову. – Голос мага слегка задрожал. Теперь в нем звенели боль и гнев. Но мгновение спустя эмоции покинули его и он вновь стал сухим. – Прости, что забираю тебя из жизни, которая, как ты думала, тебе предстоит. Я не могу дать тебе такой жизни, но я сделаю ту, что у тебя будет, комфортной и полной прекрасных вещей.

«Мне не нужны твои прекрасные вещи, – хотелось сказать Рамите. – Мне нужен лишь Казим».

– Кто такой Казим? – спросил Мейрос.

Сердце девушки сжалось: она наконец поняла, что этот человек – не просто феранг, а настоящий ядугара, маг, способный читать ее мысли. Ее охватил страх.

– Тот, за кого я должна была выйти, – прошептала она.

– А. Прости. – В его голосе действительно прозвучал намек на сожаление. – Ты, несомненно, злишься из-за того, что твоя жизнь перевернулась с ног на голову, сделав из тебя племенную кобылу для жуткого старика. Но с этим я ничего не могу поделать. Могу сказать лишь, что у такой жизни тоже есть свои преимущества, гораздо большие, чем ты даже можешь себе представить. Но я не могу вернуть тебе твои мечты.

Они замолчали. Толпа, от которой их скрывала вуаль, замерла, напряженно пытаясь подслушать их тихий разговор. Откажет ли она ему? Что произойдет, если она это сделает? Мгновение затянулось.

Наконец Рамита внутренне почувствовала, что больше ждать нельзя. Прости меня, Казим. Медленно она опустила листья и взглянула в водянистые голубые глаза ядугары. Они оставались чужими, и их совершенно невозможно было прочесть. Его волосы и борода выглядели жидкими и клочковатыми. Традиционные омалийские рисунки жениха не покрывали лицо мага. Его губы были тонкими, а манеры – нетерпеливыми. При виде невесты глаза Мейроса слегка расширились.

Какой я кажусь ему, с моей темной кожей, раскрашенным лицом, разрисованными руками и блестящими драгоценностями? Способен ли он увидеть своими глазами ядугары саму мою душу?

– Почему я? – прошептала Рамита. – Я всего лишь девчонка с рынка.

Он продолжал смотреть ей в глаза.

– Я очень нуждаюсь в детях, а ты, с большой вероятностью, родишь их много и быстро. Я понял, что безопаснее всего будет как можно скорее произвести на свет детей с женой-лакхийкой. Когда я говорю «безопаснее», я имею в виду не свою собственную неуязвимость, а устойчивость всего мира. Должно родиться много детей от одних и тех же родителей, от нас с тобой. Эти дети будут магами, которые объединят Ордо Коструо и принесут мир. Я искал долго, но ты единственная обладаешь нужной наследственностью и принадлежишь к тому народу, который мне требуется, а у меня уже почти закончилось время. Ты – и твои дети – это шанс предотвратить катастрофу, если еще не слишком поздно.

– Значит, я всего лишь ваша племенная кобыла, – сказала Рамита прямо.

– Прости, – повторил он. – У меня нет сказки о любви, которая могла бы тебя утешить. Факт в том, что ты имеешь нужную наследственность и принадлежишь к требуемой культуре. Я буду обращаться с тобой достойно, но я также должен произвести на свет детей, а в этом ничего достойного нет. Ты должна знать, что это наполняет меня стыдом. Я никогда этого не хотел. У меня есть гордость. Когда ты смотришь на меня, я вижу в твоих глазах отвращение. Я не старый греховодник, мечтающий о юных девушках, но у меня нет выбора. Поверь, я хотел бы, чтобы он у меня был. – Замолчав, маг слабо улыбнулся. – Думаю, эти молодые люди уже начинают уставать держать тебя, девочка.

Казалось, инстинкты Рамиты парализовали ее разум. Трясущимися руками она сняла со своей шеи гирлянду из оранжевых цветов и судорожным движением повесила ее ему на шею. Маг поступил точно так же, но его движения были уверенными и спокойными. Рамита слышала, как затаившие дыхание собравшиеся выдохнули. Несколько человек поприветствовали их, однако большинство просто смотрели. Затем с нее сняли вуаль и она оказалась окружена морем темных лиц, чьи глаза и зубы сверкали в свете факелов. Запах дыма и благовоний был почти что удушливым. Девушка почувствовала, что ее щеки стали мокрыми от слез, однако она не могла их вытереть, поскольку продолжала держать трясущимися руками гирлянду.

Мейроса повели на кухню, где был разведен огонь, чтобы завершить ритуал. Тяжело дышавшие Джай и Багхи внесли Рамиту следом, поставив ее сиденье перед очагом. Когда они ее вносили, стоявшая в двери Гурия погладила Рамиту по руке. Внутри были лишь ее отец, Викаш, гуру Дэв, Пашинта и пандит Арун.

– Теперь нужно произнести клятвы, мастер, – сказал Викаш Нурадин Мейросу.

Взяв Рамиту за руки, ядугара поднял ее. Его руки оказались неожиданно сильными. Ноги девушки затекли от долгого сидения. Почувствовав, как холодные, костлявые пальцы сжали ее, она содрогнулась: рябая белая кожа вокруг юных темных рук. Горло Рамиты сжало. Она тяжело дышала.

Невеста едва слышала произносимые слова о преданности, доверии, товариществе и долге. Прозвучали молитвы и благословения. Затем Викаш сказал Мейросу трижды обойти вокруг огня. Рамита шла за ним, согласно традиции, ступая по тарелкам, разбивая глиняные горшки, отбрасывая ногами свечи и маленькие чашечки с водой. Арун продолжал нараспев читать молитвы, чтобы умилостивить богов. Затем, взявшись за руки, Рамита с магом медленно обошли огонь в последний раз. Теперь они были женаты.

Чувствуя слабость и головокружение, девушка держалась за руку Мейроса, пока оторопевшие люди вяло приветствовали их. Испал позвал Тануву, и Рамита обняла своих плачущих родителей. Оба они нервно смотрели на Мейроса. Затем Испал осторожно протянул руку. Мейрос быстро пожал ее, после чего коротко кивнул Тануве. Гурия суетливо поцеловала и обняла Рамиту. Она пребывала в полном восторге, так, словно ждала этой свадьбы всю свою жизнь.

«Ты единственная сегодня по-настоящему счастлива», – подумала Рамита.

Девушка-кешийка сделала Мейросу кокетливый реверанс, а затем, продолжая красоваться, крикнула барабанщикам и игрокам на ситарах:

– Музыку!

Зазвучал знакомый мотив. Гурия то кружилась, то извивалась, то останавливалась. Ткань натягивалась вокруг ее груди. Она танцевала в крошечном пространстве грациозно, легко и быстро, выписывая руками изящные фигуры. Ее лицо было живым и выразительным. Это был кешийский танец-история. Рамита видела, что солдаты-северяне жадно ловят каждое движение ее пышной фигуры и узкой талии. А гигант Кляйн просто не мог оторвать глаз от Гурии. К вставленному в ее пупок золотому кольцу был прикреплен колокольчик, беспрерывно звеневший, пока она вращалась и покачивалась. Люди хлопали в ладоши, гром барабанов нарастал. Призывно крикнув, Джай одним прыжком оказался рядом с Гурией и начал танцевать партию сильного мужчины. Рамита никогда еще не видела его настолько мужественным и почувствовала прилив гордости за брата. Вскоре танцевали уже все – так, словно это была такая же свадьба, как и любая другая, день всеобщей радости и торжества.

Принесли блюда с едой, и Рамита поняла, насколько голодна. Ее голова кружилась от телесного и душевного напряжения. Мейрос отвел девушку к уже ожидавшему их ковру и усадил ее на подушки. Вблизи она заметила, что воздух вокруг него мерцал; иногда ей казалось, что он вот-вот оттолкнет ее от мага. Рамита ощущала покалывание. Заметив ее любопытство, Мейрос наклонился к ней.

– Я защищен щитом, – сказал он. – От магических стрел. Ты к этому привыкнешь.

Защищен щитом. Еще одно проявление его таинственной магии. Девушка немного отодвинулась, чувствуя, что по ее коже забегали мурашки.

Они с Мейросом кормили друг друга с рук, как того требовала традиция. Теперь он казался почти человеком, смеясь при виде ее трясущихся рук, постоянно промахивавшихся мимо его рта. Однако Рамита могла думать лишь о том, что на его месте мог бы быть Казим. Где ты, любовь моя? Знаешь ли, что здесь происходит? Волнует ли тебя это вообще? В глазах Мейроса светилось понимание, и девушка выбросила эти мысли из головы, вновь испугавшись. Всегда ли мне придется следить за своими мыслями, находясь рядом с ним?

– Нет, не всегда, – ответил он на ее невысказанный вопрос. Рамита вздрогнула. – Прости, я не должен был их слушать. Я научу тебя защищать свой разум. Это несложно. Еще раз прошу принять мои извинения.

Девушка вздрогнула. Слова мага совершенно ее не утешили.

Ее мужу – этот старик рядом со мной действительно мой муж! – праздник, похоже, понравился. Он милостиво кивал каждому, кто осмеливался взглянуть ему в глаза. Однако никто, кроме Рамиты и ее семьи, по-прежнему не знал имени жениха – его держали в тайне, опасаясь того, что может произойти, если оно станет известно. Кляйн по-прежнему пристально следил за всем происходящим. Царившая вокруг суматоха ему определенно не нравилась. У моего нового мужа явно есть опасные враги.

Традиционно на свадьбах было принято петь и танцевать до ухода новобрачных. Затем замужние женщины уводили своих дочерей и на стол подавались крепкие напитки и листья ганджи. Азартные игроки доставали карты. Ночь должна была быть долгой и бурной. Однако Рамита могла танцевать только со своим мужем, а он не производил впечатления танцора. К тому же ей и самой танцевать не хотелось.

Плывшая над домами почти полная луна заливала дворик серебристым светом. Рамита вознесла молитву Парвази:

– Храни меня, Королева Света, и храни моего Казима. Передай ему мою любовь.

Затем, виновато взглянув на старого мага, она вновь выбросила мысли о Казиме из головы.

10. Солдат шихада

Первый священный поход

В 904 я был молодым солдатом. Генералы сказали, что дхассийцы убивают наших людей в Гебусалиме. Император в своем письме призвал нас спасти своих братьев. И все же нам потребовались храбрость и дисциплина, чтобы ступить на Мост. Помню царившее в наших рядах невероятное напряжение – что, если Мейрос обрушит свое творение, похоронив десятки тысяч в пучине морской?

Как поступит Мейрос? Одни молились, в рядах других царил фатализм. Но Кор был с нами, и мы безопасно добрались до Южного мыса. Не могу вспомнить, чтобы я целовал собственную жену столь же страстно, как целовал землю, когда мы вступили в Дхассу. Мост остался позади, а ждавший нас впереди Гебусалим уже пылал в огне.

Ярий Бальто, легионер, V Паласский. Воспоминания о 904

Аруна-Нагар, Баранази, Северный Лакх, континент Антиопия

Шаввал 1381 (октен 927 на Юросе)

9 месяцев до Лунного Прилива

Казим сожалел о каждом своем слове, о каждом оскорблении, брошенном им в адрес Гурии, которая испытывала явный восторг от перспективы отправиться на север вместе с Рамитой, о том, как выкрикнул, что Рамита действительно хочет выйти замуж за другого.

Я был не прав: у Рамиты нет выбора. Это не ее вина – а теперь Гурия передаст ей каждое мое слово, и она будет считать, что мне все равно. Будет считать, что я ее ненавижу, а у меня ведь и в мыслях не было желать ей смерти. Гадалка сказала мне, что она – моя судьба. Так почему же это случилось?

И все же он действительно произнес эти слова, изливая гнев и ярость на свою самодовольную младшую сестру. Он бы ударил ее, если бы Гарун не схватил его и не отвел обратно в Дом-аль’Ахм, где оставался с ним, пока Казим не успокоился.

Сейчас уже стояла вторая половина дня, и Рамита должна была сидеть во дворе в окружении своей семьи, ожидая своей свадьбы, которая состоится этим вечером. Скучала ли она по нему? Когда я сказал Гурии, что тебе следует перерезать себе горло, чтобы не позволить этому старику к себе прикоснуться, у меня и в мыслях не было желать тебе такого. Прошу, поверь! Но в глубине души Казим по-прежнему бунтовал. В Калиштаме было множество историй о женщинах, которым хватило смелости предпочесть смерть унижению, – один из богословов рассказал Казиму о них после того, как Гарун объяснил ему его горе. Однако для Казима оставалась невыносимой сама мысль о том, чтобы Рамита совершила подобное.

Ее обрекла на это жадность Испала – а Гурия еще хуже! Теперь она едет на север. Она думает только о себе. Она знает, кто этот жених, но не говорит мне, неверная шлюха!

Казим пребывал в решимости помешать свадьбе, пусть Гарун и отговаривал его от этого. Из уважения Казим выслушал своего нового друга, но как только тот отвернулся, выскользнул из Дом-аль’Ахма. «Я не могу просто сидеть и ничего не делать», – говорил он себе. Его преследовал образ расширившихся от боли и ужаса глаз Рамиты, на которую опускался феранг, забирая ее у него. Вооружившись украденной у погонщика скота бамбуковой палкой, он зашагал по улицам, выхватив фляжку у валявшегося в канаве пьяницы. Рот Казима наполнило дешевое, маслянистое пойло с гадким вкусом, распаляя его гнев. Он шел по их району, пока не заметил огромную толпу, запрудившую весь квартал, в котором находился дом Анкешаранов. В переулке было не протолкнуться – каждый хотел стать свидетелем странного события.

Один из громил Чандра-Бхая узнал его и рассмеялся:

– На твоей маленькой шлюшке женится кто-то другой!

Заревев как бык, Казим врезал палкой ему по лицу, а затем, когда тот упал, пнул его в живот.

– Рамита! – выкрикивал он вновь и вновь, пробиваясь сквозь толпу и беспорядочно нанося жестокие удары своей палкой. Старая тетушка отлетела в сторону, дети врезались в стены, а Казим все кричал: – Рамита, я иду!

Добравшись до входа во двор, он увидел, что путь ему преградил огромный феранг. Казим взмахнул палкой, но феранг заблокировал удар защищенным металлическим наручем предплечьем. Его лицо было большим и уродливым, со сломанным носом и узкими глазами, выглядывавшими из-под стального шлема. Здоровяк взмахнул огромным кулаком, целясь Казиму в голову.

Выгнувшись назад, Казим увернулся и ударил огромную фигуру прямо в живот. Его кулак врезался в сталь, и юноша лишь каким-то чудом не сломал себе костяшки. Однако в следующее мгновение он получил удар в плечо, который вывел его из равновесия. В толпе раздались выкрики, и люди, толкаясь, расступились, освободив пространство, которое, впрочем, было слишком тесным, чтобы уворачиваться. Присев, огромный рондиец расставил руки. Схватив шипевшую на жаровне сковороду, Казим разбросал готовившиеся на ней орехи кешью и со звоном ударил ею противника по шлему. Получай! Юноша ударил его еще раз, но здоровяк и не думал падать. В ответ он врезал кулаком Казиму в живот. Казим сложился пополам, не в силах вдохнуть. Перед его глазами все плыло. С ободряющими возгласами люди толкнули Казима обратно к рондийцу, топая ногами. Все любили посмотреть хорошую драку. Здоровяк-рондиец ухмыльнулся и вновь расставил руки.

Казим нанес ему несколько ударов, но это совсем не было похоже на драки с Санджаем. Юноша словно бил по камню. Схватив Казима, рондиец швырнул его на землю и уселся сверху. Ощущение было таким, как будто юношу придавило домом. Казим попытался сбросить его, однако рондиец оказался слишком тяжелым. Первый удар расплющил юноше ухо, и в голове у него загудело. Второй с тошнотворным хрустом врезался ему в лицо, и Казим почувствовал, как ломается его нос. Третий удар едва не вышиб из него дух.

Рондиец встал. Казим лежал, хныкая, как ребенок. Толпа притихла. Казим весь пылал от боли и унижения. Огромные руки подняли Казима и поставили его на ноги.

– Не возвращайся, парень, – произнес рондиец тихо на кешийском. – Или я из тебя сделаю отбивную. Тебе ясно?

Казим молча кивнул, едва не лишившись чувств.

– Хорошо. Теперь вали, мелкий ушлепок. И не возвращайся.

Толкнув Казима к стене, здоровяк врезал ему кулаком в живот, оставив его блевать в канаву. Тяжелая поступь начала удаляться и затихла в толпе.

Когда рондиец ушел, Казима окружили добрые руки и полные сочувствия лица. Люди начали приводить его в чувство. Один мужчина выправил его раздувшийся как мяч для игры в каликити нос. Казиму промыли рассечения, оставленные на его лице перчатками здоровяка. Юноша чуть не плакал от стыда и бессильной ярости, однако все хлопали его по спине и говорили, что это было очень смело – сойтись в бою с грязным ферангом. «Никто из вас не пришел мне на помощь, – подумал Казим угрюмо. – Вместо этого вы толкнули меня обратно к нему!» Однако он ничего не сказал. Двое молодых людей отвели его обратно в Дом-аль’Ахм. Пробираясь сквозь рыночную толчею, им почти что приходилось нести его на руках.

Вокруг повсюду были верующие, собиравшиеся на вечернюю молитву. К удивлению Казима, уже почти стемнело. Даже сейчас Рамита должна быть Нет, даже не думай об этом!

После молитвы его разыскал Гарун.

– Казим, друг мой, что произошло? Где ты был?

В голове у Казима все плыло.

– Я ходил на свадьбу.

Гарун сразу все понял.

– Ах, мой глупый друг. Вижу, они не были рады незваному гостю. – Он сочувственно покачал головой. – Я принесу воды. Ты выглядишь ужасно.

– Я убью ублюдка, который сделал это, – поклялся Казим.

– Кто он?

– Огромная рондийская свинья размером с быка и рожей, похожей на сморщенную задницу.

Гарун мрачно усмехнулся.

– Как и большинство из них, – сказал он. – Исключительно уродливый народ.

Они оба засмеялись, но их смех был пустым и горьким, и вскоре оба замолчали.


Наутро после свадьбы Рамиты Казим сидел у могилы своего отца, глядя, как восходит солнце. Они с юным богословом всю ночь распивали арак, и теперь Гарун спал рядом с ним как ребенок. Рамита, где ты? Причинил ли он тебе боль? Боролась ли ты с ним? Обагрил ли он кровью твое прекрасное тело, лишая тебя невинности?

Достав себе немного еды, они вернулись в Дом-аль’Ахм на полуденные чтения. Пришел Джай. Он опустился на колени рядом с Казимом. Говорящий с Богом начал свою речь о шихаде.

– Призываю всех здоровых мужчин, – говорил он. – Мы должны перебить неверных и отвоевать Гебусалим. Я обращаюсь ко всем вам, дети мои, амтехцам и омалийцам. Вас ждет слава, в победе или в смерти. Ахм дарует сотню девственниц каждому солдату, принявшему мученическую смерть в бою. Он взывает ко всем вам.

Когда он закончил, Джай рассказал Казиму, что Испал уже подыскивает новое жилье и что вскоре они покинут старый дом, построенный их собственными руками, дом, в котором всю свою жизнь прожили целые поколения их семьи, дом, где появились на свет и Джай, и Казим. Мир перевернулся с ног на голову.

– А Рамита?

– Уехала, – ответил Джай. – Отец и мать проводили ее сегодня утром. Они уже уехали.

Сердце Казима сжалось. Больше мне здесь делать нечего.


Дом-аль’Ахм стал для Казима домом. С задней стороны здания располагались кухни, где всем пришедшим раздавали скромную, но сытную еду. Казим ел дважды в день и спал, завернувшись в одеяло, у стены спальни богословов. На пепелище старой жизни зарождалась новая.

Старый солдат по имени Али учил всех желающих обращаться с мечом на поле у окраины города – так, чтобы этого не видела стража принца. Даже Джай присоединялся к ним, когда ему позволяло время.

– Это полезный навык, – говорил он, один из всего нескольких омалийцев среди десятков амтехских юношей.

Фехтование давалось ему не слишком хорошо, но Казим не давал остальным его задирать. Гарун, как богослов, разумеется, с ними не занимался, но он внимательно следил за происходящим.

Казим всегда был очень атлетичным и со временем стал побеждать всех, включая Али. Гарун сказал, что ветераны к нему присматриваются.

– Ты их впечатлил, друг мой, – произнес он, и Казим ощутил мрачное удовлетворение.

Каждое утро Казим просыпался с мыслью о Рамите и каждый вечер засыпал с мыслью о ней. Он вспоминал ее во всех своих молитвах, ее образ заставлял его бегать быстрее и сражаться яростнее. В его памяти она с каждым днем становилась все красивее.

В последний день месяца Джай не вернулся домой. Сев втроем, они поклялись быть побратимами и стать солдатами шихада. Джай отрекся от омалийской веры и принял амтехскую. Гарун помогал ему материально, а Казим поддерживал морально. Джай даже не пошел домой, чтобы попрощаться.

– Их поглотила жадность, – сказал он. – Они мне больше не семья. Ахм – мой отец, а вы – мои братья.

На следующий день они собрали свои нехитрые пожитки в узелки и влились в небольшую колонну, шагавшую сквозь утренний туман на север, чтобы присоединиться к шихаду.

11. Выпуск

Магия и этика

Гнозис можно использовать многими способами. Поскольку некоторые из них неприглядны, опасны, аморальны либо дают нечестные коммерческие либо социальные преимущества, маги следуют определенным кодексам поведения. За их соблюдением строго следит Инквизиция. Она является частью Церкви Кора и отвечает непосредственно перед императором.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Нороштейн, Норос, континент Юрос

Ноялий 927

8 месяцев до Лунного Прилива

Ноялий принес в Нороштейн первые метели, сделав мостовые скользкими. Альпы на юге стали полностью белыми, а небо затянуло облаками. Вода в ведрах замерзала, костры дымили. Ледяной ветер задувал во все трещины. Стражники обмотали вокруг своих шлемов толстые шерстяные шарфы и, сгрудившись вокруг жаровен, грели руки, потягивая бренди из фляжек. Жестокие ветра несли болезни, насморк и кашель. В хибарах в северной части города каждый день находили кого-нибудь мертвым. Обычно это был тощий как щепка беспризорник, который сдался и просто лег, чтобы умереть.

Каждое утро новые рекруты, желавшие поучаствовать в священном походе, направлялись, распевая гимны, к конюшням на Лукхазанской дороге. Их были тысячи. Иногда Аларон и Рамон ходили посмотреть, как они упражняются с копьями, мечами и луками. Юные рекруты смотрели на них с любопытством, но держались подальше. В их глазах читалась смесь обиды и восхищения. Маги стояли гораздо выше простых солдат.

Однако в это утро у друзей были другие дела: они отправились в загородное имение матери Аларона. Его отец дал им лошадей. Пока они ехали по петляющим улицам, город просыпался, призванный на рассветную молитву громким звоном колоколов. За городскими стенами земля была белой, а холмы сливались с облаками, и вскоре друзьям начало казаться, что они едут в странной белой дымке. Любой звук разносился на многие мили – от топоров дровосеков на высоких склонах до голосов сгонявших скот батраков с окрестных ферм. Каркая, вороны ловили белок на покрытых инеем ветвях деревьев.

Рамон подул на замерзшие руки, выпуская клубы пара.

– Мать-Луна, как же холодно-то. Я должен быть в постели, а не сидеть на этой ублюдочной лошади. – Он сердито сверкнул глазами на Аларона. – Это все ты виноват.

– Ты не обязан был ехать, – ответил Аларон. – Это я должен навестить мать теперь, когда экзамены закончились. И, насколько я помню, ты сам говорил о том, как соскучился по верховой езде и как мило с моей стороны было бы помочь тебе в этом деле.

– Да, но я вчера имел в виду ту служанку в трактире, – ухмыльнулся Рамон. – Она флиртовала со мной, клянусь. Я думал, что она на мне поскачет.

Аларон закатил глаза:

– Джина Вебер – и та красивее.

Ухмылка Рамона стала шире.

– Обвыкаешься, да?

Аларон пожал плечами:

– Все ведут себя так, словно дело уже решенное, а моего мнения, похоже, никто не спрашивает, так что мне, похоже, пора искать в этом положительные стороны.

– Добро пожаловать в реальный мир, – произнес Рамон. – Меня в моей деревне, наверное, уже продали. Когда я приеду домой, меня женят на следующий же день. Впрочем, она хотя бы будет римонкой, а не огромной, жирной дояркой-северянкой с попой размером с коровью задницу.

Аларон посмотрел на него, как он надеялся, стальным взглядом.

– Уж лучше она, чем костлявая силацийская щепка. – Они уставились друг на друга сердитыми взглядами, но затем ухмыльнулись. – Как бы там ни было, экономка матери Гретхен по пяденицам печет медовые пироги. Мы должны добраться до имения как раз к тому моменту, когда она достанет их из печи.

– Ладно, ты вновь меня заинтересовал.

– Силацийцы вообще о чем-то, кроме еды, думают? – рассмеялся Аларон. – Эй, послушай, отец говорит, что император сейчас в Зимнем дворце в Бриции – это всего в нескольких днях езды к северу от нас. Сразу по ту сторону границы. Он сказал, что губернатор Вульт тоже там, как и все важные персоны – включая даже императрицу-мать Луцию.

Он осенил себя Коровым знамением.

– Они все – воры и убийцы, – фыркнул Рамон, которому нравилось говорить возмутительные вещи.

– Только не императрица-мать, – произнес Аларон с убежденностью. – Она – живая святая! Ее любят все.

– Ты просто святая невинность! Никогда не перестаю поражаться: со времен Мятежа прошло всего несколько лет, а вы, норосцы, уже вновь начинаете верить в подобное дерьмо. Мы, силацийцы, не забываем, что Луция Фастериус, вероятно, убила своего мужа, изменила порядок наследования так, чтобы трон занял ее любимый сын, не имевший на это никаких прав, и является с того момента фактической правительницей. У нас, римонцев, не такая короткая память! – Он постучал пальцами над своим ухом. – Неподалеку от моей деревни лежит долина, где огненный маг заманил римонского центуриона и его людей в рощу, а затем сжег живьем. Земля там до сих пор черна как пепел. И пускай в моей деревне стоит церковь Кора, в лесах по-прежнему живут солланские друи, хранящие древние реликвии.

– И все же это было невероятным достижением, – произнес Аларон задумчиво. – Захватить весь Юрос силами трех сотен магов.

– Трех сотен Вознесшихся, – поправил его Рамон. – У них было достаточно сил, чтобы сжечь само солнце! Не забывай, что в то время римонские легионы не имели ни кавалерии, ни лучников. Они просто метали копья – воистину страшное оружие против Вознесшегося, парящего в двух сотнях футов над ними. Это было все равно что охотиться на индеек. Сегодня броня, оружие и тактика лучше, а Вознесшиеся либо мертвы, либо в маразме и пускают слюни.

Воздев руки, Аларон рассмеялся:

– Хотел бы я услышать, как ты говоришь это в аудитории. Можешь представить себе мадам Юн, услышь она это? Старая стерва побагровела бы.

– Я не хотел, чтобы меня вышвырнули до окончания, – фыркнул Рамон.

– Все закончится уже на следующей неделе, – сказал Аларон, ухмыляясь. – Выпуск… Не могу дождаться!

– Си, это единственное, что держит меня здесь. Просто дайте мне амулет, и я с благодарностью уеду. А даже если они мне его не дадут, я сам достану себе другой. На Силации можно достать что угодно.

– Но если ты не выпустишься, тебе не дадут разрешение на использование гнозиса!

– А кто узнает? Рондийцы никогда не заглядывают в мою деревню. Они все живут в лагерях легионов, а ближайший из них – в сорока милях от того места, где живу я. Магов-римонцев так мало, что даже если я не выпущусь, ко мне дома все равно будут относиться как к королю. – Он взглянул на Аларона. – А что насчет тебя, амичи? Ты будешь хорошим мальчиком, женишься на Джине и станешь работать на своего отца?

Аларон вздохнул:

– Я еще не решил. Как думаешь, я мог впечатлить одного из вербовщиков? Моя тетушка Елена служила в Вольсай – возможно, они решат, что и я на что-то сгожусь.

Рамон сморщил нос:

– Тебе не захочется быть одним из этих бастидо, Ал. Лишь одну вещь мы ненавидим больше, чем боевых магов легионов, и это – подлый Вольсай, выведывающий наши секреты и арестовывающий людей, чтобы пытать их и запугивать. Если эти минетчики предложат тебе работу – скажи им, куда они могут ее себе засунуть.

– Тетя Елена не такая – она была одной из Серых Лис.

– Тогда она – единственный достойный человек, служивший в Вольсай за всю историю его существования.

К тому моменту они уже въехали в лес, окружавший имение Анборнов. Аларон родился здесь и прожил первые восемь лет своей жизни. Пока отец был в торговых разъездах, о нем заботилась сначала няня, а затем специально нанятый гувернер. Мать Аларона обычно либо лежала в постели, либо сидела, обложенная подушками, в кресле. Ее постоянно мучили боли от плохо залеченных ран. Лицо матери было вытянутым, а покрытые шрамами руки напоминали когти горгульи. Ее выгоревшие глазницы были пустыми, хоть она и могла видеть с помощью гнозиса. Аларон всегда чувствовал себя неуютно, когда эти пустые глазницы следили за его движениями.

Брак его родителей постепенно рухнул. Отец всегда рассказывал, что когда-то она была смешливой, полной жизни молодой женщиной. Именно тогда он в нее и влюбился, хотя она была магом, а он – простым солдатом, капитаном отряда, поставленного защищать ее. Мать жестоко пострадала во время похода, однако отец все равно остался верен ей, и вскоре после свадьбы у них родился Аларон. Какое-то время они были похожи на счастливую семью, но затем Тесла замкнулась в себе, терзаясь из-за своих шрамов. Ее крики часто будили весь дом, когда она случайно поджигала собственную постель, увидев в кошмарном сне приближающиеся темные лица. Днем она была мрачной и раздражительной, все время срывая злость на Ванне. Маленькому Аларону казалось, что она пытается оттолкнуть мужа, несмотря на все, что он для нее сделал. Мальчик не понимал ее, как не понимал и Ванн. Когда отец Аларона не смог больше этого выносить, он увез сына в их нороштейнский дом, в котором они теперь и жили, оставив Теслу в поместье на попечении слуг. Он оплачивал все, что могло ей потребоваться, а тетушка Елена присылала деньги всегда, когда только могла. Иногда Аларон подозревал, что отец так никогда и не простил себя за то, что не остался с ней.

Аларон виделся с тетей Еленой всего несколько раз. Она была немногословной женщиной с суровым лицом и фигурой танцовщицы. В последний раз она расспрашивала Аларона о его навыках; выслушав с равнодушным выражением лица его рассуждения на тему вселенской несправедливости, она потеряла к нему интерес. С отцом у нее отношения тоже складывались не лучше – он не раз слышал, как они ругаются. Аларон не видел ее уже четыре года. Но как бы то ни было, она продолжала присылать деньги.

Они ехали густым лесом с деревьями, оплетенными лозой и увитыми плющом. Единственными птицами, которые чувствовали себя здесь как дома, оказались вороны, и их грубое карканье действовало юношам на нервы. Внезапно из-за деревьев показалось имение Анборнов, во всем своем обветшалом величии. Запущенные газоны покрывал иней, а черный пруд был скован льдом. Некоторые ставни были разбиты, на крышах кое-где не хватало черепицы, а на стенах чернел мертвый мох. Все здание выглядело так, словно оно постепенно превращалось в руины. Лишь над одной из многих труб поднимался дым, казавшийся синевато-серым на фоне пасмурного неба.

– Смотри, вот и Гретхен, – сказал Аларон, указывая на экономку матери, его старую няню, которая несла дрова.

Гретхен шла, завернувшись в выцветшее красное одеяло со следами золы и грязи. Ее волосы были такими же белыми, как иней.

– Мастер Аларон! – пропыхтела она. – Входите, входите! Я как раз собиралась открыть печь.

Привязав лошадей у старой поилки, Аларон пробил сапогом лед, после чего обнял Гретхен. Рамон вызвался почистить животных, а Аларон помог ей с дровами. «Ей уже должно быть шестьдесят», – подумал юноша, и по спине у него пробежал холодок. За последние несколько лет Гретхен сильно постарела.

Аларон обнаружил свою мать в гостиной. Она сидела в старом кресле-качалке, завернувшись в одеяло. Однажды Аларон видел ее портрет, написанный еще до того, как она отправилась в Гебусалим. С него смотрела цветущая рыжеволосая красавица, напоминавшая зарянку, танцующую в солнечных лучах. Теперь ее волосы стали седыми, а безглазое лицо – мертвенно-бледным.

– Это я, ма.

Подойдя к матери, Аларон поцеловал ее в лоб. Она пахла затворничеством и старостью. Быстро отступив, Аларон присел.

– Значит, вспомнил наконец, что у тебя есть мать, да?

Ее голос был скрипучим, как песок.

– Ты ведь знаешь, что я сдавал экзамены, матушка. Они закончились на прошлой неделе.

– Правда? – произнесла она без особого интереса. – Совсем вырос, да? И теперь отправишься воевать с черномазыми, не так ли?

– Еще не знаю. Отец хочет, чтобы я работал с ним.

– Это лучше, чем война, мальчик. Уж мне ли не знать?

Она сжала и разжала свои изуродованные руки. Целители пытались восстановить их, но все их усилия оказались почти бесполезны.

– Все туда отправляются…

– Вот и пускай. Они – глупцы, гори они все пламенем. Мой тебе совет, мальчик: лучше оставайся в целости и сохранности. А уж следовать ли ему – решать тебе. – Она нахмурилась. – Ванн все еще пытается женить тебя на этой самодовольной мелкой Вебер?

– М-м-м, да.

– Ха. Не трать на нее свое время, мальчик. А кто это снаружи? Твой вороватый силацийский приятель?

– М-м-м, да. М-м-м, на экзаменах присутствовал губернатор. Во всяком случае, во время первой их части.

– Треклятый Белоний Вульт? – она наклонилась вперед. – Велеречивый кусок дерьма всех нас продал в Лукхазане. Я бы ему и поросят не доверила.

Оставив попытки завести нормальный разговор, Аларон огляделся. Окна были такими грязными, что в них ничего нельзя было разглядеть. Набитый дровами камин дышал жаром. Аларон пожалел, что приехал, – как, впрочем, и всегда.

В комнату вошел Рамон. Он весь раскраснелся, чистя лошадей.

– Доброе утро, леди Тесла. Над долиной с северо-запада летит воздушный корабль. Теперь здесь пролегает воздушный путь?

– Нет, они все проходят к югу отсюда, через Кедронскую долину в Брицию. Должно быть, у них слепой штурман.

Она презрительно фыркнула.

– Пойдем взглянем, Ал, – предложил Рамон. – Полагаю, он из Нороштейнского флота. – Извинившись, друзья спешно вышли. – Как она? – прошептал Рамон.

– Хорошо, – ответил Аларон. – У нее сегодня довольно неплохое настроение.

Эта было правдой: мать все еще не обругала его и не назвала неблагодарным подлецом.

Выйдя наружу, они прикрыли глаза ладонями и, прищурившись, стали всматриваться в силуэт, приближавшийся к имению.

– Что это они делают? – поинтересовался Аларон вслух. – Здесь ничего нет. Они зацепятся килем за деревья, если не наберут высоту. – Он вновь прищурился. – Смотри, сигнал на посадку, – добавил юноша удивленно, указывая на махавшего вымпелом такелажника.

– Рукка мио, и правда! – воскликнул Рамон.

Тень воздушного корабля накрыла их. Загремела цепь. Огромный якорь, вонзившись в землю, пропахал газон и зацепился за что-то твердое. Корабль замер. Раздались крики спускавшей паруса команды. За борт выбросили лестницы, и по ним спустились солдаты, возглавляемые сержантом.

– Мы ищем леди Теслу Анборн, – произнес он. – Она живет здесь?

– Да, сир, – сказал Аларон быстро, стараясь произвести хорошее впечатление. – Она внутри. Я – ее сын.

Сержант был стареющим мужчиной с колючей щетиной и тяжелой челюстью. Он казался довольно дружелюбным.

– Мальчишка Ванна, да? Меня зовут Харфт. Я знаю твоего папку. – Задрав голову вверх, он крикнул: – Это то самое место, великий магистр! Она внутри!

– Отлично!

С воздушного корабля легко спрыгнул маг. Он плавно спустился ярдов на тридцать вниз, безупречно контролируя свои движения. Это был полный лысеющий человек средних лет в богатых красно-золотых одеждах и с железной цепью на шее: маг из совета. Аларону показалось, что он видел его в городе, хотя имени мага юноша вспомнить не мог.

– Кто эти мальчишки, Харфт?

– Я – Аларон Мерсер, сир, – ответил Аларон. – А это – мой друг Рамон Сенсини. Мы учимся на магов, сир.

Услышав чужеземное имя Рамона, маг из совета, сузив глаза, взглянул на него, а затем вновь посмотрел на Аларона.

– У меня дело к вашей матери, – произнес он резко. – Это дело совета.

Аларон терялся в догадках, что это могло быть за дело.

– Моя мать не выходит из дома, сир. Я отведу вас к ней.

Маг из совета пожал плечами:

– Очень хорошо. Ваш друг может подождать здесь. Я – великий магистр Эли Беско. Вы, несомненно, обо мне слышали.

Маг зашагал к дому. Бросив взволнованный взгляд на Рамона, Аларон поспешил за гостем. Заворчав, сержант двинулся следом.

Остановившись, великий магистр Беско позволил Аларону открыть ему дверь и, не обращая внимания на Гретхен, вошел в дом.

– Проводите меня к леди Анборн, – приказал он, и Аларон почувствовал, что манеры гостя начинают его злить, пусть даже он и был великим магистром.

Однако юноша повиновался.

Вошедший следом сержант бросил извиняющийся взгляд на Гретхен.

Аларон открыл дверь в гостиную, и выражение лица Теслы Анборн немедленно стало холодным.

– Матушка, к тебе пришел маг из совета. Он говорит, что…

– Меня зовут великий магистр Эли Беско. Вы наверняка обо мне слышали.

Тесла сморщила нос:

– Беско? Нашел себе конторскую работенку во время Мятежа, припоминаю. Да, я помню тебя, Эли Беско. Как твоя четвертая жена? Сумел наконец найти ту, которую способен возбудить? Как жаль, что мужеложцы на такое неспособны.

– Я буду краток, – произнес Беско, краснея.

– Хорошо. Чем меньше времени ты проведешь здесь, тем лучше.

Беско нахмурился, но затем выпрямился:

– Ваша сестра, Елена Анборн, предала императора. Она объявлена предательницей, и за ее голову назначена награда. Ее имущество подлежит конфискации. Таким образом, бóльшая часть имения Анборнов переходит в собственность Короны. Следовательно, вы должны покинуть его до конца месяца. Если она с вами свяжется, вам надлежит немедленно сообщить об этом совету. Это все. – Он окинул взглядом мрачную комнату. – Впрочем, полагаю, покинуть эту кишащую крысами дыру в любом случае будет полезно для вашего здоровья.

Аларон в ужасе смотрел на него, но его мать лишь дерзко рассмеялась:

– Значит, Елена наконец стала помехой для этого скользкого подонка Гурвона Гайла, да? Надеюсь, она продала его с потрохами.

Беско не обратил на ее слова внимания.

– Мадам, у вас есть время до 30 ноялия, чтобы найти какую-нибудь другую грязную лачугу, где вы будете коротать свои годы. – Он начал отворачиваться, но затем остановился и лукаво на нее взглянул. – Как я понимаю, у вас здесь хорошая библиотека. – Он потряс перед ее слепыми глазами кошельком. – У меня есть золото.

– Засунь его в задницу своему дружку.

Фыркнув, Беско плюнул ей на колени и отвернулся.

Кулак Аларона врезался прямо ему в лицо.

Аларон начал внутренне возмущаться в тот самый момент, когда Беско обратился к матери, и его гнев нарастал с каждым словом. Сказанное Беско шокировало его: мысль о том, что Елена могла стать предательницей, казалась невообразимой, как бы мало он ее ни знал. А то, что совет мог отобрать собственность его семьи, просто не могло быть правдой. Вдобавок манеры этого типа выглядели невыносимыми. Юноша замахнулся почти что инстинктивно, и его кулак влетел в лицо Беско с приятным хрустом. Великий магистр пошатнулся.

Но прежде, чем Аларон успел нанести еще один удар, большие руки схватили его сзади.

– Прекрати, дурак! – прошипел ему в ухо сержант Харфт.

Юноша ожесточенно боролся, пока перед ним не возникло окровавленное, перекошенное от ярости лицо Беско и воздух в его горле не перестал двигаться. В первое мгновение он не понял, что делает магистр, однако затем запаниковал, отчаянно размахивая руками и не в силах издать ни звука. Он попытался отразить воздушный гнозис, но без амулета его усилия были жалкими. Перед глазами у него все поплыло. Рассмеявшись, Беско занес кулак.

– Сир, прекратите! Он – всего лишь мальчишка! – Сержант Харфт убрал Аларона в сторону. – Ваша карьера, сир!

Это заставило Беско остановиться. Вытерев свой окровавленный нос рукавом, он сверкнул глазами на сержанта.

– Что с того, что я придушу мелкого говнюка?

Он сжал кулак, и горло Аларона сдавило сильнее.

Услышав отдаленное рычание своей матери, Аларон начал терять сознание, но внезапно все прекратилось и он упал спиной на сержанта, жадно хватая ртом воздух, несмотря на боль.

Беско вновь плюнул:

– Ах, полагаю, вы правы, сержант. Он того не стоит. – Лицо Беско нависло над Алароном. – Слышал, мальчик? Ты этого не стоишь. И никогда не будешь. – Развернувшись, он повторил: – Покинуть имение до тридцатого, ты, старая ведьма.

Сказав это, он вылетел из комнаты.

Сержант Харфт мягко поднял Аларона на ноги.

– Ты в порядке, парень?

Аларон попытался заговорить, но горло мучительно болело, поэтому он лишь кивнул.

– Прости, парень. Я представления не имел о цели этого визита. Простите, мадам.

– Убирайся отсюда, Харфт, – рявкнула мать Аларона, но затем ее голос стал мягче: – И передавай от меня привет своей Мэгги.

Харфт кивнул и, пятясь, вышел.

– Да, мадам.

Сев на пол, Аларон стал массировать свое горло.

– Значит, ты унаследовал семейный темперамент? – произнесла Тесла. – Возможно, ты еще не безнадежен. Но ума у тебя как у твоей тетушки.

– Чт… – вновь попытался заговорить Аларон, чувствуя, что боль в его горле ослабевает. – Что сделала тетушка Елена?

– Понятия не имею, – фыркнула Тесла. – Это дело рук Вольсай. Эти мерзавцы – злобные руккеры. Уверен, твоя тетя отлично вписалась в их ряды. Она была безжалостной мразью. Так что бить в спину она умеет. Надеюсь, она задала им жару.


Нороштейнская ратуша была битком набита состоятельными жителями города, в первую очередь – магами: в этот вечер все потомки Благословенных Трех Сотен желали продемонстрировать свое богатство и статус, ведь они принимали в свои ряды выпускников. Будут заключены либо подтверждены помолвки, начнутся карьеры. Богатые не-маги приводили своих детей, надеясь привлечь внимание тех юношей и девушек, которые сегодня находились в центре внимания. Этот день по праву принадлежал выпускникам.

Обычно в таких случаях председательствовал губернатор, но поскольку государственные дела требовали его присутствия в Зимнем дворце в Брезе, на его месте сидел король. После Мятежа его власть значительно ослабла, однако двадцатидвухлетний король все же оставался важной фигурой. Когда Мятеж подавили, его отца казнили, а он сам провел бóльшую часть жизни узником в Лукхазанском дворце. Худощавый и довольно застенчивый молодой человек с завистью смотрел на тех, кому в его королевстве принадлежала реальная власть.

На Алароне была его лучшая серая мантия. Его только что подстриженные волосы отблескивали рыжеватым в лучах гностических светильников. Отец сопровождал его. Мать по-прежнему жила в имении, поскольку отец подал в совет документы, позволившие помешать выселению. Документы доказывали, что финансирование со стороны Елены юридически являлось даром и потому не могло быть конфисковано. Это означало, что выселить Теслу Анборн нельзя. Впрочем, без денег Елены они все равно не смогут содержать имение, поэтому выпуск Аларона становился еще более важным.

Одетый в свой лучший саббатний наряд Рамон стоял рядом с Алароном, однако их одежды не могли сравниться с роскошной экипировкой «Чистых», щеголявших в отороченных золотом бархатных чулках и дублетах, с золотыми кольцами на пальцах и в отполированных до блеска кожаных сапогах. Женщины вздыхали при виде Малеворна, Сета и Фрэнсиса, которые важно проходили мимо, кивая выпускницам Арканума для девушек, целуя руки и рассыпаясь в любезностях, заставлявших выпускниц жеманно улыбаться и краснеть. Аларон смотрел на обращенные им вслед полные восхищения взгляды с омерзением. Затем он увидел Веберов и спрятался за колонной, однако сделал это недостаточно быстро. Джина, серьезного вида девушка, отошла от своего отца и зашагала к нему. Ее прямые светлые волосы были собраны в старомодный пучок; она выглядела так, словно намеревалась сразу превратиться из школьницы в мать семейства.

– Привет, Аларон, – протянула руку она.

На ней было шитое золотом зеленое бархатное платье с глубоким вырезом, который привлек внимание Аларона против его собственного желания.

– А, привет, – ответил юноша слабым голосом.

Он таращился на ее руку. Что?.. Ах да! Покраснев, он наклонился, так, впрочем, и не прикоснувшись к руке девушки.

Джина подбоченилась:

– Как прошли твои экзамены? Ты уверен в результатах? Мне лучше всего дались ясновидение и прорицание.

– М-м-м, хорошо. Да.

– Буона сэра, донна Вебер, – вмешался Рамон.

Джина вырвала свою руку из руки Аларона.

– Ой, привет! Ты все еще здесь? Как там твое имя, прости?

– Шайтан. Это часть моего королевства.

Девушка слегка поджала губы.

– Ой, смотрите, меня зовет отец. – Она указала на своего отца, говорившего что-то на ухо Ванну. – Присоединимся к ним, Аларон?

Она вновь предложила ему руку.

– М-м-м, я… Я только выпью. Рамон?

Раздраженно вздохнув, Джина зашагала прочь.

– Опять передумал, амичи?

– Она – занудная корова.

– Зато у нее красивые широкие бедра, – заметил Рамон. – Хорошо для деторождения.

Увидев, как Аларон залился краской, Рамон хохотнул, смутив стоявшие вокруг почтенные семейства.

– Ты омерзителен, – объявил Аларон. – Я буду по тебе скучать.

– Конечно. А как иначе? Жить вдвоем с донной Вебер будет совсем не весело. У нее абсолютно нет чувства юмора. Зато есть чем заполнить корсаж, – хихикнул он.

Разумеется, проходившие мимо «Чистые» не могли не начать обзываться.

– А, двое неудачников, – произнес Малеворн презрительно. – Удивлен, что вы вообще сюда явились. Ни один из вас не пройдет – особенно ты, мелкий силацийский слизняк, – сказал он Рамону.

Фрэнсис Доробон надменно посмотрел на них:

– Знаете, в моем королевстве живут тысячи римонских подонков. И доверять нельзя ни одному из них. Они все – воры и лжецы.

Рамон смерил Фрэнсиса взглядом:

– Тогда почему бы тебе не отправиться туда и не проверить, сколько ты протянешь прежде, чем получить стилет в спину, о Любимый Король?

– Реставрация моей семьи на явонском троне не за горами, – сказал Доробон напыщенно. – Священный поход вернет мне то, что мое по праву. Полагаю, став королем, я первым делом прикажу распять всех римонских бродяг.

Аларон шагнул к Фрэнсису, собираясь дать ему гневную отповедь, однако Малеворн загородил ему путь. Они глядели в глаза друг другу, почти соприкасаясь носами.

– Хочешь что-то сказать, Мерсер?

Перед глазами у Аларона пронеслись все те разы, когда Малеворн избивал его, и юношу наполнила злоба.

– Да, хочу. Ты – жалкий трус, который…

Малеворн плюнул ему в лицо. Аларон плюнул в ответ. Плевок ударился в щит в дюйме от лица Малеворна. Чистокровный небрежно отразил его, и слюна Аларона оказалась на его собственном лице.

– В глаз что-то попало, Мерсер? – ухмыльнулся он. – Не выставляй себя на посмешище – во всяком случае, пока что. Тебе точно не захочется, чтобы тебя вышвырнули до того, как начнется представление.

Он отвернулся.

Аларон схватил его за плечо.

– Руки прочь, ты, мелкий червь, – зарычал Малеворн и, схватив Аларона за запястье, больно его вывернул. – Никогда не прикасайся ко мне. Никогда.

Оттолкнув Аларона, он важно зашагал вместе со своими приятелями прочь.

Аларон поморщился, но хуже всего были ухмылки родителей других магов-выпускников при виде разыгравшейся сцены.

Ударил колокол, и герольд объявил о начале церемонии. Все отправились в главный зал, где губернатор выслушивал жалобы и ходатайства. В его отсутствие богато украшенный трон пустовал: королю приходилось довольствоваться более простым троном, стоявшим ниже. Вдоль стен тянулись колонны и арки, украшенные позолоченным орнаментом в виде листьев. Фреска на потолке изображала вознесение Коринея. Хрустальные люстры лучились гностическим светом. Гости сияли не меньше. На шеях у дам искрились ожерелья с бесценными морскими жемчужинами по центру. Они грациозно шли под руку со знатными магами. Повсюду слышались хвастливые разговоры влиятельных соперников.

Аларон попытался восстановить присутствие духа, представляя себя одним из них. В конце концов, у меня четверть магической крови. Это не так плохо. Я могу отличиться в священном походе… Он представлял себе аудиенцию у короля Нороса, который больше не был марионеткой, но обладал полной монаршей властью. Встаньте, лорд Аларон, Освободитель Королевства. Подойдите к трону своего благодарного короля!

Сейчас же, объявляя о начале церемонии, король больше напоминал надутого юношу.

– Лорды и леди Нороса, прошу великого магистра Беско начинать.

Беско! Аларон почувствовал, как его горло сжало, словно трахея вспомнила этого типа.

Великий магистр начал зачитывать написанную губернатором Вультом речь, напоминавшую о великих традициях норосских магов, о славных деяниях тех, кто закончил две элитные коллегии – Турм-Зауберин и Арканум Сент-Иветт. Перечислялись имена наиболее известных выпускников. Многие из них присутствовали в зале, причем все – чистокровные. Из генералов Мятежа не упоминался никто, кроме самого Вульта, хотя среди них тоже было немало выпускников, как не упоминалась и тетя Елена. В речи говорилось о «счастливых воспоминаниях» времен учебы в коллегии самого Вульта и выражалась благодарность выпускникам за их усилия. Губернатор желал им блестящего будущего на службе императору. Аларону речь казалась бесконечной.

Затем Беско сменил ректор Люсьен Гавий. Он тоже сотрясал воздух не один час. Нетерпение Аларона стало лихорадочным. Он успокаивал себя, вновь и вновь подсчитывая собственные баллы на экзамене. По его прикидке, они должны были быть намного выше семидесяти – гораздо больше, чем требовавшиеся пятьдесят девять, и достаточно, чтобы получить бронзовую звезду – самый низкий, но все же достойный уважения знак отличия.

После этого к Гавию присоединилась директриса Сент-Иветт. Она стала поименно вызывать своих выпускниц. Джина выглядела чрезвычайно уверенной и получила серебряную звезду – очень высокую награду. Неудивительно, что па давно на ней зациклен. Аларон закусил губу, чувствуя себя так, словно стены сжимались, лишая его возможности выбора.

Дальше настала очередь юношей из Турм-Зауберина. Гавий весь сиял.

– Лорды и леди, некоторые курсы выделяются среди остальных. И причиной тому, разумеется, способности выпускников. В этом году мы были благословлены не одним, а сразу тремя выдающимися выпускниками. Я искренне верю, что однажды этот год будут вспоминать как чудо. Ведь чем иным, если не чудом, является то, что три этих благословенных юноши озарили своим светом наши древние величественные башни!

Взглянув на Аларона, Рамон изобразил тошноту.

– Первым из этих трех исключительных молодых людей является Малеворн Андеварион.

Встав, Малеворн вышел на середину зала, чтобы забрать свои результаты. Глаза его матери сияли. Стареющие девы облизывали губы, а юные дочери знатных семейств хватались за сердце. В сиянии бесчисленных светильников его зрелое, царственное лицо, обрамленное струившимися по плечам черными волосами, казалось, было окружено нимбом, придававшим ему вид воплощения легендарных магов-воинов времен завоевания Римонии.

– Малеворн – сын Джеса Андевариона, великого генерала, чью службу императору хорошо помнят из-за его отчаянной смелости, которую он не утратил даже тогда, когда обстоятельства обернулись против него, – продолжил Гавий.

Аларон тихо фыркнул. Отец Малеворна был неудачником, который покончил с собой, потерпев поражение от Роблера во время Мятежа.

– Малеворн стал настоящим открытием – не только из-за своих несравненных навыков и безупречного происхождения, но и благодаря собственному стремлению к совершенству. Он был образцовым студентом – всегда вежливым, внимательным и помогавшим своим товарищам. Еще во время учебы в коллегии он стал первым за много лет, кто был удостоен статуса транс-мага.

Собравшиеся восхищенно вздохнули и громко зааплодировали. Аларон видел, с каким трудом Малеворну удается сохранять скромный вид. «Если бы они только знали, каким безжалостным подонком ты был, – подумал Аларон мрачно. – Впрочем, это вряд ли бы на что-то всерьез повлияло. Они бы стали восхищаться тобой еще больше».

Гавий наградил Малеворна золотой звездой, высшей из наград.

– Малеворн принял предложение вступить в ряды Киркегарде, защитников веры. Впереди его ждет карьера, полная ни с чем не сравнимой славы.

Взяв жемчужный амулет, Гавий вложил его в уже протянутую руку Малеворна. Тот больше не мог себя сдерживать. Подняв руки над головой, он взревел, демонстрируя сверкающий камень. Толпа вновь зааплодировала, считая это юношеской эмоциональностью. Аларон же видел в этом лишь наглость и триумф.

Послушав с минуту аплодисменты, Малеворн встал слева от королевского трона. Король с завистью посмотрел на него, видимо отдавая себе отчет в том, что рядом с Малеворном он выглядел малоубедительным.

Гавий заговорил вновь:

– Второй в моем Золотом Трио – Фрэнсис Доробон, законный король Явона. Фрэнсис был образцовым студентом, которого нам будет очень не хватать. Знать его означает понимать истинную природу чистоты крови – как в том, что касается гнозиса, так и в том, что касается манер, достоинства и умения нести нелегкую ношу. Лорды и леди, представляю вам Фрэнсиса Доробона, принца Явонского.

Вновь аплодисменты, вновь самолюбование. Еще одна золотая звезда.

Аларон смотрел на все это хлопанье по плечам с отвращением. Когда придет моя очередь получить свой амулет, я приму его тихо, а не становясь на дыбы, как цирковой пони.

– Обычно мы выдаем выпускникам амулеты в алфавитном порядке, – продолжил Гавий, – но я позволю себе немного отойти от этой традиции. Извиняюсь перед этими умирающими от желания узнать свои результаты молодыми людьми за внесение небольшого изменения в протокол, однако считаю правильным именно сейчас пригласить сюда третьего из моего Золотого Трио – Сета Кориона, сына Кальта Кориона, маршала Юга.

В этот раз аплодисменты оказались уже не столь бурными. Аларон задумался, была ли причиной тому память о роли Кориона во время Мятежа, или же люди просто знали, что Сет – всего лишь мелкий бесхребетный хлыщ. «Приятно было бы, если бы причина заключалась во втором, но это маловероятно», – признал Аларон мысленно.

Гавий некоторое время повосторгался Сетом, но его слова звучали не так убедительно, как по отношению к Малеворну и Фрэнсису. Он заметил, что генерал Корион не смог присутствовать при выпуске своего сына по той же причине, по которой на церемонии не было губернатора.

– Должно быть, дело важное, – услышал Аларон чье-то бормотание.

Кланяясь великому магистру и принимая золотую звезду, Сет выглядел бледным и напряженным.

«Ты не должен был получить даже проходной балл, Корион, – мрачно подумал Аларон, вспоминая срыв юноши во время экзамена по фехтованию. – Хотел бы я знать, кому прославленный маршал дал взятку, чтобы ты не провалился».

Трое выпускников выстроились в ряд у трона, не глядя друг на друга. Аларон задумался, какие между ними отношения. Эго подобных размеров всегда сталкиваются. Его отец всегда так говорил, когда видел собравшихся в одном месте могущественных людей. Гавий тем временем поздравлял с выпуском Борона Фунта, который, разумеется, становился священнослужителем. Затем настала очередь Грона Колла, все время самодовольно ухмылявшегося, словно ему удалось невероятно ловко обвести всех вокруг пальца. Но теперь, когда их пути расходились, никто из его «друзей» не пожал ему руку. Впрочем, Коллу, похоже, было все равно.

Гавий призвал всех к порядку.

– Лорды и леди, я вызываю Аларона Мерсера.

Сердце Аларона сжалось. Он чувствовал себя так, словно воздух превратился в патоку. Он видел лица, с интересом смотревшие на следующего выпускника, слышал вежливые хлопки. Кивнув королю, словно во сне, он в ожидании встал перед Гавием, желая лишь, чтобы все поскорее закончилось. Не возникай и веди себя спокойно. Он посмотрел в глаза своему отцу. Тот ободряюще ему кивнул.

– Лорды и леди, выпускник Аларон Мерсер, маг шестого ранга, получил бронзовую звезду за свои усилия во время экзаменов. – Фух! Аларон позволил себе улыбнуться, но Гавий продолжал: – Однако наши студенты должны пройти и другую проверку. – Его тон стал мрачным. – Проверку личностных качеств. В случае Аларона Мерсера мы пришли к выводу, что молодой человек со столь скверным характером, наглыми манерами, безбожными идеями и склонностью к насилию не подходит для того, чтобы носить амулет и служить империи. Ввиду этого Аларон Мерсер не получит амулет. Он объявляется провалившимся магом. С этого момента, волею Короны, ему запрещается практиковать гнозис и носить амулеты.

Шокированные собравшиеся уставились на них. Аларон почувствовал, как у него задрожали колени. Лишь вера в то, что ему все это кажется, позволяла ему стоять на ногах. Однако Гавий выглядел настоящим и осязаемым. Выпрямившись, он обвиняюще указал на Аларона и громовым голосом произнес:

– Аларон Мерсер, Кор и империя отвергают тебя! Покинь это место!

Зал погрузился в полнейшую тишину. Все взгляды были устремлены на него. Никто не проваливался уже много лет, а на подобном основании – вообще никогда. Аларон почувствовал себя так, словно земля ушла у него из-под ног. Ему казалось, что он одновременно плывет и падает, что он завис в воздухе перед всеми этими осуждающими взглядами. Лицо Малеворна светилось чистым наслаждением. Фрэнсис Доробон весь сиял от злорадства. Сет Корион смотрел на него, широко раскрыв глаза, словно только что увидел живого мертвеца.

А затем его отец закричал:

– Гавий, ты, жирный говнюк, – ты не можешь этого сделать! Покажи мне свою Хартию! Покажи, что дает тебе право! Я требую этого, опухшая ты пьянь! Покажи!

Другие голоса тоже начали кричать, однако Аларон не мог разобрать слов. В его ушах звенело, и слова не значили ничего. Он тупо смотрел на обрюзгшую харю ректора, на смущенное, бессильное лицо короля. Беско, злорадно ухмыляясь, указывал на дверь. Аларона взяли за плечи. Во внезапном порыве ярости он рванулся вперед, но стражники держали его крепко. Они выволокли его из зала в огромную, пустую приемную. Отца тащили следом. Тот не сопротивлялся, лишь вновь и вновь выкрикивал:

– Я добьюсь, чтобы тебя уволили, Гавий!

Я провалился. Это не может быть правдой. Не может.

Стражники отпустили их, когда они оказались у ступеней. Отец обнял Аларона за плечи:

– Мы будем бороться, сын. Я тебе это обещаю. Они не могут так поступить – не из-за личностных качеств. Если понадобится, я дойду до губернатора.

Аларон ощущал пустоту в животе. Перед ним плыли лица «Чистых», физиономия Беско, самодовольная ухмылка Гавия. Он подумал о губернаторе Вульте, таком же чистокровном, как и остальные. С чего ему заботиться о несправедливости, совершенной в отношении сына торговца с четвертью магической крови? Они никогда не позволят мне выпуститься.


Ванн боролся за сына изо всех сил, но Люсьен Гавий отказался с ним встречаться, а совет ставил ему преграды на каждом шагу. В ущерб собственной работе он тратил часы на попытки встретиться с членами совета. Род Веберов исчез из их круга общения, как и все остальные семейства магов, которых он знал. Для Ванна это стало болезненным сюрпризом, ведь многих из них он искренне считал друзьями.

Рамон получил минимальный проходной балл с условием, что он вступит в легион на время священного похода и отслужит в нем четыре года. Он не отходил от Аларона почти ни на минуту. Лишь позже до Аларона дошло, что он делал это, чтобы не дать ему причинить себе вред, как пытались поступить почти все провалившиеся маги. Но даже Рамон не мог оставаться с ним бесконечно; ему нужно было вернуться в свою деревню на Силации, чтобы увидеться с матерью и уладить дела до начала службы в легионе.

– Я буду женат еще до того, как мои ноги коснутся земли, – пошутил Рамон перед расставанием.

Однако Аларону это напомнило лишь о том, что Веберы отказались от помолвки. Он не смог даже заставить себя помахать ему на прощание.

Фестиваль Рождества Коринея обошел его стороной. Отец купил подарки от имени Аларона, потому что юноше не хватало смелости выходить из дома. Провалившихся магов в этих краях не любили; они были легкой целью для любого местного хулигана, ведь власти никак их не защищали.

Когда Ванну Мерсеру наконец удалось встретиться с мэром, тот сказал ему не тратить время совета и прекратить донимать городских чиновников. Выходя от него, Ванн поклялся встретиться лично с губернатором, когда тот вернется из Зимнего дворца. Аларон же, свернувшись и закрыв глаза, просто лежал у камина под своим пледом. Он лежал там часами, пока огонь наконец не гас.

12. Военный совет

Гнозис

Гнозис – это божественная сила, дарованная магам, чтобы защищать веру Корову.

Книга Кора

Силы магов исходят от самого Шайтана.

Калиштам, священная книга амтехцев

Гнозис – это инструмент. Нет никаких доказательств ни того, что Кор или какое-либо еще божество повлияли на его открытие, ни того, что некая сверхъестественная сила морально контролирует тех, кто им владеет.

Антонин Мейрос, Ордо Коструо, 711

Форенза, Явон, континент Антиопия

Октен / ноялий 927

9–8 месяцев до Лунного Прилива

Елена видела, как Сэра с каждым днем меняется под грузом ответственности. Она помогала девушке чем могла, однако той приходилось принимать несметное количество решений и справляться с не меньшим числом новых вызовов и кризисных ситуаций.

Борса, вытерев слезы печали, горя и ярости, заменила Тимори мать. Когда Сэре нужно было сконцентрироваться на делах, она заботилась о том, чтобы мальчик был в безопасности и не тосковал. Борса всегда знала, когда маленькому брату Сэры было нужно, чтобы с ним пообщались, обняли его и успокоили. Именно в этом Сэра и нуждалась. Впрочем, успокаивать его становилось все сложнее, ведь вестей из Брохены не было уже несколько недель.

По правилам наследования, Тимори был законным королем, а это означало, что его старшие сестры становились регентами, пока ему не исполнится шестнадцать. Однако для установления законности требовались мечи, а добрая половина нестийской армии осталась в Брохене с Ольфуссом. Паоло Кастеллини было поручено готовить Нести к войне. Он взялся за дело с пламенной решимостью. Паоло приказал покрасить все мишени для стрельбы из лука в цвета Горджо: солдатам такое нравилось.

Благодаря целительному гнозису Елены, Лоренцо быстро оправился. Она была этому рада, но в то же время беспокоилась: вдруг то, через что они прошли вместе, заставит его думать, мол, между ними возникла связь? Она больше не позволяла ему себя целовать, хотя рыцарь не оставлял своих попыток. Елена сама не понимала, почему сопротивляется, тем паче зная, что Гурвон с Ведьей вместе. И все же она не поддавалась соблазну. Воспользоваться чувствами Лоренцо подобным образом было бы неправильно.

По его просьбе Харшал аль-Ассам стал их связным среди джхафийцев. Когда римонские семьи враждовали, джхафийцы обычно с удовольствием наблюдали за сварой, принимая сторону победителей.

– Здесь все по-другому, – доложил он Сэре и, нервно потирая лысый череп, поведал, каким образом можно по-настоящему привлечь джхафийцев на сторону Нести. – Горджо не будут такого ждать. – Горджо терпеть не могли джхафийцев, предпочитая сохранять «чистоту крови», хотя это и лишало членов их семьи возможности избираться королями. – Но за их содействие придется заплатить, – предупредил он. – Если я смогу заручиться для вас поддержкой джхафийцев, они не предоставят ее просто так.

Получив одобрение Сэры, он скрылся в пустыне на следующий же день.

– Давайте узнаем, кто наши друзья, если Брохена стала нам врагом, – сказала Сэра.

Она отправила гонцов не только в Брохену, но еще и в Локтис, Барос и даже Крак-ди-Кондотьори. Курьеров выбирал лично Паоло, а Елена следила за ними гностически, пока расстояние не стало слишком большим. Вскоре начали прибывать беженцы, включая высокопоставленных чиновников Нести. Они рассказывали истории о цареубийстве и вторжении. Нестийские солдаты ранним утром были застигнуты врасплох армией Горджо, о присутствии которой они даже не подозревали. Выживших заковали в цепи и отправили на север работать в шахтах Горджо.

Беженцы подтвердили судьбу короля: Ольфусс Нести был мертв, а Альфредо Горджо прибыл в Брохену в окружении своих солдат и сторонников. Он объявил королевскому двору, что Сэра и Тимори тоже мертвы. Ужасная новость парализовала людей. На данный момент страх удерживал их от мятежа, а присутствие Гурвона Гайла, Ратта Сорделла и других магов эту боязнь лишь усиливало.

Солинда, к общему облегчению, была жива, хотя торговцы говорили, что принцесса публично присягнула на верность новому режиму.

– Она стала шлюхой Горджо, – бормотали они мрачно, рассказывая, как Солинда танцует при дворе с Фернандо Толиди и как красивый рыцарь Горджо выходит из ее спальни каждое утро.

Елена пыталась утешить Сэру.

– Существуют десятки способов соблазнить человека гностическим путем, Сэра, – говорила она. – Ты должна в нее верить.

Однако она видела, как вера девушки в сестру угасает с каждым днем. По закону Солинда тоже была регентом, и Горджо могли использовать ее, чтобы придать своей власти видимость легитимности.

Сэра создала новый регентский совет. В него вошли Елена, Паоло, Харшал аль-Ассам и Лоренцо, назначенный Сэрой новым командиром ее личной стражи. Они заседали в зале совета Крака-ди-Фаради, хотя сквозь стены доносился шум инструментов рабочих, восстанавливавших помещения замка, разрушенного Самиром. Прежде чем войти, Сэра и Елена позволили остальным занять свои места. На щеках Елены отпечатались два кровавых следа от губ. Присутствовавшие поначалу в недоумении уставились на нее, но удивление в их глазах быстро сменилось пониманием.

В зале находились и несколько Нести, бежавших из Брохены после переворота: лысеющий жизнерадостный Пита Роско, мастер над казной; его антипод, вечно кислый мастер над податями Луиджи Джиновизи; граф Пьеро Инвельо, баснословно богатый принц купцов, обладавший немалым жизненным опытом и наделенный талантом трезво мыслить; сир Лука Конти, седовласый рыцарь, представлявший землевладельцев и сумевший вывести из Брохены многих воинов Нести. Синьор Иван Прато, молодой и чрезвычайно интеллектуальный солланский друи, сидел напротив недоверчивого и вздорного говорящего с Богом Акмеда аль-Истана. Они по-прежнему надеялись получить вести от других джхафийцев, из Рибана и Ливиса, однако это зависело от Харшала. Тот выглядел уставшим после важного задания, но довольным.

Для публичных встреч с участием джхафийских женщин амтехцы предусмотрели особую церемонию, назвав ее Семейной Мантрой. Суть ее состояла в том, что все собравшиеся объявлялись семьей перед лицом Ахма, после чего женщинам позволялось открыть лица. Сэра жестом пригласила богослова Акмеда, и после произнесенных им коротких ритуальных речей на джхафийском и римонском языках они с Еленой опустили свои капюшоны. Сэра открыла заседание:

– Милорды, вы все уже слышали новость: мой отец мертв, и его голова выставлена на вражеской пике на стене Брохенского дворца. – Ее голос дрожал от возмущения. – Альфредо Горджо отправился со своими солдатами на юг и занял город. Половину наших солдат убили или взяли в плен. Сотни женщин овдовели, и я слышу их плач день и ночь. Моя сестра стала игрушкой в руках Фернандо Толиди. Женившись на ней, Толиди сможет объявить себя законным регентом.

Граф Инвельо подался вперед:

– Позвольте мне указать на одну деталь, принцесса: если бы вы сами были замужем, даже союз, который Толиди предлагает Солинде, не значил бы ровным счетом ничего. – У Инвельо был сын-юноша, вполне подходивший Сэре в женихи. – Ваш муж стал бы отцом семейства, а значит, и регентом до совершеннолетия Тимори. Если она выйдет замуж, вам тоже следует это сделать. – Он обвел всех собравшихся напыщенным взглядом, сопроводив его изящным жестом. – Семпличе!

– Полагаю, ты бы предложил одного из своих сыновей, Пьеро? – заметил Луиджи Джиновизи, вызвав бурю комментариев со всех сторон.

Сэра подняла руку, призывая к тишине, однако она не воцарилась до тех пор, пока принцесса не хлопнула по столу.

– Господа! Вы можете сколько угодно не соглашаться, но я добьюсь тишины, как ее добился бы мой отец! – Она сверкнула глазами, и собравшиеся стыдливо залепетали извинения. – «Не вступай в брак и в войну в спешке», – процитировала она. – Так говорил мой отец, и так повторю я. Мне не нужно выходить замуж: я старше Солинды, а она еще несовершеннолетняя. Без моего одобрения ее брак является незаконным. А поскольку Альфредо Горджо рассказывает всем, что настоящие Сэра и Тимори Нести мертвы, а мы – самозванцы, мое замужество все равно ни на что не повлияет.

Возражений не последовало.

– Что нам нужно сделать – так это отвоевать Брохену. В Королевском дворце заседают Горджо, и это – перчатка, брошенная нам в лицо. Вот что меня волнует. Мой отец сорвал флаг Доробонов шесть лет назад! Вы хотите, чтобы он взвился вновь?

При мысли об этом собравшиеся гневно ощерились и крепко сжали кулаки.

– Не вступай в брак и в войну в спешке, – повторил говорящий с Богом. – Это слова из Калиштама. Должно быть, ваш отец прочел их там. Я согласен, вам не следует выходить замуж в спешке. Во всяком случае, в такой спешке, чтобы не рассмотреть другие кандидатуры, кроме сына графа Инвельо. Среди джхафийцев много сильных принцев, что дадут вам гораздо больше мечей, чем Инвельо. Слишком долго вы были девственницей, принцесса. Пора вам стать женщиной ради вашего королевства.

Сэра нахмурилась. Ей явно было неуютно оттого, что ее девственность обсуждается так прямо.

– Повторяю, я не стану выходить замуж в спешке – ни за кого, к какому бы народу он ни принадлежал и какую бы веру ни исповедовал. Я не приз, который можно выиграть! Эта встреча посвящена военным решениям военной проблемы. Я понятно выражаюсь?

Ястребиное лицо говорящего с Богом выглядело недовольным, однако Сэра продолжила:

– Сир Лука, каковы наша численность и диспозиция?

Лука подергал себя за бороду.

– Нести содержат постоянную армию численностью примерно в тысячу копий, – доложил он. – Однако при необходимости мы можем выставить в семь раз больше. Народное ополчение Брохены стояло в стороне, когда Горджо нанесли удар. Кто знает, кому они преданы на самом деле. Должно быть, Гайл купил их офицеров до того, как его маги нанесли удар. – Рыцарь сверкнул глазами на Елену. – И тем не менее один из их агентов сидит за нашим столом.

В зале повисла тишина. Елена сердито посмотрела на него в ответ:

– Что вы пытаетесь сказать, сир Лука?

Старый рыцарь не отвел взгляда.

– Ваши «коллеги» убили нашего короля. Ратт Сорделл сидит по правую руку от Альфредо Горджо. Однако вы здесь, среди нас, точно так же, как Сорделл сидел рядом с королем Ольфуссом. – Он указал на нее пальцем. – Вы знали о том, что было запланировано, донна Елена?

Все взгляды устремились на нее. Сделав глубокий вдох, Елена примирительно развела руками.

– Это справедливый вопрос, – сказала она. – В конце концов, я была на окладе у врага. Однако позвольте мне подчеркнуть это слово: была. Я имела не большее представление о том, что должно было произойти, чем любой другой из присутствующих. Я полагала, что мы собирались и дальше здесь оставаться. И клянусь вам всем: я не имела представления о том, что он это совершит.

– Он? – повторил граф Инвельо. – Что за «он»?

Разумеется, Инвельо знал ответ.

– «Он» – это Гурвон Гайл, граф.

– Ваш бывший наниматель? – задал Инвельо риторический вопрос.

– Вы это и так знаете.

– И ваш любовник, – добавил граф.

Среди собравшихся пробежал шепот.

Елена ожидала этих слов, но все равно почувствовала, что краснеет.

– Нет, с этим давно покончено.

– «Давно покончено», да? Когда вы в последний раз возлегли с ним?

– Год назад или даже больше. У него теперь другая – и, откровенно говоря, пусть она подавится лживым мерзавцем.

– Король Ольфусс знал о вашем затруднении?

– Вероятно, раз уж о нем было известно вам, – произнесла Елена сухо. – И все же я не знала об этих нападениях. Но почему вы о них не знали?

– Быть может, потому, что мне никто не шептал о них, лежа на мягкой подушке, – ответил граф. – Да, я знаю, что вы все еще здесь, донна Елена, и знаю, что вы сражались с Самиром Тагвином и убили его, – но откуда нам знать, что он не был фигурой, которой можно было пожертвовать ради исполнения ваших замыслов? Откуда нам знать, что это не уловка, чтобы заручиться еще большим доверием с нашей стороны, а затем вновь нас одурачить? Я считаю, что Гурвон Гайл – коварнейший из людей и подобный замысел был бы вполне в его духе. Каковы гарантии, что ваше присутствие не является частью более масштабного плана?

Он оглядел присутствовавших, и они закивали – кто-то медленнее, кто-то быстрее.

Лицо Сэры вытянулось, и выражение его стало холодным.

– Элла спасла мою жизнь, а еще – жизни Лори и Тими! Я видела, что она сделала! – воскликнула девушка. Лоренцо согласно кивнул. – Это пустая трата времени, граф, – продолжила она. – Я доверяю Элле, а значит, ей должны доверять и вы: чтобы быть с нами, ей пришлось отказаться от всего, что у нее было. Она потеряла свое состояние ради того, чтобы защитить моего брата и меня. Она заслуживает нашего доверия. И мое доверие у нее есть.

Инвельо нахмурился:

– Она и правда отказалась от своего состояния? Если оно в руках у мужчины, который, по ее словам, больше не является ее любовником, то потерянное можно легко вернуть.

Хлопнув ладонью по столу, Елена встала:

– Чудесно. Оставлю вас под защитой оберегов. Если вам понадобится мой совет относительно ваших врагов и их будущих действий, пошлите за мной. Если вы мне не доверяете, сами во всем разбирайтесь. Я служу Сэре и Тими. Остальные могут поступать так, как сочтут нужным.

– Останься! – гаркнула Сэра. – Я решаю, кто приходит сюда и уходит отсюда. Я регент. Ты поклялась служить мне, так что ты приходишь и уходишь по моей воле. – Она обвела всех собравшихся сердитым взглядом, как настоящая дочь своего отца. – Уясните одну вещь: донна Елена – моя доверенная защитница. Без мага невозможно даже сохранить эту встречу в тайне – вспомните, что было первопричиной решения моего отца нанять магов! Без Елены мы могли бы с тем же успехом пригласить Альфредо Горджо к нам присоединиться. – Принцесса посмотрела на Елену. – Прошлой ночью она, в присутствии друи Прато и говорящего с Богом Акмеда, поклялась в верности Нести, принеся высочайшие и священнейшие клятвы перед Солем и Ахмом. Теперь я приказываю ей, как жить и за кого выйти замуж, равно как и могу даровать ей любые богатства, которые захочу. Это понятно? Элла теперь – одна из нас, до самой смерти. – Она указала на кровавые следы от губ на щеках Елены. – Вы желаете, чтобы она поклялась вновь в вашем присутствии?

Опустив глаза, собравшиеся невнятно залепетали и покачали головами. Сэра жестом пригласила Елену сесть в кресло. Встретившись взглядом с Инвельо, она едва заметно ему кивнула. Хорошая работа. Разговор пошел именно так, как и было спланировано заранее: чтобы она смогла им помочь, следовало избавиться от любых сомнений относительно ее преданности, которые могли возникнуть у людей. Ей вспомнился прошлый вечер в часовне: фимиам, нож, рассекающий ей ладони. Моя жизнь теперь принадлежит Нести. Ей было несложно принять такое решение – по правде говоря, она приняла его еще тогда, когда встала на пути у Самира. И все же Елена ощущала почти религиозный восторг, проливая свою кровь в фамильную чашу Нести и глядя, как Сэра сначала окунает в кровь свои губы, а затем касается ими обеих ее щек. Среди римонцев не существовало уз прочнее. Отныне сомневаться в ней было то же самое, что сомневаться в самом Соле.

– Очень хорошо, – сказала Сэра. – Я не желаю больше слышать подобных разговоров. Продолжим! – Она повернула голову к человеку, сидевшему слева от нее. – Харшал, ты говорил с эмирами. Как джхафийцы отреагировали на смерть моего отца?

Харшал кивнул. В его жесте проскользнула легкая нервозность.

– Естественно, они обеспокоены. Они полагают, что Доробоны вернутся, в результате чего Явон займет в шихаде позицию нейтралитета. Их это не радует. Племя Харкун говорит о том, чтобы восстать против римонцев и очистить от них Явон. Кочевники не видят разницы между Нести, Кестриями, Горджо и всеми прочими римонскими домами.

Нести просто взорвались от возмущения.

– До нашего прихода это место было бесплодной пустыней с кучками кочевников, слонявшихся вокруг оазисов, – зарычал Джиновизи. – Здесь не было богатств – не было ничего! Мы разбили оливковые рощи и виноградники! Мы обнаружили месторождения ископаемых и построили шахты! Этот край процветает благодаря тому, что мы трудимся в поте лица!

Римонцы, сидевшие за столом, согласно закивали. Харшал помрачнел.

– При всем уважении, именно такие слова разжигают гнев моего народа. Вы говорите, что до вашего прихода здесь ничего не было, однако каждый город в Джа’афаре существовал за века до вашего прибытия. Ни один из Дом-аль’Ахмов и ни один дворец эмиров не был построен вами. Из ваших богатств джхафийцам мало что достается, хотя наши люди работают в ваших шахтах, на ваших виноградниках и в ваших оливковых рощах. Между нами заключено соглашение, и наша знать вступает в смешанные браки, однако большинство джхафийцев практически не ведет дел с римонцами. Мы – два разных народа, которым довелось жить на одной земле.

Опять раздался шум голосов, но теперь они звучали более примирительно. Сэра вновь хлопнула ладонью по столу, требуя тишины. Она сделала жест в сторону говорящего с Богом, который вяло кивнул ей в знак благодарности за предоставленное слово.

– Я тоже много говорил с моими людьми после службы в Дом-аль’Ахме, – сказал он, поглаживая свою длинную бороду. – Наши люди разделяют вашу скорбь, леди. Мы искренне опечалены и возмущены убийством ваших матери и тети. Они были джхафийками, и их очень любили. Мы помним несправедливое правление Доробонов. Душой мы с вами. Но мы хотим знать две вещи. Что насчет шихада? Ваш отец не принес клятву до своего убийства. И, что более важно, станете ли вы, римонцы, наконец едины с нами, джхафийцами? – Он поднял руку, чтобы его не перебивали. – Да, вы последовали указаниям гуру и стали вступать в смешанные браки, но в таких союзах вы всегда главные. Вы берете знатную джхафийку и превращаете ее в римонку, чтобы она производила на свет тех, кто сможет стать королями. Однако вы остаетесь солланцами, и взятые в жены юные джхафийские девушки должны переходить в вашу веру. Все ваши обычаи – римонские. При необходимости вы посещаете наши религиозные церемонии, но затем бежите к друи, чтобы он очистил вас! Вы следуете заветам гуру лишь на словах.

Не обращая внимания на ворчание собравшихся за столом, он произнес твердо:

– Вы сидите на богатстве, но не делитесь им: бедноты среди римонцев нет, в то время как среди джхафийцев, за исключением правящих семей, нет богачей! Ваши правила позволяют лишь очень немногим джхафийцам голосовать при избрании короля! Вы обращаетесь к джхафийцам за поддержкой, когда ваше положение отчаянное, однако до этого не делаете ровным счетом ничего, чтобы завоевать их поддержку. Потому теперь мы говорим: с чего нам вас поддерживать?

Перебранка вспыхнула вновь, но Сэра решительно хлопнула ладонью по столу и крикнула:

– Силенцио! Силенцио! – Она обвела собравшихся сердитым взглядом. – Господа, вы должны думать, прежде чем говорите. Прекратите бросаться защищать нас по любому поводу. Я попросила говорящего с Богом Акмеда присоединиться к нам, потому что пришло время обсудить вопросы, которые вам не нравится слышать. – Она указала на бюст своего отца. – Одной из любимых пословиц моего отца было «правда – это восприятие». Она означает, что то, во что вы верите, независимо от его истинности, является для вас правдой, уходящей корнями туда, откуда вы пришли, указывающей на то, кем вы являетесь и что вам довелось пережить, на ваш пол, принадлежность к тому или иному народу, вероисповедание, историю. Поэтому, когда говорящий с Богом заявляет, что джхафийцы не любят Нести, не перечьте ему, мол, он не прав и они нас любят! Прислушайтесь к нему и спросите себя: «Почему их правда такова? Что я могу из этого узнать

В комнате воцарилась тишина, и Елена поежилась. Казалось, сам Ольфусс Нести говорит из могилы устами своей дочери. Она смотрела на реакцию присутствовавших. Пита Роско, который до сих пор почти не вступал в дискуссию, медленно кивал. Луиджи хмурился. Лоренцо и Харшал обменивались согласными взглядами.

Наконец Роско, задумчиво поглаживая свой толстый подбородок, заговорил:

– Так что же объединило бы Нести с джхафийцами, говорящий с Богом? Какова цена?

Акмед сузил глаза:

– Вы говорите как толстосум, мастер Роско. Вот только я не о деньгах: я говорю о вере и братстве, о равенстве перед законом и Ахмом. Нас уже покупали за золото, однако деньги всегда находят путь обратно в сундуки римонцев. Нам даровали земли, которые и так были нашими, они никогда не принадлежали вам, чтобы вы могли их дарить. Римонские дары всегда имеют свою цену! Закрепить договор между Нести и джхафийцами должно нечто фундаментальное, и, хотя эта инициатива будет идти сверху, она должна достигнуть и простых людей. Пусть Нести примут амтехскую веру, – продолжил он. – Пусть принцесса выйдет замуж за джхафийского принца и родит ему детей амтехской веры. Пусть римонцы поделятся секретами своих виноградников, оливковых рощ и шахт – тем, что делает их такими богатыми! Пусть римонский хлеб накормит джхафийских бедняков. Пусть железо из римонских шахт окажется в оружейных эмиров. Пусть захваченные земли вернутся своим хозяевам или будут куплены по честной цене. И пусть римонцы и джхафийцы присоединятся к нашим братьям в Кеше и очистят земли от неверных. Вот что завоюет сердца джхафийцев и наконец сделает нас единым народом.

Советники Сэры раскрыли рты, однако она упреждающе подняла руку:

– Погодите, господа. Одну минуту. Подумайте над сказанным говорящим с Богом, а затем дайте мне взвешенные, а не эмоциональные ответы.

Глядя на нее, Елена поражалась, кем стала ее нежная маленькая принцесса. Сэра вела себя так, словно была сенатором из древнего Райма, а не юной девушкой. Впрочем, подобная жилка ощущалась в ней всегда – она вечно командовала сестрой и братом и жадно хватала каждое слово отца. Она могла часами спорить с Еленой о несправедливости мира, сидя в башне во время месячных, в окружении свитков с трудами философов, речами римонских сенаторов, описаниями деяний императоров и религиозными трактатами. Думать она умела всегда. Я просто не осознавала, что она может стать лидером. И, бьюсь об заклад, она не захочет отказываться от власти, когда настанет время это сделать

Минута пролетела, и граф Инвельо поднял руку:

– Предоставить джхафийцам оружие и доспехи мы не сможем ни при каких обстоятельствах. Доходы от шахт являются основой нашего могущества – мы построили их, и мы добываем в них железо. Наши солдаты должны иметь превосходство в экипировке, чтобы компенсировать свою меньшую численность. Это невозможно! Это самоубийство!

Он сверкнул глазами в сторону говорящего с Богом.

– Вера человека идет от сердца, – произнес друи Прато мягко. – Все дети Нести изучают обе религии. И до сих пор предпочитали солланскую веру. Так велит им сердце. – Он улыбнулся, и в этой улыбке читалось едва заметное превосходство. – Я, разумеется, не имею ничего против изучения ими обоих верований, однако им должно быть позволено выбирать самим.

– Не вижу, что еще мы можем сделать, чтобы накормить людей, – сказал Пита Роско, хмурясь. – Мы, Нести, всегда гордились своей щедростью по отношению к бедным. Мы раздаем хлеб, предоставляем воду из наших источников. Если джхафийцы этого не видят…

Он беспомощно пожал плечами.

Следующим взял слово Лоренцо.

– Мы понимаем, что перед своим убийством король решил присоединиться к шихаду. Однако, пока мы не изгоним Горджо из Брохены, мы будем бессильны это сделать, даже если захотим навлечь на себя гнев рондийских легионов и боевых магов. Поэтому, хотя нейтралитет и не устраивает никого из нас, мы должны придерживаться его ради собственной безопасности.

– А наша принцесса отказывается выходить замуж, – заметил граф Инвельо. – Так что, похоже, ни одно из предложений говорящего с Богом невозможно реализовать на практике. – Он оглядел всех собравшихся. – Нужны ли нам джхафийцы для победы?

«Люди Альфредо Горджо превосходят вас числом в десять раз, – подумала Елена. – Готова поспорить, что нужны».

– Типичные римонцы! – изрек говорящий с Богом Акмед. – Вы хотите купить наши души за подачки и даже не пытаетесь этого скрыть! – Он обернулся к Сэре. – Если вам такие условия не подходят, то, возможно, Массимо ди Кестрия сочтет их приемлемыми? Или Стефан ди Аранио в Рибане? – Он начал подниматься со своего места. – Я знал, что это пустая трата времени.

– Прошу, говорящий с Богом, – тут же откликнулась Сэра. – Я не сказала, что отвергаю ваши идеи или что согласна с моими советниками. Будь на то воля Ахма, мы найдем выход из этого тупика.

– Ахм не торгуется, – пробурчал Акмед.

– А вот люди – да, – спокойно ответила Сэра. – Включая женщину, с которой вы сейчас разговариваете. Лично я считаю предложения говорящего с Богом заслуживающими серьезного внимания. Вполне очевидно, что этими идеями нам бросают вызов и высказанные вами опасения совершенно обоснованны. Они – шаг в неизвестность, прыжок веры. Мы всегда относились к джхафийцам как к чужакам, но говорящий с Богом прав: мы живем в одной стране, и потому их озабоченность должна быть услышана, этому следует уделить надлежащее внимание. Поэтому вот что я предлагаю: мы внимательно изучим каждое из предложений и будем искать в них не изъяны, а рациональное зерно. Вы должны сделать это до конца месяца, задаваясь вопросом: «Как можно осуществить ту или иную идею?» Я хочу, чтобы ваш разум был максимально открытым, господа. Мне нужен практичный, позитивный подход. Мы нуждаемся в джхафийцах, а они – в нас.

В прошлом Гурвон Гайл использовал подобный метод в работе со своей командой, а теперь Елена предложила его Сэре. Собравшимся это не понравилось, но они, пусть и с неохотой, все же согласились. Расходясь, они негромко спорили, а в их полемике можно было услышать намеки на готовность взяться за дело.

Сэра тяжело опустилась в свое кресло и внезапно вновь стала выглядеть семнадцатилетней.

– С отцом бы они не спорили, – пробормотала она.

– Тебе просто нужно к этому привыкнуть, Сэра. Людям свойственно спорить – однако споры полезны. Они дают тебе множество мнений на выбор.

– Но они так изматывают! – выдохнула Сэра.

– Ты хорошо справилась. – Елена сжала холодную руку девушки. – Они спорят, но и выказывают тебе уважение.

Сэра слегка подняла подбородок:

– Правда?


Начали приходить обещания поддержки со стороны провинциальных властителей, которые опасались реставрации Доробонов, считавших другие народы людьми второго сорта. Первым на призыв Сэры о помощи откликнулся Массимо ди Кестрия, старший брат Лоренцо. Но, пожалуй, самым важным стал ответ Илана Тамадхи, эмира Рибана – города, представлявшего собой перевалочный пункт, где римонцы никогда массово не селились. Римонским правителем там был лорд Стефан ди Аранио, однако эмир обладал куда большим влиянием. Радикально настроенные джхафийцы считали его прислужником римонцев, тогда как те в большинстве своем видели в нем джхафийского смутьяна. Прибыв во главе внушительного контингента джхафийских воинов, он разбил огромный лагерь со стоянкой для верблюдов у стен Форензы.

Также Илан Тамадхи привез весть, которую все в той или иной мере ожидали.

– У меня есть новости о вашей сестре, принцессе Солинде, – сказал он извиняющимся тоном Сэре, вышедшей поприветствовать его на ступени дворца. – Она должна выйти замуж за Фернандо Толиди. Об этом было объявлено в Брохенском соборе.

Сэра понурила голову.

– Была ли она похожа на девушку, вступающую в брак против своей воли? – спросила она так тихо, что стоявшая у нее за спиной Елена едва расслышала.

– Мне жаль, принцесса, но она, судя по всему, выходит замуж охотно. Альфредо утверждает, что после женитьбы у Толиди появится законное право претендовать на Форензу. Он говорит, что после свадьбы они выступят на Форензу, чтобы забрать то, что принадлежит им.

Как только они остались наедине, Сэра, к вящему удивлению Елены, обвила ее руками и разрыдалась.

– Они перебьют нас всех, Элла! Тими, меня, тебя – всех нас! Они перебьют всех нас!

Она прижималась к Елене, как маленький ребенок.

«Она держала все свои страхи внутри себя… Я забыла, что она еще всего лишь девочка, – размышляла Елена, поглаживая Сэру. – Борса справится с этим лучше меня».

– С нами все будет в порядке, Сэра, – прошептала она. – На следующей неделе вновь соберется Регентский совет. Мы найдем способ победить.

– А что, если его нет? – шепотом спросила Сэра.

Да, Елена, что тогда?


Елена лежала на кровати в своей крошечной комнатке рядом с детской. Ее освещал лишь небольшой светильник рядом с кроватью. Опустив свои обереги, Елена взяла маленький кусочек мокрой глины, служивший каналом для Гурвона, мага стихии земли, позволявшим ему сфокусироваться на ней. Это было рискованно, ведь Гурвон более могущественный маг, чем она сама, и мог причинить ей серьезный вред, если она не проявит осторожность. Однако Елена была не из тех, кого останавливал риск.

У куска глины появились глаза и рот.

– Елена.

Голос звучал у нее в разуме, а не в ушах, несмотря на движения губ у куска глины.

– Гурвон. Где ты?

Послышалось слабое эхо. Это означало, что он был далеко.

– Не скажу. Ты?

– В Палласе, трахаюсь с императором.

Ни намека на смех.

– Во имя Кора, Елена, что ты творишь?

– Поступаю так, как подсказывает мне совесть. Как ты мог вообразить, что я просто отойду в сторонку и позволю тебе убить детей, которых я защищала все эти годы?

– Совесть? – произнес он презрительно. – Что бы ты ни называла совестью, это всегда лежало в твоем кошельке.

– Я нашла кое-что, что для меня дороже денег, Гурвон. Тебе не понять.

Глиняные губы сжались.

– Ты хотя бы знаешь, как мы богаты? Мы богаче королей, Элла! Мы готовы зажить жизнью, о которой всегда мечтали. Помнишь то поместье у озера, в котором мы собирались вместе состариться?

– Втроем с Ведьей, Гурвон?

– Только с тобой, Элла. Между мной и Ведьей никогда ничего не было.

– Я не дура, Гурвон.

– Ты любишь меня, Элла. Ты сама мне это сказала.

– А ты рассмеялся!

– Елена Анборн влюбилась? Я подумал, что ты шутишь. Но это было правдой, не так ли?

– А ты-то что знаешь о любви?

Глиняное лицо скривилось.

– Туше. Ты положила меня на лопатки. Но нет сомнений в том, кто из нас в лучшем положении, не так ли? У меня все деньги, а у тебя нет ничего, кроме смертного приговора!

– У тебя есть что сказать по делу, Гурвон? Если нет, я просто прерву связь…

– Нет, подожди! У меня для тебя кое-что есть: последнее предложение. Уйди с дороги, Элла. Уезжай в Гебусалим, а я отправлю тебе туда все твои деньги до последнего фенника. Империя помилует тебя, и ты сможешь жить как свободная женщина. Ты можешь отправиться в любую точку Урта, кроме Явона. Ты выйдешь из игры.

– Очередная ложь.

– Нет, Елена, я клянусь, что это предложение – настоящее. Они хотят, чтобы ты ушла с дороги, Элла.

– Я не отдам тебе Сэру и Тимори, Гурвон, как не отдам их и твоему императору. Так что ты можешь передать Его Величеству, чтобы он себя отымел. И я никогда больше не хочу тебя видеть.

На глиняном лице появилось выражение сожаления.

– Придется, Елена. Именно мое лицо ты увидишь в жизни последним, когда тебя пронзит клинок. Мы придем за твоей маленькой принцессой и ее младшим братиком. Со мной вся команда: Ратт, Арно, Ведья и остальные. Оставь их, Елена, и немедленно уезжай. Это твой единственный шанс.

– Ты прекрасно знаешь, что я не приняла бы такое предложение.

– Нет, я этого не знаю. Елена, которую я знал, его бы приняла.

– Что ж, тогда ты никогда ее не знал.

– Проклятье, Елена, послушай меня! Сдайся мне, и я смогу тебя защитить. Ты – это то, что связывает меня с прошлым, с Мятежом. Это было славное время, Елена: радость от жизни, охотничий азарт. Лучшее, что с нами случалось. Мне насрать на Самира и на Ведью. Мне нужна лишь ты. И всегда была нужна.

Елена смотрела на маленький глиняный шарик затуманившимися глазами. Да, это были приятные воспоминания. Они прятались под мостами, трахались под открытым небом. Она видела это лисье лицо всего в нескольких дюймах от своего, напряженное от беспокойства или иронично смеявшееся. Гурвон целовал ее, входил в нее, заставлял ее чувствовать…

Однако были и другие вещи, о которых Елена хотела забыть. То, как она вонзала клинок между ребер ничего не подозревающих стражников; кровь, хлеставшую из горла мальчика с фермы, с которым они случайно столкнулись во время рейда; людей, горевших как факелы или захлебывавшихся, когда она наполняла водой их легкие; крики рондийского офицера, которому Сорделл выжигал глаза раскаленной кочергой. Ей нужно было их забыть.

– Иди на хрен, Гурвон. Я стану последним, что ты увидишь, а не наоборот.

Глиняные губы гневно сжались.

– Значит, это правда. Ты стала сафисткой. Влюбилась в свою маленькую принцессу?

– Ох, не будь ребенком, Гурвон, – произнесла она, чувствуя, однако, что ее горло начинает сжиматься от гнева. – Здесь есть кое-что, чего тебе не понять: кое-что, стоящее того, чтобы за него бороться. Это хороший народ, и теперь этот народ – мой. Эти люди значат для меня больше, чем твои деньги или твоя так называемая «любовь».

– Когда вообще Елену Анборн волновали «любовь» или понятия «хорошего» и «плохого»? Что, провались оно все в Хель, с тобой случилось?

В его голосе звучало неподдельное удивление.

Хороший вопрос. Не уверена, что сама знаю на него ответ. И все же.

– Я просто не смогла бы тебе это объяснить. Мне пришлось бы использовать слишком много слов, значение которых тебе неизвестно.

– Тогда ты мертва, Елена. Ты сама подписала себе смертный приговор.

Глиняный шарик внезапно превратился в блоху размером с кулак, которая бросилась Елене в лицо. Ударившись о ее щиты, блоха распласталась в лепешку, но тут же начала восстанавливать форму, готовясь к новому прыжку. Окружив блоху синим пламенем, Елена засушила ее. Услышав раздраженный рык Гурвона, она мрачно улыбнулась.

– Лучшее, на что ты способна, Элла? – произнес он насмешливо.

Глина рассыпалась в прах, и голос Гурвона стих.

Елена полежала еще несколько минут, вспоминая каждое слово их разговора. Анализируй и задавай вопросы. Чего он надеялся добиться? Он что, правда считал, что ему удастся заставить ее отступить после того, как она зашла так далеко? Где он был и что за странное, слабое эхо она слышала? Это эхо

Внезапно Елену охватила тревога. Сев в постели и завернувшись в платье, она встала и отправилась на поиски Сэры.


Утренний свет лился в высокие окна зала совета. Собравшиеся там приготовились к очередному рутинному дню, но сегодняшнее заседание Регентского совета обещало быть более оживленным. Завернувшись в одеяла, Елена и Сэра всю ночь проговорили о Гурвоне Гайле и теперь собирались изложить свой план.

– Что ж, господа, вам пришло время высказать свои предложения. – Сэра взглянула на Питу Роско. – Пита, вы с Паоло изучали вопрос помощи малоимущим джхафийцам. Можете начинать.

Пита Роско описал схему, которая позволит постепенно сделать джхафийцев богаче, не спровоцировав хаос на рынке и не ударив по карманам римонских семей. В его речи столько времени было отведено долевому владению, правам собственности и обсуждению внесения изменений в правила голосования, согласно которым наибольший вес имели голоса самых крупных землевладельцев, что у Елены заболела голова. Однако Сэра, похоже, слушала Роско с искренним интересом. Она приказала создать по данному вопросу подкомитет. День проходил в жарких, но большей частью цивилизованных дискуссиях, и Елена с Сэрой начали было надеяться, что он может закончиться без серьезных конфликтов.

Разумеется, их надежды не оправдались.

Последним выступал друи Прато. Говорил он на тему религии.

– Принцесса, вы попросили говорящего с Богом Акмеда и меня изучить варианты достижения межрелигиозной договоренности. Вполне очевидно, что достичь ее невозможно. Наши веры слишком различны.

Его взгляд был презрительным. Амтехский богослов, сложив руки, таращился в пустоту.

Сэра наклонилась вперед:

– Как вы провели эти три недели, синьор?

Друи моргнул:

– Я молился, леди. О мудрости.

Глаза Сэры опасно блеснули.

– И на вас что-нибудь снизошло? Какое-нибудь великое озарение, синьор Иван? Мудрость поступить так, как требует ваш регент? – спросила она едко.

Лицо Прато покраснело. Он явно не привык выслушивать критику от кого-либо, кроме священнослужителей более высокого ранга.

Сэра обернулась к говорящему с Богом, с самодовольным видом наслаждавшемуся неловким положением, в котором оказался его оппонент.

– А что скажет нам говорящий с богом Акмед? Чем закончились ваши попытки найти точки соприкосновения с солланскими братьями?

– Они бы не захотели с нами беседовать, – прямо ответил говорящий с Богом.

– Я спрашивала не об этом.

– Я не привык, чтобы женщина говорила со мной подобным образом – как и любой мужчина. Мой статус…

– Ваш статус за этим столом ниже моего. Вы должны быть благодарны за то, что я вообще вас слушаю. Я выступила за то, чтобы вам предоставили право здесь высказаться, и поддержала ваши предложения…

– Это не предоставление права! Это насмешка! – перебил ее говорящий с Богом. – Переговоры! Досужая болтовня о неосуществимом! Это несерьезно. Это просто какая-то девчачья игра. Сильный лидер так не поступит.

«А, вот оно что, – подумала Елена. – Для него это позор. Впрочем, позор неизбежный…»

Лицо Сэры стало неподвижным и холодным.

– Сильный лидер, говорящий с Богом? Вот, значит, что вы уважаете? Силу? – Она едва не выплюнула это слово. – Так что же именно является для вас силой? Тирания? Сила – это для вас орать на слуг и бить их? Сила – посылать вооруженных солдат против самых слабых для подавления хлебных бунтов? Или провоцировать насилие, называя это божьей волей?

Лицо говорящего с Богом побелело от гнева.

– Принцесса…

– Силенцио! – зарычала она. – Я еще не закончила! – Поднявшись, Сэра начала кружить вокруг стола. – Сила – это способность владеть мечом? – Выхватив меч у одного из стражников, она бросила его Елене. – Элла, разберись-ка с этой игрушкой.

Что ты творишь, девочка? Но затем Елена поняла и пустила в ход гнозис. Для этого требовались стихии как земли, так и огня, а огненным магом она была слабым, хотя и ее силы должно было хватить… Елена изогнула меч так, что он стал непригодным, и вернула его Сэре. Та бросила меч на стол. Собравшиеся обеспокоенно взглянули на Елену, которая пыталась скрыть, каких усилий ей это стоило.

– Быть может, сила в золоте?

Сэра сорвала со своего пальца бриллиантовое кольцо и швырнула его в окно. Двенадцать пар глаз проводили его взглядами. Челюсти отвисли.

Елена внутренне поморщилась. Полагаю, после заседания она захочет, чтобы я его нашла.

– Возможно, сила в священных книгах. – Сэра взяла со стола священную книгу солланцев. На мгновение Елена подумала, что она и ее швырнет в окно, однако вместо этого девушка бросила ее на стол рядом с Калиштамом и отодвинула от себя обе. – Все вы смотрели на меня, думая, что сможете запугать меня, заставив делать все, что вам захочется. Что ж, я тоже так могу: меня защищает величайшая воительница в этом королевстве. Быть может, мне следует попросить ее продемонстрировать, насколько я могу вас запугать, если захочу?

Елена молча подошла к ней. «Осторожно, Сэра, – подумала она. – Тебе нужны их сердца, а не их страх».

Будто бы услышав мысли Елены, принцесса смягчила свой тон:

– Если все дело в уважении силы – то можете проверить, есть ли она у меня. Однако, как и мой отец, я считаю, что суть лидерства не в запугивании, а в достижении согласия и умении видеть будущее. Я являюсь законным регентом Явона. Кто будет править, если не я? Альфредо Горджо? Или, возможно, один из вас? – Она обвела въедливым взглядом сидевших за столом. – Вам хочется бороться за власть, ослабляя тем самым всех нас? Или вы последуете за женщиной, которая никогда не отвергала советов? И пребывает в решимости найти вариант, способный объединить всех нас?

Сглотнув, собравшиеся переглянулись. Наконец Инвельо произнес:

– Мне не слишком-то нравится ваша прямота, принцесса Сэра, но я понимаю, чего вы пытаетесь достичь, и поддерживаю вас. – Он окинул взглядом стол. – Как и все римонцы, – вызывающе добавил он.

Однако возражений не последовало. Его коллеги закивали.

Харшал аль-Ассам поднял руку и, прежде чем говорящий с Богом успел открыть рот, сказал громко и ясно:

– Я тоже поддерживаю вас, принцесса Сэра.

Его слова пресекли любые возражения со стороны остальных джхафийцев. Слегка нахмурившись, Илан Тамадхи одобрительно кивнул. Все взгляды устремились к говорящему с Богом Акмеду.

Вздохнув, тот произнес неохотно:

– Мы будем продолжать переговоры. Пока что.

Сэра улыбнулась:

– Отлично. Тогда вот что мы сделаем. Я дам вам торжественное обещание, что в течение года, независимо от того, удастся нам отвоевать Брохену или нет, мы воплотим в жизнь все предложения говорящего с Богом Акмеда настолько, насколько это будет возможно. Вы примете это? Мой отец говорил, что правитель должен обладать легитимностью, волей и умением видеть будущее. У меня есть законное право на власть до того момента, когда мой брат будет готов унаследовать трон, и я намерена использовать это право. Я женщина, синьоры, но у меня сердце мужчины, и меня окружают сильные мужчины. И у меня есть видение нашего будущего как единого народа – видение, которое, как я полагаю, разделяем мы все. Это и есть моя цель, милорды: отвоевать и удержать то, что принадлежит Явону, – Джа’афару. Наш суверенитет. – Она сверкнула глазами на говорящего с Богом, который с примирительным видом сжимал свою священную книгу. – Вы по-прежнему считаете меня слабой, говорящий с Богом?

Акмед едва заметно улыбнулся:

– Нет, леди. Принцесса… впечатляет.

– Если это поможет, не воспринимайте меня как женщину, синьоры. Воспринимайте меня как регента. Поскольку я говорю вам: я не выйду замуж, пока Тими не достигнет совершеннолетия. Привыкайте к этому. Все остальное может обсуждаться. Это – нет. – Она ухмыльнулась. – Мне нравится то, чем я занимаюсь, и я не собираюсь от этого отказываться, – сказала Сэра легко, заработав едва заметные ответные ухмылки. – Синьоры, взгляните на себя. Вы – мои лучшие люди. Я смотрю на Питу с Луиджи и вижу ум и глубокое понимание силы рынка. Лука, Лоренцо и Елена, вы – мое оружие и броня. Иван и Акмед, вы – мои мудрые совы, которые укажут мне правильный путь, а также путь, который считают правильным люди. Глядя на Паоло, я вижу безусловную и бесконечную преданность. Когда я смотрю на Харшала, я вижу народ моей матери, который не сломили поколения жизни на засушливой земле, а при взгляде на графа Пьеро я вижу народ своего отца. Глядя же на Тимори, я вижу свое собственное сердце, бьющееся в моей груди. – Приложив к ней руку, Сэра опустилась на одно колено. – Я прошу вашей службы, синьоры, и буду служить вам.

Разумеется, никто не смог ей отказать. Елене уже доводилось видеть офицеров, подчинявших себе недисциплинированные взводы. Для этого требовались находчивость, уверенность в себе и, прежде всего, понимание своей цели. Сэре это удалось: она заставила их чувствовать себя особенными и важными, в то же время не оставив сомнений в том, что именно она – главная.

Обведя взглядом членов Регентского совета, принцесса улыбнулась:

– Синьоры, сегодня нам удалось достичь многого. Теперь у нас есть комиссия, которая изучит цены на зерно и то, как мы можем на них влиять. Мы объявим о незаконности Сената в Брохене и ничтожности его решений; сделав это, мы сможем изменять законы королевства на свое усмотрение вплоть до восстановления легитимности. А мои советники по религиозным вопросам продолжат исследовать возможности достижения договоренности.

Она со значением посмотрела на Прато и Акмеда.

– Однако еще более важно, чтобы вы помнили о следующем: я слышу вас. К вам прислушивается та, кто управляет этими землями. Говорите, и я вас услышу. В древней Римонии, объявляя войну, принято было идти в поля и метать копье в участок земли, представлявший вражескую территорию, – продолжила Сэра. – И я сделаю это. Публично, завтра в полдень. – Она хлопнула в ладоши. – Теперь нам нужно обсудить один последний вопрос. – Принцесса обернулась к Елене. – Элла?

Елена подняла руку:

– Синьоры, со мной связался Гурвон Гайл. – Она услышала, как собравшиеся с шумом вдохнули. – Он предложил мне имперское помилование и пообещал вернуть мои деньги, если я вас покину. – Елена сделала пренебрежительный жест. – Надеюсь, вам и так понятно, что я отказалась. И, уверена, Гайл знал, что я откажусь. Однако я выяснила одну важную вещь: он связался со мной при помощи посоха связи. Мы, маги, используем их для усиления собственной энергии при общении друг с другом на огромном расстоянии. При использовании они создают едва заметное эхо. – Наклонившись вперед, она обвела взглядом сидевших за столом. – Понимаете, что это значит? Гурвон Гайл не в Явоне. Ему не понадобился бы посох связи, будь он здесь. Он отправился домой! – Елена ухмыльнулась. – Вероятно, чтобы объяснить, почему Сэра Нести до сих пор жива. У нас, синьоры, есть возможность сразиться с нашим врагом. – Она вздернула подбородок. – И эту возможность я упускать не намерена.


В последний день ноялия Сэра, следуя древней традиции своего народа, метнула копье в участок земли, обозначенный флагами Горджо, чем вызвала ликование тысяч римонцев и джхафийцев. Друи и говорящие с Богом заводили толпу, хотя люди и так уже кипели от ярости. Они гневно бранились при каждом напоминании о возмутительных деяниях Доробонов, об убийстве короля Ольфусса и королевы Фады Нести, о положении бедной принцессы Солинды, подвергающейся издевательствам в руках трусливых, ненавидящих джхафийцев Горджо. При большом скоплении народа, под восторженные приветствия как римонцев, так и джхафийцев Сэру провозгласили королевой-регентшей, после чего она села рядом с эмиром Иланом. Людям раздали хлеб и вино, заиграла традиционная музыка, и все как один принялись танцевать. Война началась.

И если кто-то искал рондийскую женщину-мага, удивляясь, почему ее нет рядом с королевой-регентшей, они старались зря. Елена Анборн была уже в сотнях миль от Форензы. Она мчалась на воздушном ялике в сторону Брохены.

13. Контакт с врагом

Норосский мятеж

Норосский мятеж 909–910 годов является наиболее романтизированным, но наименее успешным из примеров сопротивления эксплуатации Палласом вассальных государств, имевших место с момента начала священных походов. Долг империи рос, и входившим в ее состав королевствам приходилось платить больше. Норос поставил на то, что пара быстрых побед позволит ему заручиться поддержкой со стороны столь же недовольных имперскими налогами соседей, открыв путь к заключению мирного договора на их условиях. Однако после серии неудач, вызванных чрезмерной уверенностью в собственном превосходстве, рондийцы разбили норосские легионы. Печально известная сдача имевшего ключевое значение города Лукхазан лишь ускорила неизбежное.

Наказание оказалось суровым: король был пленен, власть передана назначенному рондийцами губернатору, а земли оккупированы рондийскими легионами. С тех пор Норос изнывает под их гнетом.

Коллегиат Ордо Коструо, Понт

Зимний дворец, Брез, Рондельмар, континент Юрос

Ноялий 927

8 месяцев до Лунного Прилива

Даже пытаться вести переговоры с Еленой было глупо и рискованно, с нескрываемым раздражением размышлял Гурвон Гайл. Они что, и вправду считали ее полной дурой, готовой сдаться? Еще одно доказательство того, со сколь скудоумными людьми ему приходится иметь дело. Но Луция была в отъезде – у святых есть определенные обязанности, а император Констант потребовал, чтобы он попытался. В отсутствие Луции отказаться выполнять его приказ было невозможно. Гайл постарался выдать как можно меньше, однако кто знает, что сумела понять Елена?

Он вошел еще в одну тайную комнату – естественная среда для главного имперского интригана. Белоний уже дожидался его там. Он дистанцировался от Гайла в тот самый момент, когда до них дошли новости о предательстве Елены, но Гурвона это не слишком удивило. Таков был Вульт.

Он подошел к столу, сопровождаемый пристальными взглядами собравшихся. Гайл плыл без остановки три недели, и большую часть времени погода оставалась отвратительной. Особенно тяжело дался переход через океан. Да и находиться здесь было непростым испытанием, а как только они услышат о неудавшейся попытке убийства, весь Тайный совет Константа наверняка потребует его головы – как будто он знал, что бессердечная Елена Анборн способна совершить нечто из чистого сострадания. Немыслимо! И как, провались оно все в Хель, ей удалось пережить встречу с Самиром? Его ведь не просто так прозвали «Инферно».

«Я дал им больше, чем они смогли бы добиться сами, – подумал Гайл кисло. – Я прикончил Ольфусса Нести и преподнес им Брохену на блюдечке. Доробоны готовятся к возвращению. Я должен быть там, в Явоне, чтобы помогать Сорделлу и разбираться с Еленой. Но нет, эти тупоумные притащили меня за пять тысяч миль, чтобы судить. Да как они смеют?!»

Он прикусил язык. Осторожнее, Гурвон. Никакой злости. Уверенность. Решимость. Подчеркивай то, чего удалось добиться. Убеждай. Выживи.

Император восседал на своем троне, окутанный лучами света. Остальные, даже Мать Империи Луция, оставались в тени. Гайл на всякий случай преклонил колено сначала перед ней, признавая ее верховную власть и стремясь заручиться поддержкой. Если императора это огорчит – его проблемы.

– Я могу сесть?

Луция сделала жест рукой:

– Разумеется, магистр. Вы, должно быть, устали после столь долгой дороги.

Ее голос звучал спокойно и сдержанно. Похоже, она не была настроена заранее осуждать его, отметил Гайл удовлетворенно. Он взглянул на покрытые сумраком фигуры. Дюбрайль отсутствовал – наверняка пересчитывал деньги в Палласе. Томас Бетильон не скрывал недовольства тем, что ему пришлось тащиться сюда от самого Понта. Вероятно, он считает, что повесить меня можно было бы и там. Кальт Корион трахал вечно вившихся вокруг него девиц в своем уродливом дворце в окрестностях Бреза, так что ему ехать было недалеко. Однако он, должно быть, недоволен тем, что его вытащили в столь холодный день. Взгляд великого прелата Вуртера был безмятежным. Вероятно, ему все равно, какое решение примут, если потом можно будет попить глинтвейна.

Гайл посмотрел на Белония Вульта. Тот спокойно ему улыбнулся и ободряюще подмигнул. Тебя-то любой расклад устроит, не так ли, Бел? Ты никогда не меняешься!

Первым заговорил Томас Бетильон:

– Что, провались оно все в Хель, творится, Гайл?! Вы сказали, что истребите всех Нести – а не половину из них! Сказали, что мы можем доверять этой суке Анборн, а вместо этого она убила вашего лучшего человека и спуталась с местными! Так почему мы до сих пор не повесили вас за яйца?!

Вуртер сдавленно хохотнул, словно губернатор очень остроумно пошутил.

– Слова Томаса разумны, – пробормотал он. – Я помню, вы говорили, что вашим людям можно доверять. – Хмыкнув, прелат повернулся к Вульту, и его глаза слегка сузились. – Разумеется, сам Гайл является вашим человеком, Вульт.

Ответный взгляд Белония был мягким.

– Гурвон никогда не подводил меня… до этого.

Гайл посмотрел на Луцию:

– Могу я высказаться, Ваше Величество?

С нейтральным выражением лица она кивнула, и Гайл вновь повернулся к мужчинам:

– Господа, никто не удивлен вероломством Елены Анборн так, как удивлен им я. Вина за это лежит на мне, ведь я не смог предвидеть подобного развития событий. Я не понял, что она предала нас, иначе не отправил бы Самира вдвоем с Еленой, ведь он был силен, но она – умна. Милорд Корион всегда говорит, что ни один план не способен пережить контакта с врагом, и случившееся – лишнее тому подтверждение. Однако человека определяет то, как он оправляется от удара. Мы должны уметь учиться на своих ошибках и справляться с новыми обстоятельствами.

Он снова взглянул на Луцию.

– «Битвы выигрывают не стратегии, а то, как ты адаптируешь свою тактику», – продолжил Гайл, еще раз процитировав Кориона.

Посмотрев на генерала, он заметил, что тот выглядит так, словно вот-вот начнет чистить себе перышки.

– Так как вы планируете выправить положение, мастер Гайл? – спросил Корион.

Теперь выражение его лица было менее враждебным.

Хорошо. По крайней мере, ты считаешь, что у меня еще может быть будущее.

– Я уже стянул в регион новые силы: шесть магов на месте, и к ним идет подкрепление. Я планирую действовать по трем независимым друг от друга направлениям. Первое: Ратт Сорделл возглавит наступление Горджо на Нести. Второе: я внедрю агента в ряды Нести. Третье: я ускорю реставрацию Доробонов. Давайте не будем забывать о том, чего нам уже удалось достичь: мы ликвидировали Ольфусса Нести, захватили его столицу и пленили его младшую дочь. Я прошу лишь вашего доверия, поскольку умею адаптировать и развивать свою тактику, добиваясь поставленной цели.

– Иными словами, вы говорите «да, я облажался, но никого лучше у вас нет, поэтому доверьтесь мне и я все исправлю», сдабривая это красивыми цитатами из Кориона, – заметила Луция сухо.

Описание оказалось настолько точным, что Гайл почувствовал, как слегка краснеет. Бетильон согласно заворчал. Глаза Кориона подозрительно сузились: он пытался понять, не было ли в словах Луции упрека в его адрес. Взгляд Вуртера был осторожным: прелат старался прочесть настроение императрицы-матери. Вульт казался воплощением безмятежности.

– Но я считаю, что вы правы, маг Гайл, – продолжила Луция, и Гурвон ощутил огромное облегчение. – Я склонна прощать и к тому же считаю, что иногда неудачи случаются просто потому, что могут случиться. Даже лучшие из планов, бывает, рушатся по вине совершенно непредсказуемых обстоятельств. Ваше уверенное выступление убедило меня.

Но ее глаза явственно говорили о том, что он перед ней в огромном долгу.

Хорошая работа, маг, – прошептала она ему мысленно. – Вы не запаниковали и не сбежали. Не попытались спрятаться или свалить вину на кого-то другого. И у вас есть план того, как все исправить. Но если вы подведете меня вновь, вы будете мечтать о смерти.

Выражение лица Бетильона было кислым, а императора – разочарованным, однако остальные одобрительно кивали. Гайл встретился взглядом с Вультом. Белоний улыбался так, словно чувствовал облегчение в связи с тем, что его другу удалось выкрутиться. Ну конечно, Бел. Спасибо тебе за все.

– Так что вы планируете сделать, чтобы засунуть голову этой шлюхи Анборн в ее собственное очко? – игриво спросила Луция, звонко рассмеявшись над своей откровенной непристойностью.

Мужчины поддержали ее грубым хохотом.

«Да в ней святости не больше, чем во мне», – подумал Гайл.

– Верно, – произнес он вслух. – Вот что я собираюсь сделать…

14. Дорога на север

Гебусалим

…и тебя, Гебусалим, родной город Ахмед-Алука. Всякий, кто верует, должен посетить тебя хотя бы раз в жизни, чтобы обеспечить себе место в Раю.

Калиштам, священная книга амтехцев

Северный Лакх, континент Антиопия

Шаввал (октен) – зульхиджа (декор) 927

9–7 месяцев до Лунного Прилива

– Вы с ним уже это делали? И каково оно?

В голосе Гурии слышались одновременно жалость и любопытство.

– Я была с тобой все время, – мягко ответила Рамита.

Это не твое дело, но нет, этого еще не произошло.

– Он приходил к тебе, когда я все еще не могла находиться рядом с тобой из-за месячных, – заметила Гурия. Она ткнула Рамиту пальцем в руку. – Ну, как это случилось?

– Он просто пришел проверить мою комнату. Он не стал оставаться. Смотри, мы проезжаем еще одну деревню.

Гурия выглянула в окно:

– Еще одна примитивная помойка. Такая же, как и остальные. Как думаешь, у него вообще получится-то?

– Гурия!

– Ладно! Ты просто очень унылая, вот и все.

Рамита считала дни. В последний раз она виделась с семьей одиннадцатого. Они покинули церемонию рано, и в последний раз девушка видела дом своего детства с сияющими огнями. С ней очень тепло прощался весь район. Рамита цепенела от страха перед первой брачной ночью, но Мейрос отправился восвояси, оставив их с Гурией в комнате, где не было ничего, кроме тюфяков. Гурия уснула сразу, а вот Рамита не могла этого сделать несколько часов, боясь услышать его стук в дверь. Однако маг так и не пришел, и теперь Рамита ощущала странную пустоту. Испытание, к которому она себя готовила, все не начиналось. Наконец девушка заснула, а наутро у нее начались месячные.

– Менструация наступает у тебя в полнолуние, – заметил Мейрос, когда она сказала ему об этом на следующее утро. – Значит, наиболее плодовита ты тогда, когда луна прибывает, во вторую неделю каждого месяца.

Это было в шаниваар, саббату на его языке. Этот день недели был священным, так что Мейрос позволил Кляйну сводить их с Гурией в ближайший храм. К моменту их возвращения повозки уже практически загрузили. Гурия была вне себя от радости.

– Йос говорит, что мы скоро отправляемся! – воскликнула она.

«Йосом», судя по всему, был капитан Кляйн. Гурию его медвежья фигура и лысый череп приводили в восторг, а вот Рамите он казался отталкивающим.

Суетливые сборы все еще продолжались, когда родители Рамиты привезли их с Гурией манатки. Даже со свадебными подарками вещей было не слишком много. Родители поделились слухами о торжествах, о том, кто, что и кому сказал, кто напился до беспамятства. Отец рассказывал о том, что нашел новый дом, прямо на берегу реки, с мраморными полами. Это звучало нереально.

Отец определенно был доволен тем, что его почтительная дочь принесла семье такое богатство. Однако не все шло гладко. Отец волновался из-за Джая.

– После твоего отъезда он ушел и все еще не вернулся, – признал Испал.

– Он всем рассказывает, насколько более мужественной амтехская вера является в сравнении с омалийской, – сказала мать. – Они с Казимом – глупые мальчишки. Кто знает, что они сделают?

Рамита провела с родителями еще несколько бесценных минут, болтая о всяких пустяках, не имевших отношения к их дальнейшей жизни.

– Я все время молюсь о вас обеих, – прошептала мать Рамите со слезами на глазах. – Я буду скучать по вас каждую минуту своей жизни. Не позволяй этому ужасному человеку плохо с тобой обращаться, Мита.

Впрочем, каким бы ужасным ни был Мейрос, когда он вернулся, они низко ему поклонились, осыпая мага благодарностями. Рамите смотреть на это было неудобно, но когда родители уходили, она все равно расплакалась.

– Пора выезжать, – сказал Мейрос девушкам.

И они выехали. Это было пять дней назад, и с тех пор их небольшой караван все катился и катился по неровной дороге на север. В караване было две пассажирские повозки, для девушек и для Мейроса, и две грузовые с припасами. Солдаты ехали рядом на лошадях. Рамита, которую все время тошнило, подумала, что повозки – это просто ужасный способ путешествовать. Повыташнивав пару дней завтрак, девушки вообще отказались от приема пищи по утрам; вместо этого они пили много жидкости, а по вечерам ели с поистине волчьим аппетитом.

Вчера Мейрос позволил им посетить храм в какой-то убогой деревушке. Тамошние дети, усевшись на все, на что только можно, глядели на них подобно стае ворон, ждущих чьей-то смерти. А вот сегодня маг пообещал им кое-что получше: они должны были остановиться в хавели его знакомого.


Знакомый Мейроса оказался раджой, человеком, на встречу с которым никто из Анкешаранов никогда даже не надеялся. Он жил во дворце с садами площадью в сотню акров. Снаружи у стен ютились лабазы для садовников. Сточных канав там не выкопали, так что вонь стояла ужасная. А вот внутри был настоящий рай с зелеными газонами, мраморными фонтанами, статуями и березами, покачивавшимися от дуновения ласкового ветерка. Раджа оказался дородным мужчиной с огромными вощеными усами, закрученными так, что они образовывали кольца.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, трижды добро пожаловать, повелитель Мейрос! – воскликнул он, протягивая руку. – Мое сердце трепещет при мысли о том, что ко мне прибыл столь знатный гость!

Поклонившись, раджа, расшаркиваясь и пятясь, повел их к дворцу. Его восемь жен стояли, разинув рты. Шагая следом за мужем, Рамита поплотнее завернулась в свой платок. На Мейросе была его мантия с капюшоном. Он шагал, ударяя по земле своим тяжелым черным посохом. Гурия шла в шаге позади Рамиты, таращась по сторонам самым бестактным образом.

Представляли их, казалось, целую вечность. Затем жены раджи отвели девушек в женский дворец. Его побеленные стены были украшены причудливым красно-зеленым растительным орнаментом. Резные арки выглядели не менее затейливыми. Однако краска сходила, а по углам виднелась грязь. Рамита заметила, что некоторые фонтаны не использовались, а водная гладь прудов пестрела всяким мусором.

– Времена тяжелые, – сказала старшая жена, полная властная женщина, проводив их в покои, окна которых выходили во внутренний двор, полный клумб и цветущего гамамелиса. По двору важно расхаживал павлин.

Как только они остались вдвоем, Гурия подпрыгнула от восторга.

– Отдельные комнаты! – воскликнула она. – Ночь без твоего храпа! Вот это жизнь!

– Ночь без твоего пердежа, – парировала Рамита. – Блаженство!

Посостязавшись еще некоторое время в остроумии, они со смехом захлопнули двери, соединявшие их комнаты.

Служанки провели их в купальни, где все переоделись. Вода оказалась теплой и ароматной, а на ее поверхности плавали розы. Восемь жен раджи тоже забрались в воду, расспрашивая их о Баранази и дороге на север. В основном отдувалась Гурия, выдумывая о них с Рамитой всякие небылицы.

Наконец заговорила главная жена.

– На юге у всех знатных женщин такая темная кожа? – спросила она прямо.

Все жены раджи были светлыми и полными, как она, представляя разительный контраст с девушками, чья кожа загорела на рыночном солнце и которые выглядели на их фоне тщедушными скелетами.

– О да, – ответила Гурия, заметив смущение Рамиты. – Мы в Баранази известны своей темной кожей. Но все знают, что самая светлая кожа у женщин с севера, – добавила она, и восемь жен раджи самодовольно заворковали.

Гурия принялась описывать роскошный дворец, в котором они с Рамитой жили, пока та не вышла замуж за рондийского мага. Она с такой уверенностью говорила о том, сари какой длины в моде при дворе в Баранази, как будто была лично знакома с эмиром. Девушка фривольно сплетничала о вымышленных придворных дамах. Рамита лишь благодушно кивала, дескать, все это чистая правда. Чем поддерживала игру.

– Что ж, – сказала главная жена, заговорщически подмигнув Рамите, – твой муж очень стар… Способен ли он еще напрячь свое орудие, когда это требуется?

Гурия залилась смехом. Лицо Рамиты вспыхнуло. Она подумала о том, чтобы погрузиться в воду и захлебнуться.


Они провели во дворце раджи несколько дней, наслаждаясь всевозможными деликатесами и развлечениями на любой вкус: бесконечными выступлениями музыкантов, танцоров, жонглеров и пожирателей огня. Один человек привел танцующего медведя, правда, тот был весь в шрамах от кнута и выглядел запуганным; Мейрос неодобрительно прищелкнул языком, и дрессировщика убрали с глаз долой. Они посетили бродячий зверинец, где над головами у них пели разноцветные птицы, а переливавшиеся подобно драгоценным камням змеи скользили в тени. Тигры ходили по своим вонючим клеткам, а разукрашенный избалованный слон вывалил экскременты размером с человеческую голову прямо им под ноги. Девушки вернулись из зверинца преисполненными восхищения и ужаса.

Мейрос долго беседовал с раджой, после чего пригласил Рамиту присоединиться к ним. Раджа восхитился ее красотой – впрочем, его страх перед магом был настолько осязаем, что это мнение мало что значило. Он начал что-то тихо объяснять Мейросу. Отсылая Рамиту обратно, маг выглядел довольным.

– Через несколько дней твое имя станет известно могольскому визирю, – прошептал он ей. – Визирь Ханук обещал тебе свою дружбу.

С чего бы главному советнику могола интересоваться мной? Задача жен состоит лишь в том, чтобы рожать детей. Они не играют больше никакой роли, а я – в наименьшей мере среди всех жен

К вящему замешательству девушки, Мейрос вновь прочел ее мысли.

– Теперь ты – госпожа Мейрос, жена. Визирь Ханук будет счастлив получить возможность называть тебя своим другом.

Будет счастлив получить возможность называть меня своим другом? Храни нас Парвази! Эта новость привела Рамиту в недоумение.

После ужина зал заполнили танцоры. Это были дервиши из Локистана. Дико улюлюкая, они вращались как волчки, создавая настоящий водоворот цветов и звуков, от которого невозможно было оторвать глаз. Девушки хлопали в ладоши, радостно вскрикивали и топали ногами. Подхватив их восторг, жены раджи тоже начали кричать и топать. Позже одна из самых молодых жен прошептала Рамите:

– Обычно нам надлежит вести себя тихо, но поскольку сейчас здесь находитесь вы, раджа не рискнул бы оскорбить твоего мужа, приказав нам молчать. – Она приветливо улыбнулась. – Было так весело.

Она выглядела лет на четырнадцать и была на четвертом месяце беременности.

– Спокойной ночи, Гурия! – сказала Рамита, целуя ту в обе щеки, когда они расходились по своим комнатам. – Это был лучший день за все время.

Гурия в ответ ухмыльнулась:

– Ты улыбаешься, Мита. Это хорошо. Меня это тоже заставляет улыбаться. Наша жизнь на севере будет очень счастливой. Вот увидишь.

Рамита проснулась оттого, что холодная рука легла ей на плечо. Она едва не закричала, однако вторая рука прикрыла ей рот. В лившемся сквозь тонкие занавески свете убывающей луны она увидела фигуру в капюшоне.

– Тсс.

Это был ее муж. Рамита почувствовала, как ее живот сжался от страха.

– Тихо, девочка. Я не сделаю тебе больно, – произнес он хрипло.

Рамита могла ощущать запах алкоголя, подобно облаку окружавший капюшон. Мейрос отбросил его назад, и лунный свет упал на морщинистое лицо мага. В его лучах он выглядел еще старше: сейчас морщины Мейроса казались глубже, а складки на его лице – отчетливее.

– Я думала…

Девушка не закончила фразу. Я думала, что могу ничего не опасаться до той недели, когда буду наиболее плодовита.

В голосе мага звучало сочувствие. Он был настолько задумчивым, что Рамита не могла с уверенностью сказать, к ней он обращается или к самому себе.

– Неправильно оставлять этот вопрос нерешенным, – произнес маг. – Препятствия начинают казаться нам непреодолимыми, если мы слишком долго не пытаемся их преодолеть. Мы начинаем считать их более значительными, чем на самом деле. Все не настолько сложно.

Он дал ей небольшой флакон.

– Намажься этим маслом. С ним будет легче.

Его рука тряслась, однако Рамита не могла сказать, был ли причиной тому возраст или же неуверенность. Молча взяв флакон, девушка отвернулась, встала на колени и приподняла свою ночную рубашку. В ночном воздухе ее собственная кожа казалась ей липкой. Откупорив флакон, Рамита почувствовала на своих пальцах что-то скользкое и ароматное. Стараясь не дрожать, она сунула руку себе между ног и смазала маслом свою вагину. Почувствовав, что Мейрос полностью лег на кровать, она встревоженно обернулась.

– Не смотри на меня, – прошептал маг. – Оставайся там, где ты есть.

Девушка ощутила холодные пальцы у себя на бедрах. Они подняли ее ночную рубашку, обнажив ее. Рамита почувствовала, как позади нее кровать продавливается под его весом. Мейрос довольно грубо раздвинул ей ноги. Она вздрогнула, когда его костлявые пальцы коснулись ее гениталий и один из них вошел внутрь нее, продолжив смазывать ее маслом. Девушка зарылась головой в подушку, стараясь не закричать: это был ее долг. Она услышала, как Мейрос плюнул, а затем – звук втирания чего-то мокрого. Дрожа, Рамита все ждала и ждала. Ее ягодицы уже начали мерзнуть, когда она наконец услышала сначала его ворчание, а затем – вздох. Девушка почти вскрикнула, когда его член коснулся ее вагины. Мейрос проталкивал его внутрь, пока он не прорвал ее девственную плеву. Маг входил в нее все глубже. Его бедра, такие же холодные, как и руки, бились о ее зад. Рамита затаила дыхание. Она была напряжена и испугана. Мейрос двинулся вперед-назад один, два, дюжину раз. Затем он вздохнул, и Рамита ощутила в себе что-то горячее и влажное. На мгновение маг налег на нее чуть сильнее, а затем отпрянул. Девушка упала на живот, борясь со слезами.

Она услышала его полный сожаления вздох.

– Прости меня, – прошептал он. – Я уже не тот мужчина, каким был раньше. – Он сел на край кровати, а Рамита свернулась клубком, не глядя на него. – Видишь, девочка? Все не так плохо.

Опустив свою мантию, он с трудом встал и, подобно призраку, выплыл из комнаты. Рамита осталась в одиночестве.

Однако через несколько секунд к ней в комнату уже впорхнула Гурия. Примостившись на том самом месте, где только что сидел Мейрос, она спокойно смотрела на то, как Рамита писает в ведро смесью мочи и семени.

– Ну, и как оно?


В следующий раз они остановились не в деревне, а в крупном городе. Постепенно фермерские дома начали сменяться более тесно сгрудившимися лабазами и хлипкими лачугами, окружавшими все большие города джхагги. Воздух наполнил запах испражнений и гниющей еды. В небо поднимался дым. Под шум бесчисленных голосов они медленно ехали по грязным улицам.

– Это Канкритипур! – крикнул гнавшийся за курицей мальчишка, которого окликнула Гурия. Вскочив на подножку повозки, он заглянул в окно. – Деньги на чапати, красивые дамы, – начал просить он жизнерадостно.

Рамита вложила ему в ладонь несколько медных монет. Мальчик, изобразив чуть ли не оскорбление, вновь протянул руку.

– Ах ты, бесенок! Этого достаточно! – рявкнула Гурия.

Показав ей язык, мальчишка спрыгнул с подножки, но его место тут же заняла чумазая девчонка, начавшая двигать своим ртом, в котором не хватало половины молочных зубов, так, словно что-то ела.

– Ни мамы, ни папы. Прошу вас, красивые дамы.

Гурия закатила глаза:

– Чод! Такими темпами у нас на подножке скоро будет ехать каждый городской нищий.

Они продолжали путь сквозь все это убожество, пока наконец не добрались до городских ворот, где солдаты начали колотить нищих, пока те не отцепились от кареты, как клещи от собаки. На смену отчаянному хаосу трущоб пришел более зажиточный и шумный бедлам. Вдоль улиц выстроились крошечные магазинчики, владельцы и владелицы которых громко нахваливали свой товар, перекрикивая друг друга. Тканые платки, листья бетелевой пальмы, сари, шали, ножи, корни и листья всевозможных растений; кардамон из Тешваллабада, имбирь с юга и даже вода Имуны из Баранази, продававшаяся в крошечных бутылочках для священных ритуалов. Солдаты ехали верхом почти вплотную к ним, и Кляйн сердито покрикивал на безногих, безруких и больных ужасными болезнями нищих или юных девушек с младенцами на руках, так и норовивших сунуться в окна повозок.

В тот самый момент, когда им уже начало казаться, что это никогда не закончится, они свернули во двор гостевого дома. Там царила относительная тишина. Несмело оглядевшись, девушки неловко выбрались из повозки.

– Что за ужасный город! – воскликнула Гурия, даже не заметив, как вытянулись лица у окружавших их слуг – если их присутствие вообще ее волновало. – Что за вонючая дыра!


Мейрос не приходил к Рамите ни в ту ночь, ни в следующие за ней, пока девушке не начало казаться, что все произошедшее было дурным сном и она не смогла вновь нормально спать.


Чем дальше на север они уезжали, тем оживленнее становилась Гурия. Она флиртовала со стражниками и заливисто смеялась собственной смелости, пока ей наконец не приходилось зажимать самой себе рот, чтобы унять безудержную веселость. Она смотрела во все глаза и замечала все. Рамита завидовала тому, что для Гурии эта поездка состояла из сплошных открытий, однако она не могла разделить ее энтузиазм и лишь все глубже и глубже уходила в себя.

Следующим крупным городом после Канкритипура был Латаквар. Они добрались до берегов реки Сабанати в неделю, когда луна все еще убывала. Река оказалась широкой, но мелкой, больше чем на две трети погруженной в ил. Вокруг барж, переправлявших их на другой берег, в темной, практически неподвижной воде, плавали крокодилы. На запад и на восток тянулись холмы, за которыми, присмотревшись, можно было разглядеть более высокие и мрачные склоны, а вот к северу горизонт был ровным. Земля была серо-коричневой, покрытой редкой, сухой травой. Золотистые и зеленые щурки порхали среди кустов, а высоко в небе кружили коршуны. Один раз они даже заметили на обочине кобру: надув капюшон и зашипев, она ретировалась в трещину в земле. Еще, разумеется, были люди – загоревшие на солнце фермеры, обрабатывавшие поля, костлявые дети, погонявшие тощих сердитых буйволов с острыми рогами. Пополнив запасы воды и купив дополнительную повозку корма, их небольшой караван сменил лошадей на старых верблюдов. Население города Латаквар было полностью амтехским, так что единственными храмами здесь были Дом-аль’Ахмы, чьи купола, как и крыши всех зданий вокруг, покрывала корка из нанесенного ветром песка. Мужчины были одеты в белое, а женщины – в черные накидки-бекиры. Все они двигались медленно и вели себя отстраненно – так, словно ничто не могло быть достаточно важным, чтобы, обливаясь потом, тратить на него энергию в этой невыносимой сухой жаре.

Они провели в Латакваре две ночи. Луна прибывала, знаменуя для Рамиты наиболее плодовитую неделю месяца. Ее муж вновь стал приходить к ней в спальню для скоротечных, неуклюжих половых актов. Стоя на коленях с поднятым вверх задом, пока он вливал в нее свое семя, девушка ощущала себя так, словно была животным. Мейрос не позволял ей смотреть на свое тело, но она, таки сумев несколько раз взглянуть на него, не увидела ничего ужасного – лишь бледную, немного костлявую фигуру, выглядевшую удивительно хорошо для столь древнего старика. «Он тщеславен», – осознала Рамита, вздрогнув.

– Я удовлетворила тебя? – решилась спросить она, когда маг встал, чтобы уйти.

Мейрос нахмурился.

– Ты удовлетворишь меня, когда у тебя в животе впервые двинется ребенок, – ответил он резко. – Мое семя жидкое, что является вполне типичным для магов. Мы должны полагаться на упорство и удачу.

– И на благословение богов, – заметила Рамита.

Маг фыркнул:

– Ага, и на него.

Он вышел, оставив ее в одиночестве, но вскоре вошла Гурия, тихо хихикая.

– Я спросила его, как все прошло, – сказала она, давясь от смеха. – Он просто взглянул на меня. Думаю, если хорошо поискать, у него можно найти чувство юмора.

Рамита была шокирована наглостью своей подруги. В ту ночь она молилась, прося Сиврамана о благословении. Однако в первую ночь полнолуния у нее опять начались месячные, так что, лежа в отдельной палатке, ей вновь пришлось привыкать к одиночеству. Разочарование ее мужа висело над караваном подобно облаку дыма. Гурия, как обычно, присоединилась к ней в палатке через два дня. Они вновь оказались в своем крохотном мирке.


Выйдя из палатки на несколько дней раньше Гурии, Рамита обнаружила, что они продвинулись на север на сотни миль. Всю неделю пейзаж был унылым и однообразным. Шла последняя неделя зулькеды, ноялия, как называл этот месяц ее муж. Луна убывала. Воздух по ночам был таким холодным, что Рамите приходилось закутываться в два одеяла. Она была рада провести пару ночей подальше от Гурии. Та утратила всякую девичью скромность, помешавшись на богатстве и мужчинах и без умолку болтая о том и других, да и ее восторги по поводу путешествия уже начинали раздражать Рамиту. Впрочем, девушка не могла позволить себе поссориться со своей единственной подругой, поэтому ей приходилось терпеть Гурию. В общем, возможность остаться в одиночестве под благовидным предлогом стала для нее настоящим облегчением.

В тот вечер Мейрос разделил с ней ужин у небольшого костра, который для Рамиты развел Кляйн. Он вложил ей в руки книгу. Рамита взяла ее дрожащими пальцами. Ей никогда еще не доводилось держать книгу. Ее страницы покрывали ряды непонятных закорючек и завитков. Однако там были и картинки, изображавшие странных людей с бледной кожей, одетых в причудливые наряды.

– Это детский атлас Урта, – произнес маг. – Он поможет тебе изучить рондийский.

Тот вечер стал для Рамиты новым пробуждением, гораздо более чудесным и духовным, чем что бы то ни было до этого. Эти символы содержали язык. Они содержали знания. Рамита прилежно повторяла звуки, соответствовавшие каждому из символов, пока Мейрос наконец не остался доволен. Затем он отложил книгу в сторону и возлег с ней – судя по всему, ради удовольствия, а не из чувства долга. В этот раз все прошло уже не так неприятно, а уходя, Мейрос оставил книгу ей. Крепко сжимая ее, девушка скользнула под одеяло. Книга занимала все мысли Рамиты. Когда картинки перед ее глазами начали плыть, она заснула.

С этого момента Рамита ехала в одной карете с Мейросом, чтобы продолжать учиться читать, оставив недовольную Гурию в одиночестве. Теперь за окном не было ничего, кроме песчаных дюн, напоминавших золотое море. На них не росло ни одного дерева, лишь время от времени виднелись камни, на которых грелись в солнечных лучах змеи и ящерицы и в чьей тени спали дожидавшиеся сумерек шакалы. Верблюды медленно двигались вперед. Это были спокойные и удивительно кроткие животные. В Аруна-Нагаре верблюды обладали крайне скверным характером, а хозяева добивались их покорности с помощью кнута и палки. Об этих же верблюдах явно хорошо заботились, и они вознаграждали людей за этакую заботу. Да и жару, спрятавшись в палатке, почти что можно было вынести.

Мейрос ехал, опустив капюшон, так что Рамита смогла его изучить. Его длинные жидкие волосы ему не шли, а борода выглядела так, что девушке все время хотелось ее подстричь. Взгляд мага был измученным, но, обучая Рамиту своему языку, он иногда улыбался. Он извинился перед ней за то, что не ускорил их путешествие, прибыв на воздушном корабле. По его словам, это привлекло бы слишком много внимания. Девушку этот факт совсем не огорчил: она никогда не видела легендарных летающих кораблей, а мысль о том, чтобы подняться на одном из них в воздух, заставляла ее цепенеть от страха.

Страх же Рамиты перед мужем постепенно ослабевал. За полупрозрачными занавесками повозки они могли говорить свободнее. Рамита обнаружила, что, несмотря на свою неразговорчивость, Мейрос был терпеливым человеком, а расслабившись, он казался моложе.

– Это все пустынный воздух, – ответил он, когда девушка набралась смелости ему об этом сказать.

Впрочем, Рамита подумала, что дело, скорее, в том, что он смог на время оставить свои заботы.

Мейрос учил ее не только языку. Он научил ее мантре, короткому напеву, позволявшему помешать магам читать ее мысли. Эта защита не была долговременной, но ее должно было хватить для того, чтобы успеть обратиться за помощью. Способность этих людей делать подобные вещи очень пугала девушку, поэтому она последовательно практиковала, стараясь концентрироваться на мантре, что бы ее ни отвлекало. Мейрос также научил мантре Гурию, которая быстро ее запомнила.

Также Рамита узнала кое-что о месте, куда они направлялись.

– Гебусалим – это священный город амтехцев, – сказал ей маг. – Один из трех самых священных. Еще одна причина, по которой они так недовольны рондийской оккупацией. Город был крупным даже до строительства Моста.

Он рассказывал Рамите о дхассийских султанах и войнах прошлого, однако девушку больше интересовало настоящее.

– Кто такая эта Юстина, которую ты иногда упоминаешь?

Мейрос на мгновение замолчал.

– Юстина? Она – моя единственная дочь, ребенок моей второй жены.

– Она живет с тобой? Сколько ей лет? Она замужем? У нее есть дети?

Мага этот поток вопросов, похоже, позабавил.

– Да, она живет со мной, но у нее собственное жилье, так что она приходит и уходит, когда ей вздумается. Нет, она не замужем; полагаю, у нее есть любовники, но это не мое дело. Детей у нее нет: зачать нам, магам, увы, не так просто, и производим потомство мы редко. Что до возраста… – он посмотрел ей прямо в глаза. – Юстине сто шестьдесят три года.

У Рамиты внутри все похолодело. Было так просто забыть, что маги отличались от других людей. Помолчав, Рамита спросила:

– Как она выглядит?

На мгновение Мейрос задумался.

– Полагаю, она выглядит как типичная тридцатилетняя женщина, – ответил он. – У нее длинные черные волосы и бледная кожа. Ее считают красавицей, вполне очевидно, что она пошла в мать, – добавил он с самоиронией.

– А что случилось с твоей женой? – не отставала Рамита.

– Она умерла от старости, сорок лет назад, – произнес маг, глядя куда-то вдаль. – Она была дочерью еще одного последователя Коринея. Мы поженились, когда я поселился в Понте.

– Кем был Кориней? Разве он не ваш бог?

Мейрос покачал головой:

– Нет. Во всяком случае, не в то время. Позже Барамитий и ему подобные сделали из него бога, а для меня он был просто Йоханом – немного сумасшедшим, непонятным, обладавшим неотразимой харизмой, но совершеннейшим человеком. Он несколько раз полностью изменил мою жизнь. Я был младшим сыном брицийского барона без каких-либо перспектив в жизни, кроме карьеры в легионах. Йохан пришел в нашу деревню и увлек меня за собой. Это было во времена Римонской Империи, и все мы тогда исповедовали солланскую веру. Друи учили нас, что спасение можно найти, следуя собственным видениям, так что странствующих проповедников хватало. Я услышал, как Йохан Корин говорил на рыночной площади о свободе и равенстве, и меня это привлекло. Он описывал мир, которым будут править любовь, истина и понимание. О мире мечты. С ним были его женщина, Селена, и еще дюжина последователей. В тот же день я, отринув жизнь, уготованную для меня моей семьей, присоединился к ним. Мне тогда было всего тринадцать…

Несколько лет мы бродили по Рондельмару, обучая людей Йохановому толкованию солланской веры. Мы спали в полях, под деревьями или на окраинах тех городов, чьи власти отказывались нас впускать. Впрочем, другие города были нам рады, так что число последователей Йохана росло. Вскоре нас уже были десятки, затем – сотня, а к весне наши ряды насчитывали уже двести человек, и это число с каждым днем возрастало. Повсюду люди шепотом произносили новое слово: «Мессия», что означает «спаситель». Корин стал Коринеем; люди говорили, что он приведет к лучшей жизни здесь, на Урте. Высшие офицеры легиона стали опасаться нашей численности, а когда начались проблемы и погибло несколько наших, Йохан лично вмешался и убедил командира прекратить насилие. После этого мы стали слышать истории о чудесах и великих деяниях – вздор, разумеется, однако к середине лета нас уже было больше тысячи. Речи Йохана – Коринея – начали становиться все более и более напыщенными: он рассказывал о видениях, ниспосланных ему Солем и Луной. Селена объявила, что Соль и Луна преобразили их с Коринеем, сделав братом и сестрой, и стала называть себя «Коринеей». – Мейрос покачал головой. – Теперь это кажется почти что забавным. Бойся людей, утверждающих, что они говорят от имени Бога, жена. Они однозначно лгут. Большинство величайших лжецов в мире утверждают, что их устами говорит Бог.

– Но жрецы…

– Особенно жрецам! Никогда не доверяй жрецу и никогда – никогда – не доверяй магу, утверждающему, что его дар идет от Кора, Ахма, Соля или кого-либо еще. – Он погрозил ей пальцем. – Никогда!

– Но вы получили свою магию от вашего бога. Так сказал мне гуру Дэв.

На самом деле гуру Дэв говорил ей, что маги получили свою силу от демонов Хеля, однако девушке казалось, что сейчас упоминать об этом неразумно.

Мейрос рассмеялся:

– Ха… Ну да… Церковь Кора сумела неплохо воспользоваться этим маленьким мифом. – Он наклонился вперед. – Тайна гнозиса скрывается в созданном Барамитием предмете под названием Скитала Коринея. Барамитий отлично разбирался в тайнах и зельях. Он был первым из последователей Корина. Алхимиком. Настоящим чудотворцем. Он открыл жидкость, которую назвал амброзией. Каждый, кому удавалось выпить ее и выжить, получал способность гностически управлять природой. В ту ночь я не видел никого из богов.

Охваченная смятением и любопытством, Рамита взглянула на него.

– Значит, ты видел демонов Хеля? – спросила она, не думая, и тут же едва не проглотила язык от страха перед собственными словами.

К ее огромному облегчению, Мейрос лишь вновь рассмеялся.

– Нет, и ангелов тоже не видел. Я никогда не видел ни демонов, ни ангелов, жена, и не ожидаю увидеть, – от души хохотал он. – Гнозис не имеет никакого отношения к кому бы то ни было из богов, понимаешь?

Мейрос со значением указал на нее пальцем, а затем замолчал, уставившись на него так, словно его самого забавляла собственная оживленность. Рамита ощутила к нему странную теплоту. Маг напоминал ей гуру Дэва.

– Нет, Скитала не имеет никакого отношения к религии, – вновь заговорил он. – План Йохана Корина заключался в том, чтобы открыть наши разумы Богу с помощью напитка – эта идея пришла ему в голову после того, как он принял сидийские опиаты, что само по себе говорит о том, в каком состоянии он был. Барамитий принялся за работу, стремясь воплотить видение Йохана в реальность. Он даже проверял свои экспериментальные отвары на других последователях. Некоторые из них умерли, но Йохан скрыл это, чтобы защитить его. Лишь годы спустя я узнал о его экспериментах, и это привело меня в ужас. Как бы там ни было, Барамитий наконец нашел то, что искал, и получил позволение дать выпить зелья всей пастве.

В назначенную ночь Корин сказал нам, что мы должны испить вина богов и вознестись им навстречу. Лагерь окружил легион, прибывший по наущению каких-то паникеров из близлежащего городка, однако Кориней был непреклонен, заявив, что церемония должна состояться. Это происходило в северном Рондельмаре. Стояла поздняя осень, так что в тот день все вокруг благоухало. В глуши начинали выть волки, но мы, обвешавшись цветочными гирляндами, слонялись пьяные по округе. Кориней заплетавшимся языком произносил речь о жертвенности, любви и спасении, пока нам раздавали амброзию. Каждый получил всего каплю, и по знаку Коринея мы поднесли чаши к губам и выпили ее. Со всех сторон к лагерю приближались легионеры.

Жидкость шла от желудка к сердцу медленно, вызывая огромную слабость. Мы все рухнули, оставаясь в сознании, но не имея возможности ничего предпринять. Для меня все замерло и увеличилось в размерах; я мог разглядеть даже то, что у лучей лунного света разные цвета. Мы проваливались все глубже. Свет становился более слабым и каким-то рассеянным. Он словно обволакивал наши тела. Я услышал, как кто-то чрезвычайно медленным, низким голосом звал свою мать. «Мать?» – подумал я и внезапно увидел свою собственную мать так ясно, словно был рядом с ней. Сидя за своим столом в сотнях миль к югу, она глядела в пустоту, выкрикивая мое имя. Повсюду вокруг меня голоса шепотом звали своих родителей, братьев, сестер, детей – всех тех, кого они покинули, присоединившись к пастве Йохана. Возможно, все они видели их так же, как я видел ее.

Но затем все изменилось. На смену слабости пришла боль. Вся тысяча, как один, закричала в агонии. Боль усиливалась. Она была такой, словно когти разрывали нас изнутри, и продолжалась, пока мы больше не смогли ее выносить. Некоторые потеряли сознание, кто-то испустил дух. Я лежал, вцепившись в руку девчонки, находившейся рядом со мной, упираясь другой рукой в землю. Однако именно рука этой девчонки была тем, что позволяло мне оставаться в сознании, позволяло сохранить рассудок. Ощущение было таким, словно земля разверзлась под нами и мы падали в темноту. Но одни мы оставались в этой темноте недолго. Теперь нас окружали лица мертвых, людей, которые были мне знакомы: те, кто умер в пути, отправившись с Йоханом, те, кого я знал в детстве. Поначалу они ничего не говорили – лишь выли, идя на нас и выставив вперед свои призрачные руки так, словно желали нас схватить. Я воззвал к Солю, прося его о защите, и каким-то образом на моей груди появилась кираса, а в руке у меня возник меч. Закрывая девчонку собой, я рубил призраков, отгоняя их прочь. Вокруг я видел, как другие делают то же самое или что-то похожее. Некоторые жгли призраков огнем, другие отбрасывали их бледным светом или порывами ветра. Но многие из нас погибли, беспомощные, не в силах найти способ защититься, как его нашел я и подобные мне. Я дрался как бешеный, в отчаянии рубя направо и налево… А затем призраки вместе с тьмой исчезли и мы оказались выброшены из этого ужасного моря на холодные берега дневного света. Нагие, мы лежали среди моря трупов.

Мейрос содрогнулся от этого воспоминания.

– Я очнулся, прижимая к себе ту девчонку, ставшую впоследствии моей первой женой. Рядом лежал молодой мужчина, мой хороший друг. Его тело было скрючено, глаза широко распахнуты, а лицо замерло в немом крике. За ним лежали еще два мертвеца. Затем я заметил живого человека. Выжившие начали с трудом подниматься. Уцелело не больше половины из нас. Остальные были мертвы либо обезумели. Все взгляды устремились к центру лощины, где был наш вождь. Йохан с Селеной лежали неподвижно, и даже оттуда, где находился я, было видно, что он весь залит кровью. Кто-то запричитал, и Селена села. Она подняла свои окровавленные руки и обернулась к лежавшему рядом с ней телу. Мне никогда не забыть звук ее крика. Прямо посреди преображения она, одолеваемая каким-то видением, пронзила сердце своего любовника кинжалом.

Рамита почувствовала, как к ее горлу начинает подкатывать тошнота. Она предпочла бы, чтобы Мейрос прекратил свой рассказ, но он так погрузился в прошлое, что едва ли видел ее.

– Помню, как кто-то попытался схватить ее, – продолжал маг свой рассказ, – но она ударила его рукой, и ее превратившиеся в ножи пальцы рассекли ему горло. Она скрылась прежде, чем кто-либо успел ее остановить. Наш Мастер был мертв, а его любовница сбежала. Мы думали, что утратили рассудок. Я видел, как один человек молитвенно воздел руки к небесам и из его пальцев ударил огонь. У другого из глаз лились слезы, превращаясь в кольца, плававшие вокруг его головы, образовывая нимб из соленой воды. Какая-то женщина взмыла вверх. При виде того, как ее ноги оторвались от земли, у нее началась паника. Меня же волновала лишь безопасность девчонки, которую я спас. То, что мы пережили вместе, связало нас на всю жизнь. Меня окружал свет, а у моих ног начинал строиться каменный барьер. Повсюду каждый из выживших бесконтрольно творил чудеса, и в начавшейся неразберихе некоторые убивали товарищей случайными мыслями; другие, утратив контроль, уничтожали сами себя, воспламеняясь или превращаясь в камень. Это был хаос – Хель и Урт.

И в самый разгар этого легионеры, пять тысяч бойцов, ринулись на нас прямо из тумана. После приема зелья Барамития выжило около шестисот из нас. Примерно сотня полностью обезумела, а еще сто не проявили никаких магических способностей. Оставшиеся же четыре сотни, открывшие в себе магические силы, почти не могли их контролировать; нам было известно лишь, что, похоже, если мы о чем-то думали, это происходило. Но когда легионеры нас атаковали, мы сумели обнаружить в себе концентрацию и волю к сопротивлению.

Мы уничтожили их с помощью чистой силы стихий. Огня, земли, воды, ветра и чистой энергии. Тогда у нас были лишь они; более утонченная магия появилась позднее. Эта первая битва была настоящей резней, и я не был единственным, кого после нее стошнило; некоторые из нас поклялись никогда больше не использовать такие силы, чтобы убивать. Однако Барамитий и Сертен, ставший первым рондийским императором, упивались победой: для них это была Цель, обещанное Коринеем спасение. Сочтя себя юными богами, они поклялись уничтожить Римонию и править миром. Они решили пойти таким путем, но к тому времени я и многие другие их покинули.

Рамита наконец смогла вдохнуть.

– И что ты сделал? – прошептала она.

– Я ушел. Я никогда не был жестоким человеком, и то, что мы совершили, вызвало у меня настоящее отвращение, даже несмотря на то, что первыми напали не мы. Я взял спасенную мной девчонку за руку. Кто-то спросил, куда я направляюсь. «Куда угодно, где нет крови», – ответил я. Некоторые последовали за мной. Спотыкаясь, мы шли по усеянной трупами лощине, переступая через сожженных солдат, оторванные конечности и обезглавленные тела. Смерть была повсюду. Проповедовавшая мир паства Йохана Корина превратилась в безжалостную шайку, обладавшую чудовищной силой. Но мы ушли. За мной последовало около сотни. Еще примерно сотня, не проявившая способностей, была изгнана, так что они тоже ушли, но не со мной. Оставшиеся разрушили Римонскую Империю, создав свою собственную. Благословенные Три Сотни.

Мейрос глубоко вздохнул.

– Единственным выбором для тех, кто пошел со мной, оставалось бегство. Мы прошли через леса Шлессена и равнины Сидии. Разумеется, по пути нам пришлось сражаться – где бы мы ни оказывались, местные племена видели в нас лишь беспомощных странников и пытались захватить нас в рабство. Ненасилие – красивый идеал, но в этом мире оно практически невозможно. Но, по крайней мере, мы не участвовали в той резне, которую Сертен устроил в Римонии. Мы были выше этого.

Взглянув на Рамиту, он произнес:

– Я больше не хочу об этом говорить, жена. Не сейчас.

Какое-то мгновение он выглядел усталым стариком, чей дух был давно сломлен и который продолжал двигаться лишь благодаря пустой надежде на продолжение существования. На миг Рамита ощутила желание обнять его и попытаться утешить.

– Мне не нужна твоя жалость, девочка! – рыкнул он внезапно. – Возвращайся в свою повозку. Я бы предпочел побыть один.


На следующее утро они достигли северного края пустыни. После смены верблюдов на лошадей скорость передвижения резко возросла. Дни сливались воедино, а они все мчались по бесконечным каменным дорогам, зачастую не сбавляя темпа даже ночью. Мейрос продолжал учить Рамиту языку, но эта наука давалась ей непросто. Маг больше не навещал ее в постели, а когда они останавливались в каком-нибудь городке, он запирал девушек в их комнатах, покрывая двери и окна светящимися узорами, которые называл оберегами. Они должны были защищать обеих, но единственным видимым для Рамиты эффектом было то, что двери искрили, когда их открывали.

Так они проехали три недели, минуя крупные города и ночуя в полях. Но как-то во второй половине дня дремавшую в повозке Рамиту нежданно-негаданно разбудила Гурия. Неистово тормоша подругу, она кричала не своим голосом:

– Мита! Мита! Смотри! Йос говорит, это Гебусалим!

Она отодвинула занавеску, и их глазам открылась поистине сказочная долина: все было залито светом окон, светильников и факелов. В окружении шпилей дворцов высился огромный Дом-аль’Ахм. Девушки видели высокие городские стены, широкие дороги, освещенные мерцавшими белыми фонарями. Выглядевшие крошечными фигурки людей спешили туда-сюда, напоминая встревоженный муравейник. У Рамиты перехватило дух.

– Гебусалим, – выдохнула она.

Ее новый дом.

Гурия заключила ее в объятия.

– Мы здесь – мы приехали! Боги, я думала, что этому путешествию не будет конца. Я так счастлива!

Глядя на ее раскрасневшееся оживленное лицо, Рамита подумала: «Да, сестренка, я это вижу. Мне тоже хотелось бы чувствовать что-то подобное. Я-то была бы счастлива развернуться и отправиться домой…» Впрочем, она старалась выглядеть довольной.

Запутанные улочки были полны народу, так что Йос и его люди не теряли бдительности. Шум рынка оглушал. Повсюду шныряли рондийские солдаты в красно-белой форме с золотыми фибулами на плащах: имперские легионеры из Рондельмара, коротко объяснил Рамите Мейрос. Они выглядели мрачными и суровыми. Девушка видела, как один из них грубо отшвырнул замешкавшегося у него на пути местного жителя. Некоторые легионеры узнавали капитана Кляйна; когда они обращались к нему, Рамита слышала некоторые рондийские слова, коим ее научил Мейрос, и по ее телу бежала легкая дрожь, смутное ощущение связи с незнакомым местом.

– Смотри! Мы почти у городских ворот! – воскликнула Гурия. – Вдруг это та самая улица, на которой мой отец сражался с магами, а Испал спас его?

Рамита попыталась сопоставить увиденное с эпизодом из рассказа отца, но было слишком темно, да и ехавшие верхом солдаты мешали разглядеть картину целиком. Она видела худых, костлявых кешийцев и более округлых и светлокожих дхассийцев, называвших себя «гебусалимцами», подчеркивая свое отличие от деревенских соотечественников. Особенно внимательно девушка всматривалась в белые лица рондийских торговцев, расхаживавших по базарам в сопровождении стражников, многие из которых, как она заметила, были местными. И ни одной женщины вокруг!

– Здесь что, только мужчины? – спросила она Гурию.

– Женщины, должно быть, дома, готовят, – ответила девушка-кешийка. – Но смотри, вот одна! – Она указала на фигуру в черной накидке, шмыгнувшую в дверь какого-то дома. – Бекира, фу!

Обе девушки застонали, вспомнив легкие пестрые наряды Лакха. В Баранази Гурия большую часть времени одевалась как омалийка. Здесь же им обеим придется ходить в бекирах – полностью скрывающих своих владелиц амтехских накидках для появления на публике, названных в честь савана жены Пророка, родившейся в Гебусалиме. Такая перспектива казалась им мрачной.

Было уже далеко за полночь, когда они доехали по петлявшему бульвару до Восточных ворот. Стражники пропустили их немедленно, и они въехали во внутренний город. Там женщины-гебусалимки встречались чаще. Они тоже носили накидки, а вот их головы не были покрыты. Их лица выглядели бледно-золотыми, а черные волосы они собирали в замысловатые прически. Многие из них шли под руку с подвыпившими рондийскими солдатами. Вокруг теснилось множество трактиров, откуда воняло элем и доносились странные песни.

– Что это за шум? – окликнула Гурия Кляйна.

– Шлессенские застольные песни – добро пожаловать в Гебусалим, выгребную яму Урта! – рассмеялся он, с трудом продвигаясь сквозь толпу сыпавших непристойностями вояк и местных женщин, одна из которых обнажила свою грудь цвета карамели. Она дико хохотала и все время норовила упасть, а двое мужчин, стоявших на ногах не намного тверже, чем она сама, пытались удержать ее в вертикальном положении.

Картина шокировала Рамиту.

– Это место – гнездо порока, – сказала она с отвращением. – Ты видела ту женщину? Это священный город! – крикнула девушка в окно.

Двое спутников женщины обернулись, а она сама захохотала еще громче. К ужасу Рамиты, один из солдат зашагал прямо к ней, но Йос Кляйн гаркнул:

– Дорогу лорду Мейросу!

Люди немедленно расступились.

Больше толпа им не мешала. Они въехали в переулок, и перед ними возникла высокая белая башня. Освещенная лучами растущей луны, она сверкала на фоне темного неба подобно огромному клыку. Загремели цепи, и тяжелые ворота распахнулись. В окнах выстроившихся вдоль переулка домов появились лица любопытных, которые, впрочем, исчезли, стоило каравану въехать во двор. Их повозка остановилась у ступеней, спускавшихся почти к самым внушительным воротам из дерева и железа. Их окружила толпа слуг и конюхов, метавшихся среди раздраженных лошадей.

Кто-то открыл дверь повозки девушек и помог им выбраться наружу. Мейрос уже успел выйти и говорил с маленьким лысым человечком. Услышав, как девушки нетвердо ступили на землю, они оба обернулись.

– А, – пропел лысый льстиво, – должно быть, это новая госпожа Мейрос!

Он говорил по-кешийски, но с заметным акцентом. Какое-то мгновение Рамита недоуменно смотрела на него, пока наконец не вспомнила, кем была предыдущая госпожа Мейрос. Она протянула лысому руку. Тот поцеловал воздух над ней, не коснувшись руки девушки ни губами, ни пальцами.

– Индранская красавица, милорд, – сказал он Мейросу так, словно оценивал кобылу.

– Это мой камергер Олаф, жена, – произнес маг. – Он покажет тебе твои комнаты.

Олаф жеманно улыбнулся Рамите, а затем взглянул на Гурию и облизал губы.

– Вы приобрели двух, милорд? Индранки выходят замуж парами?

Камергер ухмыльнулся.

– Ее служанка, – коротко ответил Мейрос.

Он обернулся к возникшей из тени высокой фигуре в темно-синей мантии.

– Дочь.

Та сделала реверанс.

– Отец, – послышался глубокий голос. В нем звучала прохлада. – Вижу, ты вернулся из своей торговой экспедиции. Удалось заключить какие-нибудь сделки?

– Не груби, Юстина, – вздохнул Мейрос. Рамите, не видевшей его три дня, он показался ужасно усталым, как будто возвращение в Гебусалим начисто лишило его той живости, которую он демонстрировал в пустынях. – У меня новая жена. Ее зовут…

– Да мне все равно, как ее зовут! – рявкнула Юстина. – Ты что, таки впал в маразм, дурень ты старый?! Я чуть с ума не сошла, гадая, что ты делаешь! Исчез, не сказав ни слова, не сообщив, как с тобой можно связаться, а теперь выясняется, что ты сватался?! Во имя Кора, отец! Индранка! Что ты вообще творишь?! У тебя помутился рассудок?! Весь орден не может поверить своим глазам и ушам!

Под капюшоном мантии мелькнуло лицо Юстины. Оно было цвета слоновой кости, а плотно сжатые губы его владелицы презрительно искривились.

– Спокойствие, дочь. Я не…

– Ха! Выживший из ума старик – вот ты кто!

Вихрем развернувшись, она исчезла из виду.

Тяжело вздохнув, Мейрос обернулся к девушкам.

– Прошу прощения за поведение моей дочери, – сказал он Рамите. – Она иногда бывает такой нервной и несдержанной, как только что.

Рамита не поднимала глаз.

– Пойдем. – Мейрос подвел их к закрепленной на стене резной деревянной панели, на которой виднелось нечто, похожее на дверные ручки, покрытые еще более причудливой резьбой. – Знаю, что вы устали, но слушайте внимательно: у этого дворца есть несколько уровней защиты от гнозиса. Я все объясню подробнее, когда вы отдохнете. А пока вам достаточно знать, что я даю Рамите третий уровень доступа, позволяющий входить во все помещения, кроме моей башни. У тебя, Гурия, будет четвертый уровень: то же, что у Рамиты, кроме доступа в мои личные покои. Жена, возьмись за третью ручку слева так, словно хочешь повернуть ее. Ухвати ее крепко и держись. Будет немного больно, но Олаф даст тебе мазь.

Маг поднял левую руку, и Рамита впервые за все время заметила на ней едва различимый узор из шрамов. Девушка содрогнулась, но все же нехотя ухватилась за ручку тоже левой рукой.

Мейрос коснулся вставленного в панель над ручками драгоценного камня и закрыл глаза. Он что-то прошептал, и внезапно по руке Рамиты прокатилась обжигающая волна. Взвизгнув, девушка отдернула руку, но Олаф перехватил ее прежде, чем Рамита успела сжать кулак, и нанес на ее пылавшую ладонь маслянистый крем с ароматом алоэ. Сквозь выступившие слезы девушка разглядела появившийся на ее коже багровый орнамент.

Гурия выглядела определенно недовольной, но все перенесла стоически. Пробормотав что-то о Юстине, Мейрос оставил девушек на попечение камергера.

Глядя, как старый маг спешит на поиски своей дочери, Олаф сдавленно смеялся. Затем, придя в себя, он произнес:

– Идемте, дамы. Позвольте мне проводить вас в ваши комнаты.

Рамите предоставили просторные апартаменты на верхнем этаже здания. В них все было отделано белым мрамором. Олаф сказал, что камень остается прохладным даже под самыми жаркими солнечными лучами. Слуги принесли их багаж, а смуглая беременная женщина наполнила медную ванну водой, струившейся в клубах пара из вмонтированной в стену трубки.

– Водопровод с горячей водой, – буднично пояснил Олаф, давая понять, что подобное чудо давным-давно стало здесь обыденным.

У каждого из окон, откуда открывался вид на двор с прудом и фонтаном, стояли маленькие диванчики. Даже уборная была диковинной: сиденье с мягким кольцом вместо привычной дыры в полу. Рамита гадала, следовало ли садиться на кольцо или же забираться на него с ногами, – и то, и другое казалось возможным, правда, девушка стеснялась спросить. Спальня оказалась настолько огромной, что одна лишь кровать с балдахином заняла бы всю ее комнату в Баранази.

От внезапного воспоминания о доме на глаза Рамиты навернулись слезы, и она обняла Гурию. Олафа ее грусть явно озадачила.

– Она устала, – шепнула Гурия. – Можете идти. Я о ней позабочусь.

Какое-то мгновение Олаф выглядел встревоженным, а затем понимающе кивнул. Гурия отвела Рамиту к ванне и помогла ей туда забраться. Лицо девушки-кешийки сияло от удовольствия, а вот Рамиту охватила неизъяснимая апатия.

– Я скучаю по матери. – Эти слова прозвучали наиболее близким к реальности описанием того, что она чувствовала. – И по Казиму.

– Глупенькая, – прошептала Гурия. – Мы приехали в Рай. Я вообще ни по чему не скучаю.

15. Гамбит мага

Отрасли гнозиса

Существуют четыре основных отрасли гностической науки. Это области, в которых на первое место выходит личность мага, влияя на то, в каких типах гнозиса он будет наиболее компетентен. Говорят, что склонности мага отражаются в том, каким человеком он является. Это действительно так. Приведем очевидный пример: маги со вспыльчивым темпераментом часто становятся огненными магами. Однако нельзя забывать, что иногда склонности проявляются не столь прямо: не все огненные маги вспыльчивы, ведь огонь бывает разным. Недостаточно знать склонности врага – нужно еще и понимать его душу.

Источник: Ардо Актий, ученый, Брез, 518

Брохена, Явон, континент Антиопия

Декор 927

7 месяцев до Лунного Прилива

Елена назвала свой одномачтовый боевой ялик «Серой птицей». Она установила на нем резную носовую фигуру и добавила в лак пепла, чтобы придать его корпусу нужный цвет. Крылья ялика были закреплены на шарнирах, что обеспечивало ему больше устойчивости и легкости в управлении – разумеется, если уметь с этим обращаться. Он был шестьдесят футов в длину – достаточно маленький, чтобы им мог управлять один человек, и достаточно большой, чтобы принять на борт трех пассажиров. Елена вела ялик в ночном небе на запад, к Брохене. Лучи растущей луны освещали лица ее смотревших по сторонам спутников, уже давно преодолевших любой страх перед полетом. На носу сидел джхафийский воин Артак Юсайни. Представляя его Елене, Харшал сказал: «Он говорит и по-джхафийски, и по-римонски, донна Елена, он верный и он – убийца».

В мягкие черты лица Артака жизнь вплела щербатую улыбку. Его борода была клочковатой, а кожа – покрытой розоватыми пятнами, оставшимися после какой-то болезни. Артак не выглядел убийцей, но вот ножей у него под одеждой было больше, чем Елена могла сосчитать. Он был счастлив поработать с магом. «Если Ахм наделил вас, белокожих, магией, то явно не для благих дел, – сказал он ей. – Значит, она – просто оружие, как и мои ножи. Так что давайте отправимся в Брохену и проткнем пару Горджо». Произнеся это имя, он сплюнул.

Перед мачтой сидел Лука Фустиниос, легионер Нести. Он был на голову ниже Елены, однако его крепко сбитая мускулистая фигура наводила страх на всех остальных борцов; Лука считался среди них лучшим. Он бегло говорил на джхафийском после того, как отсидел срок в тюрьме за то, что задушил одного мужчину, не поделив с ним женщину. Несмотря на свою репутацию и уголовное прошлое, Лука обладал веселым нравом и был безоговорочно верен Нести.

Перед Еленой сидел Лоренцо ди Кестрия. «Я отправляюсь в Брохену убивать магов, – протестовала она, узнав, что Лоренцо хочет лететь с ней. – Мне нужны убийцы, а не благородные рыцари. Лоренцо слишком мягок. Он может нам помешать».

«Я не могу отпустить вас одну с этой парочкой, донна Елена, – парировал рыцарь. – Они оба – преступники. Я поеду хотя бы просто для того, чтобы прикрывать вам спину и стеречь ялик».

Сэра сочла его доводы более вескими. Впрочем, Елена не могла не признать, что было приятно поболтать в пути с кем-то знакомым, хотя и опасалась реакции Лоренцо на то, что он мог увидеть.

– Гора Тиграт, – сказал Лоренцо, указывая на огромные очертания на севере. – Брохена близко, миль тридцать, наверное.

Елена кивнула. Маленькое суденышко накренилось, и Лука Фустиниос схватился за борт. Он оглянулся на Елену, чтобы убедиться, что это был запланированный маневр, а не начало падения. Она успокаивающе помахала ему рукой.

– Я посажу нас к западу от города, подальше от озера, – сказала Елена своей команде. – После этого нам нужно будет двигаться быстро: я хочу оказаться за городскими стенами к рассвету. Наша первая цель – Арно Долман – будет поблизости, укрепляя внешнюю линию обороны.

Арно Долман в первую очередь являлся земляным тауматургом. Он был большим, сильным и в основном спокойным, хотя мог и выйти из себя, если его допекали. Елене доводилось видеть, как он поднимал своими огромными мускулистыми руками гранит, словно то был песок, и формовал его, будто глину. Арно вызывал у Елены симпатию, и она жалела, что теперь они стали врагами. Он был единственным членом команды, сражавшимся вместе с ней во время Мятежа. А вот новые рекруты Гурвона ей не нравились: все они были талантливы, но их поведение граничило с психозом.

Убрать Арно с дороги первым следовало потому, что его таланты были связаны с практическими и осязаемыми аспектами гнозиса. Если Елене удастся осторожно его изолировать, он не сможет предупредить остальных. Случись это, ей будет сложнее напасть исподтишка. Впрочем, все по порядку: сначала разберемся с Арно

Елена вновь начинала ощущать себя прежней. Она думала о слабых местах целей, планировала убийства. Когда ей удалось спасти Сэру и Тимори от Самира, она почувствовала, что становится другим человеком. И этот человек ей нравился больше, однако для такого задания он не подходил. Сейчас ей была нужна старая Елена, бившая в спину врагов, жертвовавшая друзьями и наслаждавшаяся головокружительной жизнью на грани. Пять целей – и она сможет убрать эту Елену подальше, как платье, из которого выросла, и никогда больше ее не доставать.

Ради такого стоило жить. Загнав эти мысли поглубже, она сконцентрировалась на Арно. Вспомнила его кустистые брови и тяжелое лицо, которое ей доводилось видеть и улыбающимся, и хмурым. У Арно были бычьи плечи, но непропорционально тонкие ноги. Он был бесхитростным и в чем-то даже первобытным: простым, сильным, прямолинейным. И надежным. Прости, Арно, но, если ты не хотел идти против меня, тебе следовало отказаться от этого задания.


Весь день Арно Долман боролся с нарастающим гневом. «Почему тяжелая работа всегда достается мне, пока остальные прохлаждаются во дворце? – думал он. – И почему Гурвон поставил во главе Сорделла, если все, чем он занимается, – это таращится в будущее в своей башне или лебезит перед Альфредо Горджо. Ленивый, наглый аргундский слизняк. Новые рекруты тоже сопливые, мелкие уроды – никакой практической пользы. Как и от этой суки Ведьи тоже. Я единственный делаю здесь свою работу. А ведь мы должны укрепить этот дурацкий растянувшийся город, глаза бы мои его не видели, до начала треклятого похода».

Брохена являлась столицей, и люди слетались сюда, словно пчелы на мед. Она уже много лет как разрослась за пределы своих бастионов. Доробоны усилили стены, а Нести вновь их разрушили, позволив Альфредо Горджо войти в столицу силами десяти тысяч человек, не встретив сопротивления.

Что творит Елена? Зачем завалила Самира? Хочет, чтобы ей досталось побольше добычи? Это было бы вполне в ее, суки, стиле. Гурвон просто озверел; похватав всех, кого мог, он отправил их воздушным кораблем в Явон, и с момента прибытия сюда Арно занимался стенами. «Кто-то должен отстроить стены вокруг внутреннего города, Арно, и ты в этом деле лучший», – сказал Гурвон ему. Льстивый ублюдок. А что насчет помощи других? Держи карман. Гурвон свалил обратно в Брез по какому-то бредовому делу, оставив Сорделла и его педиков выписывать кренделя перед Горджо, пока Ведья, как обычно, шастала по мужикам.

Возможно, он плохо спал или что-то еще в этом духе, но сегодня все это раздражало его особенно сильно. Арно чувствовал, как его ярость начинает закипать. Используя ее, чтобы разжечь свой гнозис, он вновь запустил руки в камень, поднял его так, словно тот был ириской, придал ему форму и укрепил. С запада большую часть старого города уже окружала новая каменная стена – результат двух недель праведного труда, от которого Арно порой тошнило.

Занеся над головой каменный блок, который с трудом сдвинул бы индранский слон, он швырнул его аккурат на то место, где тот должен был стоять. Весь день Арно работал на грани, желая, чтобы его треклятые усилия наконец принесли хоть какой-то видимый результат. Гурвон сказал, что мелкие Нести все еще в Форензе, но что, если они уже выступили? Исключать такую возможность нельзя, особенно если в деле была замешана эта подлая девка Елена Анборн.

Арно плюнул, пожелав, чтобы можно было довериться хоть кому-то, кроме Гурвона. В старые времена вокруг царило чувство товарищества. Но не сейчас. Когда к ним присоединилась Ведья, все быстро покатилось в пропасть – сидийская ведьма была ядом в чистом виде.

Он яростно затряс головой. Откуда вся эта злость? Арно поднял еще один блок и швырнул его на первый, едва не пошатнувшись от усилия. Если он закончит эту секцию до заката… Маг вкладывал в работу все: гнозис, мышечную силу, волю. Мы должны успеть в срок, провались оно все в Хель! Арно прекрасно осознавал, что четверо охранявших его солдат смотрели на него с благоговением. Он безмерно гордился своими навыками. Да, смотрите на меня: вот на что способен настоящий маг.

Он по локоть погрузил руки в два огромных блока и, формируя их как тесто, соединил брылы в одну, приготовившись взяться за следующую. От напряжения у него начинала кружиться голова. Шумно вздохнув, Арно осмотрелся. Кóровы яйца, уже вечер. Он взглянул на грязные лачуги джхафийской бедноты и не заметил ни одного лица. Это было необычно. Испугались большого рондийского мага, да, мразь?

Потерев себе лицо, он застонал. Да что со мной не так? Обычно я таким не бываю

«Но нужно сделать еще», – прошептал голос внутри него. «Да, нужно», – подумал Арно. Он наклонился за еще одним блоком, таким же громадным, как предыдущие два, и едва не пошатнулся от усилия.

«Еще всего один», – увещевал его вкрадчивый шепот.

Чужой шепот.

Рукка! Все стало ясно: его изматывали как быка на эстеллейнской арене. Обернувшись, Арно заметил движущиеся тени, но успел лишь крикнуть «Берегись!», прежде чем маленькая фигурка, появившись за спиной у крайнего солдата, дернула того назад и рассекла ему яремную вену. Полетели черные в сумерках брызги крови. Остальные стражники попытались выхватить оружие, но другие тени метнулись к ним, ударив их в шею или под левую подмышку. Стражники упали, испуская дух. Ближайшая из атакующих скользнула к нему; у нее были выгоревшие на солнце светлые волосы, а ее глаза блестели.

– Елена. – Сука, я должен был понять. – Как давно ты…

– Весь день, Арно. – Ее голос был мягким, почти печальным. – Подстрекала тебя. Остались хоть какие-то силы для боя?

– Даже не сомневайся!

Он швырнул в нее огромный камень, но усилие заставило его пошатнуться. Камень врезался в квадратный столб, обрушив часть стены, которую Арно только что возвел. А Елены уже и след простыл.

Сзади! Он нанес молотом круговой удар, который едва не снес вновь возникшей суке голову. Но все же молот просвистел над ней, и его вес увлек Арно за собой. Восстановив баланс, Арно взмахнул молотом. Удар скользнул по щитам Елены, но она его явно почувствовала.

Ха!

– Я достану тебя, Елена…

Он нанес еще один удар, но Елена, сделав сальто, спрыгнула со стены на крышу одной из лачуг. Сверкнув на нее глазами, Арно взмахнул рукой, сформировав из камней у ног Елены гностическую змею в три раза больше ее по размеру. Подняв облако пыли, змея возникла из земли, но Арно покачнулся от усилия. Его зрение стало размытым, и на какую-то секунду он увидел сразу трех Елен. Он ошеломленно моргнул, однако Елен по-прежнему было три. Змея бросилась на ту, что была по центру, но, не встретив ничего, кроме воздуха и иллюзии, врезалась в крышу лачуги. Змеиная голова раскололась. Из лачуги донеслись истошные вопли перепугавшихся джхафийцев.

Тем временем настоящая Елена уже бежала по каменной стене, едва касаясь ее. Арно крикнул безголовой каменной змее броситься на нее, но сука оказалась слишком быстра. Врезавшись в стену, конструкт Арно рассыпался в пыль. Маг попытался проследить за Еленой с помощью глаз и гнозиса, но как, если она мчалась сразу в трех направлениях? Треклятые иллюзии

– Не двигайся, сучья сафистка! – взревел он, потрясая молотом.

* * *

Держитесь от него подальше! – мысленно скомандовала Елена Лоренцо, Артаку и Луке. – Не стрелять!

Она скользнула вправо. Мы должны покончить с этим, пока ему не пришло в голову позвать на помощь. Отправив поток иллюзорных вспышек, чтобы запутать Арно, Елена по-кошачьи приземлилась ярдах в десяти от него и позволила ему себя увидеть.

– Вот ты где! – дико заорал маг, ничего не соображая от усталости. Он нанес удар молотом, но Елена уже была вне досягаемости. Показав Арно руку, наполненную гностической энергией, она ударила этой энергией по его щитам, мысленно крикнув своим людям:

Огонь!

Три арбалета выстрелили одновременно.

Будь Арно свежим, это не сработало бы: он был земляным магом-полукровкой устрашающей силы. Но Елена провела весь день, жаля его разум подобно комару, усиливая его страхи и изматывая его.

Ударив по щитам Арно, ее гностическая стрела перетянула всю их энергию вперед, и три арбалетных болта, ударивших с боков и сзади, не встретили сопротивления. Одна стрела попала ему в бицепс, пригвоздив руку к груди. Вторая вонзилась в шею, раздробив позвоночник. Третья вошла в живот. Арно рухнул с недостроенной стены на землю. Когда Елена достигла края стены, он, дернувшись, уже затих.

Трое ее людей осторожно посмотрели вниз. Елена легко спрыгнула, стараясь экономить и физические, и гностические силы. Остальные попрыгали вслед за ней и все как один шумно вдохнули.

Арно приоткрыл глаза. Из его горла донеслось бульканье, а изо рта потекла кровь. В ее голове зазвучали слова, причем столь ясно, будто он произносил их вслух:

Елена Я должен был тебя почувствовать.

Прости, Арно.

Она почти ощутила ужасающую боль, которую он испытывает.

Почему ты это сделала, Елена? Твоя доля что, была недостаточной?

Дело не в деньгах, Арно. Дело в любви и в том, что правильно, а что – неправильно.

Глаза мага немного расширились в неверии, но затем приступ агонии едва его не убил. Елена подняла руку, в которой пылало гностическое пламя.

Давай же, Елена. Убей меня

Прости, Арно. Пока еще нет.

Подняв меч, она перерубила его шею. Фонтаном ударила кровь, и голова Арно откатилась в сторону. Елена омыла свой жуткий трофей в целительном гнозисе, запечатав в голове достаточно крови, чтобы душа Арно оставалась запертой в его черепе, и стараясь не обращать внимания на его полные ужаса ментальные крики.

Стоявшие за спиной у Елены бойцы, заметив, что губы и глаза головы задвигались, громко вздохнули.

– Что ты делаешь? – спросил ее Лоренцо.

На его лице тоже читался ужас.

– Сейчас узнаешь.

Взяв голову, Елена завернула ее в водонепроницаемый кожаный мешок, прихваченный специально для этого, и забросила его себе на плечо. Лоренцо взглянул на нее, и она увидела, что его иллюзии в ее отношении начали угасать. Елена ощутила странное чувство потери. Из лабазов начали выглядывать лица. Появился джхафийский воин, один из связных Харшала. Молча отсалютовав Елене саблей, он вновь исчез.

Елена окинула взглядом своих людей:

– Ладно, один готов. Еще четверо.

– Кто следующий, госпожа? – тихо спросил ее Артак.

– Сорделл. Как и Арно Долмана, его будет легко найти. Ратт подобен человеку с чесоткой, которого зуд мучит так сильно, что он не может прекратить чесаться. Имя его чесотки – паранойя, и «чешется» он, вглядываясь в будущее.

– Он способен на такое?

Артак выглядел впечатленным. Лука сделал какой-то примитивный жест, призванный защитить его от злых сил.

– Многие маги способны, но это непросто и очень ненадежно. Я предпочитаю считать это способом четко все спланировать и систематизировать информацию. Перед нашим отлетом я сама попыталась заглянуть в будущее, чтобы составить свои планы наилучшим образом.

– В твоем видении нам повезло? – спросил Лоренцо.

– Ну, разумеется. Однако причиной этого могло быть и то, что поражение для меня немыслимо, и потому я не воспринимаю такие видения слишком серьезно. А вот Сорделл воспринимает: он – нервный тип, который не может и шагу ступить, когда Гурвон не держит его за руку. Он, должно быть, в ужасе от мысли о том, что что-то может пойти не так, когда его оставили за главного, потому он будет в Лунной башне, пытаясь уловить, в чем именно дело.

– Он увидит, что мы приближаемся? – спросил предусмотрительный Лука. – С помощью своих заклинаний?

– Возможно. Но маги обычно могут скрываться и друг от друга, и от духов, посланных следить за ними. Хороший прорицатель может играть с другим, скармливая ему неверную информацию.

– А вы – хорошая прорицательница, донна Элла?

Елена улыбнулась низкорослому римонцу:

– На самом деле лучшая, чем Сорделл, но я не люблю хвастать. Он думает, что я вообще не умею видеть будущее.

Лука окинул ее оценивающим взглядом, но не таким, каким мужчины обычно смотрят на женщин, а так, словно хотел увидеть силу, которую скрывала ее плоть.

– У вас есть хоть какие-то слабости, донна?

– Никогда не могу устоять перед хорошим сыром из Неббской долины.

Римонец усмехнулся и покачал головой, оценив шутку.

– А нет ли у вас слабости к мужчинам ниже себя ростом? – спросил он с ухмылкой.

Рассмеявшись, Елена махнула рукой:

– Обычно нет, но если вдруг появится, ты узнаешь об этом первым, коротышка.

До восхода было еще далеко, однако света звезд было достаточно, чтобы идти по запутанным улочкам. Елена задумалась, где сейчас Гурвон – даже быстрейший из воздушных кораблей не домчал бы его за такое время из Рондельмара в Понт.

– А что насчет нас троих, госпожа ведьма? – спросил Артак. – В ваших видениях мы пережили эту ночь?

Елена замерла. Ее беззаботность куда-то улетучилась.

– Даже не сомневайся, – солгала она. – Пойдем.

Днем внешние районы Брохены кишели патрулями Горджо, а с наступлением сумерек их отзывали обратно во Внутренний Город, чтобы усилить ночную охрану живших там бюрократов. Но Елена была иллюзионисткой, а ее люди двигались бесшумно, так что ко второму часу после заката они уже пришли на место. Все указывало на то, что никто не заметил смерти Арно Долмана.

Брохенский дворец имел квадратную форму, с четырьмя огромными башнями, прорезавшими ночное небо подобно шпилям собора. Башню Соля занимала королевская семья; Елена с детьми жили на ее верхних этажах. Золотая крыша башни светилась словно маяк; она была первым ориентиром, который замечали люди, направлявшиеся к столице через равнины. Башню возвели Доробоны в рамках амбициозных строительных планов, которые едва не разорили королевство. Свечение призрачной Лунной башни, чью крышу покрывал измельченный кварц, было более бледным. Верхний ее этаж оказался открыт всем ветрам. Елена указала на башню пальцем: вот где мог быть Ратт Сорделл, переживая из-за своих страхов. Командиры рыцарей королевской гвардии были в Ангельской башне, а в Нефритовой башне располагались гостевые комнаты для приезжих сановников. На самом верху, в тренировочном зале, находился Бастидо Елены.

Елена повела своих людей вверх прямо по стенам, создавая уступы с помощью земляного гнозиса. У подножия Ангельской башни она скользнула за спину часовому. Мелькнул клинок. Часовой упал, и Елена приглушила звук с помощью гнозиса. На вид ему было лет семнадцать, но Елена чувствовала лишь облегчение из-за того, что ей удалось прикончить его прежде, чем он их выдал. При виде мертвого стражника глаза Лоренцо сузились, и он встревоженно посмотрел на Елену. Впрочем, он занял место убитого, не сказав ни слова. Лука и Артак оттащили тело в сторону.

«Прости, Лори, но я никогда не была той, кем ты меня считал», – подумала Елена с сожалением. Сняв со спины кожаный мешок, она достала оттуда голову Арно Долмана. Глаза мага моргнули, когда она повернула ее к себе лицом. Арно ушел уже слишком далеко, чтобы говорить, но это было и не важно. Ведья однажды сказала ей, что сидийцы когда-то были охотниками за головами, считавшими, что, съедая мозг поверженного врага, человек получает его силу и знания; она говорила об этом так, словно все знала по собственному опыту. Для мага мозг был вместилищем гнозиса, и это означало, что слабеющие силы Арно Долмана находились в ее руках. Его разум затухал, но какое-то непродолжительное время она сможет управлять его силами, если ей хватит на это духу.

Елена окинула взглядом башню и стены: там виднелись часовые, однако ни один из них не стоял слишком близко – самодовольные Горджо считали, что враги далеко, и были уверены, что маги Гайла их защитят. Это было ошибочное мнение, и Елена намеревалась им это продемонстрировать. Она еще раз посмотрела на Лунную башню. Мать-Луна не освещала ее переливчатые стены, так что в свете звезд они выглядели не белыми, а серыми. Одной из первых вещей, которые Елена заметила, прибыв сюда четыре года назад, было то, что башни Брохенского дворца высотой более шестидесяти ярдов разделяло всего сорок ярдов. Улыбнувшись, она принялась за работу с головой Долмана.


Ратт Сорделл нервничал. Это было знакомое чувство, состояние непрекращающегося, тошнотворного беспокойства о том, что где-нибудь даст о себе знать какой-нибудь неожиданный фактор. Сейчас его беспокоили отношения с джхафийцами: надменное презрение лордов Горджо к народу, превосходившему их численностью в восемь раз, раздражало Сорделла. На протяжении всего ужина Альфредо Горджо, самодовольно поглаживая свою седую козлиную бородку, болтал о том, как после возвращения Доробонов его семья восстановит свое доминирующее положение. От его заносчивости мага просто выворачивало наизнанку.

Случались дни, когда Сорделлу хотелось, чтобы ему поставили задачу уничтожить Горджо, но затем он вспоминал, что ненавидит Нести не меньше, пусть и по другим причинам.

В какой-то момент он решил, что общество всех этих мелких лордов Горджо просто невыносимо. Встав, он зашагал прочь, ни разу даже не оглянувшись. Если это было «недипломатично», то пусть катятся на хрен. И Гурвон пусть тоже туда катится. Уехать в Брез на столь важном этапе их плана… Сорделл махнул рукой Бене с Терро, и его помощники вышли из зала следом за ним. Они совсем недавно выпустились из коллегии в Аргундии, и Сорделл лично их выбрал. Обоим еще не было и двадцати. Обеденный зал погрузился в тишину, но стоило Сорделлу и его помощникам скрыться из виду, шум голосов стал вдвое громче. Впрочем, магу было все равно. Из-за постоянных тревог он уже начал раньше времени стареть: его бледный лоб прочертили морщины, а волосы становились более редкими. Сорделл владел морфизмом и, прикладывая усилия, мог выглядеть моложе, однако это отнимало столько энергии, что он редко тратил время на подобное. Еще он обладал природным очарованием, но пускал его в ход не чаще – какое ему было дело до мнения людей ниже себя? Пускай низменные существа вроде Ведьи Смларск тратят свои силы на поддержание красоты; у Сорделла были более высокие цели. Сегодня ему требовалось общество звезд, а не жалких людишек. Ему нужно было заглянуть в будущее, чтобы увидеть, что предвещают последние события.

Он задумался, чем сейчас занимается Елена Анборн. Сорделл ненавидел ее, и у него было на то множество причин. Он ненавидел Елену за то, что она занимала в клике Гайла более высокое положение, чем он сам, несмотря на то, что была всего лишь полукровкой. Его от этого тошнило: он, Ратт Сорделл, чистокровный маг из древнего дома, был второй скрипкой после какой-то женщины лишь из-за того, что она раздвигала ноги для Гайла, вечно закрывавшего глаза на любые ее недостатки. Еще Сорделл ненавидел ее потому, что она постоянно копала под него, открыто выражая свое презрение каждый раз, когда он допускал хотя бы малейший просчет. Так что для него стало самым настоящим удовольствием увидеть, как она показала свое истинное лицо, предав их. Теперь наконец Гайл признал его своей правой рукой. Арно Долман никогда не был способен руководить, но Сорделл волновался, что Ведья могла отодвинуть его в сторону, использовав те же ухищрения, что и эта сука Анборн. Но, к счастью, здравомыслие Гайла взяло верх.

Отсутствие Гурвона тревожило его: а если что-то случилось? Он покосился на Бене и Терро. Они были довольно хорошими соблазнителями и шантажистами, умели убивать беспомощных копьеносцев, но для настоящего боя не годились – не против кого-то вроде Анборн. Всю неделю Сорделл напряженно вглядывался в будущее, но, даже несмотря на практически полную уверенность в том, что она засела в Форензе, его тревога росла.

Вход в Лунную башню охранял стражник по имени Фульс, собрат-аргундец. Его волнистые каштановые волосы были наполовину скрыты под традиционным коническим шлемом. Сорделл позволил Фульсу потянуться за ключами, но затем сам небрежным жестом открыл двери с помощью гнозиса. Магу нравились подобные небольшие демонстрации своего могущества; это ставило его выше окружающих, заставляя их нервничать: неплохая награда за то, через что ему приходилось проходить.

Бене засмеялся над одной из шуточек Терро. Сверкнув на них глазами, Сорделл жестом приказал поспешить и, охваченный нервозностью, без усилий взлетел по ступеням, оставив помощников позади.

В верхней комнате Лунной башни было три огромных окна. Казалось, они открыты небесам, однако в действительности на них висели постоянные обереги, не дававшие проникать внутрь ни птицам, ни насекомым, ни даже ветру. Прорицанием лучше всего было заниматься в звездном свете, ведь его техники основывались на потоках энергии и их прерывании. Сорделл писал об этом в своей дипломной работе в коллегии… О, как же он скучал по коллегии! Все шло к тому, что он займет место ректора, но случился прискорбный инцидент, когда его застигли практикующим некромантию. А ведь это были всего лишь сироты, даже не настоящие дети… Сколько же лет он потерял, занимаясь не пойми чем, пока его не нашел Гайл, вернув ему амулет и дав новую цель. Гайл заслужил верность Сорделла, став его другом и ценя так, как он того заслуживал. Однажды он займет место Гайла – когда тот выйдет в отставку. В отличие от других, Сорделл готов был ждать. Остальные строили глупые планы по захвату власти, неизменно заканчивавшиеся их безвременной кончиной: Гайл всегда знал, когда кто-то плетет против него заговор.

Сорделл закрыл дверь перед носом у Бене и Терро. Этим вечером ему нужно было сконцентрироваться: его ушей достигли слухи о передвижениях племени Харкун на севере, где его видели редко. Маг зажег стоявшую в центре комнаты жаровню, бросил в огонь порошков, а затем с помощью струек дыма стал преобразовывать свои вопросы в видения. Не замечая течения времени, он призывал видения вновь и вновь, тщательно их толкуя и определяя степень враждебности местных. У мира духов были вести – видения костров в пустыне, джхафийцев, передвигавшихся в больших количествах, чем обычно. Все было хуже, чем Сорделл думал. Следовало посоветовать Альфредо Горджо отправить часть своих людей обратно на север и, быть может, даже послать с ними одного мага из их группы. Возможно, Арно? Но стены… Сорделл выругался. Значит, Ведью. Было бы неплохо отправить ее подальше от столицы, пока она еще больше не испортила их отношения с Горджо, продолжая предаваться безудержному разврату.

Мимоходом он заметил рядом с Ангельской башней гностическую вспышку стихии земли, исходившую от Долмана, но его разум был занят будущим, в которое он вглядывался, пытаясь определить, где джхафийцы могут концентрировать свои силы, где могут нанести удар, кто может их возглавить… Внезапно какой-то инстинкт заставил Сорделла взглянуть на Ангельскую башню, и в следующее же мгновение она накренилась. Сорделл услышал крики людей, и башня с непреодолимой силой рухнула в сторону его собственной Лунной башни. Более решительному магу, чем он сам, возможно, хватило бы времени что-то сделать, но Сорделл оцепенел, не в силах перейти от метафизического к материальному. Одна башня врезалась в другую, и все вокруг него рассыпалось в пыль.


Елена уже бежала над внутренним двором по дорожке, созданной с помощью воздушного гнозиса. Ее трое воинов следовали по пути из искр, которые она оставляла. Смотреть вниз они, впрочем, не решались, поскольку двигались по пустоте, поддерживаемые лишь ее гностическими силами. Елена отметила нужную точку на каждой из башен еще несколько лет назад, и теперь, призвав угасающий гнозис Долмана, направила бóльшую его часть на Ангельскую башню, заставив ее рухнуть в нужном направлении. Башня зашаталась, и какое-то мгновение казалось, что она может упасть в любую сторону, но все произошло так, как и было запланировано. При звуке полных ужаса криков, донесшихся изнутри, и вторивших им голосов людей, патрулировавших стены, у Елены перехватило дыхание.

Купол Ангельской башни врезался в Лунную примерно на одной трети ее высоты, расколовшись о нее. Полетели обломки, попадав на площади за рвом. Елена чувствовала, как угасают жизни людей, раздавленных этими обломками, и молилась, чтобы они были врагами, а не невинными. От ее щитов отскочил арбалетный болт.

– Держитесь! – крикнула она через плечо, стараясь не думать о том, что одного контрзаклинания будет достаточно для того, чтобы она потеряла всех троих.

Нырнув в облако пыли, поднимавшееся от рухнувших зданий, она выбежала на площадь перед крепостью, где упала Лунная башня.

Площадь, которая еще несколько секунд назад была темной и тихой, погрузилась в полнейший хаос. В окнах появлялись светильники и лица людей, округлившимися глазами смотревших на разбросанные повсюду обломки. Камни мостовой раскололись, а деревянные балки торчали из куч обломков подобно костям какой-то гигантской твари. Тел было не так много – в Лунной башне мало кто жил. Елена видела раздавленные тела служанки и аргундца Фульса, личного охранника Ратта Сорделла. Ринувшись вниз по потокам воздуха, она послала вперед порывы ветра, чтобы развеять пыль и увидеть свою цель.

Терро она нашла первым. Мерзкий маленький сопляк был уже мертв, расплющенный обломками стены. Бене Елена не видела, однако чувствовала, что и он умер. Тоже невелика потеря. Но где же Сорделл? Вот он! Легко приземлившись, она выпустила гностическую стрелу в раздавленное тело. Лежавшая на земле искореженная фигура содрогнулась от попадания, но сам Сорделл не пошевелился. И хотя тело мага было расплющенным месивом из разорванной плоти и раздробленных костей, Елена все равно приближалась осторожно. Сорделл попал в ловушку в рухнувшей башне и не смог использовать воздушный гнозис, чтобы улететь, поэтому, не имея талантов к гнозису стихии земли, ему оставалось лишь окружить себя щитами и надеяться. Подобная защита могла сработать при моментальном ударе, вроде наносимых с помощью оружия или гностических стрел, но против тонн падавших на мага камней она была бесполезна. Искореженное тело перед ней это подтверждало.

Однако у Сорделла были другие ресурсы: он являлся некромантом, а их убить было сложнее, чем тараканов. Елена уже видела, как он восставал из мертвых тогда, когда это, казалось, было совершенно невозможно, и потому не хотела рисковать. Она выпустила в него еще одну стрелу и услышала слабый вздох как раз в тот момент, когда к Сорделлу начал приближаться Артак.

– Артак, не подходи!

– Он мертв, госпожа. Я отрежу ему…

Палец Сорделла дернулся, и черная вспышка ударила джхафийского воина прямо в лицо. Артак вскрикнул, его спина выгнулась, и он упал. Елена бросилась к нему, продолжая обстреливать Сорделла энергетическими стрелами. Его плоть содрогалась на каком-то невидимом ветру, вздымаясь дергающимися порывистыми движениями. Поглощение души! Рукка! Ей стало понятно, что Артаку уже ничем не поможешь.

Увидев, что глаза Сорделла открылись, Елена бросилась на него, схватив меч обеими руками. Выбив искры, ее меч пронзил щиты некроманта и вошел ему в живот. Хлынула кровь, и тело Сорделла дико изогнулось, стараясь заставить рану затянуться. Некромант ударил поглощением души уже по Елене, но она встретила его целительскими оберегами, ослабившими штурм. Однако эта атака была столь яростной, что Елене не удалось остаться невредимой: она почувствовала, как кожа на ее лице становится сухой, а волосы истончаются подобно лишенной влаги траве. Вызывающе крикнув, Елена обхватила рукоять меча покрепче и всем телом налегла на ее яблоко, воткнув клинок Сорделлу в грудь и пронзив его сердце. Некромант заколотил руками по земле, и кожа на его лице начала облезать, обнажая мышцы, сухожилия и сосуды, пульсировавшие красным и гнойно-желтым. Сорделл взвыл.

– Отрубите ему голову! – заорала Елена. – Отсеките ее!

Сорделл попытался дотянуться до нее, схватившись за меч. Его сердце было пробито, однако тело, подпитываемое некромантией, продолжало бороться. Светящаяся фиолетовым рука схватила ее за горло. Она сжалась, и Елена почувствовала себя так, словно у нее из вен вытягивают кровь. Елена сопротивлялась его атаке, но энергия уже вливалась в руки Сорделла, оживляя его.

– Убейте его! – прохрипела она.

Клыки заклинания некроманта продолжали вытягивать из Елены энергию. Сорделл безумно ей улыбнулся. Его тело продолжало восстанавливаться, несмотря на все ее усилия.

Раздался яростный крик, и серебристый клинок перерубил шею Сорделла. Меч врезался в камень и раскололся. Ужасное лицо некроманта исчезло, и его лишенный плоти череп откатился в сторону. Елена упала на колени над его телом, опираясь на клинок, все еще пронзавший его сердце. Ее руки выглядели старыми и напоминали узловатые ветки. Она чувствовала себя опустошенной, сломленной. Ей потребовались неимоверные усилия даже просто для того, чтобы взглянуть на Лоренцо, стоявшего рядом с ней со сломанным мечом в руке.

– Лори… – вырвался из ее горла сухой хрип.

Рыцарь отступил назад, поднимая руку. Боже, насколько же все плохо? Позади него Лука пятился от мертвого Артака. На месте лица в голове джхафийца зияла дыра. Не будь у Елены щитов и целительного гнозиса, с ней произошло бы то же самое. Повсюду звонили колокола и слышались крики.

У Луки отвисла челюсть.

– Донна Елена!

Он указал на голову Сорделла.

Елена успела заметить, как изо рта черепа некроманта выползает восьмидюймовая многоножка. Она подняла свою узловатую правую руку и послала в насекомое слабую гностическую стрелу, но ее движение было слишком медленным; омерзительная тварь метнулась к обломкам и скрылась из виду. Проклятье!

– Что это было? – выдохнул Лука.

– То, что осталось от Сорделла, – ответила Елена хрипло. Она попыталась ментально обнаружить Ведью, однако у нее уже не оставалось на это сил. – Мы должны уходить – Ведья придет обязательно, и, если она до нас доберется, нам крышка.

Склонившись над Артаком, Лука произнес несколько слов и оставил его лежать на земле. Лоренцо все еще продолжал таращиться на Елену.

– Елена, ты можешь…? Что произошло?

– Н… Ничего. Со мной все будет в порядке… Просто это отняло у меня все силы.

– Твои волосы, – произнес рыцарь.

Он выглядел так, словно его вот-вот вырвет.

– Что? – Елена выдернула прядь из своих собранных в хвост волос и с шумом втянула воздух. Прядь была серебристо-серой. – Ничего, Лори… Все могло быть гораздо хуже.

Елена встала на ноги, чувствуя себя донельзя хрупкой. Атаки Сорделла едва не стоили ей жизни.

Подойдя к ней, Лоренцо нехотя обхватил ее рукой и помог ей подняться. Он выглядел так, словно для него было невыносимо само прикосновение к ней.

– Прости, Лоренцо, – усмехнулась Елена безрадостно. – Полагаю, ты больше не станешь желать моего поцелуя.

Она поморщилась от того, сколь отвратительно и истерично звучал ее голос и какая жалость к себе в нем сквозила. Она подняла глаза на молодого рыцаря. Выражение его лица прочесть было невозможно, однако держал он ее крепко.

– Ты поцелуешь меня позже, – тихо произнес он.

– С радостью, если ты нас отсюда выведешь, – прохрипела Елена, держа меч в трясущейся руке, чьи пальцы стали похожи на птичьи когти.

Внезапно Лука Фустиниос вскочил на ноги, запрыгнул на кучу каменных обломков и начал что-то откапывать.

– Леди Елена, смотрите!

– Что? Лука, нам нужно выбираться отсюда, немедленно…

Однако низкорослый явонец не обращал на нее внимания. Он наклонился над тем, что откапывал, а затем осторожно встал, держа это у себя на руках. Когда он повернулся к Елене и Лоренцо, на его лице сияла ухмылка. Лука держал Солинду Нести. Принцесса была без сознания и выглядела жестоко избитой, но, вне всяких сомнений, живой.

Сжав руку Елены, Лоренцо прошептал:

– Соль эт Луна! Принцесса!

Елена ошеломленно смотрела на девушку. «Должно быть, она находилась на нижнем этаже Лунной башни, – подумала она. – Но как ей удалось выжить? На ней был щит? Или ее заперли в камере, защищенной оберегами?» Впрочем, все эти вопросы могли подождать; сейчас им нужно было отсюда выбираться.

– Уносим ее отсюда, – прохрипела Елена.

Елена, это ты? – послышался в ее разуме дразнящий голос Ведьи.

Проклятье.

– Нам нужно уходить немедленно. Ты сможешь нести принцессу, Лука? Идемте…

Сделав нетвердый шаг в сторону от Лоренцо, Елена направила остатки своей энергии себе в ноги, стараясь развеять заклинание Сорделла. Заглянуть раньше времени в старость было просто ужасно. Руки и ноги были подобны ломким прутикам, а каждый вдох давался ее измученному горлу с болью.

Но как бы то ни было, а подгонявший их страх всех заставил бежать. Стартовали они по безлюдным улицам, но затем, услышав сзади звук копыт, свернули в переулок. Когда они пробежали еще один квартал, Лука передал Солинду Лоренцо и зарядил свой арбалет. Вернувшись на несколько шагов назад, он упал на одно колено и выпустил болт в тот переулок, из которого они только что выбежали.

Дико заржав, конь, под вопли своего всадника, рухнул на мостовую.

Елена? А, вот ты где, – наполнило ее разум звонкое хихиканье Ведьи.

– Быстрее, – хрипло сказала Елена, хотя от досады и ужаса была готова завыть.

Нам не пережить встречи с Ведьей, когда я в таком состоянии

Сзади донесся гулкий грохот сапог, но Лука уже перезарядил арбалет; он выстрелил вновь, и они услышали еще один предсмертный крик.

– Это тупик! – заорал кто-то совсем близко. – Они в ловушке!

«Только не треклятый тупик», – подумала Елена. Она не допускала даже мысли о том, что сделает Ведья, добравшись до нее.

– Бегите! – прошептала она.

Я иду, Елена, – продолжал ворковать в ее голове вкрадчивый шепот. Она уже чувствовала приближение сидийской ведьмы. Та была в трех сотнях ярдов над ними и на таком же расстоянии позади, но приближалась с каждой секундой.

– Выйди за стены, Лори, а затем беги, – спокойно прохрипела Елена. – Унеси принцессу в безопасное место.

Мимо них пробежал Лука, указывая на дыру в стене, через которую им удалось проскользнуть внутрь, – одно из многих мест, которые Долман так и не успел починить. Он протолкнул Елену в эту дыру, а затем помог Лоренцо пронести в нее Солинду. Из темноты вылетела стрела и, ударившись в стену, со звоном отскочила от нее. Следующая пролетела сквозь дыру. Схватившись за поддерживавшую недостроенную стену подпорку, Лука изо всей силы потянул ее и тянул до тех пор, пока целая секция не рухнула внутрь, перекрыв проход. Отвернувшись от стены, они обнаружили, что стоят вверху склона, у подножия которого сгрудились джхафийские лачуги.

Лоренцо спускался первым, держа на руках по-прежнему не приходившую в себя Солинду. Лука помогал спускаться Елене. Глаза коротышки выдавали ужас, вызванный произошедшими на его глазах переменами во внешнем облике и состоянии Елены, однако он крепко держал ее. Едва они достигли джхафийских хижин, над стенами возник светящийся силуэт. На Ведье было кроваво-красное шелковое платье, а ее доходившие до талии черные волосы бились на ветру подобно крыльям ворона.

– У тебя есть план, Элла? – прошептал Лоренцо, затаскивая ее под защиту недостроенной стены.

Встав на одно колено, Лука перезарядил свой арбалет. Его глаза следили за каждым движением ведьмы.

Увы.

– Проклятье, прячься, пока…

Налетев на них, Ведья выпустила из пальца синее пламя, ударившее Луку в тот самый момент, когда он выстрелил. Отбросив болт в сторону, поток энергии швырнул низкорослого римонца в глинобитную стену. Рот Луки раскрылся в беззвучной агонии, и он стал извиваться словно марионетка, которую дергал за нитки невидимый кукловод.

Пролетев над крышей, Ведья скрылась из виду. Она, несомненно, опасалась ответного удара, но у Елены просто не оставалось сил.

Положив Солинду на землю, Лоренцо встал над ней, держа в руке сломанный меч и вглядываясь в небо.

– Какой план, Елена? – потребовал ответа он.

У меня был план, но в нем я была свежей и невредимой.

– Нам нужно заманить ее вниз, Лори, и убить с помощью оружия. Она – не боец.

– Но ей ведь всего-то нужно оставаться вверху, пока до нас не доберутся Горджо!

– Я никогда не говорила, что это – хороший план.

Она с усилием попыталась подняться. На земле застонала Солинда. Я сделаю это ради тебя, принцесса. Скривившись от боли, Елена встала на ноги и выбежала в узкий переулок. Яркая фигура ринулась к ней подобно одному из ангелов Кора.


Ведья Смларск впервые встретила Гурвона Гайла на Северном мысе, в башне, возведенной там Ордо Коструо у места, где начинался мост Левиафана, к югу от Понта. Она приехала со своим мужчиной, Хайгором, взглянуть на великую башню – Башню Глаза, или, как называли ее сидийцы, Урече-Турлу, где ненавистные маги неусыпно стерегли Мост. Тогда как раз была середина цикла между приливом и отливом, так что Мост скрывали морские волны. Урече-Турла впечатляла. Тонкая и словно бы сделанная из слоновой кости, она тем не менее была в милю высотой, опутанная толстыми канатами и окруженная платформами для посадки воздушных кораблей. Голубой свет, лившийся из окон самого верхнего ее этажа, напоминал сияние звезды.

Мать Ведьи соблазнила одного мага из числа Строителей Моста девятнадцать лет назад, хотя и была уже замужем. В этом не было ничего постыдного – все знали, что родить ребенка-мага означало принести клану богатство и статус. Ее мать тогда уже достигла брачного возраста и была весьма искушена в любовных утехах. В праздничные дни жрецы часто приглашали ее для ритуального соития перед племенем, призванного освятить урожай. Они были разводившими лошадей кочевниками, однако весной становились стойбищем, чтобы вырастить один урожай ячменя, овса и пшеницы, который позволял им пережить зиму.

Ведья росла привилегированным ребенком. Мужчины дрались за нее. Несколько магов, которых племени удалось произвести на свет, жили вместе в Сфере, также известной как Круг. Они соперничали и дружили, передавая друг другу те обрывки знаний о магическом искусстве, которые им удалось получить. В Сфере у всех, разумеется, была часть рондийской крови, большей частью одна четвертая или одна восьмая, но Ведья была настоящей полукровкой, со склонностью к магии стихии воды и управлению животными. Когда у нее начались месячные, ее выдали замуж за Хайгора, могущественного мужчину из клана Армасар-Раса, которому она стала четвертой женой. Хайгор лишил ее девственности перед всем кланом в качестве кульминации свадебных торжеств, пока остальные три его жены смотрели на нее темными глазами, скрывавшими их мысли. Ей исполнилось тринадцать. Он был в два раза старше ее.

В ту ночь Ведья увидела, что на Урече-Турлу смотрит еще один человек. Обладавший острым глазом охотника Хайгор заметил его еще раньше. Ведья поначалу подумала, что этот одетый в сидийские кожи незнакомец был одним из их клана, но затем, когда он приблизился к ним, ветер откинул его капюшон и в лунном свете она увидела, что он вообще не был сидийцем. И наблюдал этот рондиец не за башней. Он наблюдал за ней.

Хайгор зарычал: чужак, открыто пялившийся на сидийскую женщину, был недопустимым вызовом мужественности ее супруга. Незнакомец не выглядел как боец, однако он не струсил при виде направившегося к нему Хайгора. Для рондийца он был низковатым и не слишком крупным, а его лицо чем-то напоминало хорька. Хайгор, вне всяких сомнений, намеревался убить его – до тех пор, пока не увидел кристалл, пульсировавший у незнакомца на шее. Это был вражитоаре, маг.

Ведья испугалась за Хайгора. Он был хорошим супругом: мужествен