Book: «Котолизатор»



«Котолизатор»

Валерий Введенский

«Котолизатор»

– Папа, папочка, я песенку придумал к Рождеству. Хочешь, спою? – спросил после завтрака Никитушка.

Начальник сыскной полиции Крутилин, отложив в сторону газету, улыбнулся:

– Конечно.

Никитушка забрался на табурет и жалостливо затянул тоненьким голоском:

Кисоньке-кисоньке,

Кисоньке-мурысоньке

Тяжко жить зимой

На улице одной.

Кисоньку-кисоньку,

Кисоньку-мурысоньку

Я возьму домой,

Накормлю едой.

– Еще чего! – возмутилась Прасковья Матвеевна, жена Ивана Дмитриевича. – Даже не мечтай о таком подарке. Только через мой труп.

У Никитушки навернулись слезы, он спрыгнул с табуретки и выбежал из столовой.

– Как же не стыдно, – накинулся на жену Крутилин. – Ребенок порадовать нас хотел, песенку сочинил.

– На Рождество положено Господа славить, а не зверье безмозглое.

Прасковья Матвеевна происходила из купцов, по этой причине мировоззрение ее было дремучим. Обычно Иван Дмитриевич старался с ней не спорить. Но сейчас из-за сына полез на абордаж. Что плохого в том, что малыш хочет кошечку? Наоборот, значит, сердце его добротой наполнено.

– А почему в Рождество и зверью почести не отдать? Господь-то наш где родился? В хлеву, среди коз и ослов, – напомнил жене Крутилин.

– Но кошек там не было. Потому что кошки – дьявольское отродье.

– Придется подарить осла, – пошутил Крутилин.

Супруга наградила его взглядом, исполненным ненависти, и вышла вон.

Иван Дмитриевич снова взялся за газету, но слова от возмущения прыгали и смысл ускользал. Потом вдруг спохватился, что на службу опаздывает. Подскочив к зеркалу, он наспех расчесал бакенбарды и выбежал в прихожую.

Там, спрятавшись за шубами, его дожидался Никитушка:

– Папенька, папенька, а когда маменька уйдет, мы кошку заведем?

– Куда уйдет? Что ты говоришь?

– Что слышал. Вчера она весь день Серафиме Борисовне плакалась: «Уйду я от него, Симушка, уйду. Сил больше нет измены терпеть».

Иван Дмитриевич верность супруге не хранил, но считал, что она о том не догадывается. А вот оно как оказывается!

– Так заведем или нет? – повторил вопрос Никитушка.

Крутилин вздохнул:

– Посмотрим.

Агенты уже разбежались – когда Крутилин задерживался, задания им вместо него раздавал чиновник для поручений Арсений Иванович Яблочков. Выслушав его доклад, Иван Дмитриевич испил чаю и приступил к приему посетителей. Их каждый день приходило немало, и каждый со своей бедой. Всех надо было выслушать и по возможности помочь.

За окном уже темнело, когда в кабинет вошел последний, почтенного вида старичок. Уставший Иван Дмитриевич слушал его вполуха.

– …с чертями водится.

– Кто? – чуть не подскочил очнувшийся от упоминания нечистой Крутилин.

– Как кто? Сосед мой, кассир Венцель.

– С кем он водится? – переспросил начальник сыскной.

Вдруг послышалось?

– С чертями.

Ивану Дмитриевичу очень хотелось гаркнуть: «Пшел вон!» Как же надоели ему сумасшедшие! Что весной, что осенью дня без них не проходит. Вроде и зима давно, а все идут и идут.

Однако свой порыв начальник сыскной сдержал: орать на сумасшедших себе дороже – могут и пресс-папье запустить в голову. А могут крепко обидеться и закидать кляузами начальство. Кинув взгляд в листок, на котором черкнул имя-отчество посетителя, уважительно спросил:

– Надеюсь, Петр Петрович, вы понимаете, сколь серьезны подобные обвинения?

– Понимаю. Потому в сыскную и явился. Наружной-то полиции с чертями не совладать. Только на вас надежда.

– Благодарю за доверие. Но сперва давайте-ка уточним факты. Раз утверждаете, что сосед якшается с чертями, значит, видели их. Когда, где?

Петр Петрович испуганно перекрестился:

– Что вы? Бог миловал.

– Неужто сам сосед в этаком знакомстве признался? – попробовал зайти с другого бока Крутилин.

Если окажется прав, значит, не посетитель, а сосед его умом тронулся. Или пошутил неудачно.

– Держи карман шире. Как же, признается он, сарделька немецкая. Учуял я их, – признался старик и дотронулся скрюченным пальцем до переносицы. – Собственным носом учуял.

Значит, не сосед, а сам Петр Петрович с катушек съехал. Теперь надобно понять: буйный он или тихий?

Старик о размышлениях Крутилина не подозревал и продолжал доверительно рассказывать:

– В первый раз учуял я чертовщину с месяц назад, в Предпразднство Введения во храм Пресвятой Богородицы[1]. Пришел тогда с вечерней службы, в коридоре столкнулся с Венцелем. И чуть не задохнулся от ужасной вони, которую тот источал…

Иван Дмитриевич открыл табель-календарь:

– В субботу дело было?

– Да. И в другие разы тоже. От Венцеля исключительно по субботам чертями воняет.

Крутилин, кажется, понял причину этому явлению и от радости даже хлопнул себя по лбу:

– Помилуйте, Петр Петрович. От кого же по субботам чертями не несет? Каюсь, даже от меня. Грех это перед выходным не выпить. Небось и сами закладываете? – Начальник сыскной указал на трясущиеся руки посетителя.

Старик вскочил:

– Да как смеете? Я сорок лет в экспедиции ценных бумаг… без единого замечания… Его высокопревосходительство самолично прослезились на прощание. Вообще в рот не беру, печень не дозволяет. А что до рук… Доживете до моих лет…

Еще и не пьет. Точно сумасшедший. Но, увы, тихий. Был бы буйным, схватил бы за лацканы или укусил. А значит, не судьба сдать Петра Петровича в лечебницу для душевнобольных. Там и для буйных коек не хватает.

– Простите. Обидеть не хотел, – примирительно сказал Крутилин. – Но поймите, Петр Петрович, запах перегара, пусть и неприятен, преступлением не является…

– При чем тут перегар? От Венцеля не перегаром, паленой шерстью разит.

– Паленой шерстью? – удивился Крутилин.

– Поняли, наконец?

– Не совсем…

– Черти чем покрыты? Шерстью. А в аду чем заняты?

Крутилин пожал плечами.

– Грешников они жарят, – объяснил ему Петр Петрович. – Потому то и дело подпаливаются. От того и запах.

– Хорошо, допустим. А Венцель тут при чем?

– Как известно, Создатель наш по субботам отдыхает.

Крутилин согласно кивнул, Прасковья Матвеевна не раз про то говорила.

– Потому по субботам за нечистью пригляд отсутствует. Пользуясь случаем, черти спускаются на землю, чтобы задания приспешникам раздать. Немцы первые из них.

– Почему так считаете?

– Вы в кирху хоть раз заходили?

– Было дело.

– Заметили, что там нет икон? Даже лик Господний отсутствует. Почему, спрашивается? Потому что Сатане немцы поклоняются.

Тех же взглядов придерживалась и Прасковья Матвеевна. Однако душевнобольной она не была, просто ее так воспитали, в ненависти к иноверцам. А вдруг и Петр Петрович из того же теста калач? Потому и ищет повод придраться к соседу-немцу. Кто его знает, почему он пахнет горелой шерстью по субботам? Может, по делам службы скотопригонный двор посещает или кожевенный завод?

– А ваша квартирохозяйка? Она тоже запашок ощущает? – уточнил на всякий случай начальник сыскной.

– Нет. Потому что вдова.

– И шо? – не понял его мысль Крутилин.

– Замуж ей невтерпеж. А Венцель – мужчина видный, вот она перед ним и выплясывает. И на запах закрывает глаза. Вернее, затыкает нос.

– А другие жильцы? Прислуга, дворники?

– Других жильцов у нас нет. У кухарки вечно насморк. А дворники все татары, которые, как всем известно, тоже слуги дьявола. Один лишь я на страже веры православной, ибо Люциферу не по зубам, потому что два раза в день в церковь хожу, каждую неделю исповедуюсь и причащаюсь.

– Духовнику своему про Венцеля рассказали?

– А как же. Он-то к вам меня и направил.

– Вот спасибо, – пробормотал в сердцах Иван Дмитриевич.

– Сказал, коль в сыскной не поверят, к обер-полицмейстеру вместе пойдем.

Еще чего не хватало!

Что ж, ради спасения начальства от душевнобольных придется-таки Венцеля обнюхать. Как раз завтра суббота. И если запашок не подтвердится, нанести визит священнику. Чтоб больше в присутственные места полоумных не отправлял, а лечил их сам, добрым словом и молитвой.

Старший агент Фрелих будто подслушивал, зашел, как только Крутилин дернул за сонетку.

– Проводишь Петра Петровича домой?..

– Не надо, сам сюда, сам и обратно, – запротестовал старичок.

– Проводишь Петра Петровича домой, – перекричал его Крутилин. – Хорошенько запомнишь его соседа. Потому что завтра весь день топаешь за ним. Задача – выяснить, почему от него по вечерам пахнет жженой шерстью. Все понятно?

Фрелих гаркнул:

– Так точно, – но сам не спускал с начальника глаз, надеясь, что тот подмигнет. Ведь с первого взгляда ясно, что старичок не в ладах с головой.

Но Крутилин подмигивать не стал, напротив, протянул сбрендившему руку:

– О результатах расследования, Петр Петрович, непременно сообщу.

Старик от счастья попытался руку облобызать, но начальник сыскной не позволил.


В субботу Фрелих появился лишь в восемь вечера:

– Иван Дмитриевич, вы знаете, я в нечистую не верю, – затараторил он с порога. – Вернее, не верил. Но теперь… Спаси Господи мою душу…

– Шо случилось? Да ты садись, садись.

Сам Крутилин, наоборот, встал, подошел к несгораемому шкафу, где держал спиртное. Нет, пьяницей он не был, но иногда требовалось успокоить нервы: и себе, и подчиненным, иной раз допрашиваемым. Иван Дмитриевич достал из шкафа начатый полуштоф[2]. В стакан, предназначавшийся подчиненному, налил щедро, себе плеснул на донышко.

– Рассказывай.

– Благодарствую. – Фрелих жадно выпил, занюхав воротником. – Согласно вашего поручения, с утра вел кассира от дома на Моховой. Венцель пешком дошел до банка. Внутрь за ним я не рискнул, чтобы не приметил. Ждал его весь день на набережной.

– На набережной? – усомнился Крутилин.

Чай, не лето на дворе, зимушка-зима.

– Ну почти… Там трактир…

– Понятно.

– Нет, такого-сякого… – Фрелих указал на стоявший перед ним стакан, – ни-ни. Только чай.

Даже если и выпил агент рюмку-другую, беда не велика. Но на всякий случай Крутилин погрозил Фрелиху пальцем. Тот продолжил доклад:

– Ровно в пять пополудни Венцель вышел из банка, держа в руках большой бумажный пакет. В такие в лавках овощи кладут. Опять пошел пешком. Я снова за ним. На Пантелеймоновской[3] свернули во дворы. Кассир подошел к одному из дровяных сараев, открыл ключом замок и зашел внутрь. Я огляделся – во дворе никого. Подбежав к сараю, нашел меж досками щель и прильнул.

– И шо увидел?

– Луженую лохань из котельного железа. В нее кассир бросил бумажный пакет, что принес с собой, плеснул на него из бутылки и чиркнул серником[4]. Сарай тут же заполнился дымом, едким-преедким, будто шуба горит. Я не выдержал, отпрянул, чтобы не закашляться. И вовремя, потому что Венцель выскочил наружу.

– Тебя он не приметил?

– Нет. Только он закурил, из сарая раздался кошачий крик. Страшный, истошный, душераздирающий. Кассир ему очень обрадовался, аж разулыбался от счастья, видимо, предсмертные вопли ему слаще всякой музыки.

– Предсмертные? Думаешь, он кошку сжег?

– Не думаю, уверен. Потому что запах жженой шерсти и этот крик…

– А где он кошку взял? В какой момент? Ты ведь не упускал его из виду…

– Как где? С собой принес, в пакете.

– В пакете? Он что, шевелился по дороге? Ты не говорил.

Фрелих задумался. Потом решительно заявил:

– Нет. Точно нет. Не шевелился. Я бы заметил.

– Но кошка не кукла. Она бы пакет в клочья изодрала.

Фрелих снова задумался:

– Понял. Венцель ей снотворного дал.

– Кошке? – с ехидством уточнил Крутилин.

– Значит, хлороформом усыпил. Помните кота княгини Тарусовой[5]

– Помню, – пробурчал Иван Дмитриевич. – Дальше-то что было?

– Самое страшное. Позвольте, еще налью. Чесслово, страшно вспоминать.

Крутилин плеснул агенту сам. Немного, чтобы не развезло.

– Когда животное замолкло навсегда, кассир обратно в сарай зашел. И тут я услышал дьявола…

– Кого?

– Голос его на змеиный похож. Так же шипит, только громко, очень громко, слышно на весь квартал.

– И что дьявол говорил?

– Я от страху не разобрал. Стоял, не в силах пошевелиться, будто гвоздями меня к земле прибило. Счет времени сразу потерял, казалось, что я туточки уже день, а может, всю неделю стою. Очнулся, только когда кассир из сарая вышел. На физии его читалось, как он доволен собой. Я проводил его до парадной, потом вернулся на Пантелеймоновскую, отыскал старшего дворника, показал удостоверение и опросил. Выяснил, что Венцель арендует сарай с середины ноября.

– Для каких целей?

– Для научных опытов.

– Значит, так… Завтра снова топаешь за Венцелем…

– Нет, Иван Дмитриевич, нет.

– Что значит нет? Это приказ.

– Умоляю, отпустите ради Христа. Брата перед концом света хочу повидать. Помните, о нем рассказывал? В Екатеринбурге служит в золотосплавильной лаборатории. Двадцать лет не виделись. Дозвольте обнять напоследок…

– Какой такой конец света? С ума, что ли, сошел?

– Наоборот – прозрел. И вас заклинаю прозреть. Я ведь и сам вчера счел Петра Петровича душевнобольным, хихикал над ним, когда домой провожал и слушал его рассказ. А сегодня убедился: прав он, прав. В одном только Петр Петрович ошибся: Венцель не с чертями, с самим Сатаной знается. А кошек сжигает, чтобы знак Сатане подать. Мол, прибыл на место, готов к злодеяниям. Умоляю вас, отпустите к брату. И сами тоже хватайте семью в охапку и бегите куда глаза глядят.

– Думаешь, конец света в одном Петербурге случится? Думаешь, до Урала твоего Сатана не доберется? Да как тебе не стыдно слюни-то распускать. Сколько раз спасала нас вера православная? Спасет и ныне. А мы, полицейские, прятаться в трудный час прав не имеем. Если и погибнем, то за святое дело.

Мудрые слова начальника и приободрили, и пристыдили Фрелиха:

– Вы не так меня поняли, Иван Дмитриевич. Я не дезертир. Просто по брату соскучился.

– Как Сатану обезвредим, сразу к нему и поедешь. Обещаю. А пока не спускай с Венцеля глаз. Вдруг не только по субботам он нечистую вызывает? Как увидишь, что вышел из банка с бумажным пакетом, отправь ко мне городового с известием, а сам следуй за ним.


Версию Фрелиха Иван Дмитриевич расценил как глупое суеверие. Но вопрос – зачем Венцель сжигает кошек? – его не отпускал. Что еще за опыты такие живодерские? Потому в воскресенье Крутилин пошел к князю Тарусову посоветоваться. Дмитрий Данилович – человек умный, образованный и, что самое для этого дела важное, к вере и суеверьям относится скептически. Вдруг версию какую подскажет правдоподобную?

Князь принял начальника сыскной радушно, а выслушав, прочел краткую лекцию:

– Ослы упомянуты в Библии сотню раз, собаки – восемнадцать, а вот кошка – ни разу. Почему? Ответ ранних христиан был прост – раз кошкам не нашлось места в священной книге, значит, они служат дьяволу и их следует уничтожить. В наш просвещенный девятнадцатый век подобная логика кажется абсурдной. Мало ли о чем не говорится в Библии? Например, из всех существующих в природе металлов в ней упомянуты лишь шесть: золото, серебро, медь, железо, олово и свинец. Означает ли это, что латунь, к примеру, тоже служит дьяволу? И что ее надо уничтожить заодно с кошками? Только вот как? Металл уничтожить невозможно. Зато кошек… Полтора тысячелетия по всей Европе их сжигали, топили, забрасывали камнями, шпарили кипятком, сбрасывали с колоколен. Каждый добропорядочный человек, встретив по дороге кошку, обязан был ее убить. Сие истребление несчастных, ни в чем не повинных животных закончилось для человечества весьма печально. Эпидемии чумы, раз за разом накатывавшие на континент и унесшие в могилу миллионы людей, случались как раз из-за нехватки кошек – некому было противостоять крысам, которые переносят эту заразу.

– Погодите, Дмитрий Данилович, – перебил князя Крутилин. – Правильно ли я вас понял? Кошек убивали, чтобы дьявола изгнать? Не наоборот?

– Вы про версию вашего агента? – уточнил Тарусов, поглаживая любимца, рыжего кота Обормота. – Простите, но это чушь.

– Может, выдвинете свою?

– Охотно. Даже две. Согласно первой, Венцель такой же шибко верующий, как и достопочтенный Петр Петрович. И хотя избиения кошек давно канули в Лету, отдельные фанатики по-прежнему их продолжают. Венцель – один из них.

– А по второй?

– Венцель проводит опыты по сожжению тел. Слыхали про кремацию? Дело в том, что народонаселение на планете увеличивается с каждым годом и в крупных городах давно уже все кладбища переполнены. И близится тот день, когда земель для новых уже не останется. Тогда, по примеру индусов, нам придется трупы сжигать. Некоторые ученые даже приступили к опытам – ведь надо подобрать оптимальную температуру. Возможно, Венцель – энтузиаст кремации и проводит опыты на животных.

– Но почему на живых? Неужели дохлых ему не хватает? – возмутился Крутилин.

– У него и спросите.

– Обязательно. Только сперва поймаю с поличным.

В воскресенье Венцель квартиру не покидал, с понедельника по четверг перемещался туда-сюда подобно конке: утром в банк, вечером обратно; пакетов со службы не выносил, сарай на Пантелеймоновской не посещал.



Агент Фрелих был уверен, что и в пятницу кассир отправится домой – ведь свои ритуалы приспешники Сатаны совершают по субботам, когда Создатель спит. Однако ровно в пять вечера Венцель вышел из банка с пакетом под мышкой. Следуя полученным указаниям, Фрелих бросился к городовому:

– Дуй в сыскное к Ивану Дмитриевичу, скажи, кассир снова с пакетом.

А сам, перекрестившись, отправился за ним.

Крутилин уже домой собирался – выспаться хотел перед всенощной, да, видно, была не судьба. Выслушав запыхавшегося городового, тоже удивился:

– Так ведь пятница.

И только в санях, летя по Миллионной, сообразил, что завтра неприсутственный день[6]. И сделал важный вывод: посещение Венцелем сарая связано с окончанием рабочей недели.

Но почему?

Фрелиха Иван Дмитриевич нагнал у Летнего сада, тот пальцем указал на шедшего впереди кассира. Крутилин приказал извозчику их обогнать, вылез из саней и пошел навстречу, чтобы внимательно Венцеля разглядеть. Возраст – около сорока, худой, сутулый, цвет волос из-за шапки не разобрать, шинель «горохового» цвета, в руках бумажный пакет. Признаков, что внутри его кот или кошка, не заметил.

Поравнявшись с Фрелихом, Иван Дмитриевич развернулся и пошел рядом с ним. Не доходя до Моховой, кассир свернул во дворы, сыщики последовали за ним. Когда Венцель остановился у сарая, Иван Дмитриевич сделал агенту знак, мол, прячемся. Кассир открыл замок, вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

Как и в предыдущую субботу, через минуту из сарая повалил едкий дым, за ним раздался кошачий крик, Венцель тут же вышел и закурил.

– Пошли, – толкнул Крутилин старшего агента.

– Нет, Иван Дмитриевич, – взмолился тот, – жить хочу.

– Да ты шо? Всегда первым под пули лез.

– То под пули. А здесь Сатана. Вдруг в козла превратит?

– Да ну тебя.

Крутилин, достав револьвер, двинулся к сараю, который, как в Крыму, весь был в дыму.

– Сыскная полиция. Руки вверх, – скомандовал он.

Опрос пришлось проводить в трактире на Гагаринской – у Фрелиха то ли из-за страха, то ли из-за того, что весь день проторчал на морозе, зуб на зуб не попадал.

– Ну-с, ждем от вас объяснений: где кошку взяли, чем усыпили и, наконец, зачем сожгли? – взял быка за рога Крутилин.

Венцель захлопал глазами:

– Вы о чем?

Фрелих в ответ расстегнул воротник, вытащил нательный крестик и вытянул его в сторону кассира:

– Не юли! Говори, зачем тебе Сатана понадобился?

– Вы точно из сыскной? – спросил Венцель, оглядываясь по сторонам, не придет ли кто на помощь? Ведь явно сумасшедшие. И оба с револьверами.

– Из сыскной, – заверил его Иван Дмитриевич. – Надворный советник Крутилин.

– Слышал о вас.

– Ну-с, повторяю вопрос, зачем сожгли кошку?

– Я этого не делал.

– А как же крик? Мы его слышали.

– И не раз, – поддакнул начальству Фрелих. – В прошлую субботу уж так орала…

– А-а! Понял! Вы про Котолизатора.

– Кото… кото чего?

– Я так прозвал котенка, что поселился в моем сарае. Игра слов. Катализаторами называют вещества, которые ускоряют химические процессы. Дело в том, что котенок всегда вопит во время моих опытов, вот я и решил, в шутку, конечно, что эти крики их ускоряют.

– Что за опыты? – строго уточнил Крутилин.

– По долгу службы я учитываю и обмениваю на рубли золотые монеты, – стал рассказывать Венцель. – Сами понимаете, среди них попадаются фальшивые, я обязан их выявить. В начале ноября клиент принес в банк два австрийских дуката чеканки 1852 года с портретами Франца-Иосифа Первого. Как и полагается, первым делом я их взвесил. И что вы думаете? Один из них оказался легче другого. Всего на чуть-чуть, на половину аптекарского грана[7]. Неужели фальшивый? Я осмотрел монеты в восьмикратную лупу, однако портреты на аверсах, гербы на реверсах и гурты[8] были абсолютно одинаковы. Однако отличия все же имелись: «тяжелый» дукат блестел, будто отчеканен вчера, «легкий» же был тусклым. Как думаете, какой я сделал вывод?

– Вопросы здесь задаю я, – напомнил Крутилин.

– Простите. Привычка. Раньше в реальном училище химию преподавал. Потому и смог разобраться в данном казусе, с разницой в весе. Надеюсь, понятно, что «тяжелая» монета хранилась в чулке или в банке?

Крутилин с Фрелихом кивнули.

– «Легкая» же ходила по рукам, испытав за девятнадцать лет жизни множество трений. Как вы уже знаете, все предметы сотканы из мельчайших частиц, именуемых атомами. Их не различить в микроскоп, вес их настолько ничтожен, что ни один самый совершенный прибор пока не в силах его определить. При каждом трении предметов, ну, например, когда вы кладете монету в карман или достаете ее оттуда, один или даже несколько атомов неизбежно «отрывается» от нее. И за девятнадцать лет от «легкого» дуката их «оторвалось» столько, что я сумел определить их суммарный вес. Конечно же, оба дуката я признал подлинными и обменял их на рубли. Однако меня стала мучить мысль – ведь об мою конторку каждый день трутся сотни, иногда тысячи золотых монет. Но оторвавшиеся от них атомы по вечерам безжалостно сметает уборщица. А что, если застелить конторку шерстяной тканью? В ее ворсинках атомы неизбежно застрянут. Сказано – сделано. Теперь каждый понедельник я приношу на службу кусок шерстяной ткани и стелю его на конторку. В субботу его забираю, якобы постирать. На самом деле прихожу в сарай, кладу его в лоханку, обливаю керосином и поджигаю. Под воздействием высокой температуры атомы золота «слипаются» в кристалл. Но как его найти среди груды пепла?

Венцель обвел вопросительным взглядом обоих сыщиков. Спохватился, что не на уроке, и продолжил:

– Получившийся пепел я аккуратно переношу в стеклянный кувшин, в который наливаю концентрированную серную кислоту. В результате реакции с продуктами горения образуется газ, ну как при добавлении уксуса в соду.

– Так вот откуда шипение, – догадался Фрелих.

– Полученный после добавления кислоты раствор я фильтрую сквозь промокательную бумагу. И всегда нахожу на ней крупинку золота.

– А шо, золото в серной кислоте не растворяется? – удивился Крутилин.

Венцель строго на него посмотрел и сурово вынес вердикт:

– Двойка. Тьфу! – тут же поправился он. – Извините, привычка, никак не могу избавиться. Нет, господин надворный советник, золото в обычных кислотах не растворяется, только в «царской» водке.

Крутилин нехорошо прищурился. Неужели его разыгрывают? Ну держись, сосиска немецкая, теперь я тебе спуску не дам!

– В водке, говоришь? – Иван Дмитриевич схватил графин, который заказал Фрелиху для сугреву, налил из него в рюмку, и, сняв с пальца обручальное кольцо, бросил в водку. – Чего ж не растворяется?

Фрелих деликатно кашлянул:

– Иван Дмитриевич, простите. «Царская» водка – это вам не столовое вино[9], а смесь соляной и азотной кислот.

Венцель одобрительно кивнул. А Крутилин покраснел. Мало ему, что учителишка поганый в невежестве его уличил, так теперь и собственный подчиненный туда же.

– А ты откуда знаешь? – накинулся он на Фрелиха.

– Так брат по химической части. Я же говорил…

– Надеюсь, мои объяснения исчерпывающи? Я могу быть свободен? – спросил, поднимаясь, Венцель.

– Это уж как суд решит, – огорошил его Иван Дмитриевич.

– Какой суд? За что? – Кассир схватился за сердце и опустился обратно на табурет. – Я ничего не сделал.

– Тайное добывание золота, – объяснил Крутилин. – Глава восьмая, статья 629. Каторга или поселение в Сибирь.

– Да вы сперва взгляните на результат этого добывания. – Венцель трясущимися руками достал из шинели сложенный носовой платок и развернул его. На ткани, если сильно присмотреться, можно было заметить несколько крохотных песчинок. – Вот итог моих опытов за целый месяц.

Крутилин почесал затылок. И снова прав кассир. В суде, если дело туда дойдет, только лишь посмеются. Над ним, над Крутилиным.

Венцель тем временем продолжал защищаться:

– Сие не добывание, а научный эксперимент, который в будущем принесет большую выгоду государству. Представьте только, сколько золота можно будет собрать в казну, если каждый кассир в каждом банке станет считать золотые монеты не на столе, а на шерстяной ткани? И почему вы решили, что я действую тайно? Нет! Опыты я произвожу с позволения начальства. Правление банка даже выделило финансирование.

– А казначейство извещено? – строгим голосом спросил Крутилин.

Ну не мог он просто так отпустить Венцеля. Столько времени из-за него потерял. Опять же перед Всенощной не выспался. А кассир еще и уязвить его умудрился. И не раз!

– А я почем знаю? Я кассир, в казначейство не вхож, спросите у начальства.

– Где проживает?

– На Малой Морской. Однако именно сейчас в отъезде-с. И до окончания Святок не вернется.

Иван Дмитриевич призадумался. Ох, как ему хотелось, чтобы Венцель провел ночку-другую в камере для задержанных. Но посадить его туда на десять дней? То явный перебор. Как ни крути, кассир этакого наказания не заслуживает.

– Хорошо, ступайте, – сказал он со вздохом.

Венцель откланялся.

– Завтра навестишь Петра Петровича, все ему растолкуешь, – выдал задание Фрелиху Крутилин.

– Извините, но придется вам самим, Иван Дмитриевич, – возразил ему старший агент. – Помните, отпуск обещали?

– Помню, – буркнул Крутилин.

– Значится, завтра уезжаю. С Рождеством вас.

– И тебя. Но чтоб к Крещению вернулся. Сам знаешь, самая у нас горячая пора – пока честной народ в проруби окунается, карманники чистят шубы от кошельков. Каждый человек на счету.

Фрелих заверил, что вернется непременно, и ушел.

А Иван Дмитриевич заказал себе водки. В голове вертелась песенка, что Никитушка сочинил:


Кисоньке-кисоньке,

кисоньке-мурысоньке

Тяжко жить зимой

На улице одной.


Он подозвал полового:

– Молочко найдется?

– Для вас, Иван Дмитриевич, даже сало в пост.

– Сало тоже тащи.

Взяв узелок со снедью, Крутилин отправился обратно на Пантелеймоновскую. Сарай в темноте отыскал не сразу.

– Кис-кис-кис, – позвал он. – Кис-кис-кис.

В темноте сверкнули медовым цветом два глаза.

Иван Дмитриевич разложил на снегу еду, налил в прихваченное из трактира блюдце молочка. Глаза внимательно за ним наблюдали, но их обладатель подойти не решался. Иван Дмитриевич попятился назад:

– Ну же, не бойся.

И увидел маленького черного котенка, дрожавшего от холода. Убедившись, что Крутилин отошел на безопасное расстояние, тот подбежал и жадно начал есть. Дав ему насытиться, Иван Дмитриевич подошел, взял на руки и понес домой.

Открыла ему Прасковья Матвеевна:

– Так я и знала, что блохастого притащишь, – сказала она, перегораживая путь в квартиру.

– Дай-ка пройти, – попытался оттеснить ее Иван Дмитриевич.

– Лучше уходи. Совсем. Навсегда. Долго я терпела. Но то, – Прасковья Матвеевна указала на котенка, – последняя капля.

– Никитушка просил…

– Хочешь, чтобы я этому коту брюхо вспорола на его глазах? Уходи, Иван Дмитриевич. А если развода желаешь, я только за.

Прасковья Матвеевна захлопнула дверь. Крутилин уселся на ступеньки. По его лицу потекли слезы. Котенок стал их слизывать.

– А ты и впрямь, Котолизатор. И слезы лижешь, и процессы ускоряешь. Сколько лет тянулось, все решиться не мог, а пришел с тобой и все разрешилось. Никитушку только жалко. Буду надеяться, что поймет, когда вырастет. Ну шо? Поехали к Ангелине?

Через пару месяцев правление банка, заслушав доклад кассира Венцеля о произведенных им химических опытах и сравнив расходы с возможными доходами, велело эксперимент прекратить.

– Овчинка выделки не стоит, – так объяснили решение Венцелю.

А Фрелих на Крещение не вернулся. Вместо этого прислал телеграмму, что более служить в сыскной не намерен. Иван Дмитриевич, конечно, расстроился, но что поделать? Рыба ищет где глубже, а человек – где лучше.

В конце лета ограбили лейб-дантиста Рохворга. Среди прочего украли десять лотов[10] золота.

– Зачем вам так много? – спросил у него Крутилин.

– Так по дешевке, – пояснил Рохворг и почему-то подмигнул.

Иван Дмитриевич расценил фамильярность по-своему и строго спросил:

– Шо? И ворованным не брезгуете? Тоже мне, лейб-дантист.

– Откуда мне знать, что ваш помощник торгует краденым? – делано пожал плечами Рохворг.

– Что? – схватился за сонетку Крутилин.

Но чиновник по поручениям Арсений Иванович Яблочков оказался ни при чем. Выяснилось, что золото дантисту продал Фрелих. В адресном столе Крутилин выяснил, что тот обитает в престижных меблирашках на углу Невского и Садовой.

Фрелих за полгода преобразился – благоухал дорогим одеколоном, одет был в костюм с иголочки, в руках трость с серебряным набалдашником:

– А, Иван Дмитриевич! Какими судьбами? Честно признаться, сам к вам собирался. Коньячку?

– Ты шо, наследство получил?

– Можно сказать и так.

– А хочешь, обыск учиню?

– С какой такой стати? – удивился Фрелих.

– Говорят, золотишком торгуешь…

Бывший агент улыбнулся:

– Есть такой грех.

– Где взял? Краденное с приисков скупаешь? Так вот зачем на Урал подался…

– Сядьте, Иван Дмитриевич. Сядьте и выслушайте. Помните Венцеля? Последнее наше дело? Всю дорогу в Екатеринбург не давало оно мне покоя. Это что ж получается? Золото вокруг нас летает, а мы его даже не замечаем. Приехал я к брату. Погостил как положено, с племянниками поиграл. Стал назад собираться. Говорю: «Приезжай-ка, брат, на белые ночи». А он в ответ: «В этом году не смогу. Начальство задумало крышу менять над лабораторией. Больно уж старая, с самого основания лежит». Тут меня и осенило. При плавлении золото нагревается и, стало быть, атомы, о которых нам Венцель толковал, отрываются, смешиваются с дымом и уносятся в трубу. А затем оседают на крыше. Я поделился идейкой с братом. Он тут же взобрался на крышу, счистил снег и соскоблил с кровельного железа краску. Немного, всего золотник[11]. Этот кусочек мы сожгли, потом растворили в серной кислоте, отфильтровали и сколько, думаете, обнаружили золота? Ползолотника, не меньше. Брат договорился с начальством, что старые стропила ему продадут на дрова. Вместе с ними отдали и железо. Конечно, пришлось потратиться на кислоту, но то копейки по сравнению с суммой, что выручили от продажи золота, хотя и продавали за полцены. Потом я сбил артель и перекрыл крыши всех зданий вокруг лаборатории – их хозяевам ремонт обошелся чуть ли не задарма, потому никто не отказывался…

– Незаконная добыча золота…

– Иван Дмитриевич, да поймите, я ведь его не крал. Это железо выкинули бы на помойку.

– Не знаю, как и поступить…

– Зато я знаю. В следующем году собираюсь с артелью в Барнаул. Золотосплавильная лаборатория там основана еще раньше екатеринбургской. В долю хотите?

Notes

1

Отмечается 20 ноября, в 1871 году пришлось на субботу.

2

0,6 литра.

3

Ныне улица Пестеля.

4

Спичка.

5

См. роман В. Введенского «Мертвый час».

6

Выходной.

7

32 мг.

8

Ребра.

9

Так тогда называлась водка.

10

Примерно 128 граммов.

11

4,26 грамма.




home | my bookshelf | | «Котолизатор» |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу