Book: Охота на Менелая



Охота на Менелая

Марта Таро

Охота на Менелая

© Таро М., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Глава первая

Турецкий шпион

Константинополь

Октябрь 1825 года


Душный вечер так и не принёс прохлады древней столице Османской империи.

Солнце катилось за горизонт, а плотный жар по-прежнему висел в воздухе – упругий и липкий, словно рахат-лукум, – и лишь на Босфоре дышалось свободней. Шустрая лодка с двумя парами гребцов, скользившая по серо-лиловым закатным водам, сейчас могла бы сойти за райские чертоги, однако её единственный пассажир выглядел изрядно раздражённым. Его узкое лицо с тонким крючковатым носом и влажными чёрными глазами могло принадлежать и греку, и уроженцу любой из балканских стран (на это намекал дорогой европейский сюртук), но красивая густая борода и шёлковая малиновая феска выдавали в пассажире турка.

– Долго ещё? – спросил он у старшего из гребцов.

– Нет, господин, вон уже мыс показался. Рыбацкая деревушка – левее, сразу за той горой, а новые дома – правее, – почтительно доложил лодочник.

Пассажир кивнул и замолчал. Ему пришлось нанять лодку в предместье, чтобы этот его визит остался незамеченным. Сегодня он должен был завершить работу самого ценного из своих осведомителей в тайной греческой организации «Филики этерия» и организовать переброску в Одессу нового агента. Османской разведке отчаянно не хватало шпионов в России. Тот же, к кому сейчас направлялся пассажир, имел подлинный российский паспорт, что само по себе было редкостью.

– Куда прикажете, господин? – уточнил старший из гребцов, – к рыбакам?

– К новым домам, и подождёте меня с полчаса, а потом отвезёте обратно.

Лодка взяла правее и вскоре приблизилась к берегу. Узкая полоска гальки вперемежку с крупными валунами окаймляла крутой скалистый подъём. С высоты берега вниз сбегала тропинка, а по воде навстречу ей стремились узкие мостки.

– Здесь причалим, – объяснил гребец. – Вы по тропинке подниметесь и увидите новые дома, там всего одна улица.

Пассажир молча кивнул, и как только лодка ткнулась бортом в сваи этой убогой пристани, он перескочил на мостки и распорядился:

– Ждите!

Пассажир стремительно поднялся на кручу и огляделся. Два ряда похожих друг на друга каменных домов под черепичными крышами лепились к склону горы. Пассажир уверенно свернул на узкую тропку и направился ко второму из них, толкнул незапертую калитку и поднялся на крыльцо. Дверь сразу же отворилась, и высокий смуглый толстяк, одетый по-европейски, придержав дверь, отступил в глубь коридора.

– Добрый вечер, а я уже думал, что вы не придёте, Муртаза-Ага, – сказал он по-турецки, но с грубым, раскатистым акцентом.

– Вы ошиблись, – не считая нужным оправдываться за опоздание, ответил гость. – У меня мало времени, так что давайте перейдём к делу.

– Да-да, конечно, прошу вас, – заторопился иностранец и повёл своего визитёра в большую полупустую комнату, выходящую окнами на Босфор. – Вы ведь в первый раз у меня дома?

– И в последний, – отрезал Муртаза-Ага. – Я вынужден отказаться от ваших услуг. Этеристы больше не примут вас – ясно же, что вы провалились, а раз так, то это только вопрос времени – узнать ваше местонахождение. Моё начальство не хочет, чтобы дом, построенный для наших агентов, был рассекречен и к тому же обагрён кровью. Я вынужден предложить вам покинуть его.

– Но как же так?.. – растерялся толстяк, лицо его под жёсткой шапкой бараньих кудрей бледнело на глазах. – Куда я пойду? Я так много сделал для нашего дела, а теперь вы гоните меня на ножи заговорщиков?

Казалось, что его страх заполнил всю комнату. Запах пота, особенно мерзкий в духоте перегретого за день воздуха, резанул чуткий нюх гостя, но турок подавил брезгливый позыв и равнодушно процедил:

– Мы оба с вами находимся в безвыходной ситуации: я не обсуждаю приказы своего начальства, а вам некуда идти. Но поскольку я не привык бросать преданных лично мне людей, то взял на себя смелость порекомендовать вашу кандидатуру на роль нашего агента в России. Материально это дело необыкновенно выгодное. Тому, кого берут на такую ответственную службу, сразу дарят один из этих домов и выдают аванс в десять тысяч пиастров.

– Но ведь в России за это – смерть!

– Не попадайтесь, – пожал плечами Муртаза-Ага, – по риску и оплата. Ну, что скажете?

– А мне нужно сразу дать ответ? – заюлил его собеседник. – Дайте хотя бы подумать.

– Нет времени! Мой агент должен завтра на рассвете отправиться на задание. Либо я передам все документы вам, либо другому человеку. Так что у вас ровно пять минут на раздумье, – сообщил турок и отошёл к окну.

Он встал так, чтобы его не видели с улицы, и с облегчением подставил лицо под только что зародившийся ветерок с Босфора. Осмотрел берег и спуск к воде. Хотя уже стемнело, он ещё различал лодку, ожидавшую его возвращения.

– А бумагу на дом сразу дадите? – прозвучало за его спиной.

Муртаза-Ага обернулся и с удовольствием отметил, что толстяк совершенно раскис. Получился именно тот эффект, которого турок и добивался.

– Купчая со мной. Кстати, вас поэтому и выселяют, что дом отходит новому агенту. Мы ценим храбрых людей.

– И что же я должен делать?! – взвизгнул толстяк. – Надеюсь, не генералов в Петербурге убивать?

– Мы не ставим невыполнимых задач. Нас интересуют только документы, и прежде всего те, что касаются портов и крепостей, а также флота и армии, ну и любые сведения, задевающие интересы Османской империи.

– Вот это да!.. Кем же нужно быть, чтобы добраться до этих бумаг?

– Незаметным чиновником, писарем или адъютантом военного начальника – нам всё равно, главное, чтобы результат был.

Румянец постепенно вернулся на щёки толстяка, но он всё ещё не мог решиться. Наконец он воскликнул:

– А если случится война?! Вы понимаете, как я рискую?

– В военное время оплата удваивается. Здесь – аванс за первое донесение. Золотом… Берёте?

Муртаза-Ага кинул на стол увесистый кожаный кошель. Пухлая рука с короткими пальцами тут же сгребла его.

– Беру, – подтвердил толстяк. – А что мне теперь делать?

– Все указания найдёте в этом конверте, – объяснил турок. – Завтра в пять часов утра будьте вон на тех мостках, подойдёт лодка и отвезёт вас на корабль, идущий в Анапу, а там уже комендант крепости сам переправит вас в Одессу.

Муртаза-Ага положил на стол купчую и толстый запечатанный конверт. Увидев, как, не выпуская из рук кошель с деньгами, иностранец ухватил и бумаги, турок явственно хмыкнул, выйдя из образа строгого, но справедливого начальника. Однако спохватившись, гость поспешил добавить:

– Теперь о том, что будем знать только я и вы. Нужно выбрать имя, которым вы станете подписывать свои донесения. Я предлагаю Менелай. Как вам?

– Красиво…

Начальник вгляделся в лицо своего нового агента. Растерянность толстяка уже прошла, и тот взирал на Муртаза-Агу с угодливой заинтересованностью. Да, ничего не скажешь! Этот человек – настоящая находка: его патологическая жадность и полное отсутствие принципов открывали для османской разведки заманчивые перспективы. Объяснив новоявленному шпиону, каким будет пароль между ним и связным в Одессе, турок простился и поспешил к лодке.

Менелай остался один. Он бросил кошелёк на стол. Даже золото не радовало – его изводили страх и ненависть. Он ненавидел беспощадного турка, греков-этеристов, себя самого и всю свою прошлую жизнь. Он ненавидел этот выжженный солнцем бездушный город, а ещё больше – огромную ледяную империю, Россию, куда ему предстояло вернуться. Страх сжигал нутро, да так, что хотелось выть… Боже милосердный, как жить дальше? Как всё это можно вытерпеть?..

Глава вторая

Происшествие на Тверской

Москва

Август 1826 г.


Как всё это можно вытерпеть?! Ну и духотища! Слава богу, что их бесконечное путешествие заканчивается. За окошком ямской кареты запестрели свежими красками возрождённые после пожара двенадцатого года дома Тверской, пути оставалось всего чуть-чуть. Графиня Надежда Чернышёва выглянула в окно, высматривая мраморные пилястры родного дома, и когда они наконец-то показались из-за длинного фасада дворца Белосельских-Белозёрских, обрадовалась.

– Ещё пара минут – и будем дома, – пообещала она своей вконец измученной двоюродной бабке – Марии Григорьевне Румянцевой. – Сразу мыться и спать!

– Надеюсь, что в доме прохладно, иначе я залезу в пруд и буду сидеть в нём до самой ночи, – пошутила старая графиня и тут же поняла, что сказала чистую правду. За семь дней пути не выдалось ни единого дождичка, пыль на тракте стояла столбом, а беспощадное солнце закрутило в трубки пожухлую листву и до желтизны выдубило травы.

– Возьмите меня с собой, будем сидеть рядом, как две разморённые лягушки! – усмехнулась Надин.

– Ладно, возьму, но только если не заставишь меня квакать, – в тон ей ответила бабушка и, выглянув в окно, обрадовалась: – К крыльцу разворачивают. Приехали!

Топот летящих во весь опор лошадей прервал их шутливую перепалку. Истошный крик кучера, следом удар – и обе дамы скатились на пол. Послышался скрежет, как будто что-то тяжёлое проволокли вдоль левого борта кареты, и окно там наглухо закрылось. Надин с изумлением увидела чёрную лакированную стенку чужого экипажа и краешек открытого окошка. За ним кто-то чертыхнулся, потом в узкой щели появился глаз и часть лица, явно мужского, поскольку был чётко виден золотистый ус. Мужчина, как видно, оценил обстановку и неуверенно спросил:

– Сударыни, вы сможете подняться сами?

Надин ухватилась за сиденье и, подтянувшись, встала, зато её бабушка лежала на полу, неуклюже вывернув левую ногу. Лицо старушки сделалось землисто-серым, а на лбу бисерной дорожкой проступили капли пота.

– Что? Где больно? – испуганно захлопотала Надин.

– Нога, похоже, сломана…

Надин аж подпрыгнула.

– Эй, вы, там! Немедленно откройте дверь, у бабушки повреждена нога! – завопила она, потрясая кулачком перед глазом лихача, так осложнившего им жизнь. – Сию минуту, или я вас в порошок сотру!

– Не орите, вы испугаете почтенную даму, – невежливо заметил незнакомец.

Надин услышала, как хлопнула дверь чужого экипажа, под свободным окном послышались шаги, и высокая фигура заслонила солнечный свет.

– Кареты сцепились осями, быстро их не растащишь, а дверь зажата. Я помогу вам, потом сам залезу внутрь и поднесу к окну вторую даму, а кучера пусть её примут. Давайте руки, – скомандовал незнакомец, и Надин против своей воли подчинилась.

Железные пальцы сомкнулись на её запястьях, потом перехватили плечи, и девушка, как пробка из бутылки, вылетела наружу. Теперь она стояла на мостовой, а незнакомец в морском мундире крепко держал её за талию. Пытаясь осознать случившееся, Надин, словно заворожённая, уставилась на него.

– Ваше сиятельство, вы не пострадали? – прозвучало откуда-то сзади.

Надин обернулась. Дворецкий Чернышёвых, открыв рот, взирал на то, как незнакомый мужчина на глазах всей Москвы обнимает хозяйскую дочь. Надин стряхнула с себя руки незнакомца и кинулась к крыльцу.

– Бабушка лежит в карете, у неё повреждена нога. Скорее позовите кого-нибудь!

Дворецкий метнулся за подмогой, а Надин вернулась к экипажу. Голос незнакомца уже звучал внутри кареты, старая графиня отвечала ему, и, что самое интересное, она явно знала собеседника.

Вернулся дворецкий, с ним – четверо слуг. Офицер выглянул из окна и спросил:

– Готовы? Тогда принимайте её сиятельство.

Он опять исчез внутри кареты, и через мгновенье в окне показались голова и плечи графини Румянцевой. Слуги и дворецкий подхватили старую даму на вытянутые руки и понесли её к дому. Надин уже собралась последовать за ними, когда услышала:

– Вы меня не помните?

Ну, ничего себе, вопрос! Как можно забыть такого мужчину? В лице этого моряка эффектно сочетались медальная правильность черт и яркий контраст светлых волос с тёмными, как вишни, глазами. Если бы Надин хоть раз его увидела, то уж точно не забыла бы. Она растерянно молчала…

– У Кочубеев, в январе. Вы тогда были вместе с матерью и бабушкой. Я приехал к хозяину дома, а ваша компания – к мадам Загряжской. Мы встретились в вестибюле.

Надин это ни о чём не говорило. С тех пор как Чернышёвы после свалившихся на семью бед перебрались в Петербург, они бывали в доме Кочубеев чуть ли не ежедневно. На половине тёщи хозяина дома действовал их маленький «штаб», где обсуждалась любая возможность помочь арестованному по делу о восстании на Сенатской площади единственному сыну Чернышёвых – Владимиру, или Бобу, как звали его дома. С каждым днём надежды таяли и в конце концов иссякли – все усилия бедных женщин пошли прахом. Понятное дело, что тогда Надин думала только о брате, и её меньше всего интересовали встреченные в коридорах офицеры, она даже не запоминала их лиц. Но не объяснять же всё это случайному человеку, тем более такому самоуверенному типу. В его лице не было даже намёка на раскаяние, хотя именно он оказался виновником бабушкиного несчастья.

Офицер закатил глаза и приставил два пальца к виску, как будто собрался стреляться, и тут же весело расхохотался:

– Какая драма – узнать, что оказался недостойным вашего внимания.

«Он ещё и издевается!» – Надин рассердилась.

– Я не запоминаю лица неинтересных мне людей, к тому же вас мне никто не представлял, – высокомерно процедила она, развернулась и направилась домой.

– Меня зовут Дмитрий Ордынцев, – прозвучало за её спиной, – пожалуйста, запомните хотя бы имя, раз вы не в состоянии запомнить моё незначительное лицо.

Надин пожала плечами и, не удостоив наглеца ответом, захлопнула дверь.

«Он ещё иронизирует! Ни стыда, ни совести», – злилась она.

Впрочем, всё это не имело никакого значения по сравнению с бабушкиной ногой. Старую графиню положили на широкий диван в гостиной, бледность её вроде бы начала отступать.

– Сильно болит? – кинулась к старушке Надин.

– Ты знаешь, вроде легче! Я могу шевелить пальцами – наверное, это не перелом, скорее, ушиб.

– Слава богу! Я так испугалась, – просияла Надин и с нежностью поцеловала руку старой графини. – Надо же, в самом конце попасть в такой переплёт!

– Ну, ничего, князь Дмитрий справился с нами обеими, вытащил.

– Так вы его знаете?

– Давно… Я когда-то дружила с его бабкой, да и отца его хорошо помню, тонкий был человек – искусством всё увлекался. Сын не в него – в моряки подался.

Мария Григорьевна смолкла и устало прикрыла глаза. В дверях раздался стук каблучков, Надин обернулась и увидела свою мать, а за её плечом – испуганное личико младшей сестры, Любочки.

– Что с ногой?! – кинулась к тётке Софья Алексеевна и бросила укоризненный взгляд на дочь. – Как такое могло случиться?

– Никто не виноват, Сонюшка, – поспешила объяснить старая графиня, – наша карета поворачивала к крыльцу, когда на неё налетел экипаж князя Ордынцева. Это я с испугу решила, что нога сломана, а теперь думаю, что просто ушиблена.

– За доктором уже послали, скоро всё узнаем, – пообещала ей племянница и села на краешек дивана, – а пока придётся вам здесь полежать.

Софья Алексеевна выжидающе посмотрела на тётку и перевела взгляд на дочь. Ещё мгновение – и она спросит о причине их внезапного появления в Москве. Мать пока не знала главного. Надин вздохнула и, взяв тяжкое бремя объяснения на себя, сообщила:

– Бобу вынесли приговор. Ему присудили три года каторги.

Глаза матери наполнились слезами. Пугающе-большие на истаявшем лице, они мгновенно переполнились влагой, и капли заскользили по щекам. На это было невозможно смотреть. Мать не всхлипывала, не рыдала, она молчала, но слёзы текли непрерывным потоком.

– Мамочка, не нужно!.. Боб – молодой и сильный, он всё перенесёт и вновь будет с нами, – кинулась к ней Надин.

– Да, конечно! Боб справится со всеми невзгодами, – вторила ей младшая сестра, – мы сможем вместе поехать к нему.

Слова Любочки как будто отрезвили графиню, она вытерла слёзы.

– Этого я не допущу. Я позволила сыну исковеркать судьбу, но костьми лягу, чтобы хоть вы не наломали дров из-за каких-то романтических иллюзий. Вы останетесь здесь – среди людей нашего круга. Слава богу, Вера уже нашла своё счастье: князь Платон – прекрасный человек и любит вашу сестру. Теперь дело за Надин, а потом и ты подрастёшь. Вы должны быть здоровы и счастливы, а к Бобу я поеду одна.

Софья Алексеевна строго поглядела на дочерей, но никто и не собирался с ней спорить, а уж Надин – тем более. О чём рассуждать, если насчёт замужества мать права? Ещё полгода назад, когда получил огласку тот неприятный факт, что сёстры Чернышёвы остались бесприданницами, Надин пообещала родным сделать блестящую партию, только вот найти идеального жениха пока не смогла. У всех претендентов чего-то да не хватало: знатные были не слишком состоятельны, а богатеи не могли похвастаться древностью рода. Нет, всё – или ничего! Так что свой поиск она продолжала.



Приехал доктор. К счастью, оказалось, что нога у старой графини всего лишь ушиблена, даже никаких повязок не потребовалось. Врач позволил Марии Григорьевне самой подняться и дойти до спальни.

– Полежите денёк, и всё забудется, – пообещал он.

У Надин отлегло от сердца. Ей стало совестно, что не уберегла бабушку, но что она могла сделать, когда этот варвар носился по Москве, не разбирая дороги? Теперь, когда всё обошлось, Надин с облегчением возложила вину за это происшествие на нахала Ордынцева и с чистой совестью занялась собой. Ванна, прохладные простыни в собственной спальне – мечта путешественника! Сон не заставил себя ждать, и, уплывая в дрёму, Надин вспомнила черные вишни глаз, светлые усы и бачки, а потом и свою отповедь.

«Ну что, наглец, получил по носу? Так тебе и надо», – мстительно улыбнулась она и сразу уснула.


Уснуть бы, да как? Жара – сил нет! Измотанные лошади еле плелись по раскалённым улицам Москвы, и Менелай давно пожалел, что не сменил их на въезде в город. Глупость, конечно, – решил сэкономить деньги и время, чтобы завтра не плутать по улицам, а сразу же выехать на столичный тракт. Его ноги в модных сапогах разбухли, спина под летним сюртуком сделалась абсолютно мокрой, а муслиновый галстук казался ему теперь отвратительной липкой удавкой, и, хотя оба окна в карете были опущены, духота так и не уменьшилась.

Может, заселиться прямо сейчас в какую-нибудь гостиницу? Менелай выглянул в окно, пытаясь понять, где он находится… Ба!.. Да это же Тверская!..

На другой стороне улицы сиял белоснежной лепниной трехэтажный особняк. В стёклах его высоких окон алыми всполохами преломлялись лучи закатного солнца, длинный ряд мраморных пилястр отливал розовым. Просто картинка! Впрочем, Менелай мало ценил московские красоты, зато его очень заинтересовало случившееся перед домом происшествие. Два экипажа сцепились осями. У свободного окна одной из карет топтался высокий офицер, как видно, из моряков. Вдруг он изловчился и вытащил из экипажа женщину. Офицер поставил даму на ноги, но при этом почему-то не спешил отпускать.

– Фу ты, ну ты, каков спаситель! Теперь, понятное дело, губу раскатал на сладкое, – оценил ситуацию Менелай. – До чего же глупы женщины: пара нужных слов – и дело в шляпе.

Но его предположение не оправдалось. Дама резко отшатнулась и кинулась прочь от моряка. Эко диво, она, оказывается, строила из себя праведницу! Менелая даже заинтриговало, кто эта высоконравственная особа, но та стояла спиной, и он не видел её лица. Спасителя, насколько он мог рассмотреть, Менелай не знал, поэтому конфуз, приключившийся с бедолагой, не доставил того удовольствия, какой могла бы принести неудача знакомого. Карета уже миновала место столкновения экипажей, и Менелай вернулся мыслями к собственным делам. Вылезать у ближайшей гостиницы или нет? Наверно, всё-таки не стоит этого делать, ведь начальник и так уже, поди, рвёт и мечет из-за его длительного отсутствия. Как знать, может, ещё один день вне службы решит судьбу Менелая, и раздражённый начальник выкинет своего нерадивого подчинённого на улицу. Этого никак нельзя было допустить, ведь тогда рухнет не только вдруг замаячившая блестящая карьера, но иссякнет и золотой дождь турецких пиастров.

«Береженого – бог бережет. Дотерплю как-нибудь», – решил Менелай.

Он снял сюртук, рванул с шеи мокрую удавку галстука и, вытянув ноги, устроился поудобнее. Самое позднее через пять дней он должен появиться в Петербурге. Время поджимает, скорее всего, и после Москвы не стоит останавливаться на ночлег. Впрочем, зачем суетиться? Можно принять завтра – как говорится, утро вечера мудренее.


Утром Надин нашла бабушку в столовой. Вчерашние наставления врача старая графиня, как видно, пропустила мимо ушей.

– А вы уверены, что вам уже можно ходить? Доктор сказал, что сегодня нужно лежать, – на всякий случай напомнила Надин.

Мария Григорьевна лишь отмахнулась:

– У меня не так много дней осталось, чтобы проводить их в постели. Да и тебя вывозить нужно…

Надин сочла за благо попридержать язык: на сегодняшнее утро у неё имелись очень важные планы, и чем меньше внимания она привлечёт к собственной персоне за завтраком – тем лучше.

Дело это было её личной тайной. Родные знали лишь то, что лежало на поверхности: незадолго до своего ареста граф Владимир отдал процентщику Барусю в рост двести тысяч золотом. Деньги были частью приданого трех сестёр Чернышёвых. Пришлось Вере и Надин разыскивать Баруся. Ростовщик не стал отпираться и свой долг перед Чернышёвыми признал, но всю сумму вернуть не смог (деньги были уже розданы, а сроки выкупа залогов ещё не подошли), зато он дал хороший процент, и Надин уговорила сестру не требовать слишком многого и оставить всё как есть. С тех пор Чернышёвы исправно получали от ростовщика проценты. Надин ездила на Охту – забирать деньги, но сама думала о большем. Никто из родных даже не подозревал, какую рискованную игру она затеяла. Перед самым отъездом в Москву Надин успела заехать к ростовщику, чтобы спросить:

– Иосиф Игнатьевич, ведь бывают же случаи, когда долги в срок не гасят и залог отходит вам?

Барусь подтвердил:

– Редко, но бывают. Должник может умереть, а наследники не захотят выкупать залог, или тот не столь ценен, а деньги нужнее. Бывает, игроки всё спустят и вовремя не расплатятся.

– Вы что тогда с залогом делаете?

– Выставляю на аукцион, кто больше даст. В «Сенатских ведомостях» печатаю объявление и продаю. Зачем мне залоги собирать, какой от них прок?

– А разве вы обязаны аукцион устраивать? – уточнила Надин. – Если у вас уже есть покупатель, который хочет за остаток стоимости залог выкупить, вы же имеете право это сделать?

– Формально к этому препятствий нет, только для нашего с вами дела какой резон за минимальную цену залоги отдавать и доходы уменьшать? – удивился Барусь. – Мы ведь с процентов живём.

Он не понимал!.. Надин казалось, что это так просто – всё лежит на поверхности, но собеседник так и смотрел на неё с недоумением. Пришлось объяснять:

– Я о том толкую, что, если должник проценты исправно выплачивал и долг гасил, только под конец не смог этого больше делать, залог ведь отходит к вам целиком и вы можете пойти навстречу своему компаньону, продав ему залог за цену, равную непогашенному остатку.

– И что же за залоги вас интересуют? – наконец-то догадался Барусь. – Имения, земля?

– Дома и городские усадьбы. Бывают у вас такие?

– Есть, конечно. В Москве один дом как раз под невозвращённый заём подпадает, выплаты уже на четыре месяца просрочены. Должник слёзно умолял меня продлить срок выплат ещё на месяц, отыграться надеялся, да бесполезно это: игрок он конченый – всё спустил, неоткуда ему денег взять.

– Что за дом? – стараясь скрыть азарт, поинтересовалась Надин.

– Трехэтажный особняк на Неглинной. Первый этаж – парадный, второй – жилой, а на третьем устроены комнаты для прислуги и детские.

Надин сама видела, как такие дома переделывают в доходные. Это казалось ей совсем несложным, и она уточнила:

– Много там денег требуется? Сколько не погашено?

– Ну, ваше сиятельство, угадали, – развел руками Барусь. – Там и впрямь три четверти займа выплатили – за две тысячи дом получить можно. Так что, возьмёте?

– Мы возвращаемся в Москву. Как только я приеду, то посмотрю дом и решу, буду покупать или нет, а вы мне из основного капитала вернёте ровно столько, сколько нужно внести за покупку и потратить на ремонт.

Барусь пообещал ей полное содействие, и Надин со спокойным сердцем уехала. Сегодня она собиралась осмотреть своё будущее владение. Осталось только тайком улизнуть из дома. Но как?.. Пока Надин это ещё не придумала…

От любящего взгляда Софьи Алексеевны не ускользнула озабоченность, написанная на лице дочери, но графиня решила, что та беспокоится о бабушке.

«Славная моя девочка, – умилилась мать. – Такая красавица, и сердце золотое, дай ей Бог счастья, как дал Верочке».

Нежданное замужество старшей дочери оказалось подарком Небес. Князь Платон Горчаков был знатен и богат, а главное, добр и благороден. Его младшего брата так же, как и Владимира, арестовали по делу о декабрьском восстании, и зять всем сердцем разделял беды Чернышёвых. Он сразу же предложил свою помощь, став опекуном двух младших сестёр своей жены, а теперь помогал вернуть поместья из их приданого, конфискованные вместе с имуществом арестованного брата. Но для Софьи Алексеевны решающим было то, что этот сильный и красивый человек искренне любил её Веру. Теперь бы ещё хорошего мужа для Надин!.. Ох, жаль, время уходит: надо бы вывозить девочку… Но как?.. Да хоть к Волконским сегодня отправить!

Как будто подслушав её мысли, Надин поинтересовалась:

– Княгиня Зизи дома? Вы у неё бываете?

Зинаида Волконская – старшая дочь хозяина соседнего дворца, известная поэтесса и певица – слыла в великосветских кругах образцом стиля, и вся Москва почитала за честь получить приглашение в её знаменитый салон на Тверской. Ну а Софья Алексеевна с Волконской просто дружила, и барышни Чернышёвы считались в соседнем дворце своими. Но теперь, из-за случившегося с сыном несчастья, графиня избегала общества, поэтому с грустью призналась:

– Зизи вернулась из поездки по имениям и уже начала принимать, но я к ней так и не выбралась. Не до гостей мне… Хочешь, загляни к ней сама, сообщи, что вы с бабушкой приехали.

Вот он – шанс! Мгновенно сообразив, что и как делать, Надин поинтересовалась:

– Можно мне повидаться с соседями, а потом съездить на Кузнецкий Мост за перчатками? Я в спешке забыла положить свои в сундук, и у меня теперь нет ни одной свежей пары.

– По магазинам – это без меня, – проворчала старая графиня, – пригласи сестру, и пусть горничная с вами поедет.

– И лакея возьмите, – напомнила Софья Алексеевна и, заметив в дверях столовой младшую дочку, ласково спросила: – Проснулась, милая? Надин собралась на Кузнецкий Мост. Хочешь с ней?

– Через час лорд Джон приедет, – напомнила Любочка.

Речь шла о визите знаменитого оперного баритона, обучавшего сестру вокалу. Любочка считала англичанина чуть ли не божеством, только что не молилась на него, и никак не могла допустить такого святотатства, как отмену занятий. Надин же, наоборот, взялась её уговаривать:

– Ну пропусти хоть один разок! Что ты словно привязанная к своему фортепьяно…

– Да что ты говоришь?! – перепугалась Любочка. – Лорд Джон – великий артист, он уделяет мне своё драгоценное время, а ты хочешь, чтобы я подвела его?

В голосе сестры звучало искреннее возмущение, и, чтобы не выдать себя, Надин опустила глаза. Пока всё шло как по нотам, она побеждала в своей маленькой домашней интриге:

– Ну, право, дорогая! – вмешалась мать. – Лорд Джон делает нам одолжение, занимаясь с Лив. Неужели ты этого не ценишь?

С видом оскорблённой королевы Надин соизволила уступить:

– Да ради бога! За перчатками я и одна съезжу. Стешу возьму, вот и вся компания.

Как же удачно всё складывалось! От Кузнецкого Моста до нужного номера дома на Неглинной было рукой подать. От горничной Надин легко отделается – придумает для Стеши какое-нибудь поручение, а лакея вроде бы случайно «забудет» дома. Ну а кучер никуда от лошадей не отойдет. Вот Надин и исчезнет на часок, а мать с бабушкой ничего об этом не узнают.

В спальне горничная развешивала отглаженные после сундуков платья. Надин окинула свои наряды взглядом и распорядилась:

– Стеша, давай-ка мне синее шёлковое. Да и сама одевайся. Сначала зайдем к соседям, а потом отправимся на Кузнецкий Мост.

– Как прикажете, – с готовностью отозвалась горничная и сняла с вешалки платье из ярко-синего шёлка.

Надин отлично знала, что именно в этом наряде её талия выглядит сказочно воздушной, а глаза становятся особенно яркими. Если покорять Москву, так во всеоружии! Надин покрутилась перед зеркалом – полюбовалась отраженной в нём очаровательной брюнеткой. Чуть поразмыслив, надела золотистую соломенную шляпку с маленькими полями. Секрет был в том, что на тулье красовалась гирлянда шёлковых васильков, перевитых светло-синими лентами. Сапфировые серьги – подарок матери на последний день рождения – стали завершающим штрихом в её столь обворожительном «ангельском» облике.

– Счастливой охоты, – пожелала себе Надин и взяла из рук горничной большую кашемировую шаль.

Стеша приготовила хозяйкины ридикюль и зонтик. Спросила:

– Что теперь, барышня?

– Навестим княгиню Волконскую. Я только поздороваюсь, а потом уедем.

Внизу уже ждала коляска. Кучер сидел на козлах, а молодой лакей ожидал хозяйку у дверей. Надин поднялась в экипаж, подождала, пока усядется Стеша, а потом обернулась к лакею:

– Фрол, ты мне не нужен. Лучше сходи пока в лавку за мылом. Возьми два куска лавандового и два розового. Пусть там на наш счёт запишут.

Лакей отправился исполнять поручение, а Надин велела кучеру подъехать к соседнему дворцу. Оставив горничную в вестибюле, она поспешила в личную гостиную хозяйки.

– Её сиятельство, графиня Чернышёва, – провозгласил слуга, открывая двери.

Надин шагнула в комнату, где кроме княгини Зинаиды – красивой большеглазой брюнетки слегка за тридцать – сидел молодой офицер-кавалергард. Оба поднялись навстречу гостье.

– Доброе утро, дорогая, – обрадовалась хозяйка. Она расцеловала Надин и с улыбкой кивнула на кавалергарда: – Позволь представить тебе моего друга – графа Дмитрия Николаевича Шереметева. Или вы уже знакомы?

– Я не имел этой чести, – явно смущаясь, откликнулся офицер. Он был ещё очень молод, старше восемнадцатилетней Надин, но года на три-четыре, не более, по меркам света – совсем мальчик. Однако в столице ходило немало разговоров об этом молодом человеке – единственном сыне крепостной актрисы и самого знаменитого мецената России, и вот теперь богатейший жених империи стоял перед Надин и взирал на неё с откровенным восторгом.

«Да это же перст судьбы! Вот вопрос и решён», – поняла Надин. Она тепло улыбнулась кавалергарду и сказала:

– Очень приятно, граф. Мы действительно не встречались, иначе я бы запомнила.

Глава третья

Поручение адмирала Грейга

Как можно всё это запомнить?! Дмитрий Ордынцев отшвырнул отчет управляющего ярославским имением. Почему у матери получалось держать в голове все эти цифры, а у него нет? Впрочем, других дел в Москве, кроме проверки дурацких отчетов, у него, к величайшему сожалению, до сих пор не было. А чем ещё, если не рутинным сложением цифр, можно было притушить ставшее уже привычным нетерпеливое ожидание?

Сомнения изводили его. Что пошло не так? Почему его помощник до сих пор не объявился? Этот вопрос возникал в голове всякий раз, как только Ордынцев отвлекался от цифр. Дело, порученное ему адмиралом Грейгом, находилось на той же стадии «догадок и предположений», что и месяц назад. Как ни крути, но вывод напрашивался однозначный – несмотря на всё своё рвение, Дмитрий так ничего и не сделал.

Адмирал Грейг был его командиром, а ещё – лучшим из лучших, образцом моряка, эталоном, до которого мечтал дорасти и сам Дмитрий. С того давнего дня, когда юный князь Ордынцев впервые приехал в Крым и увидел бескрайнюю бирюзовую гладь, переходящую где-то далеко в такое же бесконечное небо, он твёрдо знал, что станет моряком. С тех пор он шаг за шагом шёл к своей мечте: Морской кадетский корпус, служба в Кронштадте, два года волонтёром в Королевском флоте Великобритании и, наконец, назначение в Севастополь. Этот молодой город стал для Дмитрия домом, а командующий Черноморским флотом адмирал Грейг сделался его учителем. Но самым замечательным было то, что на фрегате «Олимп», построенном на севастопольских верфях, Ордынцев стал капитаном.

До сих пор Дмитрий мог смело сказать, что он ни разу не подвёл своего командира. Грейг доверял ему самые деликатные дела. После получения известия о смерти в Таганроге императора Александра адмирал отправил в столицу именно Ордынцева. Время было смутное, Грейг тогда даже письмо не решился написать своему другу, графу Кочубею, всё передал на словах. Это стало проявлением высшего доверия к капитану Ордынцеву. Неужели теперь всё в прошлом? А ведь сначала ничто даже не предвещало такого поворота событий. Дмитрий вновь вспомнил то жаркое крымское утро и свой приватный разговор с адмиралом. Грейг вызвал его, протянул маленький, исписанный чётким почерком листок и предложил:

– Почитайте. Это – донесение от моего шпиона в Анапе. Я перевёл его для вас.

Ордынцев взял записку. Текст был коротким, всего несколько строк:

«В Одессу проследовал новый агент. Он встречался только с комендантом и уехал в сопровождении одного охранника. Увидеть агента не удалось. Скорее всего, он должен появиться в известном Вам доме».

Ожидая разъяснений, Дмитрий поднял глаза на командира, и тот сказал:

– Мой человек ещё ни разу не ошибся. С его помощью полгода назад нам удалось разоблачить турецкого агента-связника в Одессе. Он оказался богатым греческим купцом, у него есть лавка и гостиница на Итальянской улице. Мы не стали его арестовывать, но теперь внимательно следим за всеми его визитёрами. В гостинице, сменяя друг друга, проживают наши моряки, а приказчик из его лавки работает на нас. Но именно это донесение, как видно, пришло с опозданием, и обозначенный в нём человек либо не появился у нашего грека, либо уехал до того, как мы смогли его выявить. Надо признать, что за несколько месяцев наши люди так и не нашли ничего интересного, но позавчера кое-что случилось. Мы проследили до порта за личным слугой грека. При негласном обыске в зафрахтованной им каюте был обнаружен подробный отчёт о севастопольских верфях, заложенных и готовых к спуску кораблях и о береговых бастионах.



– Даже так? – поразился Дмитрий.

– Эти данные можно получить здесь на месте, в столичном Адмиралтействе или в канцелярии новороссийского генерал-губернатора. Я проверил – все наши экземпляры этих документов находятся под замком в архиве моего кабинета. То, что мы перехватили, – это даже не копии, а подлинники, отправленные в столицу или Одессу, ведь я узнал руку моих писарей. Вот это, Дмитрий Николаевич, и станет вашим новым заданием. Я хочу, чтобы вы нашли шпиона.

– Слушаюсь, – ответил Ордынцев и уточнил: – С кем я буду взаимодействовать?

– В порту Одессы стоит шхуна «Святой Николай» – это штаб нашей команды. Командир корабля – капитан Филиппов. Зовут его Александр Данилович. Он введёт вас в курс дела. Принимайте командование. Нужно будет выехать в столицу – выезжайте. Рапорты будете отправлять лично мне. Я не стал бы снимать вас с корабля по менее важному поводу, но сейчас у меня нет выбора. Шлюп ждёт вас в порту, отправляйтесь и приступайте к делу, дай вам Бог удачи.

На обычно спокойном лице Грейга проступило волнение, и стало ясно, насколько адмирал озабочен. Ордынцев не стал давать своему командиру никаких обещаний, это было бы лишним, даже фальшивым. Он откланялся и, не заехав за вещами, поскольку в Одессе собирался жить в собственном доме, отправился на причал. Капитан ждал только его, и шлюп сразу же вышел в море. Стоя на корме, Ордынцев мысленно простился с бухтой Севастополя и вдруг подумал, что теперь, после смерти отца и отъезда матери, только здесь и живут люди, которым есть до него дело.

Он нежно любил отца – тонкого, образованнейшего человека, знатока искусства, а мать свою просто боготворил. В этом чувстве смешались нежность и восхищение: Татьяна Максимовна была на редкость хороша собой и при этом необыкновенно умна, а уж её знаменитая деловая хватка давно обросла легендами. Единственной наследнице заводчиков Лужениных ещё десять лет назад принадлежала половина Южного Урала, и, хотя в дальнейшем её оружейные заводы за баснословные деньги выкупила казна, княгиня очень жалела, что больше не занимается ни железом, ни оружием.

Родители всегда казались сыну дружной парой, и когда отец скоропостижно скончался, подхватив на раскопках крымского Херсонеса ту самую гнилую лихорадку, что в ноябре двадцать пятого года забрала жизнь императора Александра, мать так и не смогла с этим смириться. Она попробовала забыться в делах, но это у неё не получилось, начала ездить по монастырям и церквям, одаривая их без разбора, но и это не помогло. Как ни странно, облегчение своим душевным мукам княгиня нашла в католической общине Петербурга. Дмитрий, не вдаваясь в религиозные тонкости, тогда обрадовался, что мать хоть чуть-чуть приободрилась.

Но за всё в жизни нужно платить: Татьяна Максимовна, со свойственной ей решимостью доводить дело до логического завершения, приняла твёрдое решение принять католическое крещение. Двором это не только порицалось, но и преследовалось. Прослышав от новых единоверцев, что у государя вовсю обсуждается идея о лишении новообращённых католиков их имущества в Российской империи, княгиня Ордынцева на всякий случай подарила все свои огромные богатства сыну. Добавленное к отцовскому наследству состояние матери сделало Дмитрия одним из самых богатых людей страны, но и сильно осложнило его жизнь. Ведь сама Татьяна Максимовна отбыла в сердце католицизма – Рим, и уже не собиралась возвращаться домой, а её сыну теперь приходилось разрываться между службой и надзором за семейными поместьями.

Стоя на палубе идущего в Одессу корабля, Дмитрий прикинул, что уже, наверно, запустил дела, и пообещал себе быстренько разобраться с этой шпионской историей и взять отпуск. Вопросов по имениям накопилось предостаточно, и, хотя подобные обещания он давал себе уже не впервые, на душе стало легче, и Ордынцев попытался сосредоточиться на задании. Где же искать шпиона? В окружении генерал-губернатора Воронцова или в Адмиралтействе? Впрочем, в любом случае начинать придётся с Одессы.

На закате дня шлюп пришвартовался в пёстром, многоязычном одесском порту. Не прошло и получаса, как Ордынцев поднялся на палубу неприметной торговой шхуны «Святой Николай» и попросил о встрече с её капитаном. Филиппов – с виду обычный плутоватый хозяин торгового судна – прочитал письмо адмирала и, поняв, с кем имеет дело, сразу подтянулся, обернувшись собранным и жестким.

– Добро пожаловать! Я рад, что вы возглавите операцию, – признался он. – Может, у нас взгляд замылился, или я что-то недопонимаю. Нам явно нужен свежий ум.

– Вы расскажите мне, пожалуйста, об этом греке, – попросил Ордынцев.

Лицо его собеседника стало сосредоточенным, как у школяра, вспоминающего урок. Может, это сравнение и не слишком подходило морскому волку, но рассказ его оказался чётким и подробным:

– Зовут агента Аристотель Сефиридис. Он приехал сюда лет десять назад из Константинополя, похоже, что с большими деньгами. По крайней мере, он сразу купил гостиницу и лавку на Итальянской улице. Мы наблюдаем за Сефиридисом более полугода, всех подозрительных людей, имеющих с ним встречи, мы отслеживаем и негласно обыскиваем их жилище и вещи. До сих пор ничего интересного не находили, я уже хотел написать адмиралу рапорт, что пора сворачивать операцию, как случилась позавчерашняя находка. Судно, на котором собирался плыть лакей Сефиридиса, зафрахтовали до Анапы. Мы команду арестовали, а корабль вывели из гавани, чтобы агент ни о чем не догадался, а потом пустили слух о шторме и кораблекрушении. Естественно, что на самом деле судно отогнали в Севастополь, с ним увезли и арестованных. К сожалению, слуга Сефиридиса не знает ничего, кроме адреса анапского связника. О моряках и говорить нечего – обычные контрабандисты. Так что, как ни печально, но нам выпал пустой номер. Удачей считаю то, что пока мы себя не рассекретили, но как выйти через Сефиридиса на шпиона, я совершенно не представляю.

– А с кем встречался этот грек в дни, предшествующие отъезду своего слуги? – уточнил Дмитрий.

– Он же купец – у него множество встреч, – расстроенно заметил Филиппов. – У нас всё записано по минутам за каждый день. Вот списки за последний месяц, смотрите сами.

Он достал из привинченного к стене железного ящика плоскую коробку. В ней лежала похожая на увесистый кирпич стопка аккуратно исписанных листов. Филиппов протянул коробку собеседнику и предложил:

– Занимайте мою каюту, а я пойду спать к помощнику.

– Спасибо, но у меня здесь – собственный дом на Софиевской улице, я буду жить там. Приглашаю и вас погостить у меня, можете взять всех, кого считаете нужным. Дом большой, места хватит.

– Боитесь, что я не позволю забрать с собой отчеты? – догадался Филиппов. – В этом вы правы, бумаги находятся там же, где и я.

– В любом случае приглашение остаётся в силе, – усмехнулся Дмитрий. Ничего не скажешь, новый знакомый и впрямь соображал быстро.

Филиппов не стал раздумывать, он захлопнул драгоценную коробку и объявил:

– Хорошо, я поеду с вами, но больше никого не возьму. Утром вернусь на корабль: не станем менять устоявшихся отношений в команде. Кстати, давайте уж по-флотски – без отчеств.

– Согласен, – кивнул Дмитрий.

Он подождал, пока напарник в очередной раз сменит обличье (Филипов преобразился во франта), и уже через полчаса они прибыли на Софиевскую улицу.

Хоть их и не ждали, но ванны им приготовили, а там и ужин подоспел. Филиппов отправился отсыпаться, а Дмитрий взял отчеты и попытался хоть что-то из них выжать. Через пару часов он понял, что анализ завел его в тупик: встреч у грека оказалось так много, что выявить в них какую-то закономерность было невозможно. Нет, так дело не пойдет! Нужно задать хоть какие-то точки отсчета по времени, отсечь лишнее.

Слугу арестовали позавчера. Если донесение привезли из столицы или передали агенту в Одессе, то Сефиридису опасно хранить такие бумаги дома. Грек должен был от них избавиться, но поездку слуги следовало подготовить, на это могло уйти до трех дней. Значит, нужно смотреть встречи купца максимум за неделю до ареста его слуги, а ещё точнее, дня за четыре, ну, может быть, пять.

Решив проверить свою идею, Ордынцев отобрал листки с нужными датами и начал проверять перечисленных там людей. Но ничего, выбивавшегося из рамок обычного, в списках не оказалось, там по-прежнему мелькали имена одесских купцов, постояльцев гостиницы, крестьян из окрестных деревень. Пожалуй, все встречи Сефиридиса с жителями Одессы, не имевшими доступа в окружение генерал-губернатора, можно было и отбросить. Лучше сосредоточиться на персонах, вхожих в высшее общество или имевших там знакомства, ну и на жильцах гостиницы, если считать, что сведения переправлены из Адмиралтейства. Это выглядело уже разумнее: постояльцы находились под присмотром, ведь в гостинице уже полгода проживали люди из команды Филиппова. Решив, что утром он уточнит у нового товарища фамилии его людей и тогда список сомнительных персон совсем сократится, Дмитрий собрался спать. Погасив свечи, он распахнул окно в благоуханную южную ночь и, взглянув через сад на тёмную громаду соседнего дворца, пожелал себе только одного – чтобы всё осталось по-прежнему и молодая хозяйка этого дома не вздумала бы утром появиться в Одессе.

Глава четвёртая

Ольга Потоцкая

Утро в Одессе! Вот уж где оно всегда бывает ранним и шумным. Солнце ещё только показало свой алый краешек над гладью моря, а резкие крики возниц и шум экипажей за открытым настежь окном беспардонно прогнали сон Ордынцева. Он открыл глаза и прислушался. Шум становился всё сильнее, казалось, что колёса стучат по брусчатке прямо у крыльца, но это было невозможно, ведь дом отделял от улицы розарий, а его решётку Дмитрий самолично замкнул на ночь цепью. Странно!..

Ордынцев шагнул к окну и отогнул занавеску. Шум доносился со двора соседней усадьбы: у крыльца стояла запряжённая гнедой парой лаковая коляска, а в широко распахнутые ворота одна за другой въезжали нагруженные сундуками подводы. Дмитрий мысленно чертыхнулся. «Не повезло», – констатировал он. Ольга его как будто чуяла: стоило князю Ордынцеву покинуть гарнизон, как она сразу же оказывалась рядом.

Ольгу Потоцкую он знал с тех самых пор, когда впервые приехал в крымское поместье своей матери, Кореиз. Потоцкие оказались владельцами соседнего имения Мисхор, и, хотя мать этого знатного семейства княгиня Софья Константиновна, имевшая в свете сомнительную славу и прозвище Прекрасной гречанки, не нравилась Татьяне Ордынцевой, мать всё же позволила Дмитрию сойтись покороче с этим гордым и богатым семейством. Успокаивая себя тем, что выбирать не из кого, Татьяна Максимовна принимала соседей у себя, иногда ездила к ним и часто отпускала в Мисхор Дмитрия – повидаться с друзьями.

Там четырнадцатилетнего князя Ордынцева ждали совсем юные, но уже прекрасные, как белый день, княжны Потоцкие. Одиннадцатилетняя София гордым нравом и преданностью Польше сильно напоминала своего отца – крупнейшего польского магната, а десятилетняя Ольга сокрушительным обаянием и полным пренебрежением к нормам морали пошла в мать.

В то первое лето подросток так и не сумел выбрать, какая же из сестёр лучше. Ему нравились обе. Не смог он разобраться в своих чувствах и семь лет спустя, когда вернулся из Англии и впервые за многие годы появился в Крыму.

Тогда мать дала ему короткий совет:

– Не питай иллюзий относительно княжон Потоцких: ни одна из них не принесёт своему мужу счастья.

– Почему, мама? – удивился Дмитрий.

– София слишком горда и будет плохой женой, а Ольга любит только саму себя, но крутить мужчинами умеет отлично, попомни мое слово – через несколько лет она затмит свою мать по количеству и скандальности любовных приключений.

Совет матери Дмитрий услышал, но противостоять очарованию роскошных черноглазых красоток не смог. Он так бы и метался, не зная кого выбрать, если бы сёстры не решили всё сами: старшая вышла замуж за героя войны генерала Киселёва, а Дмитрий, как спелое яблоко, упал в цепкие руки младшей.

Ольга не рассматривала князя Ордынцева в качестве претендента в мужья – слишком мала была разница в их возрасте, да и вся карьера у Дмитрия была ещё вперёди, а при всём своём очаровании младшая Потоцкая замечала лишь тех, кого считала «важными». Дело было в другом: он просто ей нравился. Ольга даже поссорилась с матерью, захотевшей отказать Ордынцеву от дома, когда тот зачастил в Одессу.

Состарившаяся Прекрасная гречанка не смогла противостоять сильной молодой дочке. Видно, силы были на исходе, или уже дала себя знать болезнь, которая вскоре свела её в могилу, только княгиня оставила всё как есть, и молодёжь наслаждалась полным очарования и флирта летом. Они даже не стали выяснять отношений, когда осенью мать увезла Ольгу за границу, так и не выбрав ей достойного жениха. Занятый службой, Дмитрий быстро утешился и не вспоминал о подружке, пока год спустя не получил письмо с сообщением, что его мать приобрела у Ольги полученный ею в наследство дом в Одессе. Дворец Потоцких на улице, названной в честь уже покойной Прекрасной гречанки, отошёл старшей из дочерей, и сёстры решили, что будут жить вместе, а соседний дом продадут. Татьяна Максимовна писала:

«Митя, ты стал взрослым, но, помня твои детские увлечения, прошу, когда будешь останавливаться в новом одесском доме, не попадись на старую наживку. Ольга, похоже, уже перещеголяла свою мать, поскольку при дворе вовсю обсуждают её отношения с собственным зятем. Все очень жалеют бедную Софию, а генерала Киселёва за эту связь корят».

Почему-то Дмитрий сразу уверовал в эту историю, Ольга просто не могла отказать себе ни в одной прихоти, да и беднягу-генерала он понимал – сам ведь долго метался между сёстрами, не в силах выбрать. Поэтому Дмитрий не удивился, когда до него дошли слухи о том, что новороссийский генерал-губернатор граф Воронцов и его супруга лично подыскали жениха для младшей Потоцкой, дабы сохранить мир в одной из знатнейших семей Одессы. Ольга стала княгиней Нарышкиной и родственницей Воронцовых и теперь была признанной звездой пёстрого общества, кочевавшего между Одессой и поместьями на Южном берегу Крыма. Капитана Ордынцева новоявленная княгиня окончательно завоевала именно в Мисхоре. Это имение отошло ей по завещанию матери, и когда Дмитрий приехал в свой Кореиз, он с удивлением обнаружил, что много лет пустовавшее соседнее поместье вновь стало обитаемым. Решив утром пройтись, он неожиданно узрел вереницу экипажей, катящих вдоль моря. Ордынцев узнал многих сослуживцев по флоту, были там и его приятели из Одессы.

– Дмитрий, откуда? Ты здесь живешь? – засыпали его вопросами.

Он объяснил, что ближайшее имение принадлежит его матери, а сам он сюда иногда наведывается из Севастополя, чтобы отдохнуть от службы.

– Князь, присоединяйтесь к нам, мы все будем очень рады, – услышал он знакомый низкий голос и поднял глаза.

Совершенно неотразимая, Ольга призывно улыбнулась ему из-под кружевного зонтика. Теперь она стала раскованной и опасной, грешные страсти полыхали в её чёрных глазищах. Ольга вела пустой светский разговор, а её взгляд при этом сулил райское блаженство. Кто бы смог устоять?.. Через несколько часов Дмитрий оказался в Ольгиной постели, и эта ночь одарила его такими радостями, что он уже и не помышлял от них отказываться.

От этого адюльтера Ордынцева спасло море. Он ушел со своим «Олимпом» в рейд вдоль турецких берегов Кавказа. Это хорошо его встряхнуло, с тех пор Дмитрий старался лишний раз не появляться в Одессе, а в Кореиз приезжал без огласки, боясь вновь потерять волю в постели своей прежней подруги. До Севастополя дошли слухи, будто Ольга начала обхаживать генерал-губернатора, как видно, ей вновь не давал покоя «важный» мужчина, принадлежавший другой женщине. Ордынцев тогда порадовался, что сам не попал в скандальную историю. Вчера он так надеялся, что княгини Нарышкина не появится в Одессе. Не получилось! Высокую фигуру с великолепными покатыми плечами нельзя было спутать ни с чьей другой – Ольга, собственной персоной, стояла на крыльце дворца Потоцких, громко командуя прислугой.

«Дело – дрянь, – оценил Дмитрий. – Филиппову нельзя здесь оставаться». Всё осложнялось тем, что Ольга никогда бы не приехала в Одессу одна. Её появление здесь означало лишь то, что в город прибыл генерал-губернатор, обычно проживавший в Крыму. Скоро здесь станет тесно от наплыва чиновников, приближённых Воронцова и его прихлебателей, кочующих вслед за всесильным графом по Новороссии и Бессарабии.

«Может, это и неплохо, – задумался Ордынцев. – Чиновники приедут в город, и я смогу сам присмотреться к окружению генерал-губернатора. Ольга сразу же потащит меня на приёмы, она ещё ни разу в жизни не отказалась от лишнего кавалера. Правда, тогда мне придётся изображать мальчика на побегушках или комнатную собачку, но ради дела можно и потерпеть».

Решив, что так рано будить Филиппова не стоит, да и самому можно ещё поспать, Ордынцев снова лёг в постель. Но уснуть не удалось. Дмитрий поднялся, вынул из коробки вчерашние бумаги и принялся составлять список фамилий, которые хотел обсудить со своим новым товарищем. Кое-что у него уже вытанцовывалось.

«Ничего, справимся как-нибудь», – написав последнее имя, пообещал себе Ордынцев.

Вот только отпускать из дома Филиппова было почему-то жалко.


Филиппов вполне предсказуемо засобирался на шхуну и согласился задержаться лишь на полчаса, чтобы кратко обсудить соображения по гостям Сефиридиса. Дмитрий разложил отчеты на столе так, как распределил их ночью, и начал свой рассказ:

– Я определил ваших людей. Их четверо, они живут по паре недель, потом съезжают, уступая место друг другу.

Ордынцев протянул товарищу листочек с четырьмя фамилиями.

– Точно, – хмыкнул Филиппов, – плохие мы конспираторы, если нас так легко выявить.

– Если знать, что искать, всегда найдёшь!

– А что ещё вы из моих бумаг смогли вытащить?

Дмитрий попытался изложить свои умозаключения:

– Я решил отбросить всех местных, не входящих в окружение генерал-губернатора, и для начала сосредоточиться на чиновниках и приближенных Воронцова, а также на постояльцах гостиницы, да и по времени ограничиться последней неделей перед обнаружением донесения. Теперь, когда я точно знаю ваших офицеров и изучил отчёты об обыске номеров, у меня остались лишь две сомнительные фигуры: начальник канцелярии генерал-губернатора граф Булгари и постоялец гостиницы Алан Гедоев. Первый дважды посещал Сефиридиса в его лавке. С чего он туда зачастил?

– Как сообщил нам приказчик, он оба раза покупал отрезы шёлка. Один раз для графини Воронцовой, а второй – для княгини Нарышкиной.

– Это может оказаться только предлогом, – отозвался Дмитрий. – Но важного чиновника я предлагаю оставить на потом – постараюсь сам незаметно понаблюдать за ним. Поговорим о втором подозреваемом. Возможно, что мы имеем дело с посыльным, доставившим донесение из Адмиралтейства. Тогда посыльный должен представляться торговцем или ямщиком, в любом случае ему нужен какой-то предлог для путешествия, а я не понимаю, кем считать этого Гедоева, ведь в отчёте есть запись об обыске его повозки, но нет ни слова об обыске в его номере. Кто этот человек?

– Он не снимал комнаты. Гедоев – всего лишь бедный странствующий торговец, он спал в своей кибитке на конюшне. Её-то мы и обыскивали, когда он уходил в город, – вспомнил Филиппов.

– С номером понятно, но и на торговца этот Гедоев не похож… – продолжал рассуждать Ордынцев. – Где же его товар? В описи перечислена какая-то ерунда: бусы, два мотка лент, пара женских шалей – и всё. Чем же он торгует?

– Может, уже расторговался?

– Возможно, но почему тогда он не закупил товар на обратный путь?

– Хочет в Одессе взять. В порту полно контрабанды, я сам видел, – объяснил Филиппов.

– Нужно ещё раз посмотреть его вещи. Как, сможем?

– Да, сегодня же и обыщем. Пойдёмте на корабль, вызовем моих людей и поговорим с ними.

Так они и сделали. В порту своего командира уже ждали трое участвующих в операции подчиненных. Филиппов познакомил их с Дмитрием и спросил самого старшего из моряков – высокого здоровяка со звучной фамилией Закутайло:

– Павло, ведь кибитку этого Гедоева обыскивал ты?

– Я, – откликнулся Закутайло, поднимаясь во весь свой богатырский рост. – А что?

– Надо бы её снова посмотреть. Товар-то он уже купил?

– Один кусок шёлка в лавке Сефиридиса взял, больше ничего не покупал, но он к отъезду готовится – лошадь к кузнецу водил.

Дмитрий со значением посмотрел на Филиппова, и тот распорядился:

– Павло, ты обыскиваешь кибитку, а остальные следят за этим Аланом.

– Я тоже помогу с обыском, – вмешался Ордынцев.

Филиппов кивнул, и вся команда отправилась в гостиницу на Итальянской улице.

Сыщикам повезло: Гедоева в конюшне не оказалось. Его лошадь тоже отсутствовала, но повозка стояла на месте. Двое моряков выдвинулись в противоположные концы улицы, чтобы не пропустить возвращение постояльца, а Закутайло и Дмитрий взялись за обыск. Товара у странного купца действительно почти не было. По сравнению с описью вещей, сделанной при предыдущем обыске, прибавился только кусок алого шёлка.

– Глядеть не на что, – раздражённо отметил Закутайло, – понятно, почему он номер не заказывал. Голытьба!

Дмитрий молча осматривал почти пустую кибитку. Он приподнял кусок шёлка, потом потряс его – среди складок материи тайников не оказалось. Несколько линялых шалей даже сложно было считать товаром, настолько они были плохонькими.

– Может, мы чего-то не замечаем? – пробормотал Ордынцев.

Он ещё раз окинул взглядом полог кибитки – ничего, за что мог зацепиться взгляд, не просматривалось. Дмитрий спрыгнул на землю и стал разглядывать повозку. Та выглядела обычной подводой с прибитыми с трех сторон деревянными бортами, к которым крепились дуги для парусиновой крыши. Повозку давно не красили, она уже начала облезать, краска осыпалась на углах и железных скобах, прежде закрашенных вместе с деревом. Шляпки плотно набитых гвоздей чётким пунктиром окаймляли все борта.

– Павел, смотрите, сколько тут крепежа, – подозвал своего нового помощника Ордынцев. – Такое впечатление, что основание повозки сделано из толстого бруса, а боковины прибиты гвоздями как раз на всю его высоту. Только зачем такое творить – повозка будет тяжелой, и лошадям лишний груз…

– А ведь верно, – тут же насторожился Закутайло, – в здравом уме никто такое не сделает, а доски набиты так, что про эти брусья невозможно догадаться, если заглянуть только внутрь кибитки. Похоже, что мы имеем дело с двойным дном!

Они, не сговариваясь, забрались в повозку и принялись выстукивать её дно и бока. Теперь они уже знали, что ищут, и быстро обнаружили со стороны оглобель выдвигающиеся доски. Когда их сняли, стало понятно, что на самом деле торговец уже полностью закупил свой товар: в тайнике лежали аккуратно завёрнутые в куски холста свёртки, и довершала картину пара новых мягких кожаных сапог без каблуков. Такие сапоги-ичиги носили многие кавказцы, непонятно было лишь то, зачем эту обувь горских войнов спрятали в тайник.

Дмитрий взялся за ичиги. Сапоги оказались на удивление тяжёлыми. Он перевернул странную обувь и потряс. Глухо звякнув, на дно тайника упали два внушительных кошеля и тёмные деревянные чётки с пушистой шёлковой кисточкой.

– Не так-то он и беден, – заключил Ордынцев, развязывая тесемки первого мешка. Там лежало множество золотых червонцев.

– Да, не так-то он и прост, – поддакнул Закутайло, показывая полный золота второй кошель.

Дмитрий успел лишь кивнуть, поскольку в дверь конюшни заглянул оставленный на страже офицер.

– Скорее! Гедоев верхом едет, через пару минут будет здесь! – крикнул моряк и исчез.

– Закрываем! – распорядился Дмитрий.

Он затянул тесёмки обоих кошелей, сунул их и чётки в сапоги и положил ичиги на прежнее место, но Закутайло всё-таки успел развернуть один из полотняных свёртков.

– Гашиш, – коротко объявил он.

– Кладите на место, уходим!

Закутайло молниеносно сунул свёрток обратно и задвинул одну из досок, Дмитрий пристроил в паз другую, они в последний раз оглядели кибитку и вышли из конюшни. Моряки даже успели подняться на крыльцо гостиницы, когда во дворе появился верховой. Стараясь не выдать своего интереса, Ордынцев искоса посматривал на кибиточника. Внешность у того оказалась самой невзрачной: мужчина был маленьким, щуплым, смуглым, как арап, с совершенно заурядным горбоносым лицом. Он явно спешил с отъездом. Пришлось морякам всё решать на ходу:

– Ну, Павел, придётся вам ехать вместе с этим контрабандистом и следить за ним в дороге. Только какую легенду нам для этого придумать?

– Да всё просто: если он – наш столичный связной, ему Москвы не миновать. На больших дорогах сейчас опасно. Торговцы поодиночке не ездят, все в обозы сбиваются. Вот и я объявлю, что собираю компанию до Первопрестольной. Обязательно две-три подводы найдутся, с одной из них я и поеду, словно заказчик.

– Тогда я стану ждать вас в Москве, – сообразил Дмитрий. – Я возьму почтовых, выгадаю на этом дней десять. Думаю, что, пока вы доберётесь до Киева, мне вполне хватит времени присмотреться к начальнику губернской канцелярии в Одессе, а там уж и я пущусь вдогонку.

– Разумно, – согласился новый помощник, – так и сделаем.

Вечером вся компания собралась на шхуне, и Закутайло доложил, что сбил обоз из четырёх подвод, и так громко обсуждал в гостинице путешествие до Москвы, что Алан Гедоев сам попросился ехать вместе. Ордынцев написал Павлу адрес своего московского дома и заметил:

– Надеюсь, что мы всё рассчитали правильно, и я, закруглив дела в Одессе, буду ждать вас уже с окончательным вердиктом по нашему шпиону.

Они простились. Закутайло уехал, а Дмитрий отправился на поиски графа Булгари. Но здесь его ждало разочарование. Быстро выяснилось, что чиновник по указанию своего начальника отбыл в Петербург. Оставалось одно – надеяться, что Булгари рано или поздно появится рядом с новороссийским генерал-губернатором, а граф Воронцов никак не мог пропустить коронационные торжества. Решив ловить начальника и его подчинённого в Москве, Дмитрий выехал в Первопрестольную. Но удача как будто покинула его: в Москве не оказалось ни Булгари, ни Воронцова, Закутайло тоже опаздывал.

Дмитрий так измаялся от вынужденного безделья – чуть ли не волком выл, пока не придумал себе занятие с проверкой счетов. Теперь он занимался этим каждый божий день. Нынче к полудню сложение с вычитанием ему окончательно осточертели, он захлопнул гроссбухи и решил перекусить. Французский ресторан «Яр», открывшийся недавно прямо на углу его улицы, показался Ордынцеву самым подходящим для этого местом.

Невыносимая жара, изнурявшая обе российские столицы последние две недели, начала спадать, и влетевший в окно нежный ветерок ласково обдувал лицо. Прогулка обещала стать даже приятной. Решив не портить себе настроение бесплодными терзаниями, Дмитрий дошёл до ресторана, занял столик у окна и, с толком покопавшись в меню, сделал заказ. За бокалом красного вина он всё-таки не удержался и принялся в очередной раз мысленно просчитывать, сколько же дней пути от Киева до Москвы, но рядом с ним зашуршали шёлковые юбки, и томный грудной голос сообщил:

– Я заехала к тебе домой. Служанка рассказала, куда ты пошёл. Не возражаешь, если я к тебе присоединюсь?

Наверное, это и называется верхом невезения! Дмитрий поднял глаза. Сияя царственной улыбкой, на него сверху вниз взирала княгиня Ольга. Тонкая рука в кружевной перчатке легла на его запястье, и Дмитрию вдруг отчего-то вспомнились кандалы…

Глава пятая

Два дома на Неглинной

– Кружевные перчатки!.. Поймите, мне нужны сплошь кружевные, а не со вставками, – втолковывала Надин уставшему приказчику.

Бедняга с вымученной улыбкой стоял над кучей самых разномастных перчаток. В ответ на последнюю фразу он лишь развел руками:

– Ваше сиятельство, я вынес уже всё, что было, больше у нас ничего нет.

– Ну, как же так? – раскапризничалась Надин. – Мы с сёстрами всегда находили у вас нужные вещи, а сейчас вы говорите мне «нет».

– Так ведь коронация, ваше сиятельство! Господа прибывают, им к празднествам одеться нужно-с. Вот и разобрали товар.

– Вас я понимаю, а мне что прикажете делать? – возмущение в голосе Надин завибрировало с опасным накалом.

– Те две пары, что вы изволили первыми посмотреть, только они кружевные и есть, – в очередной раз повторил приказчик. – Может, ещё раз глянете?

Надин скептически пожала плечами и фыркнула:

– Они совсем серые! Что я с ними делать буду?

– Так ведь это с того, что давно лежат. Запылились… Их только постирать нужно, вот и всё, – распинался приказчик.

Слава тебе господи! Сообразил наконец… Только этого Надин и добивалась. Теперь она могла оставить горничную в лавке, а сама под благовидным предлогом исчезнуть.

– Коли ваша прачка сделает так, что перчатки станут белыми, я их возьму, – заявила Надин. – Стирайте! Моя горничная подождёт здесь, а я сама посижу в соседней кондитерской.

– Как будет угодно вашему сиятельству, – засуетился приказчик.

Надин вышла за дверь. План её удался как нельзя лучше: кучер, оберегая лошадей, поставил их в тени лип, зажатых между соседними магазинами, и сейчас подрёмывал, разморённый жарой. Надин дошла до ресторана «Яр» и, свернув на Неглинную, принялась искать нужный дом. Тот оказался третьим от угла. Здание выглядело солидным и довольно новым, скорее всего, его отстроили после пожара двенадцатого года. Трехэтажное, оно не имело ни колонн, ни портика, только над крыльцом и широкими резными дверями красовался изящный навес с множеством чугунных завитков.

Интересно, где здесь лестница? Если посередине – то можно сделать шесть квартир, по две на каждом этаже, а если сбоку – тогда придётся на месте крайнего окна пробивать дверь и делать два парадных. С этим вопросом хотелось бы разобраться сразу, и Надин взялась за дверной молоток. Стук эхом отозвался в глубине дома, но открывать непрошеной гостье не спешили. Стоять одной на чужом крыльце было опасно: молодых графинь Чернышёвых в Москве знали слишком многие, сплетни разнеслись бы мгновенно. Наконец за дверью раздались шаркающие шаги, потом послышалось недовольное брюзжание, следом звук открываемого замка. Дверь приоткрылась, за ней маячил высокий старик в старой ливрее. Подслеповато щурясь, он спросил:

– Вам кого?

– Барина, – объявила Надин. Что она будет говорить, когда её проводят к хозяину дома, Надин ещё не решила. Понадеялась на авось.

Присутствие незнакомки лакея ничуть не удивило. Он лишь спросил:

– Вы барина внизу дожидаться будете или сами к нему пойдете?

– Сама пойду.

Возможность посмотреть дом обрадовала Надин, и только потом она поняла, что старик принял её за даму легкого поведения. «Да и ладно», – успокоила она себя.

Слуга вручил гостье свечу в крохотном оловянном подсвечнике, а сам зашаркал к одному из двух расходящихся от вестибюля коридоров. Надин осмотрелась. В вестибюле лестницы не было. Осторожно заглядывая в комнаты, она прошлась по первому этажу. Увиденное её порадовало: здесь могла получиться хорошая квартира в семь комнат с кухней. Лестница на верхние этажи нашлась в самом конце коридора.

«Отличная планировка! Будет три большие квартиры на два парадных», – обрадовалась Надин. Легко ступая, она поднялась наверх. Опасаясь встречи с хозяином, юная авантюристка даже не стала заглядывать в комнаты, только посчитала двери и поняла, что все три квартиры будут большими, а значит, и дорогими. Закончив осмотр, Надин выскользнула на улицу. Она уже хотела сойти с крыльца, когда заметила идущих под руку мужчину и женщину. Дама была высокой и очень красивой брюнеткой, одетой изящно и дорого. Томно клонясь к плечу своего кавалера, она что-то увлечённо рассказывала.

Надин так заинтересовалась незнакомкой, что даже не обратила внимания на её спутника и вдруг, словно на обнажённый кинжал, напоролась на острый взгляд чёрных глаз. «Боже милостивый! Только этого и не хватало», – перепугалась она, узнав глаза-вишни и светлые кудри, а уж имя этого наглеца она теперь помнила наизусть. Надо же было встретить именно Ордынцева!

Но в минуты опасности Надин соображала мгновенно. Вот и сейчас она нашла выход из положения: опустила голову, скрыв лицо за полями шляпки, и сбежала по боковым ступенькам крыльца, чтобы обойти парочку вдоль стены. Так, не поднимая глаз, она спешно покинула Неглинную и свернула на Кузнецкий Мост, ещё пара минут – и Надин проскользнула в лавку перчаточника.

– Надеюсь, что всё готово? – спросила она у приказчика, разложившего перед Стешей две пары отстиранных и выглаженных кружевных перчаток.

– Беленькие, как снег, барышня! Совсем не видно, что постиранные, – доложила горничная.

– Посмотрим!

Остальное заняло несколько минут: Надин покапризничала, попридиралась и заставила приказчика уступить в цене, а потом чрезвычайно довольная отправилась домой. На Неглинной она ещё раз внимательно оглядела выбранный дом и улыбнулась своим мыслям. Дай бог, чтобы этот особняк стал её первым, но не единственным выгодным приобретением. Вот только воспоминание об опасной встрече портило настроение.

«Ордынцев был так увлечён своей блистательной спутницей, что навряд ли заинтересовался одинокой девушкой, прошмыгнувшей мимо», – успокоила себя Надин.

Ей очень хотелось в это верить.


Верь, не верь – факт всё равно остается фактом. Ордынцев собственными глазами видел красавицу Надин, выскользнувшую из дверей соседнего дома. Оказывается, графиня Чернышёва бегает тайком к беспробудному пьянице и игроку Коковцеву! Дмитрий знал соседа с детства и глубоко его презирал. Коковцев давно погряз во всевозможных пороках и даже не скрывал свою тягу к извращённым плотским забавам. Этот мерзавец не раз хвастался, что покупает себе не только замужних аристократок, но и девиц из хороших семей. Похоже, что и Надин была из их числа. Ордынцеву стало противно.

Брезгливость оказалась весьма противным чувством, во рту даже появился привкус горечи, а потом горько стало на душе… Дмитрий даже на себя рассердился. Ну, что это за переживания? Ещё не хватало думать о чужой и малоприятной девице. Отгоняя дурацкие мысли, он тряхнул головой. Сейчас его должна занимать только Ольга.

Ордынцев уселся на подоконнике в гостиной своего дома, а княгиня Нарышкина удобно расположилась на диване. Она хвасталась своими успехами. Определив Дмитрия на роль покорного слушателя, гостья заливалась соловьём:

– Мой муж Лев – второе по влиянию лицо в крае после генерал-губернатора. Все считают за честь попасть на мои рауты, но я принимаю лишь избранных.

Дмитрий насторожился. Может, зацепиться за эту фразу? Попробовал закинуть удочку:

– А мне говорили, что самый влиятельный человек после графа Воронцова – начальник его канцелярии Булгари.

Ольга наживку проглотила.

– Кому интересен этот глупый боров? – капризно фыркнула она. – У него мозги жиром заплыли. Если бы не протекция моего глупого братца, никогда бы Мишель не взял этого проходимца на такую должность.

Ух-ты! А вот это уже было интересно: подозрительного человека, оказывается, порекомендовал генерал-губернатору Ольгин сводный братец граф Витт. Этот самолюбивый поляк командовал всеми военными поселениями на Юге России и Воронцова почитал своим главным соперником, а посему строчил на того доносы в Петербург. Трудно поверить, что генерал-губернатор об этом не догадывался. Тогда почему же взял в начальники канцелярии протеже своего врага? Приблизил к себе осведомителя. Намеренно или нет?

Надо было разговорить гостью, и Дмитрий с иронией заметил:

– Ну, вот видишь, ты сама себе противоречишь! Твой брат ни за что не на дал бы рекомендацию заурядному человеку.

– Да нет в Булгари ничего достойного внимания! Обычный торгаш. Просидел несколько лет в Константинополе – в нашей торговой миссии. Втихую помогал одесским мешочникам обделывать их грязные делишки.

Ордынцев насторожился. Начальник канцелярии так долго прожил в Турции? Ого, как горячо, однако! Надобно познакомиться с этим Булгари… Без Ольги этого не сделаешь, так что придётся подлизываться. Дмитрий нежно улыбнулся, и его гостья тут же перешла в наступление:

– Ты всё ещё один? Но ведь это скучно, да и грустно. Как можно так жить? Ты помнишь, как мы любили друг друга в Мисхоре? Здесь нет моря, но Москва тоже хороша: я обожаю, когда звонят колокола.

Да уж!.. С Ольги станется кувыркаться в постели под звон колоколов. Дай бог, чтобы Дмитрия эта участь миновала. Уж очень не хотелось соперничать ни с генералом Киселёвым, с графом Воронцовым, а уж тем более с законным супругом – Нарышкиным, но Ольга, похоже, думала иначе. Она поднялась с дивана, и Дмитрий поспешил отвернуться к окну, вот только сделал он это зря. Его настроение испортилось окончательно, ведь по Неглинной в открытом экипаже катила графиня Надин и с нежной улыбкой взирала на дом старого развратника Коковцева. Эта улыбка казалась такой лучезарной, что у Дмитрия заныло сердце.

«Видать, девица с Коковцевым – одного поля ягоды», – решил он. Ну и пусть тешатся, князю Ордынцеву нет никакого дела до них обоих.

Ольга уже стояла рядом, и Дмитрий вдыхал густой запах розовой воды от её волос. Дочь Прекрасной гречанки обожала резкие чувственные ароматы, цинично считая, что мужчины, как и все самцы на свете, летят на запах. Тонкая рука скользеула по груди Дмитрия. Прикосновения были лёгкими и нежными. Ольга бравировала своей порочностью, но этим и привлекала. Вспомнив, что без её помощи всё равно не обойтись, а дело требует жертв, Дмитрий сдался. Он спрыгнул с подоконника и встал рядом с Ольгой.

– Вот так-то лучше, – промурлыкала она, обняла его и поцеловала.

В её поцелуе не было нежности – в нём кипела страсть, Ольга так же сильно желала мужчину, как он хотел её. Огонь вожделения полыхнул в крови обоих. Женщина принялась раздевать мужчину. Она властвовала, подавляла, была хозяйкой положения. Полуголый Ордынцев показался сам себе кобелём на псарне. Этого он допустить не мог. Толкнув женщину к соседнему дивану, Дмитрий перегнул её через подлокотник, а потом задрал ей юбки. Последние преграды из слоев вышитого батиста он разорвал. Вид белых, как молоко, ягодиц лишил Ордынцева остатков воли. Вздох наслаждения оказался обоюдным. Княгиня была великолепной и страстной самкой. Хрипло застонав, она прижалась к Дмитрию, и сладкий нутряной трепет её тела послал ему последний яркий сигнал. Ордынцев содрогнулся и… догнал любовницу. Это было что-то невероятное!

Дмитрий всё ещё парил между небом и землей, когда сквозь эйфорию услышал Ольгин смешок.

– Надо же, такого со мной точно не бывало: ты взял меня, как девку на конюшне, – промурлыкала она, и Ордынцев вдруг осознал, насколько дико они выглядят. Вдруг слуги войдут?! Он поспешил одернуть Ольгины юбки и кинулся одеваться сам. Нарышкина повела плечами, поправляя корсаж, и разгладила платье.

– Я рада, что мы снова вместе, – уже по-деловому заявила она. – Мне ведь донесли, что тебя видели в Одессе в день моего приезда, а потом ты исчез. Мне стало обидно, что ты смог так поступить.

– Я не хотел мешать твоему роману с Воронцовым или с Киселёвым. Впрочем, я уже запутался в твоих победах, – парировал Дмитрий.

Он и сам не понимал, чего хочет – вернуться к Ольге или больше никогда её не видеть. Та как будто почувствовала его настроение, она вновь прижалась к нему и, щекоча дыханием ухо, прошептала:

– Не верь никаким сплетням. Для меня всегда существовал только ты один. Я не виновата, что мужчины сходят по мне с ума, но для меня важен только мой Мэтти – красавец из Кореиза, герой моей юности.

Вот и финал. Дмитрия разбили наголову и взяли в плен. Ну и пусть! По крайней мере, их с Ольгой связывают воспоминания юности, к тому же лишь она может ввести капитана Ордынцева в дом генерал-губернатора Воронцова. Сначала надо сделать дело, а потом уже решать, как поступить с любовницей…

Ордынцев пригладил Ольгины растрепавшиеся локоны своей и улыбнулся её благодарному взгляду.

– Спасибо, дорогая, я очень тронут…

Ещё через четверть часа Дмитрий распорядился заложить коляску. Услышав из уст любовницы адрес московского дома Воронцовых, он тихо хмыкнул, но ничего не сказал. Именно туда он и собирался попасть в самое ближайшее время. Вот только что ждёт капитана Ордынцева в доме генерал-губернатора Новороссии – разгадка или пустые хлопоты?

Глава шестая

Сети для ангела

Хлопоты бывают либо приятными, либо пустыми, но Надин, конечно же, ни минуты не сомневалась, что последнее ей не грозит. Она полдня занималась прической и нарядом с такой вдохновенной точностью, с какой полководец двигает на поле сражения свои войска. Сегодняшний вечер должен был стать решающим: она выбрала себе жениха – и собиралась его заполучить. В качестве смертельного оружия выступало великолепное платье из переливчатой тафты. Цвет слоновой кости в складках пышной юбки переходил в глубокую синеву, а на плотном корсаже ткань оставалась гладкой и светлой. Чудо, а не платье!

«То, что и требовалось, – глянув на себя зеркало, признала Надин. – Жемчужные серьги – и больше никаких украшений». Для покорения такого молодого человека, каким был Шереметев, надо было выглядеть нежной и романтичной. Более смелые повадки могли отпугнуть графа, и Надин решила не рисковать, а добавить немного благообразия к своим манерам. Стоя перед зеркалом, она несколько раз скромно опустила ресницы и попыталась оценить, на кого же теперь похожа. Получалось, что на дурочку, но красивую. «Придётся утешаться этим», – с философским смирением решила Надин.

Стеша уже приготовила веер и шаль. Можно было идти.

Мать и бабушка сидели в гостиной, а Любочка расхаживала вдоль окон. Она не решалась сесть, чтобы, не дай бог, не помять подол.

– Пока тётя не здорова, я отправляю вас на попечение княгини Зизи. Будьте рядом с ней, – попросила дочерей Софья Алексеевна.

– Конечно! Не нужно волноваться… Мы послушаем концерт и сразу же вернёмся домой, – поклялась Надин.

Данное обещание совсем не нарушало её планов, ведь в первый вечер романтическая барышня должна подаваться в малых дозах: такое эфемерное существо не может бесконечно мелькать перед глазами мужчины.

«Заинтриговать, поманить и исчезнуть – пусть мучается», – вспомнила Надин основные вехи своего плана. Она взяла под руку младшую сестру и повела её к соседям.

Княгиня Зинаида Волконская переехала в московский дом своих родителей года три назад и сразу же подружилась с соседями. Юные графини обожали эту московскую звезду, а Зинаида Александровна с удовольствием принимала их восторженное поклонение и, даже не отдавая себе в этом отчета, старательно подкидывала хворост в костёр этого восхищения, рассказывая юным соседкам то о дружбе с прекрасной Луизой Прусской, то о переписке с императором Александром, то об участии в раскопках Геркуланума. Барышням это казалось сказкой, и они с радостью появлялись на полных очарования приёмах в доме блестящей Зизи.

В мраморной гостиной – первой из анфилады комнат с окнами на Тверскую – гостей собралось пока немного, и все они разместились вокруг большого овального стола. Сама хозяйка сидела в кресле лицом к дверям и, увидев вошедших сестёр, поднялась и поспешила им навстречу. Следом за ней встали двое мужчин, а дамы с любопытством оглядели вошедших. Надин мысленно поблагодарила судьбу, ведь одним из двух кавалеров оказался Шереметев. Около графа очень удачно стоял незанятый стул. Грех было этим не воспользоваться!

Княгиня Зинаида обняла юных соседок.

– Ах, мои дорогие, как я вам рада! – воскликнула она и повела барышень к столу.

Почти все дамы были Надин знакомы, исключением оказалась лишь миловидная темноглазая шатенка лет тридцати в тёмно-вишневом бархате. Как раз к ней хозяйка и обратилась:

– Дорогая Бетси, вы ещё не знакомы с моими юными соседками – Надеждой и Любовью Чернышёвыми? – спросила она и объяснила девушкам: – Елизавета Ксаверьевна – супруга генерал-губернатора наших южных краёв, графа Воронцова.

– Как мило, – заметила дама, – а сестры Веры у вас нет?

– Вы угадали, ваше сиятельство, – парировала Надин, уловив в словах губернаторши скрытую насмешку, – нашу старшую сестру зовут Вера, она недавно вышла замуж за князя Горчакова.

Надин сразу же пожалела, что не сдержалась, ведь сегодня она хотела прикинуться невинной овечкой, тем более что вожделенный жених стоял рядом, наблюдая за тем, как она выпускает коготки. Но если Шереметев и был шокирован, то не подал виду, а наоборот, вступил в разговор:

– Князь Платон женился? Он был моим командиром и только недавно вышел в отставку. Кавалергарды его очень любили.

– Уже три месяца, как сыграли свадьбу, – отозвалась Надин и робко потупила глазки.

– Девочки, садитесь, пожалуйста, – предложила Чернышёвым хозяйка дома, – я сегодня задумала декламацию и выбрала для этого «Сида». Не хотите ли поучаствовать?

Надин, в отличие от сестры, совершенно равнодушная и к поэзии, и к драме, читала лишь французские романы, но признаваться в этом не хотела и потому скромно заметила:

– Мы не обладаем вашими талантами, зато будем самыми восторженными зрителями.

Отвечая хозяйке, она ловко посадила сестру рядом с графиней Воронцовой, а сама подошла к заранее намеченному месту. Шереметев пододвинул ей стул и сел рядом. Граф смущённо поглядел на Надин, но ничего не сказал. Да-а, эдак он на предложение не скоро решится!.. Придётся действовать самой. А как?.. Интересно, что ему нравится?.. Поглядывая на графа из-под ресниц, Надин старалась угадать подходящую тему. По крайней мере, Шереметев сам начал разговор про кавалергардов, значит, ему это интересно. Надин обворожительно улыбнулась и закинула удочку:

– Так вы служили под началом моего зятя?..

Ее собеседник радостно ухватился за вопрос и тут же принялся рассказывать о службе. Надин кивала, вставляла реплики, а сама исподтишка рассматривала Шереметева. Пожалуй, его даже можно было счесть красивым: тёмноволосый, с большими чёрными глазами и соболиными бровями; хоть невысокий, но стройный и ладный. Впрочем, его немного портил по-женски пухлый рот бантиком.

«Надо бы ему усы отпустить», – определила Надин. Мысль об усах напомнила ей об утренней встрече. Настроение сразу же испортилось. Надо же ей было попасться на глаза Ордынцеву!.. Отогнав раздражающие воспоминания, Надин вдруг осознала, что собеседник задал ей какой-то вопрос, а что ответить, она не знает. На её счастье, общее внимание отвлекла появившаяся в дверях пара. Эффектный шатен, лет сорока или немного старше, сопровождал ослепительную брюнетку в лимонно-жёлтом атласе. Покатые плечи дамы спорили белизной с кружевами воротника, а сверкавшее на её груди бриллиантовое колье перекликалось блеском с искрами в глубине её черных глаз. Надин с изумлением узнала в гостье томную спутницу Ордынцева.

– Бетси, а вот и ваш муж прибыл, значит, мы можем начинать наш маленький спектакль, – обратилась хозяйка дома к Воронцовой.

Елизавета Ксаверьевна равнодушно заметила:

– В чём, в чём, а в артистизме Мишелю нет равных.

Поймав огоньки свечей, заблистали огромные кровавые рубины в её ожерелье, и Надин вдруг показалось, что графиня специально повела плечами, чтобы привлечь внимание к своим баснословно дорогим украшениям. Похоже, что Воронцова ревновала. Муж пришёл с другой, да к тому же красоткой. Сама Елизавета Ксаверьевна была миловидна, но до мужниной пассии явно не дотягивала.

Княгиня Зизи представила гостям генерал-губернатора Новороссии и Бессарабии, а потом назвала имя его спутницы. Красавица оказалась княгиней Нарышкиной. Самым интересным было то, что и у жены, и у спутницы Воронцова оказался сходный тип внешности. Это открытие так заинтриговало Надин, что она тихонько поинтересовалась у своего кавалера:

– А как звали княгиню Нарышкину до замужества?

– Ольга Потоцкая, – отозвался Шереметев, – она полька, такая же, как и Елизавета Ксаверьевна, та ведь до замужества была графиней Браницкой.

– Польки очень красивы, – заметила Надин, опуская ресницы.

Она так старательно прикидывалась овечкой, что уже с непривычки утомилась. Если бы не великая цель, разве бы стала она так мучиться?! Но её старания не пропали даром:

– Русские девушки гораздо красивее всех остальных! – пылко воскликнул Шереметев, и Надин сквозь ресницы поймала его восторженный взгляд.

Ну, надо же, и часа не прошло, как жертва пала к её ногам! Надин сразу повеселела и… махнула рукой на свой романтический образ.

– Благодарю вас от всех русских девушек, – весело сказала она и, теперь уже не жеманясь, просто, по-дружески спросила: – А вы не будете участвовать в чтении пьесы?

– Я пока не решаюсь, хотя обожаю театр, – серьёзно ответил граф и тихо, почти шёпотом спросил: – Вы знаете, что моя мама была крепостной актрисой?

– Да, – просто ответила Надин. – Вы её совсем не помните?

– Совсем! Только по портретам и представляю. У неё был удивительный голос, иногда мне кажется, что я слышу его во сне, а может, это ангелы поют.

– И я отца почти не помню, он погиб, когда мне было четыре года.

– А мой умер, когда мне было шесть, – отозвался Шереметев, – меня всегда окружали воспитатели и опекуны, а вот родных рядом не было…

Надин только собралась его утешить, но хозяйка потребовала тишины. Зинаида Александровна уже раздала графу Воронцову, своему другу поэту Веневитинову и княгине Ольге исписанные листы, положила перед собой книгу и объявила:

– Начинаем!

Надин покосилась на восторженное лицо Шереметева и признала, что тот действительно любит театр. Пьесу читали по-французски. Юные соседки давно знали о драматическом таланте Зинаиды Волконской. Та читала так же выразительно и безупречно, как и пела. Но и остальные участники импровизированного спектакля оказались на высоте. Граф Воронцов, читавший за Сида, убедительно передавал возвышенную борьбу между любовью и долгом. Веневитинову, по роли изображавшему рыцаря, влюблённого в героиню княгини Зизи, даже и притворяться не пришлось – его чувства проступали в каждом слове, а Ольга Нарышкина достоверно изображала гордую испанскую инфанту.

Текст пьесы оказался таким пафосным, а все герои – такими благородными, что Надин заскучала. Она покосилась на своего соседа, тот с обожанием смотрел на княгиню Волконскую, читавшую монолог страдающей Химены, потом глянула в лицо собственной сестры и увидела слёзы в глазах Любочки.

«Ну, надо же, все так наслаждаются!» – с удивлением подумала Надин. Самой ей было скучно. Она оглядела присутствующих. Гости увлеклись представлением, холодный и трезвый взгляд остался лишь у Елизаветы Ксаверьевны, та внимательно наблюдала за мужем и Нарышкиной.

Чтецы закончили первый акт, и Надин вдруг поняла, что толком ничего не слышала: слишком увлеклась, наблюдая за польскими красотками. Разве так ставят сети на женихов? Пора уходить. Надо закрепить успех и исчезнуть с глаз своего нового поклонника. Пусть поскучает!

– Я обещала маме вернуться пораньше, – сообщила Надин графу, потом кивнула младшей сестре и поднялась из-за стола. – Нам пора домой.

Шереметев вскочил. Он замялся, как будто не находил слов и наконец тихо пробормотал:

– Я могу навестить вас?

– Мы пока не принимаем, но до окончания коронационных торжеств останемся в Москве. Завтра мы снова придём к княгине Зинаиде.

– Я тоже буду, – обрадовался Шереметев. – Тогда… до завтра?

– До завтра, – улыбнулась Надин. Восторг в глазах поклонника согрел её самолюбие. Как быстро она добилась желаемого! Только вот радости особой что-то не чувствовалось. Да и с чего она вдруг появится, если всё оказалось так просто?

«Ну и пусть, – успокоила себя Надин. – Подумаешь, бороться не пришлось! Не больно-то и хотелось!»

Глава седьмая

Три встречи

Борись не борись, – результат будет тот же! Через день после первого свидания князя Ордынцева захомутали намертво. При этом ситуация выглядела на удивление мерзко: хоть и с благими намерениями, но за оказанные услуги ему приходилось расплачиваться с Ольгой собственным телом.

Но разве была у него другая возможность проникнуть в ближайшее окружение генерал-губернатора Воронцова? Нужно честно признать, что такой возможности не было. Дмитрия, конечно же, представили в Одессе и графу, и его супруге, но это считалось лишь шапочным знакомством, и запросто появиться в московском доме Воронцовых он не мог. Ну а Ольга сразу же устроила ему приглашение. В изящном конверте, доставленном Дмитрию на следующее утро после их первого свидания, лежала маленькая записочка. Графиня Елизавета Ксаверьевна в самых любезных выражениях приглашала князя Ордынцева посетить её скромный дом на Рождественке.

Конечно, её сиятельство всё сильно преуменьшила: дом Воронцовых оказался дворцом – в три этажа, классически строгим и совсем новым – что, впрочем, было неудивительно на этой полностью выгоревшей в двенадцатом году улице. Во внутреннем убранстве дома царила очаровательная легкость. Здесь не давила помпезность ампира, интерьеры казались изящными, но лаконичными, и Ордынцев задался вопросом: кому же Бог послал такой прекрасный вкус, генерал-губернатору или его жене? Ответ лежал на поверхности: приветствуя хозяйку, Дмитрий похвалил красоту дома, и просиявшая Елизавета Ксаверьевна с удовольствием принялась обсуждать с ним тончайшие подробности декора, а потом похвасталась:

– Но в Одессе я всё сделаю ещё лучше! Мы там начали строить новую резиденцию, и хотя это пока лишь начало, я уже собираюсь в Италию – заказывать обстановку.

Дмитрий слушал хозяйку дома, а сам незаметно поглядывал по сторонам. Самого генерал-губернатора видно не было, зато в гостиной расположились с десяток незнакомых мужчин. Фраки перемежались с вицмундирами, пестрели наряды дам, а южные интонации и громкие голоса сильно напоминали Одессу.

– Вы со всеми знакомы? – поинтересовалась Елизавета Ксаверьевна.

Сразу ухватившись за представившуюся возможность, Ордынцев попросил:

– Подскажите мне, пожалуйста, имена господ в вицмундирах, боюсь, что в Одессе я больше встречался с офицерами.

– Это всё – подчиненные мужа, он ведь хотел до коронации ещё попасть в столицу, поэтому взял с собой только троих. Вон те двое у камина – столоначальники Дибич и Огурцов, а рядом с княгиней Нарышкиной – начальник канцелярии Булгари.

– Похоже, нас когда-то представляли друг другу, по-моему, он граф… – как будто запамятовав, протянул Дмитрий. – Только вот имя-отчество вылетело из головы.

– Иван Ардальонович, – подсказала графиня, – он с бессарабскими корнями, так что мой муж зовёт его Ион.

– Ну, конечно, теперь вспомнил! Булгари ведь был дипломатом в Константинополе?

– Да, точно! Работал в нашей миссии лет шесть-семь, а потом ещё три года там жил после отставки, негоциантам одесским в торговле способствовал. Я не знаю, как вы к этому относитесь, но на моей родине, в Польше, аристократия не чурается ни наживать богатство, ни с умом вкладывать деньги.

– Моя мать владела оружейными заводами, – отозвался Ордынцев, но тему эту развить не успел – хозяйка извинилась и поспешила навстречу вновь прибывшей супружеской паре. Случай благоприятствовал Дмитрию: подозрительный бессарабский граф очень удачно расположился рядом с креслом Ольги, и, если сейчас к ней подойти, Нарышкиной придётся их познакомить.

Да, но о чём говорить с Булгари? Не состоите ли вы, граф, часом, на турецкой службе? Смешно!.. Дмитрий задумался. О чём можно говорить с незнакомым человеком, если не о погоде? Нечего путного на ум не шло, темы для разговора не находились.

«Присмотрюсь, соображу, что он за человек, а потом уже заговорю», – решил Дмитрий и направился к парочке, игриво ворковавшей в нише рядом с балконом.

Ольга заметила любовника сразу. Лицо её просияло, и пока Ордынцев шёл через комнату, победная улыбка всё шире расплывалась на пухлых вишнёвых губах.

– Добрый вечер, – Дмитрий поздоровался сухо, да и смотрел строго (в надежде, что Ольга не испортит ему дело откровенными заигрываниями). Любовница намёк поняла и повела себя скромнее – притушила блеск глаз и стала по-светски невозмутимой.

– Рада вас видеть, Дмитрий Николаевич. Вы знакомы с графом Булгари?

– Не имел чести, – отозвался Дмитрий, – хотя и наслышан.

Ольга представила мужчин друг другу. Начальник губернаторской канцелярии – высокий и тучный, по-цыгански смуглый, с копной чёрных мелких кудрей – оказался ещё нестарым – его возраст Дмитрий определил как «около сорока». Булгари любезно, с лёгкой улыбкой, глядел на нового знакомца, а его выпуклые чёрные глаза казались тёплыми. Этот бессарабский граф как-то не очень подходил на роль турецкого шпиона. Впрочем, если бы все шпионы внешне напоминали великанов-людоедов, их бы давно переловили. Решив не полагаться на первое впечатление, Ордынцев приступил к разговору:

– Я слышал, что вы долго жили в Константинополе?

– Да, я прослужил там десять лет.

А вот и первый звоночек! Хозяйка дома сказала, что служил граф Ион гораздо меньше. Но Булгари мог просто скрывать свои занятия торговлей, тем более от человека, которого видит впервые в жизни. И Дмитрий зашёл с другой стороны:

– А я вот военный моряк, так что мне путь в Константинополь заказан, ну если только, конечно, мы не завоюем эту твердыню.

Оценив шутку, Булгари рассмеялся, но потом сказал уже серьёзно:

– Великий город стоит того, чтобы в нём побывать. Ну а я просто привык. Мне нравились турецкие порядки: неспешность, любовь к удобствам, да и с дамами, не в обиду будь сказано нашей прекрасной княгине, у них разговор короткий. Жёны сидят взаперти, по балам не ездят.

Нарышкина предсказуемо возмутилась и принялась отчитывать графа, поминая его холостяцкое положение и как следствие непонимание тонкой и прекрасной натуры российских жён, а тот весело отшучивался, перемежая остроты с комплиментами своей собеседнице.

Диалог между парочкой получался на удивление ловким. Может, это и не шпион вовсе, а очередной Ольгин любовник? Эта догадка, конечно же, уязвила Ордынцева, но не настолько, чтобы отвлечь от главного. Пока не было ни малейшего намёка на то, что Булгари – тот, кто ему нужен. Найденные у курьера бумаги относились к севастопольским верфям… Может, об этом поговорить? Дмитрий нагло вклинился в игривую перепалку:

– Как вам мои отчёты, Иван Ардальонович? Всё устраивает? Нет ли замечаний или рекомендаций?

– О чём вы? – удивился Булгари.

– По порту! Теперь ведь я вам отчёты присылаю, адмирал Грейг недавно поручил мне вести переписку по портовым делам.

Только что оживлённое, лицо начальника губернаторской канцелярии окаменело. Живой взгляд исчез под опущенными веками, теперь перед Дмитрием белела застывшая маска. Булгари молчал. Дмитрий ждал ответа. Начальник канцелярии поднял на него непроницаемые глаза, и это уже был безликий чиновник. Ровно, без интонаций, он произнёс:

– Подобными вопросами канцелярия не занимается. Его высокопревосходительство лично просматривает такие документы.

Не глядя на Дмитрия, чиновник поклонился Ольге, пробормотал что-то о делах, которые ещё должен сегодня доделать, и ретировался.

Так что же, получается, вопрос попал в цель? Только вот поведение Булгари уже не предвещало ничего хорошего. Ясно, что теперь он станет обходить князя Ордынцева десятой дорогой. Всё-таки нужно было хорошенько подумать, прежде чем лезть к подозреваемому со своими вопросами. Пригляжусь – тогда и рискну! Вот и рискнул, чёрт подери! Раздражение от явного промаха усугублялось угрызениями совести, и Дмитрий даже забыл о любовнице, но та напомнила о себе сама:

– Ты ведёшь себя просто неприлично! Вольно же тебе ревновать? И к кому? Неужели ты считаешь, что я снизойду до какого-то отуречившегося бессараба?

Ольга капризно выгнула бровь. Она не менялась – так и считала, что весь мир крутится вокруг неё, но это оказалось даже к лучшему: можно было изобразить обиду и последовать примеру Булгари. Окинув любовницу суровым взглядом, Дмитрий сухо процедил:

– Ты так с ним кокетничала, что сумела убедить меня в обратном.

Не дожидаясь ответа, он покинул гостиную.

Через несколько минут экипаж Дмитрия уже катил по вечерней Москве, а сам он всё пытался угадать, что же скрывает начальник губернаторской канцелярии. С теми же мыслями князь проснулся и утром. Вновь и вновь прокручивал он в памяти вчерашний разговор. Но ясно было лишь одно: Дмитрий насторожил, а может, даже испугал Булгари.

Оставалось только одно – признать ошибку и отступить. Но пока генерал-губернатор сидит в Москве, Булгари тоже никуда не денется, и, значит, до окончания коронационных торжеств о нём можно не беспокоиться. Надо заниматься бродячим торговцем. Но… пока эти планы так и остались планами, ведь Закутайло вместе со своим подопечным как сквозь землю провалился.


Закутайло так и не появился. Дмитрий уже весь извёлся, но никаких предположений, что же могло случиться с его товарищем, сделать не мог. До коронации оставалось совсем чуть-чуть, Москву заполонили толпы желающих принять участие в празднествах, постоялые дворы и гостиницы были переполнены. Отыскать среди них Закутайло или торговца Гедоева не представлялось возможным.

Нынче утром Дмитрий позавтракал остатками вчерашнего ужина, присланного из ресторана «Яр», и только пригубил кофе, когда в дверях столовой замаячила стройная фигура в лиловом шёлке. Белоснежные блонды широкой каймой лежали на пышных рукавах, льнули к груди и красиво обрамляли спину княгини Нарышкиной. Она специально замерла в дверях – прекрасная живая картина – потом улыбнулась и протянула к любовнику руки:

– Мэтти, я так соскучилась!

Легкой бабочкой пролетела она через всю столовую и скользнула на колени любовника. Ордынцев осторожно отодвинул чашку с кофе подальше от края стола и обнял гостью, Ольга жадно и нетерпеливо поцеловала его. Как обычно, её поцелуй разжег Дмитрию кровь. От дочки Прекрасной гречанки исходил аромат тёмной, тяжёлой чувственности, и противиться её зову было невозможно. Ольга усилила напор: сильнее прижалась к груди мужчины и шепнула:

– Смелее, мой лев!..

Дмитрию показалось, что его окатили ушатом холодной воды. Он взял женщину за талию и поставил на ноги.

– По-моему, ты спутала меня со своим мужем, ведь это его зовут Лев, – надменно изрёк он.

– Ну, что ты опять цепляешься к словам? – вишнёвые губки Ольги надулись пышным бутоном. – Ты сам знаешь, что я имела в виду не это.

– Я услышал то, что услышал! В конце концов, ты приехала сюда с мужем, у него есть все права, а я – никто, посторонний человек.

– Да ты опять ревнуешь! – просияла княгиня. – Да, кстати, с каких это пор ты так серьёзно относишься к узам брака?

– Я всегда к ним относился серьёзно, поэтому и не сделал тебе предложения!

– Вот бы мы всех насмешили, если бы поженились: почти дети, влюблённые и глупые. Но бог с ним – что было, то прошло. Нам сейчас хорошо. Зачем ты всё портишь? Я же тебе говорила, что для меня существуешь лишь ты один.

За столько лет Ольга совершенно не изменилась и другой уже не будет. Либо избегай ее, либо принимай такой, как есть. Ордынцеву захотелось сгладить свою резкость, но этого уже не потребовалось – Ольга занялась собой. Она любовно расправила кружева на корсаже и встряхнула примятую юбку платья.

– Я, вообще-то, приехала ненадолго, – сообщила она, – ты сам виноват, что не захотел совместить приятное с полезным, так что я перехожу к делу. Ты вчера сбежал, а через полчаса после этого приехала Зинаида Волконская. Не застав тебя, она очень расстроилась и попросила, если я вдруг снова тебя увижу, передать, что она хочет встретиться. Зизи сказала, что получила письмо от твоей матери из Рима.

– Вот как… – протянул Дмитрий.

Ольга ждала его ответа и, поняв, что любовник колеблется, подсказала:

– Приезжай к ней сегодня, я тоже там буду.

На языке у Дмитрия вертелся вопрос, с кем же прибудет княгиня Нарышкина на сей раз. С которым из любовников? Впрочем, опускаться до дешёвых дрязг – самое последнее дело, и, проглотив колкость, он просто ответил:

– Ладно, я приеду.

– Вот и молодец, – похвалила Ольга и, поцеловав любовника на прощание, направилась к двери. Она вновь задержалась в дверном проёме, застыв в нём прекрасной живой картиной, а потом вышла.

«Ох! Не было печали… Придётся теперь ехать к Волконской», – расстроился Дмитрий.


Надин решила забежать к Волконским с утра пораньше. Этой привилегией сёстры Чернышёвы пользовались с особым удовольствием, ведь именно по утрам Зинаида Александровна оставалась одна и принадлежала только им. Надин хотелось поговорить с ней о Шереметеве. Раз Зизи назвала графа своим другом – значит, хорошо его знала.

Выяснив у дворецкого, что княгиня ещё не выходила, Надин поднялась на второй этаж. Она ожидала найти Зизи в постели, но ещё в коридоре услышала переливы низкого бархатного контральто. Княгиня пела. Это было что-то незнакомое, по крайней мере, Надин ещё не слышала ни такой мелодии, ни таких слов. Зинаида Александровна пела по-русски, и слова оказались не торжественно-возвышенными, а простыми, но так брали за душу, что Надин застыла на месте. Зизи пела о молодом изгнаннике, тот плыл в чужие страны, а в его родном краю остались разбитые иллюзии и утраченная юность. Надин даже представила изгнанника на палубе корабля, когда теплый, изумительный красоты голос вывел последнюю фразу:

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан…

В воздухе повисла тишина, и Надин вдруг осознала, что музыки-то не было, чудо сотворили обворожительный голос и потрясающие слова, а ведь казалось, что звучит целый оркестр. Что это? Наваждение?.. Надин постучала в дверь спальни и, услышав приглашение, вошла. Поздоровавшись, она тут же спросила:

– Что вы пели? Я слышала. Это божественно – всё так просто, а каждое слово берет за сердце!..

– Это Пушкин, моя дорогая, – улыбнулась княгиня. – Мой друг написал музыку на его стихи. Мне шепнули, что после коронации Пушкина примет государь, так что мы ждём его в Москве. Хочешь, я и тебя с ним познакомлю?

– А вам не будет за меня стыдно – ведь я не очень-то разбираюсь в поэзии? – призналась Надин и заговорила о том, что её больше всего волновало: – Можно спросить о другом вашем госте?

– Дмитрий Шереметев? – сразу догадалась Волконская. – Я оценила огонь в его очах, когда ты поднялась из-за стола после первого действия. Кстати, я вчера тебя так и не спросила, почему вы ушли так рано?

– Я маме обещала, да и бабушка нездорова – ногу повредила.

– Как это Марию Григорьевну угораздило?

– Спасибо лихачу – нёсся, как сумасшедший, и прямо у крыльца зацепил ось нашего экипажа. Бабушка упала с сиденья и ударилась.

– И кто этот умник, летающий по Тверской сломя голову?

Надин раздраженно фыркнула:

– Князь Ордынцев. Форменный наглец!

– Зря ты! Он неплохой человек, – отозвалась Зинаида Александровна.

Разговор скатился на обсуждение Ордынцева, а Надин пришла сюда не за этим и поэтому напомнила:

– Я хотела спросить вас о том, что за человек Шереметев.

– Понравился? – лукаво блеснув чёрными очами, спросила Волконская. – И то правда, как он может не понравиться? Золотое сердце! Он рожден, чтобы делать добро.

– Мне показалось, что он увлечён театром, – вспомнила Надин, – он с таким восторгом слушал вашу декламацию!

– Актриса во мне польщена, – торжественно изрекла княгиня и рассмеялась, но тут же продолжила уже серьёзно: – Что до Шереметева, то я его очень ценю и не сомневаюсь, что ты с таким мужем была бы счастлива, хоть он и молод. Есть только одно «но»: сироту-графа с малых лет опекает вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Она, похоже, давно считает его чем-то средним между собственным ребёнком и учеником своего Воспитательного дома, а такой свекрови не пожелаешь никому.

Зинаида Александровна ещё кое-что рассказала о молодом графе, но Надин не узнала ничего нового – всё это она уже слышала в Петербурге. Пришлось уйти ни с чем. По дороге домой Надин вспоминала бархатное контральто и проникновенные слова. Может, это был знак? Но как его растолковать? Море – значит, путешествие? Наверное, они с Шереметевым поплывут после свадьбы на корабле, но это станет радостным событием, и не будет ни тревог, ни печалей.

«Это просто совпадение», – наконец-то решила Надин. Море здесь ни при чём, просто её будущий жених любит прекрасное. Это намёк на то, что придётся и ей научиться разделять его увлечения, а начинать нужно с поэзии.

Успокоившись, Надин занялась самым приятным на свете делом – выбором наряда на вечер. Пусть Шереметев ослепнет от её красоты!.. Интересно, когда же он дозреет до предложения руки и сердца? Сколько же, однако, нужно терпения, чтобы женить на себе мужчину!

Глава восьмая

Скандал в музыкальном салоне

Терпение обычно вознаграждается, вот и Дмитрий наконец-то получил свой приз: вскоре после отъезда Ольги его разыскал Закутайло.

– Ну, Павел, я уже все глаза проглядел и все думы передумал, ожидая вас! – обрадовался Ордынцев и нетерпеливо спросил: – Как там наш подопечный?

– Отдыхает на постоялом дворе. Доехали мы без приключений: он ничего никому не продавал, ни с кем не встречался, а завтра утром собирается отправиться в столицу. Так что если он – курьер, то шпион ждёт его в Петербурге.

– Не всё так просто, – возразил Дмитрий и рассказал товарищу о втором подозреваемом и о том, что уже вспугнул Булгари.

– Но вы же сами сказали, что ещё месяц этот граф из Москвы никуда не денется, а как только он в Одессу вернётся, установим за ним слежку, это ведь легче, чем гадать на кофейной гуще, подозревая всех и никого. Но я вам сразу скажу, что я бы на торговца гашишем поставил. Мерзкий он мужик. Вроде и молчит, никого не обижает, ни с кем не общается, а взгляд у него – змеиный.

Других возможностей, по большому счету, все равно не осталось, и Ордынцев согласился:

– Давайте пока на нём и сосредоточимся. Но как мы сможем и дальше этого Гедоева отслеживать? Вы ехали с ним от Одессы, и вас нельзя больше использовать – это может вызвать подозрения, и он запаникует. Наверно, придётся мне этим заняться.

В глазах Закутайло мелькнул скепсис.

– Это не пойдёт, – возразил он. – Вы уж не обижайтесь, только в вас барина-аристократа за версту видать, а такому человеку в торговом обозе делать нечего. Но беспокоиться не надо, наш капитан Филиппов уже обо всём позаботился – меня на постоялом дворе ждал Афоня. Помните Афанасия Панькова? В то утро, когда капитан вас нашей команде представлял, он слева от меня сидел – рыжеватый такой.

– Помню: невысокий и худенький, сидел в углу каюты, – подтвердил Дмитрий. – Так вы передали Гедоева ему?

– Так точно! Афоня уже примкнул к завтрашнему обозу на Петербург, Алан тоже с ним поедет, другого ещё неделю не будет.

Дмитрий горестно вздохнул. После стольких дней ожидания так сразу и расстаться с Закутайло? Понятно, что этого не избежать, но всё-таки очень жаль. Ордынцев спросил помощника:

– А вы-то что намерены делать?

– Мне Афоня привёз от капитана приказ: я еду обратно. Теперь Паньков станет вам помогать. Он парень ловкий, не пожалеете. Адрес вашего столичного дома я ему передал, он вас сам найдёт, как только доберётся до Петербурга.

– Павел, вы уж проследите лично, вдруг Булгари всё-таки появится в Одессе, – попросил Дмитрий.

– Не волнуйтесь, я уж его не пропущу!

Ордынцев написал адмиралу короткий отчёт и простился со своим помощником.

Пришло время самому собираться в дорогу. Дмитрий взялся паковать вещи, но его сборы прервала горничная. Она принесла маленькую записочку от княгини Волконской. Только тут Дмитрий вспомнил, что пообещал посетить вечерний раут у Зинаиды Александровны. Господи, как же некстати! Но Ольга уже передала хозяйке, что Дмитрий будет, и не приехать теперь – значило оскорбить княгиню Волконскую. Пришлось доставать из баула уже уложенный фрак.

До дворца Белосельских-Белозерских на Тверской было рукой подать, и Ордынцев надеялся доехать быстро, но экипаж еле тащился. Складывалось такое впечатление, что население Первопрестольной по меньшей мере удвоилось: множество экипажей запрудило мостовую, а вдоль домов сновали толпы прохожих.

«Как хорошо, что не придётся ждать коронации! – порадовался Дмитрий. – Как можно пережить это столпотворение, которое к тому же будет продолжаться почти месяц, и остаться в здравом уме?»

Коляска наконец-то остановилась. Слава тебе господи, добрались! Ордынцев уже собрался подняться на крыльцо, когда увидел, что из дверей соседнего дома на улицу вышли две высокие черноволосые барышни, а с ними пухленькая старушка.

«Да ведь это же пострадавшие дамы, – понял Дмитрий. – Если бабушка ходит, значит, ничего страшного с её ногой не случилось. Вот и славно: не придётся мучиться совестью, – обрадовался он… – Подойти что ли? Предложить старушке помощь?» Из чувства приличия так и надо было сделать, вот только встречаться с внучкой графини Румянцевой Дмитрию совсем не хотелось.

Дамы приближались, и войти в дом, не поздоровавшись, он уже не успевал. Ордынцев дождался, пока дамы поравняются с его коляской, и, поклонившись старой графине, предложил:

– Ваше сиятельство, позвольте мне проводить вас. Я так понимаю, что вы тоже идёте на приём к княгине Зинаиде. Он специально обратился именно к Румянцевой, поскольку не сомневался, что её вредина-внучка от помощи непременно откажется. Вторая барышня в этой компании оказалась совсем молоденькой и, опустив ресницы, скромно молчала, зато её старшая сестра от злости прикусила губу.

«Вот так-то, красотка, знай своё место», – мысленно потешался Ордынцев, лучезарно улыбаясь. Он ждал решения старой графини.

– Благодарю, ваша светлость, – откликнулась на его предложение Румянцева, – буду рада вашей помощи.

Она отпустила локоть старшей из барышень, оперлась на руку Дмитрия и спросила:

– Вы знакомы с моими внучками?

– Ещё не имел чести, – сообщил Ордынцев, – но очень хотел бы это исправить. Представьте меня барышням, пожалуйста.

– Девочки, познакомьтесь с князем Дмитрием Николаевичем Ордынцевым, внуком моей старой подруги. А моих красавиц зовут Надежда Александровна, – почтенная дама кивнула в сторону старшей внучки, – и Любовь Александровна Чернышёвы, – повернулась она к младшей.

– Очень приятно, сударыни!

– Нам тоже, – любезно отозвалась младшая из сестёр.

– Вы хотели извиниться за ушиб, полученный бабушкой по вашей вине? – ехидно поинтересовалась старшая.

– Надин! За что ты винишь князя? – вмешалась старушка. – Это был несчастный случай.

– Не нужно сломя голову носиться по городским улицам, – сбавив тон, всё-таки завершила свою мысль Надин и сердито зыркнула на Ордынцева яркими синими глазищами.

Когда она злилась, то становилась ещё красивее. Такую внешность можно было бы назвать безупречной: изящные черты лица, гордо посаженная на лебединой шее скульптурная голова, грациозная фигура, даже летящая походка – всё было при ней. Просто эталон благородства! Но Дмитрий знал то, что оставалось тайной для других. Перед ним стояла Ева, уже вкусившая запретный плод, и настроена она была очень воинственно. Следовало держать ухо востро, Ордынцеву совсем не хотелось обижать ни юную Любочку, ни старую графиню. Дмитрий отвернулся от сверкающих злобой глаз своей недоброжелательницы и, сосредоточив всё своё внимание на её бабушке, повёл старушку на раут к княгине Волконской.

Пока они добирались до гостиной, Дмитрию показалось, что Надин сменила гнев на милость. В её голосе не осталось раздражения, она весело обсуждала с Любочкой предстоящий концерт и, не стесняясь присутствия Ордынцева, с завидной самоиронией признавалась в том, что несильно разбирается в искусстве.

– Ты должна рассказать мне сюжет «Итальянки в Алжире» до того, как Зизи и её артисты начнут петь, иначе я вообще не пойму, о чём идёт речь, – уговаривала Надин сестру. – Я подозреваю, что любезность княгини не будет простираться настолько далеко, чтобы специально для меня перевести текст на русский.

Сестра выполнила её просьбу и начала пересказывать либретто оперы. Любочка знала его во всех деталях. К тому времени, когда Дмитрий подвел своих спутниц к хозяйке дома, младшая сестра как раз закончила свой рассказ.

Княгиня Зинаида очень обрадовалась Марии Григорьевне – обняла старушку и посадила в кресло рядом с собой. Барышень она отправила на диванчик, стоящий с другой стороны стола, а потом обратилась к Ордынцеву:

– Я рада, князь, что вы приняли мое приглашение. Надеюсь, что после концерта мы с вами сможем поговорить. Возьмите пока письмо вашей матушки. – Волконская достала из крохотной бальной сумочки сложенный в несколько раз листок и протянула его Дмитрию.

Ордынцев поблагодарил и отошёл к окну. Дневного света ещё хватало, и он захотел сразу же прочесть письмо. Дмитрий развернул лист и узнал плотный, чёткий почерк матери. Та обращалась к Волконской, как к подруге, и подробно описывала свою жизнь в Риме. Мать, по-видимому, отвечала на какие-то вопросы княгини Зизи о своём мировоззрении, и Дмитрий поразился философской глубине её мыслей. В конце послания, уже попрощавшись, Татьяна Максимовна сделала приписку, что из-за нового закона о католическом вероисповедании беспокоится о судьбе подаренного Дмитрию имущества и советовала княгине Волконской переписать всё на сына задолго до «решительного шага».

«Так вот о чём собиралась поговорить Волконская: хотела предупредить о возможной конфискации, – догадался Дмитрий. – Но теперь-то уже всё равно ничего не изменишь. Поздно!»

Настроение испортилось окончательно: отдавать в казну то, что он любил с детства, а потом по дарственной передала ему мать, Дмитрий не хотел. Это было просто оскорбительно! Кому какое дело до того, во что верит княгиня Ордынцева? Она многое сделала для страны, даже отдала короне своё любимое детище – оружейные заводы. Неужели этого мало?.. Гнев разгорался, как костёр на ветру. Наверное, пора уходить. Не дай бог, не совладаешь с собой, сорвешься. Дмитрий спрятался за колонну, пытаясь взять себя в руки.

Наконец он справился с обидой – по крайней мере, притушил её. Не стоило пороть горячку: нового закона ещё никто не видел, а раз так, то и обсуждать было нечего.

Дмитрий свернул письмо и положил его в карман. Оглядевшись по сторонам, он понял, что старшая из сестёр Чернышёвых уже успела покинуть своё место на диване и теперь стояла в сторонке, беседуя с Шереметевым. Даже издали было видно, как сияют глаза графа, да и Надин казалась воодушевлённой. Отметив, что бедняга Шереметев явно влип, как кур в ощип, Дмитрий решил подойти к хозяйке, дать ей знать, что всё понял, и откланяться. Он ещё не успел добраться до Зинаиды Александровны, когда в комнате появилась новая пара. Рослый смуглый генерал, в котором Дмитрий узнал мужа своей любовницы, Льва Нарышкина, вёл под руку очень худую, но всё ещё красивую немолодую даму. Роскоши её наряда могла бы позавидовать императрица, а пышный берет с кудрявым страусовым пером венчал её голову, как самая настоящая корона.

«Ух, ты! Прямо-таки явление царицы! Правда, ненастоящей», – мысленно оценил Ордынцев, узнавший в стареющей даме когда-то всесильную фаворитку покойного императора Александра.

Марию Антоновну Нарышкину Дмитрий помнил с отрочества: тогда прекрасная дама, объезжавшая Крым со своей маленькой дочкой Софьей, поразила воображение подростка, а пятнадцать лет спустя, поселившись в своём новом одесском доме, Ордынцев узнал, что мать с девочкой провели здесь целую зиму.

Лев Нарышкин – племянник Марии Антоновны по мужу, поэтому он и сопровождает тётку. «Однако интересно, с кем же тогда появится на приёме его собственная жена? Ольга пообещала, что непременно здесь будет», – размышлял Ордынцев.

Ответ он получил сразу. В дверях гостиной появилась его любовница. Абсолютно неотразимая в пышных шёлках цвета слоновой кости, она томно клонила голову к плечу новороссийского генерал-губернатора Воронцова. Ревность в мгновение ока пожрала остатки самообладания Дмитрия.

«Все Ольгины уверения – сплошное враньё, а правда заключается в том, что её нынешний герой – генерал-губернатор», – с горечью признал Ордынцев. Он воротился на своё прежнее место у окна – теперь об отъезде не могло быть и речи. Дмитрий просто не мог себе это позволить: моряки с поля боя не бегают. Если нужно, они сражаются и за своих женщин, и за свою честь.


«У этого человека нет ни совести, ни чести», – размышляла о своём враге Надин. Присутствие Ордынцева её безмерно раздражало. Она ведь так и не поняла, узнал ли её князь накануне или нет… Впрочем, чего бояться? Даже если вдруг этот фанфарон и станет сплетничать, Шереметев сразу же защитит честное имя своей невесты.

Надин вдруг осознала, что Шереметева зовут так же, как и её недруга. В этом было что-то неправильное, тревожное. Почему такое совпадение? Два Дмитрия Николаевича, только один – ангел, а другой – демон. Надин не настолько глупа, чтобы не понимать, где белое, а где чёрное. Она поискала глазами Ордынцева и увидела, как тот, спрятавшись в нише окна, что-то читает. Вот ведь дубина неотёсанная – не умеет себя вести, в гостях такого не делают! Эта мысль о недруге оказалась последней, а потом всё заслонило главное событие вечера – в дверях зала появился Шереметев. Его взгляд обежал гостей и сразу отыскал Надин. Чёрные глаза графа вспыхнули. На пухлых губах расцвела улыбка, сделав их необычайно привлекательными.

«Да Шереметев – настоящий красавец! Ему не нужны усы. Что за глупая мысль? У ангелов усов не бывает», – наконец-то поняла Надин.

Она просто извелась от нетерпения, пока её обожатель приветствовал хозяйку дома и графиню Румянцеву, и просияла от восторга, когда он направился к ней.

– Добрый вечер, сударыни, – граф учтиво поклонился обеим сёстрам Чернышёвым, а потом добавил: – Надежда Александровна, ваша бабушка позволила мне немного побеседовать с вами.

Отменная сообразительность не подвела Надин и на сей раз – предлог нашёлся сразу:

– Я с удовольствием послушаю ваше суждение о сегодняшней опере, – сообщила она.

Надин поднялась с дивана, обошла колонну и сделала ещё пару шагов. Кавалер послушно шёл за ней. Надин остановилась, и теперь они стояли на виду у всего общества. Если Шереметев не имел серьёзных намерений, он должен был прервать их рискованный тет-а-тет и отвести её обратно к бабушке, но граф без видимых колебаний остался рядом.

– Вам нравится «Итальянка в Алжире»? – спросил он.

– Мне нравится главная героиня. Я понимаю её характер, да и поступки тоже, – отозвалась Надин, мысленно поздравив себя с тем, что вовремя догадалась заранее выспросить у Любочки сюжет.

– Но не каждая девушка решится отправиться на поиски своего любимого.

– Это-то как раз естественно, – опустив ресницы, убеждённо заявила Надин, – по крайней мере, для меня.

– Вы хотите сказать, что сами могли бы пуститься в полное опасностей путешествие ради спасения дорогого вам человека?

– А как же иначе? – изумилась Надин. – Разве можно смириться, если ещё не все возможности помочь близким исчерпаны?

Слёзы умиления блеснули в тёмных глазах Шереметева. Он даже прижал руку к сердцу, когда сказал:

– Я тоже считаю, что ради любимых можно пожертвовать жизнью. Я сам этого, конечно, не помню, но знаю, что моих родителей связывало очень сильное чувство. После смерти матери отец не захотел жить – и угас…

– Мои тоже очень любили друг друга! Мама до сих пор верна памяти отца, и, если бы не мы, наверно, ушла бы в монастырь, – призналась Надин. – Я думаю, что найти свою вторую половину – большое счастье. Не всем так везёт.

Она чуть слышно вздохнула. Уловка подействовала:

– Вы обязательно будете счастливы, я уверен в этом! – воскликнул её кавалер. – Вы достойны этого, как никто другой.

– Но вы же меня совсем не знаете. Я – самая обычная девушка, у меня нет особых талантов. Например, я не очень хорошо разбираюсь в искусстве, даже моя младшая сестра пеняет мне за то, что я не понимаю музыки.

Строгий взгляд старой графини положил конец столь рискованному разговору. Опустив глазки (прямо-таки сама скромность!), Надин прошептала:

– Нам пора вернуться на свои места. Боюсь, мы злоупотребили доверием бабушки.

– Простите, это я виноват, – расстроился Шереметев. – Позвольте проводить вас обратно.

Надин лишь кивнула. Начало было положено. Все общество следило за их разговором, и во мнении света их имена теперь накрепко связаны. Этот продолжительный тет-а-тет станут обсуждать во всех гостиных, слухи обегут все салоны обеих столиц и вернутся к графу Шереметеву с вопросом: «Что вы собираетесь делать?»

Надин рассчитывала, что такой благородный человек, как Дмитрий Николаевич, даст на него единственно верный ответ. Правда, ей ещё предстояло получить нагоняй от бабушки, но приз в лице графа Шереметева того стоил.

«Перетерплю», – рассудила она, усаживаясь на маленький диванчик рядом с сестрой. Очень уж хотелось, чтобы граф поскорее сделал ей предложение, и ради этого Надин была готова выдержать не одну головомойку.

Они вернулись вовремя: хозяйка поднялась из-за стола и пригласила всех гостей в музыкальный салон:

– Милости прошу, занимайте места.

Зинаида Александровна направилась к дверям. За ней потянулись гости. Надин и Любочка взяли под руки бабушку и последовали за остальными. На изображавшем сцену помосте уже ждали четверо музыкантов со скрипками и виолончелью. Княгиня Зинаида села за большое концертное фортепьяно, а трое певцов – двое мужчин и дама, чьих имён Надин не знала, – встали впереди маленького оркестра. Из-за больных ног Марии Григорьевны сёстры прошли в салон чуть ли не последними. Все кресла в первых рядах оказались заняты. Надин огляделась, выбирая место, и увидела графа Шереметева. Тот робко улыбался ей из предпоследнего ряда, около него оставались три свободных места подряд.

– Пойдёмте туда, – позвала Надин и, уловив мгновенную заминку Марии Григорьевны, шепнула: – Всё будет хорошо, скоро он станет моим женихом.

– Ты играешь с огнём, – расстроилась старая графиня.

– Я уверена! – заявила Надин и потянула родных в проход между кресел. Она добралась до Шереметева, опустилась на соседнее кресло, лучезарно улыбнулась и спросила:

– Вы не знаете, кто из певцов будет петь и какие партии?

Конечно же, Дмитрий Николаевич всё знал, причём досконально. Чуть склонившись к уху Надин, он начал сыпать именами итальянских артистов, объяснять, какие партии те станут петь и что за арии будут исполнены. Перейдя к персонажам оперы, граф так увлекся, что Надин потеряла нить разговора. Впрочем, своего кавалера она уже не слушала, её заинтересовало совсем другое: за спинками раздался шум шагов, а потом голос Ордынцева произнёс:

– Вам отсюда видно?

Похоже, что князь был не в духе. По крайней мере, со спутницей он разговаривал сухо.

– Всё, что мне нужно, я вижу уже сейчас, – отозвался томный женский голос с такой нежностью, что можно было побиться об заклад, что Ордынцева надолго не хватит, под таким напором бравый моряк быстро капитулирует.

Звуки вступившего квартета заглушили его ответ. Сзади теперь долетали лишь отдельные слова, зато Надин различала страстные интонации голосов. Эти двое явно были любовниками и сейчас выясняли отношения. Голубки уединились в последнем ряду. Надин точно помнила, что в нём все кресла оставались свободными.

«Там эта парочка сможет и обниматься. Никто не увидит, если не догадается посмотреть назад», – поняла Надин и сразу же осознала, что у неё возникло сильнейшее желание испортить любовникам их уединение. Можно уронить веер и начать искать его вместе с Шереметевым. Эта мысль показалась настолько забавной, что Надин явственно хмыкнула, но никто этого не заметил – все слушали музыку. Княгиня Волконская и итальянский тенор пели любовный дуэт. Бархатное женское контральто оттенялось сильным голосом мужчины, музыка блистала радостью и лёгким кокетством, и даже Надин почувствовала изумительную гармонию исполнения. Шереметев же с восторгом взирал на сцену. Он просто впитывал звуки.

«Счастливый человек! И впрямь, ангел во плоти», – с умилением поняла Надин.

Она вспомнила свои рассуждения об ангеле и демоне с одинаковыми именами и тут же попыталась выяснить, что происходит сзади, но музыка мешала подслушивать. Надин показалось, что прозвучал короткий смешок, затем тихий вздох, потом женский голос что-то скороговоркой пролепетал. Надин уже совсем изнемогла от любопытства, но тут голоса певцов переплелись, рассыпались руладами, завибрировали в верхних октавах и смолкли.

Гости разразились аплодисментами. Шереметев вскочил с кресла и крикнул: «Браво!» Надин с нежностью подумала о том, какой он искренний и восторженный человек. Вдруг её внимание привлек мужчина, идущий по проходу от первых рядов. Он выступил из тени, и она узнала генерал-губернатора Воронцова. Тот прошёл прямиком к последнему ряду кресел, и Надин услышала его голос:

– Ольга Станиславовна, позвольте проводить вас к родным. Вам оставлено место около вашей тётушки.

– Я не хочу сидеть рядом с этой старой ведьмой, – ответил раздражённый женский голос.

– Ваша светлость, муж и тётка ждут вас. Извольте пройти со мной, – уже с нажимом повторил Воронцов и тихо добавил: – Не стоит капризничать.

Надин навострила уши: похоже, в заднем ряду разворачивался настоящий скандал. У неё мелькнула мысль, что генерал-губернатор ревнует – как видно, княгиня Ольга крутила головы сразу двум мужчинам.

«Муж и два любовника. Вот это да! Нарышкина ни в чём себе не отказывает», – размышляла Надин.

Сзади вновь раздались шаги, и генерал-губернатор проследовал вперёд по проходу, ведя под руку княгиню Ольгу. Но самым интересным оказалось то, что горе-кавалер Ордынцев до сих пор не произнёс ни слова, как будто его тут и не было. Надин уже хотела обернуться, но услышала, как скрипнул отодвигаемый стул, и чёткий звук мужских шагов, становясь всё тише, замер у дверей. Надин всё-таки не выдержала и обернулась, но Ордынцева в зале уже не было.

«Вот так-то, голубчик, чужим жёнам головы крутить! Можно и свою на дуэли сложить. Пусть скажет “спасибо”, что сегодня обошлось», – мысленно злорадствовала она.

Хорошее настроение Надин превратилось в великолепное. Ещё бы! Всегда приятно, когда публично унижают твоего врага.

Глава девятая

Переулок на Охте

Самое большое унижение – это когда тебя используют близкие. Раньше Ордынцев понимал это, как говорится, в общем, а теперь проверил и на собственной шкуре.

Прикрыв глаза, Дмитрий устроился в экипаже, катившем по столичному тракту. В другой раз он под стук колёс давно бы уже заснул, но сейчас так злился, что никак не мог успокоиться. Ольга его бессовестно использовала! Глядя в светлые от бешенства глаза Воронцова, Дмитрий наконец-то догадался, что стал козырным тузом в незамысловатой игре по обольщению важного сановника. Ольга сама афишировала связь с князем Ордынцевым, пытаясь вызвать ревность не мужа, а любовника.

«Противопоставила друга юности генерал-губернатору, а теперь даёт понять, что если Воронцов не поступит “как надо”, то и у неё есть запасной вариант», – злился Дмитрий.

Соперник пытался казаться равнодушным, но его полный ненависти взгляд говорил об обратном. Генера-губернатор убил бы Ордынцева, если б мог. Чёрт с ней – с ревностью уже немолодого мужчины, но по милости циничной бабы Дмитрий стал нежелательной персоной в окружении Воронцова, так что подходы к начальнику губернской канцелярии закрылись окончательно. Если шпион – Булгари, то Дмитрий, можно считать, провалил задание. К тому же (что было обиднее всего) его выставили дураком. Хотя почему «выставили»? Он и есть настоящий дурак. Получил-то ведь по заслугам: использовал женщину ради своих целей. Чего же теперь обижаться, что и она не осталась в долгу?

Самым противным было то, что унизительный разговор слышали посторонние. Надин Чернышёва так старательно вытягивала шею, так внимательно смотрела на сцену, что можно даже не сомневаться, уж она-то не пропустила ни единого слова. До чего ж вредна! И при этом порочна, а ведь всё при ней – хороша безмерно, да к тому же сильна и полна жизни, и при этом путается со старым развратником. Дмитрий не понимал этого и мог объяснить подобное поведение лишь внутренней червоточиной, врождённой гнилью души. Хотя, если уж быть честным, его нынешняя любовница недалеко ушла от красотки Надин.

Бабы, чёрт бы их побрал! Да пропади они все пропадом! Кто их поймёт?! Уж точно не князь Ордынцев… Впрочем, зачем о них вообще думать? Нужно сосредоточиться на деле. Это сейчас главное. Злость наконец поостыла, Дмитрий собрался с мыслями и принялся вспоминать известные факты о торговце гашишем. Хорошо бы, Закутайло оказался прав. Если этот Гедоев – действительно связник и через него они смогут выйти на шпиона, тогда ссора с генерал-губернатором не повредит делу. Новый помощник Афоня должен был проводить торговца гашишем до въезда в Петербург, а при удачном стечении обстоятельств даже довести Гедоева до самого его дома. Вот тогда и появится возможность обложить шайку, пройти по цепочке от связника к хозяину. Наверное, для слежки понадобятся ещё люди, но на этот случай у Дмитрия имелось письмо адмирала Грейга на имя генерала Бенкендорфа. Вспомнив о письме, Ордынцев вдруг осознал, что не сумеет им воспользоваться. Все начальники отбыли в Первопрестольную, и до окончания коронационных торжеств никто из них возвращаться не собирался.

Но Афоня с подопечным уже выехали в Петербург, и самому Дмитрию задерживаться в Москве не имело смысла. «Ничего! Как-нибудь справимся», – решил он. В крайнем случае, можно будет привлечь к слежке собственных дворовых. Так он и сделает! Второго провала Дмитрий себе позволить не мог. Теперь его волновала только скорость передвижения. Он менял лошадей и отправлялся дальше, не останавливаясь на отдых или ночлег, и спустя трое суток после бесславного посещения раута у Зинаиды Волконской вошёл в вестибюль своего дома на Литейном проспекте Петербурга.

Этот трехэтажный особняк стал последним, к чему приложила свои золотые руки княгиня Татьяна Максимовна. Она закончила отделку комнат всего за полгода до своего отъезда в Рим. Дом был выстроен по типу итальянских палаццо.

– Дом напомнит тебе обо мне, а мне – о тебе, ведь мы будем видеть одно и то же – изящные силуэты римских дворцов, – сказала княгиня Ордынцева, прощаясь с сыном, и, как обычно, оказалась права.

Дмитрий часто вспоминал о родителях, но здесь – особенно. О тонком вкусе княгини напоминали росписи стен и плафонов, искусные узоры наборных паркетов и гармонично вписанная в интерьеры старинная мебель, а картины были миром отца. Ордынцев вошёл в холл и… вздохнул с облегчением – он наконец-то вернулся домой. Скорее к себе – вверх по резной лестнице, потом – по коридорам, а вот и его комнаты… Дыхание родного дома развеяло заботы, прогнало раздражение. Хорошо, что Дмитрий за счет бешеной скачки выиграл для себя несколько дней. Можно будет поваляться в постели и ни о чём не думать. Это было тем проще, что ездить с визитами более не требовалось – Петербург опустел.


Петербург впал в спячку: балов и приемов не было, даже театры, обычно собиравшие полные залы, теперь играли спектакли при пустых ложах. Генерал Бенкендорф тоже отбыл в Первопрестольную, и воспользоваться его помощью не представлялось возможным. Решив, что будет действовать по обстоятельствам, Ордынцев теперь сходил с ума от нетерпения. Да где же застрял Афоня?

Наконец, спустя три дня после его приезда, в кабинете Дмитрия появился дворецкий и сообщил, что у дверей дома стоит какой-то мальчишка.

– Ваша светлость, этот оборванец говорит, что принёс для вас записку, но отказывается передать её мне. Что с ним делать, гнать?

– Зачем же сразу гнать? Посмотрим, что это за гонец такой.

Дмитрий спустился в вестибюль, где обнаружил бедно одетого подростка лет двенадцати, тот с любопытством разглядывал мраморные колонны и высокие, почти в половину человеческого роста, малахитовые вазы. Заметив на лестнице князя, гонец оживился и полез за пазуху.

– Вы будете Дмитрий Николаевич Ордынцев? – строго спросил он, доставая из-под выцветшей рубахи маленький незапечатанный конверт.

– Его светлость – князь! – возмутился дворецкий. – Ты как, голытьба, разговариваешь?

– Спасибо, я сам разберусь, – успокоил дворецкого Дмитрий и обратился к мальчишке: – Я – тот, кого ты ищешь. Письмо тебе дал мужчина, ещё молодой, невысокий, зовут его Афанасий. Правильно?

– Да, – подтвердил юный посыльный и протянул Ордынцеву конверт.

Помощник писал кратко:

«Наш подопечный прибыл в дом на Охте, похоже, что он – здесь хозяин. Мальчик приведёт вас ко мне».

Ну, вот и началась самая важная часть игры! Дмитрий повернулся к мальчику и уточнил:

– Как тебя зовут?

– Данила!

– Проведёшь меня?

– Само собой – не за так, – намекнул юный коммерсант.

– Пятак! – серьёзно пообещал Дмитрий.

Оборванец оценивающе поглядел на тёмно-синий сюртук, высокие блестящие сапоги и парировал:

– Гривенник!

Дмитрий для солидности поторговался. Он понимал, что, если вдруг сразу согласится, мальчишка потом будет горевать, считая, что продешевил. В конце концов сошлись на восьми копейках. Ордынцев велел заложить экипаж, и через полчаса они уже катили в сторону Охты. Данила, явно наслаждаясь поездкой, припал к окну.

– Где тебя Афанасий нашёл? – окликнул его Ордынцев.

– Так он в моём доме засаду устроил. За соседями следит.

Всё развивалось так, как и надеялся Дмитрий, и он попросил мальчика:

– Расскажи-ка о себе, да и о соседях не забудь.

Мальчик степенно заговорил:

– Мы с бабушкой вдвоём жили. Она молоко разносила. Только потом сильно заболела, и пришлось нам корову продать. Бабушки уже два года как нет, теперь я один в доме живу. Афанасий ваш утром постучал, сказал, будто дело у него очень важное, хочет последить за моими соседями. Я и пустил, он ведь пообещал в долгу не остаться.

Картина вырисовывалась такая: торговец гашишем довёл Афоню до своего дома. Сообразительный моряк нашёл по соседству удобный наблюдательный пункт, ну и, как видно, толкового помощника. Мальчишка выглядел смышленым, и Ордынцев постарался вытянуть из него всё, что только можно.

– А про соседей, что ты сказать можешь?

– Дом не ихний, а Конкина. Тот им сдал.

– Кто это? – уточнил Дмитрий.

– Конкин считается, что купец – а на самом деле он краденое скупает и с лихими людьми знается. Он два старых домика рядом купил и на их месте новые построил: в одном сам живёт, а второй этому кибиточнику сдал.

– А что ты про кибиточника знаешь? Когда он приехали и откуда?

– Приехали он вместе с семьёй недавно, а откуда – я не спрашивал. Самого зовут Алан, а жену его – Аза. Считается, что она в шляпном магазине торгует, только это неправда: она недалеко отсюда тайный бордель держит. Ещё в доме живут две девочки, они хорошие, добрые, лишь матери очень боятся. Служанка ещё у них есть, да она уже старая и противная.

Дмитрий задумался. Получалось, что связник привёл их прямиком в собственный дом. Это хорошо, значит, он не знает о слежке. Теперь не прошляпить бы момент встречи со шпионом! И Ордынцев уточнил:

– Афанасий в твоём доме прячется?

– Зачем прятаться – он на чердаке сидит: оттуда соседский двор как на ладони виден, – пожал плечами мальчик.

Дмитрий усмехнулся, его забавляла подчеркнутая солидность маленького помощника. Экипаж уже катил по тихим улочкам Охты. Маленькие домики, редко, когда в два этажа, прятались за бушевавшими в палисадниках кустами сирени. Данила выглянул в окно и сообщил Ордынцеву:

– Скоро уже, барин. Ещё два поворота – и всё.

– Тогда давай выгружаться, – решил Дмитрий и остановил экипаж.

Они вышли, и Данила сразу же перебежал на противоположную сторону улицы, Ордынцев последовал за ним. Мальчик повернул в короткий переулок, застроенный аккуратными свежепокрашенными домами.

– Здесь у нас богатеи живут, – объяснил он.

– Какие богатеи?

– Купцы, а вон в том длинном доме – ростовщик Барусь, к нему со всего города господа ездят, говорят, что даже царь у него деньги занимает.

– Царь – это вряд ли, – усмехнулся Дмитрий, – а господа – вполне правдоподобно.

Он постарался запомнить дом ростовщика, мало ли что могло пригодиться в расследовании. Юный помощник опять свернул – теперь на узкую тупиковую улочку. Все дома здесь, кроме двух одинаковых и совсем новых, оказались маленькими ветхими хибарками, утонувшими в зарослях одичавших палисадников.

– Вон там Алан живёт, – мальчишка указал на левый из новых домов, – а в другом Конкин обитает.

Побелённые по штукатурке новостройки были одноэтажными, но с мезонином. К забору Гедоева примыкал участок с посеревшим от времени смешным домиком. Похожий на кубик, тот имел крутую четырехскатную крышу, а на каждом из скатов под острым треугольным навесом пряталось маленькое решётчатое окошко.

– Какой у тебя интересный дом, – похвалил князь.

– Я знаю, – с гордостью откликнулся Данила, – его мой отец сложил так. Он моряком был, только сгинул вместе с кораблем сразу после моего рождения, а мама за кузнеца замуж вышла и уехала. Я её почти не помню.

Дмитрий внимательно осмотрел безлюдную улочку.

– Беги быстро к своей калитке, – предложил он Даниле.

Мальчик сразу же помчался к своему дому, а Ордынцев зашагал следом. Они миновали заросший травой двор и поднялись на старательно подлатанное свежими досками широкое крыльцо. Данила толкнул дверь и пропустил гостя вперёд.

– Афанасий! – крикнул в сумеречную глубину дома Ордынцев.

В ответ что-то зашумело на потолке, а потом на приставленной к чердачному проёму лесенке показались сначала пыльные сапоги, а следом и весь Афанасий Паньков. Сегодня он нарядился в длинную чёрную поддёвку и мягкие штаны. Дмитрий одобрительно хмыкнул – отличить его нового помощника от приказчика или лабазника было невозможно.

– Здравия желаю! – поздоровался Афоня, вновь став военным моряком, потом улыбнулся мальчику и попросил: – Ты, Данила, покарауль пока на крыльце, глянь, не ходит ли кто-нибудь у нашей ограды.

Мальчик понятливо кивнул и вышел, а Паньков, дождавшись, пока хлопнет входная дверь, начал свой доклад:

– Ваша светлость, пока всё было без происшествий. Гедоев, похоже, меня даже не заподозрил. В пути он ни с кем не сходился, всегда один был, и уж точно ничего не продавал, да и не покупал тоже.

– Где он сейчас? Дома? – уточнил Дмитрий.

– Ещё пока не выходил, но давайте поднимемся на чердак, чтобы его не упустить.

Афоня взобрался по лестнице первым, Ордынцев последовал за ним. На чердаке оба устроились у слухового окна. Двор подозреваемого лежал прямо перед ними. Рядом с домом не было ни деревьев, ни клумб, ни даже маленького огорода, зато в одном из углов двора распластался длинный сарай – скорее всего, конюшня. К нему примыкал такой же длинный навес, там сейчас примостилась крытая парусиной кибитка.

– Приглядитесь, – подсказал князю Афоня, – в кибитке прячутся две девочки. Что-то, видно, неладно в доме, раз они выскочили, как ошпаренные, спрятались под навесом и не выходят оттуда.

Опять приходилось гадать на кофейной гуще!.. Ордынцев вздохнул:

– Нужно бы в дом попасть!

– Да как же, Дмитрий Николаевич? – засомневался Афоня. – Меня он сразу признает, а вам как одному идти? Риск большой.

В чём-то помощник был прав, Ордынцев и сам об этом думал. Но выбирать не приходилось, и Дмитрий объяснил свой новый план:

– Нам одним туда лезть нельзя, но и сидеть здесь, не понимая, что происходит, тоже невозможно. Так что выхода нет, и придётся нам кланяться полиции. Пойду просить у них помощи. Где тут ближайший участок?

На лице Афони проступило явное сомнение, он долго размышлял, но потом всё-таки сдался:

– Ну что ж, полиция, так полиция. Данила вас отведёт, а я останусь на посту.

Дмитрий спустился с чердака и вышел на крыльцо. Маленький хозяин дома сидел на нижней ступеньке и грыз травинку. Он исподлобья посмотрел на Ордынцева и спросил:

– Ну что, закончили?

– Пока нет, но я хотел бы расплатиться, как обещал, – объяснил Дмитрий и вытащил из кармана гривенник. – Держи. А теперь проводи меня в ближайший полицейский участок. Я в долгу не останусь.

– Ничего больше не надо, я и так помогу, – гордо отказался мальчик, – а участок был как раз рядом с той улицей, где мы с экипажа слезли. Лишь повернуть нужно было в другую сторону.

Они вновь миновали открытое пространство тупика, дошли до того места, где отпустили экипаж и, свернув за угол, оказались на длинной улице. Дмитрий увидел лавку булочника, с десяток домов и двухэтажное здание с уже выцветшим имперским флагом у крыльца.

– Вон участок, – указал на флаг Данила. – Новую съезжую часть только начали строить, так что полицейские здесь пока сидят. На первом этаже – участок, а на втором – квартира частного пристава. Он у нас новый. Я его ещё не видел, говорят, что очень строгий.

– Сделаем так: ты подожди меня здесь в тенёчке, а я пойду посмотрю, что это за пристав такой, – предложил Дмитрий.

Он пересёк улицу, толкнул массивную дверь и оказался в длинном и, несмотря на открытые окна, раскалённом помещении. Под окнами стояли столы, но сейчас они все пустовали. В конце комнаты среди стеллажей и шкафов темнели высокие двустворчатые двери. Решив, что именно там и находится кабинет начальника, Дмитрий пробрался к дверям и, постучав, вошёл. За чистым, без единого листочка, письменным столом сидел невысокий крепкий шатен лет под сорок. Новенький мундир и жёсткое выражение его карих глаз подсказали Дмитрию, что он имеет честь лицезреть того самого «строгого» пристава. Полицейский оглядел визитёра и осведомился:

– Что вы хотели, сударь?

– Меня зовут князь Ордынцев. Мне нужна помощь полиции в необычайно важном и секретном деле.

Пристав и бровью не повёл. Сказал невозмутимо:

– Рад знакомству, ваша светлость! Ну, а я – частный пристав этого участка капитан Щеглов. Правда, я всего неделя как приступил к работе, пока только вхожу в курс дел, но надеюсь, что смогу быть вам полезным. Присаживайтесь и изложите суть вопроса поподробнее.

Еле втиснувшись между столом и подоконником, Дмитрий устроился на свободном стуле. Он вновь предупредил, что дело является совершенно секретным, и начал свой рассказ с севастопольского поручения адмирала Грейга, а закончил описанием устроенного в доме Данилы наблюдательного пункта. По мере того как он рассказывал, лицо молчащего Щеглова становилось всё более заинтересованным, а под конец и вовсе расцвело кривоватой, но от этого не менее радостной улыбкой. Теперь перед Ордынцевым сидел славный, ещё молодой офицер и смотрел на Дмитрия влюблёнными глазами. Как только гость закончил, Щеглов хмыкнул и спросил:

– А что, ваша светлость, вы, часом, не Гавриил?

– С чего вы это взяли? – удивился Ордынцев.

– Потому что вы, как тот самый архангел, принесли мне благую весть. Я за этим кибиточником со Смоленска охочусь. Боялся, что так уже никогда правды и не узнаю – а тут вы! Спасибо. Это точно – подарок судьбы!

Глава десятая

Капитан Щеглов

И впрямь, подарок судьбы! Сказать, что Ордынцев был изумлен – значит, не сказать ничего. Он не верил собственным ушам! Разве можно было предполагать, что в Петербурге, в маленьком слободском участке, куда Дмитрий зашёл, даже не надеясь на серьёзную помощь, начальником окажется, быть может, единственный в империи человек, способный пролить свет на историю со шпионажем. Князь слушал рассказ частного пристава, и отдельные факты вдруг начали складываться для него в цельную картину, так маленький кусочек смальты, брошенный на место опытной рукой, преображает разномастный набор камней в изумительную мозаику. Оказывается, капитан Щеглов, ещё недавно служивший уездным исправником в Полесье, не так давно лично наблюдал за весьма необычной встречей. На ярмарке в Смоленске бродячий торговец Алан Гедоев имел приватный разговор с графом Печерским – личным (и по слухам, весьма доверенным) помощником человека, управлявшего сейчас всем военным хозяйством страны.

– Этот Печерский – личность не из приятных, но он у нас в Полесье появился не просто так, а как посланец своего начальника – генерал-лейтенанта Чернышёва. Ну а тот – человек всесильный, уже почти что в военные министры вышел. После коронации, говорят, указ последует, – сказал Щеглов и признался: – Я тогда прикинул: мне с этим Печерским детей не крестить, вытерплю его присутствие без скандала, а там он, даст Бог, уедет с глаз долой. Так оно, в общем-то, и вышло. Я бы и не вспоминал о нём, если бы не одна мелочь. Зацепила меня сущая ерунда, грошовая безделушка – деревянные чётки. Вроде бы такие же, как наши монахи или богомольные старушки носят – тёмные, почти чёрные бусины. Только там, где на наших чётках – крест, на тех была лишь шёлковая кисточка. Получалось, что чётки-то мусульманские, и вот такую приметную вещицу я сначала видел у Печерского, а потом у этого нищеброда Алана.

– Так вы знакомы с обоими? – уточнил Дмитрий.

– Гедоева мне показали уже на ярмарке. Две милые дамы сказали, что этот торговец по поместьям ездит – товар свой предлагает. Имя его назвали – Алан. С Печерским же я встретился раньше, он в имение графини Веры Чернышёвой приехал, вроде как с поручением от её дядюшки, а на самом деле – в женихи набивался. Но, видно, что-то не рассчитал – барышня его выставила. Я сам этого горе-кавалера из поместья увёз, он божился, что тут же в столицу отбудет. Я не поверил собственным глазам, когда заметил этого Печерского на ярмарке в Смоленске. А он, как ни в чём ни бывало, беседовал с разъезжим торговцем. Я был на другом краю площади, и когда Печерский ушёл, догнать его уже не смог. Зато этого Гедоева порасспросил с пристрастием. Торговец клялся детьми, что собеседника знать не знает, да я не поверил. Увидел эти чётки среди лент и тесьмы и понял, что мошенник врёт. Тогда я заставил его продать чётки мне.

Дмитрий насторожился: здесь уже что-то не сходилось, ведь он сам видел в Одессе спрятанные в тайнике кибитки деревянные чётки.

– Но я сам нашёл эту вещицу среди поклажи Гедоева в Одессе, – сообщил он Щеглову.

– Вот именно, это полностью доказывает мою версию. Я ведь подарил чётки графине Вере, а через несколько часов – на обратном пути из Смоленска – на нас напали. Один из грабителей сдернул чётки вместе с сумкой с руки её сиятельства. И ведь что важно: этот Алан в нападении участвовал лично. Доказанный факт!

– Может, тогда это просто месть? – предположил Ордынцев.

– Нет, в том нападении заказчик найден и изобличён. При нападении я застрелил двух местных прохвостов, они-то и были наняты преступником. А вот графиня Вера успела ранить третьего негодяя, который действовал сам по себе. Он-то и отнял у неё сумку и чётки.

Щеглов бросил на собеседника нетерпеливый взгляд и, поняв, что тот всё ещё не уловил его мысль, объяснил:

– Этим третьим и был Алан, и я думаю, что он при нападении преследовал собственную цель – вернуть себе чётки. Ведь в округе других таких нет. А вот если это опознавательный знак для связного в Одессе, тогда всё становится на свои места.

Ну, ничего себе, предположение! Гедоев их ещё никуда не привел, а частный пристав уже фактически назвал имя шпиона. Даже боязно поверить! На всякий случай Ордынцев уточнил:

– Так вы считаете, что шпион – граф Печерский?

– Почти не сомневаюсь, – подтвердил капитан. – Чётки я сам видел в его руках. Бумаги, которые вы обнаружили в Одессе, при его должности личного помощника руководителя военного ведомства достать легче лёгкого. Так что говорю слово «почти» только из-за привычки рассматривать все возможности.

Глаза Щеглова горели, а щёки полыхали румянцем. Ему уже казалось, что этого моряка прислала в участок сама судьба. Теперь бы ещё не промахнуться и наконец-то вывести негодяев на чистую воду. Капитан мысленно прикинул, что и как нужно делать, и объявил:

– К великому сожалению, сейчас все мои квартальные надзиратели заняты. На нас ведь лежит всё – и порядок, и дознание. А слобода здесь лихая: и воруют, и грабят, и зельем торгуют, ростовщик, опять же, – к нему кто только ни ходит. Так что я предлагаю отправиться к подозреваемому вдвоём. Я зайду, как будто бы с обходом, гляну, что там происходит, а потом приду на ваш наблюдательный пункт. Там и поговорим.

– Хорошо, – согласился Дмитрий. Он уже шагнул было к дверям, но всё-таки не удержался и спросил: – Можно мне уточнить? Чего хотел Александр Иванович Чернышёв от графини Веры?

– Он хотел выдать её замуж за своего человека, чтобы тот потом стал опекуном младших сестёр – кроме Веры есть ещё Надежда и Любовь. Однако просчитался. Вера Александровна вышла замуж за князя Платона Горчакова, и опекуном младших стал он.

Дмитрий поблагодарил капитана и поспешил на свой наблюдательный пункт. Помощника он нашёл сидящим на шаткой скамеечке под слуховым окном. Сосредоточенным видом и горящими глазами Афоня напоминал маленькую, но храбрую охотничью таксу. Он указал Дмитрию на низкий рубленый домишко в глубине соседнего двора и доложил:

– Есть кое-что интересное! Наш подопечный прошёл из дома в баню и сразу же оттуда вышел с большим холщовым мешком в руках. По всему видать, что в заборе есть калитка или лаз, поскольку со двора Алан исчез. Он мог выйти только к соседу. Как там его называл Данила – Кононов?

– Конкин, – уточнил Дмитрий, – а занимается этот мнимый купец тёмными делами. Может, мы вышли на шайку по торговле гашишем? Один возит, другой продает: выгодная цепочка получается.

– Я не знаю, что лежало в мешке, но в кибитке зелья уже точно нет, иначе хозяин не бросил бы её во дворе на ночь. Скорее всего, тайник у него оборудован в бане. Давайте поглядим, с чем он вернется.

Минуту спустя из-за бревенчатой стены появился Гедоев. В руках у него ничего не было. Торговец вошёл в баню, пробыл там не более пяти минут и вновь появился во дворе. Он направился под навес, к кибитке. Наблюдавшие даже услышали его голос, но слов разобрать не смогли, зато они увидели двух девочек, вылезших из повозки. Дочери подбежали к отцу и повисли на нём. Алан взял девочек за руки и повёл их к дому. Несколько шагов – и они скрылись за дверью.

Опрокинув скамейку, Афоня встал. Прошёлся по чердаку, разминая ноги. Самое время предупредить его о визите Щеглова.

– Скоро здесь появится частный пристав, – сказал Ордынцев. – Произошло невероятное совпадение: весной капитан Щеглов ловил нашего торговца гашишем в Смоленске.

Дмитрий рассказал своему товарищу всё, что услышал в полицейском участке. Он как раз успел закончить, когда вернувшийся к окну Афоня заметил:

– Вон, похоже, ваш Щеглов идёт.

И впрямь, на улице появился частный пристав и принялся с размаху колотить в калитку, ведущую в дом Конкина.

– Так точно, он самый, – подтвердил Дмитрий и подмигнул Афоне. – Ну, дружище, счастливой охоты нам всем!


Ах, как давно не испытывал Щеглов острого, горячащего кровь охотничьего азарта, а сегодня – пожалуйста! Фортуна сделала ему настоящий подарок – открыла новые обстоятельства в деле, которое он в глубине души уже считал безнадёжным.

«А вот теперь выкуси! Думал выставить Щеглова дураком, обвести вокруг пальца? Ан не вышло! Я, может, долго запрягаю, да быстро езжу, а следа уж точно не упущу», – ликовал пристав, мысленно обращаясь к графу Печерскому.

Капитан вспомнил оплывшее черноглазое лицо и плотную фигуру в уланском мундире. Этот Печерский не понравился ему сразу: тот был высокомерным и при этом недалёким – сочетание для жизни самое убийственное. Щеглов даже не по-христиански порадовался, когда графиня Вера, можно сказать, пинком под зад выставила несостоявшегося кавалера со двора.

«Вот ниточки и затянулись в узелок, – размышлял Щеглов. – На поверхности – всё чисто: кибиточник вроде бы добывал для Печерского сведения о предполагаемой невесте, а сам Печерский как будто бы выполнял поручение своего начальника, да только главное для обоих – в другом. Похоже, что именно в Смоленске шпион в последний раз проверил своего посыльного и лишь тогда передал ему чётки, а значит, и донесение».

Вспоминая детали своего последнего дела в Полесье, Щеглов не заметил, как дошёл до тупиковой улочки, где стоял дом Гедоева. Теперь – внимание! Не выдать бы свой интерес именно к дому подозрительного торговца. Капитан на ходу придумал легенду, что ищет раненого преступника. Он огляделся и остановился у первой их двух обитых железными полосами калиток в высоком тесовом заборе. Окрашенный в ядовито-зеленый цвет забор тянулся по правой стороне улочки и лишь в её конце сменялся посеревшим от времени и дождей штакетником, из-за которого выглядывал утопавший в кустах сирени небольшой деревянный дом с непривычной глазу острой четырехскатной крышей.

«Первая калитка ведёт к Конкину, вторая – к Алану, а в последнем доме по этой стороне засел Ордынцев», – определил капитан и толкнул первую калитку.

Как он и предполагал, калитка оказалась запертой, тогда Щеглов принялся громко стучать кулаками. Открывать явно не спешили, наконец раздражённый мужской голос крикнул из-за забора:

– Хорош колотить! А то как бы по морде не схлопотать!

– Это мы ещё посмотрим, кто тут и что схлопочет, – отозвался Щеглов и добавил: – Открывай! Полиция!

Раздался скрежет засова, обитая железом дверца распахнулась, и в её проёме встал одетый в алую рубаху огромный мужик. Ростом он был выше капитана, самое малое, на полголовы. Седина так побила ему бороду, что та казалась сивой, такого же цвета была и пышная кудрявая шевелюра. Лицо бородача могло даже испугать: приплюснутый нос, толстые губы и узенькие глазки на этом широком, как блин, лице сложились настолько топорно и нескладно, что производили отталкивающее впечатление.

– Чего надо? – процедил великан, угрюмо рассматривая незваного гостя.

– Я частный пристав этого района, капитан Щеглов. При попытке разбойного нападения сегодня был ранен преступник, но он сумел скрыться. Мы обходим всех. Возможно, что злоумышленник прячется в дворовых постройках или посадках, а хозяева домов этого не знают. Нужно осмотреть ваш двор. Пройдёмте!

Щеглов говорил так властно, что великан, поколебавшись, всё же посторонился и пропустил его за калитку. Оштукатуренный дом с мезонином оказался совсем новым: его ядовито-зелёную, как и забор, железную крышу ещё не присыпали ни мелкий сор, ни уличная пыль. В одном из углов двора капитан заметил низкий сруб, скорее всего, баню, в другом – длинный сарай, похоже, конюшню. Никаких посадок вокруг дома не было, двор напоминал вытоптанный плац.

– Как вас величать? – осведомился Щеглов.

– Фрол Иванов Конкин.

– Вы, Фрол Иванович, хозяин дома?

– Да, – коротко отрапортовал Конкин.

– А семья у вас большая?

– Я один здесь живу, – ответил бородач и с нетерпением спросил: – Вы что смотреть будете?

– Всё! – решил Щеглов. Он огляделся по сторонам и уточнил: – Это сарай у вас?

– Конюшня, только лошадей сейчас у меня нет, – объяснил Конкин, и капитану почудилось некое облегчение в его голосе.

Так что же пугает этого великана? Щеглов постарался это выяснить:

– А в том углу что? – спросил он.

– Там у меня баня сделана, – в голосе Конкина вновь скользнула тень напряжения.

– Ну, с неё и начнём, – распорядился капитан и направился к бане.

Мрачный хозяин догнал его и пошёл рядом. Щеглов чувствовал, как бородач испытующе поглядывает на него сверху вниз, но не решается начать разговор. У бани Конкин прошёл вперёд, толкнул дверь и пригласил за собой пристава:

– Проходите, только тут пусто, я сам четверть часа назад отсюда вышел, никто не успел бы тут спрятаться.

– Ну и хорошо, – обронил Щеглов, – одной заботой меньше.

Капитан осмотрелся. Баня оказалась большой, вдоль стен стояли лавки, а в самой дальней от входа перегородке виднелась низенькая дверь.

– Там парная? – спросил Щеглов.

– Да, – подтвердил Конкин и не двинулся с места, закрывая визитёру путь вперёд.

– Посмотрим, – заявил капитан и, обойдя бородача, направился к закрытой двери. Спиной он чувствовал острый ненавидящий взгляд и весь сжался, словно тугая пружина. Сделай Конкин хотя бы шаг, капитан мгновенно развернулся бы, но хозяин дома замер на месте, и Щеглов, распахнув дверь парной, осмотрел её, не заходя внутрь.

Баню давно не топили: печку-каменку и стены покрывал слой пыли, только полати и выглядели чистыми, как будто их недавно протирали. Отметив про себя сей факт, капитан обернулся к Конкину и равнодушно сказал:

– Здесь беглеца не было, давайте посмотрим вашу конюшню и дом.

– Прошу, – махнул рукой бородач. Он дождался, пока пристав выйдет на улицу, тщательно прикрыл дверь и, достав из кармана широких плисовых штанов ключ, повернул его в замке.

«Значит, Конкин находился в бане, когда услышал стук. Пошёл отворять калитку и не закрыл дверь – не успел или в спешке позабыл», – сообразил Щеглов.

Они осмотрели конюшню, та была пустой и выглядела заброшенной. Конкин вёл себя совершенно равнодушно: стоял в дверях и только что не зевал, наблюдая за действиями пристава.

– Здесь тоже никого не было, – заключил Щеглов. – Теперь покажите мне дом.

Как видно, приказ капитана застал Конкина врасплох, но, поразмыслив, он согласился и на это.

Дом оказался большим (Щеглов насчитал пять комнат и кухню) и прилично обставленным. Конкин совсем успокоился и даже повеселел. Стало понятно, что в доме искать нечего. Так оно и получилось…

Капитан предупредил Конкина, чтобы тот смотрел в оба – остерегался разбойного люда. Бородач клятвенно ему это пообещал и проводил Щеглова до калитки. Лишь только пристав шагнул на улицу, как дверца за его спиной захлопнулась и загремело железо – хозяин задвинул засов.

«Как он спешит, – забеспокоился Щеглов. – Интересно, в чем здесь дело?»

Капитан подошёл к следующей калитке и постучал. Та, как и у соседа, оказалась наглухо запертой. Щеглов долго в неё колотил и уже было подумал, что ему вообще не откроют, когда с другой стороны забора раздались чёткие шаги. На сей раз вопросов не задавали, калитка просто распахнулась, и капитан увидел плюгавого торговца с ярмарочной площади Смоленска. То, что его тоже узнали, пристав понял мгновенно. Худое лицо Алана явно дрогнуло, а его рука непроизвольно попыталась прикрыть калитку.

– Ба, да я вас знаю! – пошёл в наступление Щеглов. – Вы торговали с кибитки на ярмарке в Смоленске.

– Где я только ни торговал, ваше превосходительство, – отозвался Алан, отступая во двор, – в Смоленске тоже был. Я ведь и городами, и деревнями, и усадьбами кормлюсь – никогда не знаешь, где повезёт.

– Так вы в столице живёте, и дом у вас хороший, а я решил, что у вас заработки малые. Покупателей в Смоленске ведь не нашлось, только я у вас деревянные чётки купил.

Алан побледнел, отчего его смуглое лицо стало землистым, но выдержки не потерял.

– Ваше превосходительство ушли и не видели, как мои шляпки и шали разбирали, – сказал он. – Я тогда хорошо заработал.

– Ну, и прекрасно, – перешел к делу Щеглов и рассказал Алану ту же легенду о поисках разбойника, которую только что излагал его соседу. Торговец и глазом не моргнул.

«Да он либо подслушивал, либо Конкин его предупредил. Видно, между участками есть проход», – сообразил капитан.

На дворе Алана он увидел точно такие же баню и конюшню, как и у его соседа. На сей раз Щеглов решил начать с конюшни. Он прошёл к низкому длинному сараю и сразу же увидел под навесом кибитку.

– Там никого нет? – спросил он.

– Дочки мои недавно здесь играли, но сейчас они уже в дом ушли. Обедать собираются, – отозвался торговец.

Он был расслабленно спокоен, и Щеглову стало ясно, что ни в кибитке, ни в конюшне он ничего не найдёт – Алан либо успел перепрятать свой товар, либо отдал его Конкину. Пристав осмотрел конюшню, нигде не было даже намёка на то, что здесь оборудован тайник. Та же история повторилась и с баней.

– Пойдёмте в дом, – велел Щеглов, и по тому, как подобрался Алан, понял, куда перенесли зелье.

– В доме никого, кроме моей семьи, нет, – твёрдо заявил торговец, преграждая приставу дорогу. – У меня большая семья, никто не может спрятаться в моём доме так, чтобы остаться незамеченным.

Обстановка накалялась, и, чтобы не разрушать легенду о поимке сбежавшего разбойника, Щеглов не стал настаивать. Зачем перегибать палку? Изобразив лёгкие колебания, он всё-таки согласился с Гедоевым.

– Ну, глядите! Всё тогда на вашу ответственность. Не ослабляйте внимания, а я пойду с осмотром дальше.

Алан так же, как ранее его сосед, проводил капитана до выхода на улицу и захлопнул за ним калитку.

Щеглов поспешил к соседнему дому, где его уже ждали моряки. Сидевший на крыльце мальчик при виде пристава вскочил и распахнул перед ним дверь.

– Проходите. Господа вас на чердаке ждут, – объяснил юный охранник и снова опустился на ступени.

Щеглов взобрался по шаткой лесенке на чердак. Там он нашёл Ордынцева и второго – невысокого худощавого парня с неприметным лицом. Оба стояли у окна и обернулись на звук шагов.

– Ну, что там, Пётр Петрович? – нетерпеливо спросил князь.

– Гашиш частично спрятан в бане у Конкина, частично – в доме у Алана. В том, что эти двое повязаны, я теперь не сомневаюсь.

– Точно! – согласился с ним незнакомец. – Пока вы в калитку стучали, Конкин прибегал, но ушёл с пустыми руками.

Ордынцев наконец-то вспомнил, что не познакомил Щеглова со своим помощником. Он представил капитану Афанасия Панькова, а потом спросил:

– В дом Гедоева вы так и не попали. Как же нам понять, передал ли связник шпиону чётки и золото, или эти вещи всё ещё у него?

Речь зашла уже о самой операции, и Щеглов изложил свой план:

– Нам придётся следить и за самим Гедоевым, и за членами его семьи. Вы наблюдаете здесь, а я своих квартальных на всех ведущих отсюда улицах расставлю. Мои ребята будут подозреваемых друг другу передавать, а вы уж, как увидите, что кто-то выходить собирается, мальчонку своего пошлите к первому из городовых – к дому ростовщика. Другого пути из этого тупика всё равно нет.

Моряки сразу же согласились, и Щеглов отправился в участок собирать своих квартальных. Дмитрий достал из кармана часы и от удивления присвистнул: время, оказывается, перевалило за шесть пополудни.

– Схожу-ка я за едой, – решил он и спустился вниз.

Ордынцев уже собрался выйти со двора, когда вдруг увидел, что калитка Гедоевых отворилась и из неё вышла беременная женщина. Вперевалку, выставив перед собой огромный, похожий на огурец живот, она засеменила по улице. Дмитрий позволил женщине дойти до угла и пошёл следом. Через минуту он свернул на улицу «богатеев», беременная опережала его на три десятка шагов. Ордынцев сбавил темп и лениво побрёл вдоль домов. Так, сохраняя дистанцию, он и двигался. Женщина не смотрела по сторонам. Похоже, дорога была ей привычна. Наконец она поднялась на крыльцо двухэтажного деревянного дома и прежде, чем войти, оглянулась, но не обратила особого внимания на бредущего по улице одинокого мужчину. Зато Дмитрий успел разглядеть её лицо. Оно сильно опухло и переливалось чёрно-лиловыми пятнами – бедняжку жестоко избили. Женщина скрылась за дверью, а Ордынцев подошёл к крыльцу. В назначении дома сомневаться не приходилось: прямо над грубо намалёванной вывеской «Пошив мужского и дамского платья» горел красный фонарь. Беременная привела Дмитрия к борделю. Ну и сюрприз! Прямо-таки чудеса в решете…

Глава одиннадцатая

Долгожданное предложение

Чудо из чудес – коронация! Жизнь в Москве превратилась в сказку. Балы и приёмы – один роскошнее другого – давались и в Кремле, и в Благородном собрании, и во дворцах знатнейших российских фамилий. Город бурлил, сверкал и переливался всеми оттенками роскоши и веселья. Редчайшее, единственное в своём роде событие захватило Первопрестольную, и лишь в доме Чернышёвых не чувствовалось никакой восторженной суеты – его хозяйки в празднествах не участвовали. Софья Алексеевна погрузилась в своё горе. Как огня, боялась она и тайного злорадства, и искреннего сочувствия, поэтому вообще нигде не показывалась, да и дочерей прятала.

Зато в доме появились добрые друзья. Семейство Кочубеев – сам Виктор Павлович и его супруга – решили на время коронации остановиться у Чернышёвых. Пользуясь случаем, Софья Алексеевна теперь часто секретничала с графиней Марьей Васильевной, а Надин даже как-то раз умудрилась подслушать их разговор.

– Я надеюсь на скорейшее воссоединение с сыном, – призналась Софья Алексеевна, – и хочу сама передать прошение на высочайшее имя. Помоги мне это сделать.

В воздухе повисла тяжкая пауза, но когда Мари Кочубей заговорила, в её голосе явно звучали сомнения:

– Это почти нереально, но всё-таки можно попробовать. Прошение о приданом твоих дочерей ведь подано, я могу попытаться вновь поговорить с императрицей-матерью. Попрошу для тебя аудиенции, не уточняя зачем. Формально-то повод есть.

– Попроси, Мари! Если я не смогу жить рядом с сыном, я, наверное, умру здесь от тоски…

Сердце Надин разрывалось от жалости, но, честно говоря, она почти не верила в успех этой авантюры. Однако судьба рассудила иначе: императрица Мария Фёдоровна разрешила пригласить графиню Чернышёву вместе другими дамами на утренний приём двадцать седьмого августа. Софья Алексеевна сразу же приободрилась, и Надин, пользуясь случаем, решила поговорить с ней о своём предстоящем замужестве. Улучив момент, когда мать, бабка и графиня Кочубей все вместе собрались в гостиной, Надин присоединилась к ним и в общих словах сообщила, что, пожалуй, уже готова связать себя узами брака с подходящим молодым человеком.

– И кто это? – вздохнув, уточнила Софья Алексеевна.

– Граф Дмитрий Шереметев! Он – отличная партия. Надеюсь, никто не будет этого отрицать? – с вызовом бросила Надин и мысленно себя поздравила. Главное было сказано.

– Это, действительно, могло бы стать блестящей партией. Молодой человек – единственный наследник огромного состояния, – подтвердила Кочубей. – В этом союзе я вижу только один минус.

Поддержка Марии Васильевны дорогого стоила, и Надин кинулась в наступление:

– Вы о том, что его мать была крепостной актрисой? – уточнила она. – Я смотрю на подобные вещи совершенно спокойно. Это даже кажется мне романтичным.

– Дело не в этом, – вмешалась старая графиня, – Шереметев слишком молод, он – почти мальчик, я думаю, что он старше тебя не более чем на три года. Мужчины не женятся в таком возрасте, ему ещё служить и служить.

Ну, этот аргумент, по мнению Надин, не стоил и выеденного яйца, что она тут же и сообщила:

– Значит, он станет исключением из правил. Дмитрий так богат, что ему нет нужды делать придворную или военную карьеру. Он сам мне сказал, что хочет заниматься благотворительностью: строить приюты и больницы. Я тоже этого хочу.

– Вы все не о том говорите, – остановила спорящих Софья Алексеевна, – ты ничего не сказала о своих чувствах. Ты любишь этого молодого человека?

Надин притихла, она так и знала, что мать всё равно задаст этот вопрос. На него не было на него ответа… Конечно, Надин радовалась, когда встречалась с графом по вечерам в доме Зинаиды Волконской. Влюблённый в неё кавалер смотрел с таким восхищением, а все его разговоры сводились к потоку комплиментов. Это было так приятно, Надин купалась в обожании и хотела, чтобы ничто не менялось. Но мать задала свой вопрос и ждала ответа.

– Я хочу остаться с ним навсегда! – сказала Надин.

– А что думает сам граф по этому поводу? – уточнила Кочубей. – Ты считаешь, что он готов сделать предложение? Когда я говорила, что у этого брака есть один минус, я имела в виду императрицу-мать. Та опекает Шереметева с детства, а в таких случаях она сама выбирает супругов своим подопечным.

Господи, только этого ей и не хватало! Надин чуть не плакала:

– Старая императрица не знает меня. Как же она сможет меня выбрать?

– Мы пока не можем представить тебя ко двору, – вздохнула Мария Васильевна. – Твоя мать получила приглашение на приём к вдовствующей императрице – это и так почти чудо. Мы с мужем не волшебники.

Надин кинулась к ней. Обняла.

– Тётя Мари, я всё понимаю, – умоляла она, – но, может, вы возьмёте меня на приём, где будет императрица-мать? Туда, где не нужно быть официально представленной…

– Ближайший бал состоится как раз двадцать седьмого вечером в Грановитой палате, а утром этого дня Софи будет на приёме у государыни, – вспомнила Мария Васильевна. Она взглянула в молящие синие глаза и поняла, что не сможет отказать. Это казалось страшно рискованным, но графиня решилась: – Я возьму тебя по своему пригласительному билету: он выписан на моё имя, но на двоих.

– Ой, тётя Мари, спасибо! – просияла Надин. – Я буду вести себя безупречно, вы сможете мной гордиться.

– Ну, в этом я не сомневаюсь. Главное, чтобы твой избранник всё-таки сделал предложение.

– Сделает, сегодня же вечером!

Женщины переглянулись, но спорить не стали, зато в гости к Зинаиде Волконской вместе с барышнями вместо старой графини отправился зоркий страж в лице Мари Кочубей.

Надин не сомневалась, что в отношении жениха она проведёт свою партию, как по нотам, её беспокоило другое: она панически боялась, что всплывёт правда об её сделках с Барусем, но даже под страхом разоблачения она не смогла бы отказаться от такого выгодного и увлекательного дела.

– Пусть лучше меня убьют, но я уже никому ничего не отдам, – прошептала Надин, примеряя своё очередное тайное оружие – голубое платье с тугим атласным корсажем и пышными кружевными юбками. Результат оказался ожидаемым: перехваченная тёмно-синим поясом талия была невероятно тонка, а плечи так изящно выступали из кружевной оборки. Чудо, а не девушка! Как она может проиграть? Да никак!..

Надин были одинаково дороги и первый самостоятельно купленный дом, и обожающий её молодой человек, и она не собиралась расставаться ни с тем, ни с другим. Если не трусить, всё у неё получится! Она обязательно победит! Сейчас ведь время чудес – коронация…


Коронация затмила всех и вся, и княгиня Зинаида мудро решила, что порфироносное семейство не перещеголяешь, и умерила блеск своих вечеров. Волконская теперь принимала гостей, ограничившись ужином с танцами. Когда графиня Кочубей и барышни Чернышёвы вошли в её гостиную, народу там уже было полным-полно.

Шереметев подошёл к ним сразу. Сегодня он был во фраке, и Надин показалось, что штатское идёт графу больше, чем белый мундир кавалергарда.

«Незачем Дмитрию служить, это не его дело, – сразу же решила она. – А что? Разве творить добро, строить больницы и школы – не почётнее, чем гарцевать на плацу?»

Надин радостно ответила на сияющую улыбку Шереметева.

Подошла хозяйка дома. Княгиня Зинаида радостно обняла Марию Васильевну и повела её к столу. Любочка двинулась за ними, а Надин чуть приотстала. Шереметев шёл рядом с ней. Надин специально не смотрела в его сторону и, опустив ресницы, молчала. Кожа её горела под огненным взглядом черных глаз. Ей даже показалось, что кавалер собрался что-то сказать, но так и не решился.

«Ну, смелей же, я готова принять твоё предложение, сделай его наконец!» – мысленно подбодрила его Надин. Как будто услышав её подсказку, Шереметев кашлянул в кулак, а потом прошептал:

– Графиня, мне нужно поговорить с вами, для меня это вопрос жизни и смерти.

Надин подняла на него глаза и ужаснулась: лицо Шереметева пылало маковым цветом, а глаза блестели, как в лихорадке. Он привлекал внимание, а этого ей сейчас не хотелось. Надин тут же кивнула и прошептала:

– Я оставлю вам вальс.

– Спасибо, – расцвел её кавалер.

Лицо его стало бледнеть и наконец приняло привычный оттенок, а Надин успокоилась. Шереметев пододвинул ей стул и усадил за спиной графини Кочубей, уже занявшей место за большим овальным столом. Надин села, изящно сложила руки на кружевах пышных юбок и, поразмыслив, пришла к выводу, что большую часть пути она одолела. Осталось дождаться счастливого финала. Терпение её было на исходе. Да когда же всё это наконец кончится?!


Да будет ли конец этой напасти? Булгари уже устал и от Москвы, и от коронации. Торжества только начались, а у него не было ни сна, ни отдыха. Губернатор, похоже, рассорился с женой и теперь всё чаще доверял почётную миссию сопровождения Елизаветы Ксаверьевны своему преданному помощнику.

А ведь как хорошо они жили в Петербурге: не было никаких женщин, все спешили закончить дела до отъезда на коронацию. Генерал-губернатор сам наносил визиты, а начальник его канцелярии занимался лишь бумагами. Всё было чин чинарем – дело крутилось, шеф день-деньской пропадал вне дома, а предоставленный сам себе Иван Ардальонович отлично проводил время. А теперь всё пошло прахом: Воронцов, не стесняясь, обхаживал семейство Нарышкиных, а его супруга отдавала предпочтение другим домам, и графу Булгари приходилось таскаться за губернаторшей по светским салонам.

Иван Ардальонович тихо вздохнул. Отец когда-то учил его, что нужно уметь находить приятное в любом занятии. И впрямь, зачем Бога гневить? Сегодняшний приём оказался не из худших: салон княгини Волконской считался модным, да и общество там было многолюдным, можно спрятаться где-нибудь в уголке и сидеть, наблюдая за публикой, пока Елизавета Ксаверьевна ведёт свои бесконечные разговоры.

Булгари обежал взглядом гостиную, ничего интересного пока не наблюдалось, и вдруг его глаз зацепился за свекольное пятно. Ба!.. Да это же молодой Шереметев так опозорился! Мальчишка пылал, как фонарь, от его щёк можно было прикуривать. Что же это с ним случилось? Ответ лежал на поверхности… Ничего нового. Сказано же: «Сherchez la femme». Ищите женщину. Впрочем, чего её искать, коли эта женщина рядышком стоит? Ничего себе девица: глазки опустила – сплошная невинность. А вот, пожалуйста, любуйтесь – подняла головку, чёрными локонами тряхнула и одним словечком своего молокососа в порядок привела. Заулыбался, бедняга, расцвел.

Девица завертелась, оглядывая публику, и Булгари узнал её. Надежда Чернышёва. Иван Ардальонович специально интересовался этой барышней, поскольку не забыл, с кем её видел. В прошлый раз их с сестрой сопровождал чёртов Ордынцев. После разговора с этим моряком Булгари всё никак не мог успокоиться. Он гадал, что тому известно и почему Ордынцев заговорил про порт.

Почему порт? Почему он спросил именно об этом? Никто в Одессе никогда не связывал начальника губернской канцелярии с портом, за столько месяцев даже намёка не было. Граф так разволновался, что ему вновь захотелось уехать с дурацкого раута. Тяжёлые мысли грозили вогнать Ивана Ардальоновича в чёрную меланхолию. Почему Ордынцев обратился к нему с этим вопросом? Булгари успел проверить и теперь знал, что сказанное князем – правда. Тот действительно был ближайшим помощником адмирала Грейга. Если такой человек вдруг заинтересовался портовыми делами – жди беды.

«Но что они могут знать об этих делах? Да ничего, – уговаривал себя Иван Ардальонович. – Никто не может ничего знать. Что же теперь, только от одного подозрения всё бросить и потерять такие деньжищи?» На это он точно пойти не мог. Ни за что!

– Гедоев, – вдруг прошептал Булгари.

Как же он забыл про этого кибиточника? Ведь тот видел его в порту, мельком, но видел, а самое главное – запомнил. Иван Ардальонович это знал совершенно точно: острый, узнающий взгляд этого мелкого жулика, встреченного им однажды в гостинице на Итальянской улице, сказал о многом. Как внимательно рассматривал кибиточник вицмундир начальника канцелярии. Не успеешь оглянуться, как шантажировать начнут.

«Ну ничего, когда Гедоев вернётся в Одессу, тогда и подумаем, как поступить, – успокоил себя Булгари. – Ещё не хватало из-за нищего кибиточника своим благополучием рисковать! Нет, Ордынцев никак не может выйти на такого, как Гедоев. Они из разных миров, такие люди никогда не встречаются. Всё обойдётся».

Эта мысль принесла успокоение. Булгари вспомнил о своих обязанностях и поискал взглядом губернаторшу. Елизавета Ксаверьевна не скучала. Она кружилась в вальсе.


Вальс. Раздались долгожданные волнующие звуки, и к Надин подошёл Шереметев. Он робко улыбнулся, а она, просияв, вложила свои пальцы в его раскрытую ладонь. Граф вывел Надин на середину зала, обнял за талию и закружил. Господи, как же это оказалось хорошо! Молодой, красивый и добрый человек обнимал ее, и Надин знала, что сейчас услышит долгожданное признание в любви, а её душа купалась в чувственной нежности вальса. Чего в ней сейчас было больше – ожидания триумфа или сладостной неги, навеянной мелодией и объятьями молодого красавца? Сложно сказать… Граф двигался с удивительной легкостью, Надин даже подумала, что мужчины не бывают такими грациозными. Казалось, что они скользят над полом – так виртуозно вел её Шереметев. Сердце Надин пело, она отдалась танцу, и когда наконец-то услышала тихий шёпот кавалера, даже слегка расстроилась. Предвкушение оказалось лучше самого признания.

– Надежда Александровна, – волнуясь, начал Шереметев, – я хотел бы сказать, что с того дня, как познакомился с вами, в моей жизни появился свет. Я никогда раньше не встречал такой девушки, и мне кажется, что только вы понимаете меня.

Граф замолчал, и Надин догадалась, что он не решается сказать главное. Похоже, её кавалер просто трусил. Она подняла глаза и увидела на лице Шереметева растерянность и отчаяние.

«Да он на самом деле боится, что может получить отказ», – поняла Надин. Она нежно улыбнулась, заглянула в чёрные тревожные глаза графа и сказала:

– Мне тоже кажется, что только вы меня понимаете. Мне так близко ваше желание делать добро, я хотела бы заниматься этим всю жизнь.

– Так давайте объединимся. Вокруг столько бедности и горя, вдвоём мы сможем помочь многим! – обрадовался Шереметев.

– И как мы сможем это делать? – подтолкнула его Надин.

– Прошу вас, станьте моей женой!

– Я согласна! – Надин светло улыбнулась кавалеру и предупредила: – Но вы должны сначала поговорить с моей мамой, решение остаётся за ней.

– Господи, как же я счастлив! – воскликнул Шереметев, и в его голосе зазвенели слёзы. – Вы позволите мне поговорить с Софьей Алексеевной прямо сейчас?

– Нет, уже поздно, но вы можете сделать это завтра утром, а теперь вам пора отвести меня к графине Кочубей. Музыка-то уже закончилась.

Шереметев виновато пожал плечами, ведь они остались посреди зала одни. Вальс оказался последним танцем, и другие пары уже потянулись к дверям столовой. Граф предложил Надин руку и повёл её вслед за остальными, а она всё пыталась понять, что же чувствует. Наконец-то она получила долгожданное предложение руки и сердца, но куда делись восторг и всепоглощающая радость?.. Ради справедливости нужно признать, что на какое-то мгновение Надин испытала острое чувство триумфа, ощущение победы, но оно так быстро растаяло, а в голову пришла грустная мысль о том, что свободе – конец, и почему-то очень пугало слово «жених».


Жених проводил Чернышёвых до дома и предупредил, что он приедет к полудню. Надин задержалась с ним на крыльце. Прощалась.

Графиня Кочубей отправила Любочку спать, а сама осталась ждать Надин в вестибюле. Увидев свою подопечную, она весело сказала:

– Поздравляю! Я всегда знала, что ты сделаешь самую лучшую партию.

– Эта точно самая лучшая? – кокетливо переспросила Надин.

– Точно. Есть ещё только один холостяк с таким же большим состоянием – князь Ордынцев, но он, насколько я знаю, пока не собирается жениться, – объяснила Мария Васильевна и повела Надин в гостиную, где коротали вечер Софья Алексеевна и её тётка.

Кочубей объявила о новости прямо с порога:

– Соня, твоя дочь оказалась права. Шереметев сделал ей предложение.

Графиня попыталась что-то сказать, но из её глаз хлынули слёзы, она так и застыла, вцепившись в подлокотники кресла и не вытирая мокрых щёк. Надин бросилась к матери, обняла и принялась уговаривать:

– Не нужно плакать! Вы же хотели, чтобы мы устроили свои судьбы, теперь можно не заботиться о нашем приданом и просить у императрицы-матери только разрешения на ваш отъезд к Бобу. Вам больше не нужно волноваться за нас. Любочка сможет жить в моей семье, мы с Велл сделаем всё для того, чтобы она тоже нашла хорошую партию!

– Я знаю, – всхлипнула графиня, – всё складывается как нельзя лучше, но я боюсь, что вы с Верой принесли себя в жертву обстоятельствам, поспешили с выбором.

– Я совсем не спешила! Тётя Мари вам скажет, что граф – прекрасный молодой человек. Он молод, красив, богат, а самое главное, у него благородное сердце.

Кочубей подтвердила:

– Он и впрямь прекрасная кандидатура. Если двор не станет возражать против его ранней женитьбы, то Надин очень повезло.

– Ты думаешь, что двор может вмешаться? – сразу же позабыв о собственных переживаниях, забеспокоилась Софья Алексеевна. – Что же мне делать в таком случае?

– Выслушай предложение, но не спеши объявлять о помолвке. Скажи Шереметеву, что ты не возражаешь, но просишь время на раздумья, – предложила Мария Васильевна. – Приличия будут соблюдены, слухи быстро дойдут до императрицы-матери, и, если та не против, нам дадут об этом знать. Вот тогда и дашь окончательное согласие.

Все, кроме самой «невесты», дружно согласились, что это мудро и прилично, да и она промолчала. Иногда лучше прикусить язык, чем ссориться со всей семьёй сразу. Лежа без сна, Надин проклинала досадную отсрочку, а в голове почему-то всё время крутилась мысль, что теперь придётся держать ухо востро: не дай бог, какая-нибудь акула в кружевах и перьях захочет украсть её победу.

Глава двенадцатая

Накинутая петля

Победа бывает и зримой. По крайней мере, в том, что касалось всесильного генерал-лейтенанта Чернышёва, эта фраза уж точно была справедливой. Новый дом Александра Ивановича на Малой Морской неизменно поражал воображение гостей запредельной роскошью. Все ахали и восторгались, молчал только Вано Печерский – его эта помпезность откровенно злила. Как только Вано входил в просторный вестибюль, настроение у него мгновенно падало. На мраморной лестнице с решёткой из позолоченной бронзы в душу Печерского вползало раздражение, а в конце бесконечной анфилады нарядных комнат чёрная волна зависти окончательно отравляла его сознание. Чернышёв имел всё – карьеру, связи, богатую, как Крез, жену, а своему помощнику предлагал грязную работу и сомнительный брак с высокомерной сучкой. И что хуже всего, за сущие гроши. Разве это справедливо?

Чернышёв никогда более не возвращался к их первому разговору о «племянницах-сиротках». Тогда приказ шефа не оставил простора для толкований: чёрное было чёрным, а белое – белым. Вано обязали жениться на старшей из трёх девиц и стать опекуном младших. Перед свадьбой он должен был подписать определённые обязательства. Шеф добивался одного: чтобы, не дай бог, на графский титул Чернышёвых не появился претендент-мужчина. Александр Иванович высказался предельно ясно: выполнишь задание – получишь благоволение и дальнейшую карьеру, не выполнишь – пинком под зад вылетишь на улицу. Вано до сих пор удивлялся тому, что Чернышёв сменил гнев на милость и не выгнал его после неудачи с графиней Верой. Весной Печерский просидел в треклятом Полесье целых три месяца, хоть и понимал, что задание провалено. Но прячься не прячься, а от наказания не уйти. Вано просто не мог потерять столь выгодное место и, приготовившись к худшему, вернулся в Петербург.

Чернышёв уже знал, что его «племянница» вышла замуж, и отнюдь не за Вано, но, как ни странно, объяснениям своего помощника всё-таки поверил. Вано тогда поклялся:

– Ваше высокопревосходительство, здесь дело в деньгах! Графиня Вера польстилась на состояние Горчакова, вы же знаете, как он богат.

Шеф тогда переменился в лице, но объяснение принял:

– Ну да, девицы – народ меркантильный…

После этого Александр Иванович надолго задумался, а когда вновь обратился к Вано, лицо его стало непроницаемым, а голос оказался подчёркнуто бодрым:

– Меня волновало лишь счастье племянницы. Она сделала выбор, ну что ж… Ей жить…

Вано показалось, что это конец. В отчаянной попытке вернуть расположение начальства он намекнул:

– У нас есть и вторая Чернышёва… Графиня Надин мне очень нравится, я был бы счастлив стать её мужем. Моя семья безупречно родовита. Ни мать девушки, ни князь Горчаков не смогут против этого возразить.

Вано с ударением произнёс слово «князь». Сам-то он считал, что князь (если тот, конечно, находится в здравом уме) никогда не станет претендовать на более низкий титул. Если Чернышёв не понимает таких простых вещей, можно сказать об этом в открытую. Первая сестра – за князем, вторая – за Вано, останется лишь младшая, но это уже решаемо. Барышни – существа хрупкие…

Зря Печерский сомневался в уме своего шефа. Генерал-лейтенант намёк понял. Он явственно хмыкнул и процедил:

– Попробуйте…

Казалось, что новое задание вновь должно поднять Вано в глазах генерал-лейтенанта, но этого не произошло. Александр Иванович явно охладел к своему помощнику. Печерскому, как тот ни старался, никак не удавалось вернуть их прежние отношения времен допросов в Петропавловской крепости. Но всех заговорщиков уже осудили, а вместе с допросами закончились и успехи Вано. Теперь Чернышёв занимался проверкой дел в военном министерстве. Целая армия делопроизводителей, чиновников и интендантов считала орудия и корабли, шашки и амуницию, площади под озимыми и коров в военных поселениях. Всё это разносилось по гроссбухам и оформлялось докладными записками. Вот в эту-то бумажную круговерть начальник и бросил Вано.

Печерский никак не мог понять, чего от него требуют. Сам он не знал и половины слов, мелькавших в пресловутых бумагах, и уж тем более не мог сделать из отчётов и докладных записок какие-то выводы. Вано попытался схитрить: он сложил всё, понаписанное чиновниками, в толстые стопы и принёс их Чернышёву, как будто для принятия окончательного решения, но сделал только хуже. Шеф побагровел от бешенства и задал своему помощнику ехидный вопрос, поинтересовавшись, кто кому служит, и осознаёт ли Печерский, что значит разобраться с документами и доложить по форме.

Но окончательно их отношения испортились из-за чертовки Надин. Чернышёв как-то привёл Вано в музыкальный салон своей супруги и усадил рядом с молодой графиней. Вот только барышня графа Печерского нахально «не заметила». Она была скромна и вежлива, но либо вообще не слышала слов Вано, либо отделывалась односложными ответами. Это не укрылось от глаз Чернышёва, тот отчитал помощника за тупость и деревенские повадки и с тех пор перестал замечать. Вано даже не сомневался, что патрон не возьмёт его с собой на коронацию. Тем приятнее оказался сюрприз, когда Чернышёв вызвал его и приказал собираться в Москву.

– Я выезжаю сегодня, а вы и Костиков отправитесь завтра, – сообщил Александр Иванович и, подумав, добавил: – Соберите свои выписки по военным поселениям. Я обещал государю, что в один из дней отдыха сделаю доклад по этому вопросу.

Печерский поклялся всё исполнить и вышел из генеральского кабинета. Какие выписки? У него их отродясь не было… Хорошо, что Чернышёв уезжает сегодня, хоть вечер не испортит. Вано собирался устроить себе приятный досуг в уже ставшем привычным месте – в борделе Азы Гедоевой. Там он всегда располагался в маленькой комнатке на верхнем этаже. Ежевечерний ритуал оставался одним и тем же: Вано доставал из верхнего ящика комода заранее набитую хозяйкой трубку, закуривал и погружался в приятную истому. Аза не беспокоила его. Печерский незаметно задремывал на кушетке. На рассвете он просыпался, ехал домой переодеваться, а оттуда уже отправлялся на службу.

Вано уже привык к ежевечерней «приятной затяжке» и не собирался от неё отказываться. Все его размышления теперь сворачивали на одну дорожку: как бы так устроиться в Москве, чтобы никто ни о чём не догадался. Он поднялся в облюбованную комнатку, выдвинул ящик комода, достал свою трубку, но та оказалась пустой. Драгоценной набивки не было. Вано вдруг осознал, что у него затряслись руки.

«Аза, дрянь такая! Она нарочно это сделала, чтобы помучить», – пробилась сквозь пену гнева разумная мысль. Сразу же нашлось решение – пристрелить мерзкую бабу. Никто не смеет издеваться над Иваном Печерским!

«Сначала выколотить из неё правду о том, где эта тварь прячет гашиш, забрать весь запас, а потом убить», – поправил сам себя Вано. Это показалось выходом. Печерскому даже полегчало. Чёрная пелена спала с его глаз, а дыхание стало выравниваться. Надо немного подождать, Аза придёт, и тогда у него будет много гашиша.

– Да где же её черти носят?! – прорычал Вано, глянув на часы. Аза уже час как должна была прийти.

Гнев, замешанный на бешеном нетерпении, опалял нутро. Чёрная волна вроде бы откатила, дала передышку, и… опять накрыла. Скоро Вано уже казалось, что его голова вот-вот лопнет. Господи, да что же делать?!

На его счастье, хлопнула дверь и в комнате наконец-то появилась Аза. Лицо её оказалось чёрно-синим и до безобразия распухшим, а на губах и под носом подсыхали кровавые бляшки. Её вид так поразил Печерского, что он даже забыл о собственных планах изувечить мерзкую бабу.

– Что это с тобой? – спросил он.

– Муж вернулся, – буркнула Аза. Она подошла к дивану, пошарила под ним и вытянула железный ящик. Снятым с шеи ключом открыла навесной замок и, достав пару завернутых в тончайшую бумагу кубиков, набила трубку.

– Бери, – сказала она, – небось извёлся уже весь?

Печерскому было не до её колкостей. Сделав первую затяжку, Вано успокоился и даже посочувствовал:

– За что он тебя так?

– А то ты не знаешь? – огрызнулась Аза.

– И что же я должен знать? – благодушно поинтересовался Печерский. Его уже подхватила сладкая волна, и он не хотел портить себе настроение.

– Да так, ничего…

Аза вглядывалась в обрюзгшее лицо своего любовника и размышляла о том, что потребовал утром муж – предупредить его о приходе Печерского. Как Алан смог догадаться, что именно Вано был отцом её будущего ребенка, женщина не знала, но факт оставался фактом. Муж заявил, что Печерский дорого заплатит за свои пакости, и теперь она должна была участвовать в его мести.

Так предупреждать любовника или нет? Аза всегда знала, что Вано – законченный мерзавец, но девичьи воспоминания и глупые мечты сыграли с ней скверную шутку. Когда-то в ярославском имении Печерских красавчик Вано показался бедной приживалке самой вожделенной добычей, и, если бы не боязнь попасть на расправу к его матери – беспощадной графине Саломее, Аза давно заполучила бы этого маменькина сынка. Говорят же: «Всё, что ни делается, – к лучшему». Тогда не получилось – значит, не судьба, нечего было и начинать. А теперь что? Переспала с Вано, а он, скотина такая, видите ли, ничего не знает… Аза в последний раз оглядела развалившегося на диване мужчину и вышла. Она накинула шаль, пряча лицо, поглубже натянула шляпку и поспешила домой. Там Аза (везёт же ей на любителей гашиша!) растолкала мужа, тоже спавшего тяжким сном заядлого курильщика, и сообщила:

– Ты хотел знать, когда появится Печерский? Так вот: он сейчас лежит в моём борделе, курит зелье. Так что вы – два сапога пара. Хочешь, можешь идти к нему, и, если вы поубиваете друг друга, я буду только рада.

Женщина с интересом наблюдала, как муж старается вырваться из пут сна. Он попытался открыть глаза и приподнять голову, но сил у него не хватило. С нечленораздельным мычанием Алан вновь повалился на подушку.

– Будьте вы оба прокляты! – прошептала Аза.

Она отошла к приоткрытому окну и задумалась. Её сын ещё не родился, а в том, что у неё будет мальчик, Аза почему-то не сомневалась. Ей нужно просто выиграть время. В конце концов, она пока не в том положении, чтобы загадывать далеко вперёд. Ей бы пережить следующий день и сохранить ребёнка.

– Я подожду, – пообещала себе Аза. – Они оба никуда не денутся… Сволочи!

С улицы потянуло холодом. Женщина поспешила закрыть окно. В соседском домишке – том, где жил одинокий мальчишка, горел свет. Аза видела часть стола и медный бок самовара.

«С чего это вдруг соседский щенок по ночам самовары греет? Странно», – задумалась она, но тут Алан заворочался и стал подниматься с кровати. Аза так испугалась, что сломя голову ринулась прочь из комнаты.


В комнате было светло, как днём. Свечей не пожалели. На столе остывал надраенный медный самовар, доставшийся Даниле в наследство от бабушки. Дмитрий и Щеглов попивали чай, а их маленький помощник, наевшийся до отвала кровяной колбасы с булками, безмятежно спал на лежанке русской печи.

«Надо бы сменить Афоню», – решил Дмитрий и взобрался по лестнице, ведущей на чердак. Его уставший помощник, чтобы не заснуть, раскачивался на своей шаткой скамеечке под слуховым окном.

– Афанасий, спускайтесь вниз, я вас сменю, – предложил Ордынцев. – Вы не спите почти сутки.

– Так и вы тоже, – отмахнулся помощник. – Я поел – это самое главное, так что лучше поспите сами.

Похоже, что отвлекать взявшего след Афоню было бесполезно. Дмитрий спустился вниз и предложил Щеглову:

– Хотя бы вы идите отдыхать, Пётр Петрович. Нас двоих тут за глаза хватит.

– У меня есть другое предложение, – отозвался Щеглов. – Раз на моём участке выявлен бордель, по нему нужно принимать решение. Скоро сменится дежуривший там ночью квартальный, он придёт отчитаться в участок. Приглашаю вас выслушать его доклад.

– Конечно, благодарю. Но только вы уж повремените меры-то принимать. Дайте шпиона взять, – отозвался Ордынцев.

Они только успели добраться до участка, как туда пришёл квартальный.

– Ваше высокоблагородие, – отрапортовал он, обращаясь к Щеглову, – человек, про которого вы говорили, появился.

– Да ну? – обрадовался капитан. – Давай, Куров, докладывай!

– Господа разъехались из борделя ещё до полуночи. Трое их было: все люди в возрасте, один – и вовсе старик, он в собственном экипаже приезжал. Потом приходили и уходили местные мужички. Ну тех я знаю, всех поименно записал. А дальше затишье пошло. Огни в доме погасли, я уж думал, до смены моей ничего больше не случится, как дверь отворилась и сам этот голубчик на крыльце показался. Всё, как вы изволили рассказывать: высокий, чёрный, лицо широкое, а телом – плотный, даже жирный. Я за ним проследил. Оказалось, что идти недалече. Человек этот тоже на Охте квартирует – в домике вдовы одной. Я её уже потихоньку опросил. Старуха сказала, что жилец – в чине небольшом, да у важного генерала в помощниках ходит. Так что платит он исправно.

– Молодец, Куров! – похвалил пристав. – Только не слишком ли ты рискнул? Не предупредит ли твоя старушка своего постояльца?

– Я сказал, что пришёл с обходом. Жильцов считаю, чтобы хозяева не хитрили и дрова на зиму по душам заказывали.

Пристав расхохотался:

– Ну, ты и загнул, Куров! Надеюсь, эта вдова не уверовала, что мы её теперь бесплатно дровами обеспечивать станем?

– Никак нет! – заметно смутился квартальный.

– Ну, ладно. Надо установить наблюдение и за домом этой вдовы, чтобы Печерский у нас никуда уже не делся, – распорядился Щеглов. – Давай-ка, Куров, дождись Фокина и отведи его на место, пусть стоит до полудня, а там его сменим. Как сделаешь, так иди отдыхать.

Квартальный отдал честь и отправился выполнять приказ, а частный пристав поглядел на Ордынцева и вдруг расцвёл чудной, кривоватой улыбкой.

– По-моему, ваша светлость, петелька у нас затягивается.

– Хорошо бы, да только нам с вами мало – увидеть их встречу. Недостаточно даже чётки у Печерского изъять. Если он и есть тот самый шпион, то нам нужны веские доказательства, и самое главное, мы должны понять, что он успел передать врагу.

Дмитрий замолчал, не решаясь сказать остальное. Ему только что пришло в голову, что ведь можно пойти ещё дальше – устроить с хозяевами шпиона собственную игру. Пусть думают, что агент достает им подлинные документы, а на самом деле…

Первые рассветные лучи залили кабинет Щеглова мягким розовым светом. Утро вступало в свои права. Поистине, оно сулило удачу!

Глава тринадцатая

Новые шансы Вано

Надин не сомневалась, что поймала удачу за хвост. Теперь, когда она так блестяще устроила свой брак, можно было заняться главным – сколачиванием капитала. Её жених считался первым богачом страны, к тому же он сам рвался положить свои богатства к её ногам, но ведь это было слишком просто и ничуть не интересно. В этом не осталось бы ни крупицы азарта, ни тени куража. То ли дело – её задумки! Ведь один план с залогами чего стоит – просто чудо, как хорош, а самое главное, до этого ведь прежде никто не додумался. Надин жаждала успеха, рвалась к нему и нынче утром собиралась поставить победную точку – нет, жирный восклицательный знак – в своем первом деле. Чуть ли не затемно она вызвала горничную и приказала:

– Помоги мне одеться и поедешь со мной, только никто не должен знать о том, где мы были. Смотри, будешь языком трепать – отправлю тебя обратно в деревню.

– Да упаси Бог, барышня, – испугалась Стеша, – вы же знаете, какая я вам преданная.

Надин обрядилась в старое платье и вышедшую из моды шляпку-капор, удачно скрывавшую лицо, а горничная побежала искать извозчика. Ещё полчаса – и они отправились на Солянку. Больше всего Надин боялась, что её узнает кто-нибудь из знакомых, а таких сейчас в Первопрестольной хватало.

«Жаль, что этому дружку Баруся приспичило снять флигель именно у Сумароковых, – терзалась она. – Хозяева наверняка уже и сами приехали, и гостей пригласили». Барусь, правда, успокоил Надин, сказав, что флигель отделен от остальной усадьбы двором и маленьким садом. Зайти в дверь флигеля можно прямо с улицы, а хозяева и гости основного дома об этом не узнают. Оставалось надеяться, что ростовщик прав. Заметив, как лошадь натужно потянула экипаж в горку к монастырским воротам, Надин выглянула в окно и слева увидела чугунную ограду усадьбы Сумароковых. Невысокая решётка бежала от ворот и упиралась в одноэтажный флигель с большим полукруглым окном на чердаке. Двери флигеля и впрямь выходили в переулок. Надин стукнула в стекло, и кучер остановил экипаж. Велев горничной сидеть в карете, Надин поднялась на крыльцо и постучала. Открыли сразу. Из темноты коридора незваную гостью с изумлением разглядывал длиннобородый мужчина в круглых очках.

– Чего изволите, сударыня? – поинтересовался он, по-прежнему загораживая собой проход внутрь дома.

– Я ищу поверенного Жарковича, меня прислал Барусь, – объяснила Надин. Она старалась не вертеть головой. Сейчас старомодный капор с боков закрывал её лицо, и его видел только хозяин флигеля.

– Милости прошу, – очкарик сразу сменил тон и посторонился, пропуская гостью в коридор, – пройдёмте в мой кабинет, это прямо.

Он привёл Надин в большую светлую комнату с окнами в сад. Сейчас створки были распахнуты настежь, ветви разросшихся кустов жасмина лежали на подоконниках, а по-осеннему свежий утренний ветерок шевелил лёгкие занавески. Хозяин предложил Надин кресло, втиснутое в простенок меж окон, а сам сел за свой письменный стол. Убедившись, что гостья устроилась, он осведомился:

– Что же угодно Иосифу Игнатьевичу?

– Он дал мне ваш адрес и сказал, что, если понадобится, я смогу получать у вас нужные мне средства и помощь в строительстве и ремонте дома, – объяснила Надин и достала из-за манжеты небольшой конверт. – Я привезла от Баруся письмо.

Жаркович сломал печать, пробежал листок глазами, а потом сказал:

– Ваше сиятельство, Иосиф Игнатьевич уполномочил меня выдать вам необходимые суммы и поспособствовать с оформлением покупки дома, если вы примете такое решение. Ну и вообще – обязал помогать во всём. Чего бы вы хотели?

Надин рассказала о том, что дом ей понравился. Его можно приобрести, а затем переделать в три доходных квартиры. Начертив по памяти планы этажей, Надин показала, где надумала сделать второе парадное. Пока она говорила, Жаркович кивал, соглашаясь, а когда она закончила, попросил время на оформление покупки и на то, чтобы посчитать стоимость переделок.

– Тут по соседству есть хорошая строительная артель. Её мастера и в монастыре всё, что только можно, восстанавливали, да и дома в округе отстраивали. Они и сделают хорошо, и возьмут недорого. Вы приезжайте дня через два, я уже и покупку оформлю как положено, и сметы подготовлю, – пообещал Жаркович.

– Хорошо, – согласилась Надин, – я буду на третий день, утром.

Она поднялась, и поверенный проводил её до двери. Надин незаметно для своего спутника перекрестилась. Как всё удачно складывается, правильно говорят, что одна удача тянет за собой другую. Сначала Шереметев, теперь – дом. Надин забралась в карету и приказала ехать обратно. Экипаж тронулся, мимо поплыли чугунные завитки ограды и пышная листва жасминовых кустов.

Надин так ушла в свои мысли, что не заметила стоявшего у окна флигеля мужчину. Листва всё ещё оставалась по-летнему густой, поэтому соглядатай не смог увидеть её лица, зато узнал голос.

– Ну надо же, ваше сиятельство!.. – тихо сказал он, глядя вслед отъезжающему экипажу. – Какими, однако, интересными и малопочтенными делами занимается графиня Чернышёва.

Настроение у Вано Печерского сразу улучшилось: вот наконец-то и подвернулся долгожданный шанс. Теперь надо не упустить удачу и выжать из случившегося всё, что только можно.


Печерский откровенно устал. Дорога до Москвы показалась ему страшно длинной, да и чему удивляться – вёрсты не побегут быстрее, когда в твоей жизни нет ничего, кроме разочарований и неудач. Надо было срочно все изменить, а то, не ровен час, и до отставки недалеко… По всему выходило, что Вано мог помочь лишь громкий успех, а ещё лучше – яркая победа, и единственным, до чего он во время путешествия додумался, была всё та же свадьба с чертовкой Надин.

Девчонка оказалась крепким орешком и оставалось только надеяться, что удастся как-то подловить её и втравить в какую-нибудь скандальную историю. Тогда у нахалки останется единственный выход – под венец. Мысли о средней из сестёр Чернышёвых доводили Вано до разлития желчи. Он ненавидел эту высокомерную дрянь и утешался лишь тем, что когда-нибудь обязательно с ней расквитается.

За время в пути Вано всё обдумал. Изувечить Надин несложно, но он поступит умнее: устроит этой мерзавке такую жизнь, чтобы та от отчаяния сама наложила на себя руки, оставив при этом безутешному мужу свои денежки. Такой поворот событий выглядел гораздо заманчивей, жаль только, что он не знал главного – как жениться на Надежде Чернышёвой. Эта девица выезжала из дому либо со своей бабкой, либо с женой графа Кочубея, и Вано так и не смог придумать, как же остаться с барышней наедине, а потом вызвать скандал. Может, во время коронации ему повезёт больше?

В Москве Печерского ждал сюрприз: начальник как будто забыл, что вызвал его к себе. Для докладов генерал-лейтенант вызывал лишь штатского Костикова. Вообще-то, Вано это было на руку: он быстро разыскал на соседней Хитровке дешёвые «нумера», где торговали гашишем, и теперь по вечерам тайком выбирался из дома, проводил ночь за трубкой, а на рассвете возвращался обратно и, прячась среди кустов, ожидал, когда слуги откроют двери. Настоящего сада возле особняка не было – так, неухоженные заросли сирени и жасмина. Но Печерскому это как раз подходило: он облюбовал скрытую листвой скамейку под окном бокового флигеля. По словам слуг, флигель сдавался внаём, и в нём жил какой-то поверенный. Печерский жильца ещё ни разу не видел, зато развлекался тем, что сквозь открытые окна подслушивал его разговоры с посетителями.

Сегодня Вано появился в саду очень рано. Он думал, что поверенный спит, но тот, оказывается, работал. Окна его кабинета по-прежнему были открыты. Жаркович беседовал с дамой, а та, на удивление, лихо раздавала указания по коммерческим вопросам. Печерский не всё понял, но зато обомлел от счастья, узнав голос. Гордячка Надин путалась с ростовщиками! Как понял Вано, молодая графиня давала деньги в рост, прикрываясь именем известного на Охте процентщика Баруся, а полученные таким постыдным образом средства хотела вложить в покупку дома на Неглинной. Ну, вот уж повезло, так повезло!

«Надин пообещала Жарковичу вернуться за купчей через три дня, когда поверенный посчитает цену перестройки дома. Значит, Жаркович либо сам поедет в новый дом, либо пошлёт туда какого-нибудь строителя, – прикинул Вано. – Если проследить за поверенным, можно узнать, что за покупку сделала Надин».

Воодушевлённый такой удачей, Печерский весь день бродил в саду, поглядывая на окна флигеля. Но поверенный сидел дома. Зато на следующий день к нему приехал похожий на цыгана, могучий мужик, и, прячась под окном, Вано подслушал любопытную беседу. Великан расспрашивал поверенного о задуманных новой хозяйкой переделках, а потом поинтересовался адресом, где ему придётся работать. Печерский тут же сообразил, что подрядчик поедет смотреть дом. К тому времени, когда строитель сел в свою двуколку, Вано уже давно оседлал хозяйскую лошадь. Пропустив подрядчика вперёд, он поскакал следом.

«Везёт же этой кукле! Хороший особнячок отхватила, и ведь хитрая какая – благородную из себя строит, а сама – процентщица», – размышлял Вано, глядя, как подрядчик открывает дверь трёхэтажного особняка на Неглинной.

Не то чтобы Вано осуждал ростовщичество, наоборот, он считал это специфическое занятие весьма прибыльным. Дело было в другом: его возмущало, что баба полезла в мужское дело, да к тому же имела наглость преуспеть! Он стоял перед трёхэтажным доказательством её успеха. Если этот дом продать, можно купить хорошее, приносящее большой доход имение. Впрочем, он так и сделает, когда придёт время.

От такого особняка Вано и сам не отказался бы. Тем более что Надин собиралась превратить его в доходный дом, а это было даже выгоднее. Осталось дождаться встречи со своей жертвой, а пока можно было подумать и о себе. Самое время выкурить заветную трубочку, а потом уплыть в благословенную истому…

Глава четырнадцатая

Муж мадам Азы

Сладкая истома сытого безделья, что может быть лучше? По утрам девицы из борделя мадам Азы откровенно ленились. Они долго нежились в постелях, а потом собирались на поздний завтрак в маленькой столовой, где болтали о всевозможных пустяках и мыли кости своей хозяйке. Мадам Аза приходила по вечерам, а её прихлебательницы, Неонилы, – богатырской стати рыжей толстухи – девицы не боялись: рыжая сама втихаря недолюбливала «мадаму». Да и как такую любить? Жадна, прости господи, неимоверно.

К трём часам пополудни девицы уже поставили второй самовар. Сплетни закончились, варенье съели – больше ничего интересного до вечера не предвиделось.

– Может, в лавку сходим? – предложила товаркам шустрая и вертлявая Глаша.

Ответа можно было и не ждать, остальные девицы – все, как на подбор, сильно раздобревшие тверские мещанки – были ленивы и на улицу выползали редко. Они переглянулись и зенекали:

– Нет… Неохота…

– Ну, как хотите, сама пойду.

Глаша только поднялась из-за стола, как у дверей звякнул колокольчик.

– Кого это там принесло? Закрыто же ещё, все в округе знают…

Глаша подбежала к окну и глянула вниз. На крыльце стоял мальчишка в серой поддёвке и мягком картузе. Заслышав стук открываемой рамы, он поднял голову и улыбнулся Глаше. Крикнул:

– Помады французские, корсеты англицкие! Высший шик, только что с корабля!

– Контрабандой промышляешь, красавчик?

– А коли и так? – отозвался мальчишка. – По дешёвке отдаю.

Глаша спрыгнула с подоконника и заявила товаркам:

– Там внизу малец товар принёс. Поглядим, что ли?.. Деньги-то ведь ещё не отдавали.

Румяные толстухи переглянулись и дружно кивнули:

– Ага…

Глаша уже летела к двери. Она открыла засов и впустила мальчика.

– Пойдём наверх, там девочки ждут, – велела она.

Юный коробейник поспешил вслед за нею в тесную столовую.

– Ну, показывай, что принёс, – распорядилась Глаша.

Продавец откинул кусок холста с объёмного берестяного короба и выложил на стол чёрный кружевной корсет, три пары чулок и маленький веер. За ними последовало множество разномастных склянок.

– Извольте, глянуть! Белье, помады, румяна, даже белила англицкие.

Женщины тут же кинулись разбирать товар. От корсета отказались сразу: вертлявой Глаше он был велик, а на остальных явно не сошёлся бы. Веер тоже пришёлся не ко двору, а вот склянки вызвали у покупательниц живой интерес. А уж когда продавец разрешил мазнуть помады «на пробу», женщины пришли в полный восторг. Они красили друг другу губы, румянили щёки, а брюнетка Глаша с удовольствием разглядывала в зеркале своё набелённое лицо.

– Сколько хочешь за белила? – поинтересовалась она.

То ли продавец был неопытным, то ли товар оказался и впрямь контрабандным, но запросил мальчишка сущие гроши. Женщины обрадовались, поделили между собой склянки и кинулись за деньгами. Шустрая Глаша вернулась первой, протянула коробейнику деньги и забрала баночку белил.

– Как у вас тут живётся? Хозяйка не обижает? – спросил мальчик.

– Не больше, чем в других домах, – пожала плечами Глаша. – Жадна только наша Аза, но и мы не вчера родились, свою копеечку к ладони прилепим.

– Да разве знатные дамы бывают жадными? Ходят слухи, что ваша, не в пример другим мадамам, – жена графа и только из интереса бордель держит.

– Кто графская жена? Аза?! – возмутилась Глаша. – Да это кто же такой слух пустил? Не иначе как она сама.

В кухню вернулись другие женщины, и возбуждённая Глаша кинулась к ним в поисках справедливости. Как только её товарки уловили суть возмутительной сплетни, всех четверых будто прорвало. На продавца сразу же посыпались откровения:

– Муж у Азы есть, да только он простой ямщик, даже хуже – погонщик, на телеге в одну лошадь в обозах ходит. На графа она только пока глаз положила, хотя знает того с юности. Конечно, она забеременела от графа, да только куда своего погонщика денет?..

– А коли и денет, – перебила подруг Глаша, – граф этот всё равно на Азе не женится. Не по чину ему это.

Женщины дружно закивали. Согласились с товаркой. Но продавец никак «не понимал», и гнул своё:

– Так если граф ребёнка признает, это всё равно что женился…

– Азе муженёк так признает, что мало не покажется! – отозвалась Глаша. – Видел бы ты, как он её отделал! Живого места не было. Как только она ещё дитя не скинула…

Все принялись с радостью обсуждать, до чего же страшна была «мадама» после возвращения мужа и как граф к ней мерзко относился: издевался да высмеивал. Девицы так увлеклись, что даже не заметили вошедшую женщину. Рыжая, как морковь, высоченная, с огромными, как астраханские дыни, грудями она казалась просто великаншей. Рыжая строго зыркнула на девиц и поинтересовалась:

– Что за базар вы тут устроили? Забыли, что хозяйка говорит? Собирай, малый, своё барахло и уматывай.

Повторять ей не пришлось. Коробейник покидал товар в корзину и распрощался. Через минуту за ним захлопнулась дверь. Данила сбежал с крыльца и даже засвистел от удовольствия. Задание частного пристава он выполнил: разузнал-таки всю подноготную хозяйки борделя, Азы.


Аза натянула рубашку и накинула поверх неё капот. Мужа дома не было, этот дурак всё никак не мог поверить, что она не предупреждала Печерского, и тот уехал сам. Муженёк сначала проспал соперника, а теперь носился по столице в его поисках. Пусть бегает, она хоть отдохнёт и от него, и от любовника. Аза присела у туалетного столика и принялась старательно запудривать глубокие морщинки у глаз и мелкую сеточку вокруг губ. Да, время неумолимо отнимало её красоту. Впрочем, была ли она вообще у неё, эта красота? По крайней мере, десять лет назад мать Вано – графиня Саломея Печерская – считала свою приживалку настоящей уродиной.

Вновь вспомнились муки недавнего прошлого, когда Аза пыталась во что бы то ни стало забеременеть от Печерского. Этот поганец совсем скурвился. Он оказался настолько слаб по мужской части, что не мог излиться часами. Аза не раз подсовывала ему девиц для оргий, но Вано так и остался никчёмным. Всё заканчивалось одинаково. Девицы по очереди возбуждали, а когда появлялся намёк, что Печерский может излиться, Аза залезала к нему на колени, сама вводила внутрь себя вялый член и дотягивала совокупление до завершения. Сколько раз так ничего и не получалось, и тогда Вано вымещал злобу и на ней, и на девицах, пиная их всех ногами. Но теперь это, слава богу, осталось в прошлом.

«Больше Вано мне не нужен», – поняла Аза. Она вдруг подумала, что любовник, вообще-то, зажился на этом свете: не ровен час, ещё других наследников оставит. Хотя это вряд ли… Аза представила жалкий отросток под обрюзгшим животом графа и расхохоталась. Уж она-то знала толк в мужских достоинствах, её девки, бывало, визжали, обслуживая настоящих мужиков. Хуже Вано был только её собственный муж. Мысль об Алане опять испортила настроение. Как же она ошиблась, считая того тюфяком, а муж-то оказался зверем, да к тому же невероятно жестоким.

«Ну, ничего, вот сын родится, тогда и начнём новую жизнь», – подбодрила себя Аза. Она давно всё продумала и знала, что будет делать дальше. Аза вообразила Саломею Печерскую. Как у той затрясутся руки, а из глаз брызнут слёзы при виде внука! Восторг ненависти согрел душу Азы. Она получит своё, а проклятая ведьма наконец-то потерпит поражение.

За окном поплыл колокольный звон. К вечерне зовут. Пора! Аза засобиралась: через час уже открывать. Она надела шляпку, накинула шаль и поспешила в своё заведение. Наверное, стоит остаться там сегодня подольше, тогда можно будет избежать разговора с Аланом.


Алан до сих пор не мог поверить, что проиграл. Он уже несколько раз спрашивал у жены, действительно ли та сказала Вано, что муж вернулся, и женщина клятвенно подтвердила, что граф всё понял как надо. Получалось, что Печерский сбежал в Москву от страха, но это выглядело так странно и глупо, что просто в голове не укладывалось. Как можно уехать, не получив кучу денег, ведь именно их и должен был передать Гедоев своему заказчику?

Вано был именно заказчиком, ведь он заплатил половину от условленной суммы за поездку в Одессу. Алана это устраивало, он знал, что в южном порту купит контрабандный гашиш гораздо дешевле, чем в горных селениях Кавказа, да ещё заработает на поручении. Но всё изменилось, когда Гедоев увидел кошели с золотом. Там оказалась такая сумма, что Алану пришлось бы три года возить гашиш и окончательно рассориться с подельником Конкиным, постоянно сбивавшим цену. Такие деньжищи доставалась Вано за просто так, а в случае ареста курьера граф заявил бы, что не знает жалкого торговца контрабандным зельем, и его сиятельству поверили бы.

«Сукин сын! Всё ему с небес в руки падает», – злился в дороге Алан. Поразмыслив над этой несправедливостью, он решил по приезде заявить Печерскому, что за такую работу нужно платить больше.

Гедоев вернулся в твёрдой уверенности, что заставит Вано делиться, но дома выяснил, что делиться заставили его самого. Пока хозяин отсутствовал, мерзавец не только развлекался с его женой (это было бы ещё полбеды), а сделал ей ребёнка. Теперь по всем существующим законам этот ещё не родившийся ублюдок считался Гедоевым, а такого Алан простить своему обидчику уже не мог. Он решил наказать негодяя, но до сих пор так и не смог его найти.

Жена утверждала, что в первый же вечер после его приезда она пыталась растолкать Алана, чтобы сообщить о приходе Печерского, но что уж греха таить – это было совершенно невозможно.

– Ничего, повидаемся сегодня, – решил Алан утром, и наказал жене немедленно прислать записку, как только её любовник объявится.

Но Аза вернулась домой как обычно – за полночь – и доложила раздосадованному мужу, что Печерского сегодня не видела.

– Ты его предупредила?! – взревел Алан, отвешивая жене увесистую оплеуху. – Признавайся, дрянь такая!

Но Аза поклялась жизнью обеих дочерей, что ничего Печерскому не говорила. Более того, она заявила, что любовник и не подозревает, что будущий ребёнок от него. Аза говорила так убедительно, что муж поверил – не могла же женщина врать, поклявшись жизнями своих детей.

Гедоев понадеялся, что его заказчик появится в борделе на следующий день, но этого не случилось, и только к концу недели кибиточник понял, что Вано его избегает. Если граф не ожидал мести Алана, то почему не спешил за привезёнными деньгами?.. Нет! Что-то тут не чисто!.. Значит, Печерский что-то подозревал, раз даже соглашался расстаться с такой огромной суммой, лишь бы не подвергать себя опасности.

Алан давно уже решил присвоить чужое золото, хотел только сначала поговорить с Печерским. Но раз тот избегал разговора – ему же хуже. Теперь Алан размышлял, куда же вложить своё богатство. Негоже ведь, чтобы такие деньжищи лежали мертвым грузом – они должны работать и приносить доход. Можно было отнести их Барусю, отдать в работу. Говорят, что у этого ростовщика много заёмщиков и человек он надёжный. А что? Очень даже неплохо – сидеть, ничего не делая, только денежки получать.

Однако радужная перспектива разбилась о суровую действительности: Барусь обязательно спросил бы, откуда у мелкого торговца появилась такая сумма в золоте, а там, глядишь, и в полицию сбегал бы. Нет, связываться с ростовщиками нельзя! Но тогда оставался лишь Конкин. Алан чертыхнулся, ведь отношения с подельником у него то и дело сваливались на грань войны. Конкин безбожно занижал цену на привезённый гашиш и при этом забирал большую его часть себе на том основании, что давал Алану аванс.

– Вот ведь беда: деньги есть – а вложить некуда… – пробормотал Гедоев.

После визита частного пристава он вновь перенёс все свои богатства из дома в баню и теперь часто пересчитывал в холодной парной спрятанные в тайник золотые червонцы. Их оказалось ровно двести штук – немыслимое богатство! Куда? Куда их вложить?.. Вдруг в голове Алана мелькнула счастливая мысль. Аванс! Вот что нужно сделать… Вернуть Конкину аванс и забрать обратно товар. Хочет – пусть берёт по той же цене, что и остальные. Хватит ему захребетничать.

Алан спрятал кошели в тайник под полатями, запер баню и направился к маленькому лазу между дворами. Он раздвинул доски и оказался во дворе соседа. Гедоев уже было собрался постучать во входную дверь, но та сама распахнулась, и на пороге появился хозяин дома. Волосы соседа были всклокочены, как будто он только что спал.

– Чего нужно? Не договаривались же, – процедил Конкин. – Что-нибудь стряслось?

– Да ничего, просто дело есть…

– Ну, проходи, – посторонился сосед, пропуская Алана в дом.

Гедоев чувствовал, что подельник раздражен его приходом, казалось, что он соседу чем-то помешал. Конкин недовольно засопел, кивнул посетителю на стул и поинтересовался:

– Зачем пришёл?

– Хочу отдать тебе аванс и забрать свой товар. Цена твоя меня больше не устраивает.

– Вот как? А что же ты раньше думал, когда мои средства по полгода крутил? – удивился Конкин, и его узкие глаза недобро блеснули. – Тогда мои деньги тебе хороши были, а нынче, значит, уже в тягость?

– Сам виноват, – разозлился Алан, чувствуя определённую правоту в словах подельника, – ты давишь цену! С тобой работать совсем невыгодно.

– Что же тебе выгодные покупатели авансов на полгода не дают? – поинтересовался Конкин, – а я – плохой человек – тебя деньгами снабжаю и процентов не беру.

– Больше мне это не понадобится, – отрезал Алан. – Бери свой аванс, возвращай товар, разводимся мы.

– Это ты со своей шлюхой разводиться будешь, – зловеще процедил сосед, и яростная гримаса исказила его некрасивое лицо, сделав из Конкина чудовище. – Ну, а я тебе развод дам – только когда сам этого захочу. Так что иди пока домой, недосуг мне лясы с тобой точить. Устал я.

Конкин настолько недвусмысленно сунул руку в карман широких плисовых штанов, что безоружный Алан испугался за свою жизнь. Он молча попятился к двери, и, только захлопнув её за собой, вздохнул свободно. Гедоев добежал до лаза в заборе, проскользнул на свою сторону и задумался. То, что Конкин ему отказал, не удивило. Странно было другое: куда тот спешил? Алан не поленился и засел у окна в своём мезонине, чтобы выследить подельника. Ждать пришлось долго, но терпение принесло свои плоды: в сумерках дверь соседского дома отворилась, и оттуда вышел Конкин, а рядом с ним вышагивала огромная рыжая женщина.

«Неонила, – узнал Алан. – Так вот кто был в доме кроме Конкина. Значит, эта коровища всё слышала. Плохо… Лишний свидетель…» Хотя чего волноваться? Это как раз было делом решаемым: одного соседа завалить или на пару с любовницей – Алану было всё равно. Одной жизнью больше, одной меньше – для него не имело значения. Он задумался, что, может, следует присоединить к этой компании и собственную жену, пока та ещё не родила. А почему бы и нет? Вполне разумная мысль! А вот её любовника Алан собирался беречь. Очень-очень беречь эту дойную корову…

Вот всё и встало на свои места. План хорош – прост и ясен, оставалось лишь найти исчезнувшего Вано. Старуха – хозяйка дома, где снимал комнату Печерский, сообщила Алану, что её постоялец отбыл в Москву и велел ждать его обратно не ранее чем через месяц. Гедоев не представлял, что делать дальше. Места службы Вано он точно не знал, только слышал от жены, что Печерский устроился помощником к генералу. Куда теперь идти? Искать дом этого генерала? Да кто бы пустил туда бедного торговца? Алан печально вздохнул и уже собрался уйти, когда хозяйка поинтересовалась:

– А вы графу друг, что ли?

– Конечно, я привёз ему известие от его матушки, та на Кавказе сейчас живёт. Она уже совсем плоха, боюсь, не доживёт до приезда сына, – вдохновенно соврал Гедоев.

– Ах, как жаль! – расстроилась старушка. – Вам нужно разыскать графа. Как же остаться без благословения матери?! – Что-то вспомнив, она задумалась, а потом сообщила: – Мой постоялец, уезжая, говорил, что его начальнику друг предложил для проживания свой дом около Ивановского женского монастыря.

– Спасибо вам, добрая женщина, – поклонился Алан. – Даст бог, мать вашего постояльца выживет, а если нет, так он, может, к вам больше и не вернётся. Наследство ему на Кавказе достанется.

Старушка разохалась и, похоже, хотела ещё поговорить, но Гедоев быстренько распрощался. Нечего время терять, пора в дорогу! На червонцы Печерского он сможет долететь до Москвы за три дня. Кто-кто, а Алан в этом деле понимал лучше всех. Он лично будет выбирать на почтовых станциях свежих лошадей и экипажи полегче.

Глава пятнадцатая

Теремной дворец

Экипаж графини Чернышёвой остановился у Никольских ворот Кремля. Лакей спрыгнул с козел и подбежал к застывшему в тени полосатой будки часовому – предъявлять разрешение на проезд. Солдат косо глянул на бумагу и поднял шлагбаум.

– Ну вот, Софи, можно сказать, приехали, – заметила Мари Кочубей. Она с тайной жалостью скосила глаза на измождённое лицо своей подруги и посоветовала: – Не нужно так волноваться, всё будет хорошо.

Но Софья Алексеевна лишь вздохнула. Тринадцать лет назад, вернувшись в Москву сразу после отступления французов, она увидела на Красной площади взорванные кремлёвские башни и испугалась почти до обморока. За прошедшие с той поры немалые годы графиня так и не решилась вновь побывать в Кремле. Она, конечно же, понимала, что к коронации всё должны были уже восстановить, но тем не менее с опаской поглядывала по сторонам – не дай бог, вновь зайдётся сердце при виде изувеченных русских святынь. Но все дворцы и храмы стояли на своих местах, да и выглядели так же, как и до войны. Софья Алексеевна наконец-то осмелела и обратилась к подруге:

– Стыдно признаться, но я после войны здесь не была, боялась тяжких воспоминаний. Неужели всё заново построили?

– Похоже на то. Я слышала, что монастыри и дворцы восстановлены. Арсенал снаружи достроили, а теперь отделывают внутри, – отозвалась Кочубей.

– Слава богу! – Софья Алексеевна перекрестилась на купола Ивана Великого. – Я тебя даже не спросила, куда мы едем, в Большой дворец?

– Нет, императорская чета давно облюбовала Малый. Александра Фёдоровна не любит огромных залов, а в Малом дворце ей уютно. К тому же наследник-цесаревич там родился, и у государыни остались добрые воспоминания о тех днях. Но и императрица-мать не стала одна занимать Большой дворец. Мария Фёдоровна поселилась в Теремном, а свои балы даёт в Грановитой палате.

– Как же всё сложно при дворе, – вздохнула Софья Алексеевна, – я никогда не понимала этих отношений…

– Наоборот, всё очень просто: император считает главным себя, его жена это понимает, ну, а все остальные, включая императрицу-мать, не должны об этом забывать.

Коляска обогнула Соборную площадь и пристроилась в хвост вереницы экипажей, свозящих нарядных дам к высокому, изогнутому крутой дугой крыльцу Теремного дворца.

– Смотри, сколько народу пригласили! – удивилась Мария Васильевна и начала по головам считать визитёрш, ступающих на широкие ступени. Увидев одну из дам, она обрадовалась: – А вот и Долли Ливен! Ты с ней знакома? Нет?.. Вон она – на лестнице. В честь коронации они с супругом возведены в княжеское достоинство. Не знаю, как её муж, но сама-то Долли эту честь давно заслужила. На ней ещё со времен войны держатся все отношения с Англией.

Софья Алексеевна постаралась разглядеть княгиню Ливен, но их экипаж был ещё слишком далеко, и она заметила только высокую фигуру в малиновом платье и пышные тёмные локоны. Дама легко взбежала по ступенькам и исчезла под каменным шатром верхней площадки крыльца. Зато следующая гостья поднималась по лестнице так медленно, что собрала позади себя пёстрый цветник из нарядных женщин.

– Мария Антоновна Нарышкина, – вздохнула Кочубей. – После смерти государя она сильно сдала, видишь, еле ходит.

Подруга называла всё новые имена, но Софья Алексеевна её не слушала. Она так боялась получить сегодня отказ, что у неё дрожали руки. Впрочем, услышанная краем уха фраза, отвлекла графиню от собственных переживаний.

– Кстати, сегодня объявили, что и Александру Ивановичу Чернышёву в честь коронации тоже пожалован титул. Его возвели в графское достоинство, – сообщила Кочубей. – Может, сей новоиспеченный граф теперь оставит вас в покое?

– Хотелось бы, – откликнулась Софья Алексеевна. Она так устала, что теперь была готова отдать всё, что угодно, лишь бы эта чёрная полоса наконец-то закончилась.

Экипаж поравнялся с крыльцом, лакей распахнул дверцу и помог дамам сойти на ступени.

Лестница показалась Софье Алексеевне бесконечно длинной и крутой. Пока они поднялась на большую террасу, графиня обессилела.

– Отдышись, – посоветовала ей Мария Васильевна и, подхватив под локоть, увлекла подругу под шатровые своды каменных сеней. Они вошли в большой вестибюль, и Софье Алексеевне показалось, что она попала в сказку. Коралловые колонны яркой рамой обрамляли белую мраморную лестницу, а на светло-золотистых стенах причудливо переплетались резные листья и фантастические цветы. В простенках по небесной лазури алели розы, а у подножия лестницы скалили клыки два льва с геральдическими щитами.

– Боже мой, какое чудо! – восхитилась графиня. – Хоть это сохранилось…

– Да что ты! Ничего не уцелело. Французы что не разграбили – то взорвали. Всё восстанавливали по старым рисункам, но я здесь была в юности и помню дворец именно таким. Понятно, что сейчас краски ярче, чем прежде – не выцвели пока. Ну, это лишь начало, посмотришь, как внутри всё сделано.

Мария Васильевна повела подругу мимо оскалившихся львов. Они миновали лестницу и медленно двинулись через анфиладу сводчатых залов. Кочубей не спешила, давая возможность Софье Алексеевне поближе рассмотреть фантастическую красоту парадных комнат Теремного дворца. Алые с золотом стены перетекали в светлые, сплошь расписанные нежными сказочными узорами. Потом фон наливался охрой, и узоры темнели, становились чёрно-зелёными, а на фресках проступали суровые лики московских князей. У Софьи Алексеевны захватило дух, так это было необычно и прекрасно. Подруги вошли в большой двухсветный зал с высоким потолком-куполом. Всё здесь – и сводчатый потолок, и стены – покрывала затейливая позолоченная резьба, и зал казался огромным старинным ларцом, а овалы с ликами святых на куполе – драгоценностями, сложенными на хранение.

Прибывшие дамы собрались маленькими группками и выстроились вдоль стен, и лишь Мария Антоновна Нарышкина уселась в старинное кресло с очень высокой и жесткой спинкой.

Двери в зал отворились, и вошла императрица-мать. В белом платье, с жемчугами на шее Мария Фёдоровна выглядела на удивление молодо. А может, дело было в улыбке? Или в сияющем взгляде? Похоже, государыня пребывала в прекраснейшем расположении духа. Сразу за ней следовала высокая худая старуха в чёрном шёлке. На её плоской груди играла алмазным блеском Екатерининская звезда.

– Обер-гофмейстерина Волконская – свекровь нашей Зизи, – кивнув на даму в чёрном, шепнула подруге Кочубей.

Императрица переходила от одной группы дам к другой, и чем ближе она приближалась, тем тревожнее становилось Софье Алексеевне, ведь все собравшиеся в зале женщины были благополучны, и лишь у неё одной решался вопрос жизни и смерти. Вдруг императрица не захочет омрачать светлые праздничные дни тяжким воспоминанием о декабрьском восстании? Слишком уж мало прошло времени – раны ещё не зарубцевались. Наконец государыня остановилась рядом, тепло поздоровалась и двинулась дальше. Она обошла всех дам, а потом пригласила их в соседнюю палату на чай.

Подруги вошли в зал последними. К ним тут же поспешила одна из дежурных фрейлин и указала на маленький столик в нише у окна.

– Прошу вас, садитесь, – озабоченно предложила она и вновь убежала за указаниями к обер-гофмейстерине. Императрица-мать в одиночестве сидела за небольшим, сервированным к чаю овальным столом. Вдоль стен палаты расставили с десяток маленьких столиков, и за ними уже расположились приглашённые дамы.

Лакеи начали разносить чай, а фрейлина, подойдя к столику, где в одиночестве восседала Мария Нарышкина, пригласила ту пройти к столу императрицы.

– Как и двадцать лет назад, – усмехнулась Кочубей, – тогда она везде была первой.

– Пусть так, – примирительно отозвалась Софья Алексеевна, – бедняжка потеряла всех, кого любила, пусть хотя бы почёт согреет ей душу.

Мария Васильевна тихонько хмыкнула, но промолчала, а Софья Алексеевна вновь ушла в свои тяжкие мысли. Сейчас решалась её судьба, и всё зависело от мнения одной уже немолодой женщины. Императрица могла подарить надежду, а могла и убить ее.

«Господи, помоги! Научи, как быть», – мысленно взмолилась графиня. Она подняла глаза и вдруг увидела на своде потолка прямо над своей головой летящего ангела. Радость согрела ей душу – это был знак. Всё будет хорошо.

Софья Алексеевна глянула на стол императрицы. За ним уже сидела новая гостья: княгиня Ливен что-то весело говорила Марии Фёдоровне, а государыня в ответ смеялась, будто простая смертная. Вскоре княгиня поднялась, а её место заняли другие дамы. Те тоже пробыли около императрицы несколько минут и откланялись, а дежурная фрейлина подошла к столу, где сидели графини Кочубей и Чернышёва.

– Дамы, прошу вас следовать за мной, – позвала она.

Подруги поднялись и двинулись к столу императрицы.

– Пожалуйста, садитесь, – пригласила Мария Фёдоровна и сразу же обратилась к Кочубей: – Мари, помнится, ты говорила, что графиня Чернышёва хотела о чём-то попросить?

– Да, ваше императорское величество! Вы позволите ей самой изложить просьбу?

– Говорите, графиня!

Софья Алексеевна собрала всё своё мужество и сказала:

– Ваше императорское величество, я – несчастная мать. Мой сын осуждён на три года каторжных работ. У него нет жены, чтобы разделить с ним тяготы его нынешней жизни, я – его единственная надежда. Позвольте мне обратиться с просьбой: разрешите выехать в Сибирь к сыну.

Вот всё и сказано! Что же будет дальше?.. Застыв, как натянутая струна, Софья Алексеевна ожидала ответа. Вдовствующая императрица молчала. Тишина сделалась оглушающей, но пусть лучше будет молчание, чем отказ. Наконец государыня как будто что-то надумала, она глянула на бледную как смерть женщину и спросила:

– Ваши дети все живы?

– Да… – отозвалась поражённая графиня.

– Тогда не искушайте судьбу и не называйте себя несчастной матерью. Для матери невозможно бороться лишь со смертью. Но кроме сына у вас ведь есть дочери – что будет с ними, если вы уедете?

– Моя старшая уже вышла замуж за князя Горчакова, и он стал опекуном двух меньших дочек.

– Это хорошо! Князь Платон благороден, он сильно похож на своего отца, которого я очень ценила. Вы правы, что доверили Горчакову судьбу своих дочерей, – отозвалась императрица и призналась: – Как мать я вас понимаю! Готовьте прошение на имя государя, я сама поговорю с сыном, и, если он прислушается к моему совету – вы сможете уехать в Сибирь.

– Благодарю, ваше императорское величество! – воскликнула Софья Алексеевна. Она была так благодарна этой немолодой, уставшей женщине. Императрица улыбнулась и кивнула, подсказав, что аудиенция окончена. Графиня Кочубей поднялась, Софья Алексеевна последовала её примеру, они поклонились и вернулись на прежнее место.

– Ну, слава богу! – с облегчением вздохнула Мария Васильевна. – Я, признаюсь, уже подумала, что всё пропало и она откажет. Теперь посиди и успокойся, посмотри, как принимают других.

Но мыслями Софья Алексеевна уже летела к сыну. Она предвкушала отъезд, прикидывала, что привезет в Сибирь, чтобы сделать их жизнь хотя бы немного комфортнее, и даже не заметила, как все гостьи побывали за царским столом. Софья Алексеевна опомнилась, лишь когда обер-гофмейстерина объявила, что приём окончен. Графиня вместе с остальными дамами склонилась перед уходившей императрицей, а потом взглянула на ангела, парящего на сводчатом потолке.

– Спасибо, – шепнула она небесному заступнику. Софья Алексеевна была уверена, что только ангел помог ей уговорить вдовствующую императрицу.


Вдовствующая императрица давала очередной бал в Грановитой палате. Мария Фёдоровна давно запамятовала, на скольких балах она выступала хозяйкой. Раньше предвкушение очередного триумфа удесятеряло её силы, и она просто летала, ну а теперь, чтобы изобразить бодрость, государыне приходилось лицедействовать. До начала нынешнего бала оставалось меньше часа, а она всё ещё лежала в своей спальне. Роковой декабрь прошлого года надломил могучую волю «чугунной матушки», как её, шутя, звали старшие сыновья. Сколько потерь может вынести душа? Мария Фёдоровна часто задавала себе этот вопрос, и каждый раз признавала, что на её жизнь выпало слишком много горя.

– Скольких детей может пережить мать? – прошептала она, глядя на роспись сводчатого потолка, где в пронизанном солнцем небе парила Богородица. – Я уже похоронила пятерых, неужели это ещё не всё?..

Воспоминания жгли, и несгибаемая императрица, ставшая теперь просто старухой, искала в них ответ на вопрос, почему жизнь оказалась к ней так жестока. Она ведь была хорошей женой, и пусть её муж оказался слишком сложным и мятущимся человеком, но вначале они очень любили друг друга. Это потом уже Павел стал заводить любовниц, да и она не отставала, но всегда главными для Марии Фёдоровны оставались дети. Четыре сына и шесть дочерей, все как на подбор, один ребёнок лучше другого. Только малышка Ольга прожила всего три года, а остальные выросли. Девочки превратились в красавиц, сделали прекрасные партии, а сыновьями мать могла только гордиться. Александр – главная любовь всей её жизни – стал великим императором, освободителем Европы. Как ревновала Мария Фёдоровна своего первенца к свекрови, ведь та забрала долгожданного наследника сразу после рождения! Императрица всю жизнь билась за внимание и любовь Александра, сначала со свекровью, потом с молодой невесткой, затем с официальной любовницей Нарышкиной, а в конце прошлого года она потеряла всё…

«Нельзя было отпускать Александра в Таганрог…» – терзалась Мария Фёдоровна. Она корила себя, хотя прекрасно знала, что советов её великий сын не принимал. В последние годы он много времени стал проводить с матерью, и императрица наконец-то уверилась в его сыновней любви. Тем тяжелее оказалась её потеря. Горькие мысли терзали сердце, душу колола ревность, ведь Александр не просто так рвался уехать из столицы.

«Понятно, что он хотел помириться с женой, но зачем было забираться так далеко? Это уединение и погубило их обоих», – признала Мария Фёдоровна.

Как же она теперь жалела, что из глупой ревности испортила когда-то отношения своего первенца и его молодой жены… Тогда ей казалось, что она целиком права и защищает честь своего ребёнка, но жизнь сыграла с Марией Фёдоровной злую шутку – опустевшее сердце сына на долгие годы заняла бойкая польская княжна, ставшая потом княгиней Нарышкиной, а Россия осталась без прямого наследника. Почти пятнадцать лет эта шляхтянка задирала нос перед отвергнутой законной женой, а та – нет, чтобы дать отпор – замкнулась, ушла в себя.

Теперь из этого любовного треугольника двоих уже не было в живых, а третья стала высохшей моралисткой, озабоченной лишь тем, с кем ей придётся доживать старость. Императрица вернулась мыслями к утреннему приёму, где Мария Антоновна пожаловалась ей, что устала жить за границей и хочет перебраться в Одессу.

– Мы провели там очень счастливый год вместе с моей покойной девочкой, – со слезами в голосе сказала Нарышкина.

Марии Фёдоровне вспомнилось прелестное личико умершей внучки. Этого ребёнка нельзя было не любить: девочка была ангельски добра и так же прекрасна. Смерть Софи разбила сердце Александра и сломала жизнь её матери. По крайней мере, Нарышкина не хотела больше возвращаться в столицу, а рвалась уехать в Одессу.

– Мы с мужем немолоды, нам нужен тихий дом, да и племяннику требуется наша помощь. Ему не повезло с женой – Ольга Потоцкая, к сожалению, пошла в свою мать.

Мария Фёдоровна тогда подумала, что всё повторяется, только тот, кто обижал, сам оказывается в роли жертвы. И теперь женщина, когда-то не постеснявшаяся сообщить законной российской государыне, что беременна от её мужа, жаловалась на распущенное поведение своей молодой родственницы. Императрица осторожно заметила:

– Княгиня Потоцкая прожила бурную жизнь и, как мы с вами знаем, плохо кончила. О её дочери Ольге ходят самые неприятные слухи, но, надеюсь, что в них много преувеличения.

– К сожалению, все они справедливы, – закатив глаза к небу, вздохнула Нарышкина. – На самом деле истина ещё непригляднее.

– Её собственный зять – генерал Киселёв и друг юности – князь Ордынцев?..

– Да, а теперь ещё и генерал-губернатор Воронцов.

– Тогда вы действительно должны вмешаться, – согласилась императрица. – Поезжайте в Одессу, а когда там устроитесь, напишите мне, я буду рада помочь вам и вашему супругу, чем смогу.

Сейчас, лежа в полутьме своей спальни, государыня думала о том, что нельзя переходить опасную грань и топтать жизни других людей – всё вернётся к тебе самой, и удар окажется сокрушительным.

Мария Фёдоровна слишком давно стала вдовой и уже не помнила чувств женщин, добивавшихся любви мужчин, теперь ей казалось, что на свете есть только одно достойное занятие, и это – забота о детях. Она опекала множество сирот и любила их всех. Первыми её приёмышами стали сёстры Бенкендорф, и если старшая из них выросла просто достойной женщиной – хорошей женой и нежной матерью, то младшая – Долли Ливен – стала настоящей звездой. Мария Фёдоровна воспитала из Долли преданную помощницу, а русский император получил блестящего тайного дипломата и разведчика.

«Долли ещё послужит и Николаю. Пока она сидит в Англии, у российской короны сохраняется возможность влиять на политику Альбиона», – порадовалась старая императрица. Она очень гордилась своей лучшей воспитанницей.

Мария Фёдоровна перебрала в памяти имена сирот, взятых ею на особое попечение. Сравниться с Долли в успехах мог только Дмитрий Шереметев. Молодой граф проявлял страстное рвение в делах милосердия, да к тому же намётанный глаз императрицы разглядел в нём отменные способности: ещё юношей Дмитрий мог запросто просчитать стоимость любого проекта, и сам рисовал чертежи богоугодных заведений, школ и больниц. Мария Фёдоровна уже видела в нём своего ближайшего помощника, она даже собиралась (понятно, что со временем) передать ему своё любимое детище – управление благотворительными и воспитательными учреждениями.

«Дмитрий – хороший мальчик, умный и благородный, а главное, очень способный», – признала Мария Фёдоровна. Она так устала тянуть свой воз. Пора было передавать дела. Старая императрица размечталась, как поставит Шереметева председателем попечительского совета Воспитательного дома. Мысль о том, что у неё скоро появится энергичный и толковый помощник, развеселила Марию Фёдоровну. Она поднялась с постели и позвонила. К ней вбежали озабоченные фрейлины и камеристки.

– Придётся нам поторапливаться, – распорядилась императрица, – давайте кофейное шёлковое платье и берет из золотой тафты.

Она знала, что успеет собраться. Мария Фёдоровна уже давным-давно не нуждалась в парикмахере: её седые и поредевшие волосы прикрывал рыжий парик. Лицо она тоже уже не красила. Зачем? Суета сует… Камеристки помогли надеть парадное платье, а поверх парика закрепили берет с белым пером и бриллиантовой пряжкой. Ожерелье из трёх ниток отборного жемчуга, когда-то подаренное Марии Фёдоровне старшим сыном, и овальная камея с портретом мужа были теперь её единственными украшениями. Государыня оглянулась на фрейлин и уловила веселый блеск в их глазах: девчонки радовались балу. Эх вы, молодо-зелено! Императрица умилилась их романтичной наивности и подыграла: – Ну что, пойдёмте веселиться?

Фрейлины просияли, и Мария Фёдоровна направилась к дверям, почему-то вдруг вспомнив, что так и не смогла ответить себе на вопрос, на скольких же балах она считалась хозяйкой.

Глава шестнадцатая

Бал в Грановитой палате

Бал, где хозяйкой выступает императрица Мария Фёдоровна! Неужели мечта сбудется? До выезда оставалось ещё около часа, а Надин уже собралась. Она начала готовиться с утра и за это время трижды сменила причёску, дважды отправила Стешу переглаживать платье и забраковала с десяток белых роз, принесённых из сада Любочкой. Наконец она всё-таки признала, что более-менее приблизилась к идеалу, и с удовольствием оглядела себя в зеркале.

Сегодня Надин выбрала белое. Переливчатый атлас корсажа выразительно облегал её грудь, а кружевная пена оборок вокруг тонких рук добавляла нотку воздушности в безупречный облик. Полураспустившийся розовый бутон с двумя матовыми листочками угнездился среди собранных на макушке прядей, а тугие локоны вдоль лица оттеняли тонкость черт и молочную белизну кожи.

Ну, хороша же? Надин не сомневалась в ответе – тот был однозначным.

Перед выездом все домашние собрались в её комнате – надо же было проводить дебютантку на первый бал. К удовольствию Надин, старшие по достоинству оценили результаты её стараний. Бабушка аж всплеснула от восторга руками:

– Дорогая, ты – первая красавица Москвы!

– Ах, тётя, не нужно забивать девочке голову, – мягко возразила Софья Алексеевна. – Мне кажется, что уже появился человек, который станет беспрестанно говорить ей комплименты, давайте хоть мы сохраним трезвость ума.

– Но ведь Надин и впрямь стала красивейшей из дебютанток, – вмешалась Мари Кочубей, но, взглянув в измученное лицо Софьи Алексеевны, сдалась и мягко заметила: – Да не страдай ты так, всё будет хорошо.

Графиня тяжело вздохнула, а когда заговорила, её голос дрожал от страха и волнения:

– Мари, ты ведь рискуешь! Надин в Кремль не приглашали. Вдруг ты вызовешь гнев императрицы-матери или, не дай бог, царской четы?

Мария Васильевна хотела отмахнуться, но сдержалась и в очередной раз произнесла то, что говорила уже раз сто:

– Ты представляешь, сколько там будет гостей? Никто из царствующих особ не помнит наизусть списков приглашенных, а девочка лишний раз потанцует с Шереметевым. Пусть общество привыкнет к мысли, что они поженятся.

Софья Алексеевна покорно кивнула и больше не сказала ни слова.

Графиня Кочубей в последний раз оглядела наряд своей подопечной, довольно улыбнулась и сказала:

– Поехали, Надин! Только имей в виду, я с Марией Фёдоровной давно знакома. Она – дама проницательная, да и хитра без меры. Не знаю, как уж ты собралась её очаровывать, но смотри не зарвись.

– Не беспокойтесь, обещаю вести себя безупречно.

У Надин, вообще-то, не было сомнений в успехе. Она сделала половину дела, доделает и вторую. Кто мог с нею сравниться? Бабушка сказала истинную правду – она была самой красивой девушкой Москвы. Единственное, что её пугало, так это впустят ли на бал, или ей придётся уезжать не солоно хлебавши.

Сердце Надин забилось чаще, когда графиня Кочубей предъявляла приглашение сначала на въезде в Кремль, а потом и у крыльца Грановитой палаты. Но страхи оказалось напрасными – вопросов не последовало, и Надин с замиранием сердца вступила на ковровую дорожку Красного крыльца. А как же ей было не волноваться, если по этим самым ступеням несколько дней назад шла на коронацию в Успенский собор царская чета?

В дверях Грановитой палаты Мария Васильевна в последний раз окинула придирчивым взглядом свою подопечную и тихо, так, что Надин скорее догадалась, чем услышала, прошептала:

– Господи, помоги!..

Графиня двинулась вперёд, а Надин, отстав на полшага, как того требовали приличия, последовала за ней. Они вошли в огромный зал с высоким сводчатым потолком. На затянутых малиновым бархатом стенах сияли золочёные державные орлы, а вдоль маленьких частых окон рядком выстроились старинные скамьи и стулья. Кое-где на них уже расселись дамы постарше, но большая часть многочисленных гостей стояла вдоль стен и расписных колонн.

Надин сразу поймала сияющий нежностью взгляд Шереметева. Жених уже спешил ей навстречу.

– Добрый вечер, ваше сиятельство, – поклонился он графине Кочубей и, не дожидаясь её ответа, улыбнулся Надин. – Здравствуйте, Надежда Александровна!

Но Мария Васильевна не одобряла нарушений этикета – она тут же взяла бразды правления разговором в свои руки и затеяла обсуждение прошедших празднеств.

«Наверное, это к лучшему», – с облегчением поняла Надин. Теперь она лишь поддакивала своей опекунше и чувствовала себя уверенно. Честно сказать, Надин до сих пор боялась что-нибудь не то ляпнуть и отпугнуть жениха. Ясно же, что душа у Шереметева благородная и возвышенная, и избранница ему требовалась под стать. Надин даже подозревала, что этот трепетный и деликатный молодой человек ужаснётся, узнав о её делах с просроченными залогами.

Церемониймейстер громко объявил о прибытии её императорского величества, и в дверях появилась Мария Фёдоровна.

Слушая рассказы бабушки и графини Кочубей о вдовствующей императрице, Надин почему-то считала, что та должна быть моложе. Не могла же эта пожилая и безмерно усталая дама, появившаяся сейчас в зале, держать в кулаке всё царское семейство и управлять бесчисленным множеством благотворительных заведений. Надин видела перед собой тучную женщину с тяжёлой походкой не слишком здорового человека. Государыня медленно продвигалась по залу, вяло здоровалась с гостями. Но вот что-то зацепило её внимание, глаза императрицы вспыхнули голубым огнём, а живое выражение лица сразу же сделало Марию Фёдоровну молодой и сильной.

– Похоже, что вы были правы, – прошептала Надин на ухо своей спутнице, – государыня – крепкий орешек.

– Я рада, что ты поняла это сейчас, значит, уже не наделаешь ошибок, – так же тихо отозвалась Кочубей.

Надин постаралась присесть в реверансе как можно ниже и изящнее. Голову она заученно склонила так, чтобы Шереметев мог сзади любоваться её лебединой шеей. К величайшему удивлению Надин, пышные юбки цвета кофе с молоком замерли прямо у неё под носом, а властный голос с немецким акцентом произнёс:

– Мари, ты сменяла своего мужа на юную девицу? По-моему, у тебя только одна дочь, и та уже замужем…

Надин показалось, что сейчас пол разверзнется, и она провалится в чёрное подземелье, откуда никогда больше не выйдет от стыда за свою настырность. Какой позор! Она загнала графиню Кочубей в неловкую и опасную ситуацию. Неужели сейчас разразится скандал? И почему тётя Мари молчит?

– Ваше императорское величество, в этом сезоне я вывожу дочь своих друзей – графиню Надежду Чернышёву, – раздался наконец голос Кочубей.

– Ну, при такой внешности эта забота – ненадолго, – усмехнулась императрица и двинулась дальше.

– Тятя Мари, – прошептала Надин, с раскаянием глядя на густо-красные, как спелые яблоки, щёки своей спутницы, – простите меня…

– Ты здесь ни при чём! Мне самой нужно было помнить собственные поучения, а то тебе про императрицу-мать рассказывала, а сама как будто бы всё забыла.

Графиня Кочубей глянула вслед Марии Фёдоровне, гадая, что их теперь ждёт, и подавила в душе трусливое желание немедленно сбежать. Впрочем, сделать это она уже всё равно опоздала – в дверях появилась царская чета.

Мужчина и женщина. Оба в расцвете молодости и красоты: высокие и стройные, они дополняли друг друга – сильный широкоплечий государь оттенял невероятную грацию и изящество своей супруги.

«Да, тут уж не поспоришь, правильно говорят, что равных молодой императрице нет», – признала Надин. Она не отрываясь следила за Александрой Фёдоровной. Та оказалась не только красавицей, она к тому же была прелестной и трогательной, а на мужа глядела с нежностью и обожанием.

«Вот как нужно себя вести», – поняла Надин и решила, что станет брать пример с молодой императрицы. Но как подражать ангелу, когда ты сама бесконечно далека от идеала?

Отгремел полонез. Надин обещала Шереметеву вальс, а этот танец был обозначен в программке лишь третьим. До вальса она танцевать не собиралась и не поверила своим глазам, узрев перед собой кавалера, да ещё какого! Александр Иванович Чернышёв лихо щелкнул каблуками, склонил перед ней голову и изрёк:

– Позвольте, графиня, пригласить вас на кадриль.

Эта заученная фраза прозвучала в его устах настолько двусмысленно, что Надин с сомнением оглянулась на свою опекуншу. Та чуть заметно моргнула, подсказав, что не стоит отказывать, и Надин кротко согласилась:

– Благодарю.

Чернышёв подставил ей локоть и повёл в центр зала к другим парам.

– Вашу семью можно поздравить с прекрасной партией, сделанной старшей дочерью, и блестящей, на которую рассчитывает средняя? – поинтересовался Чернышёв. В его тоне сквозила неприкрытая ирония. Мгновенно забыв о своём твёрдом намерении изображать скромную овечку, Надин огрызнулась:

– А вас, ваше сиятельство, можно поздравить с новым титулом?

– Да-с, его императорское величество оказал мне величайшую милость, – подтвердил Чернышёв, и опять напомнил о своем: – Помилуйте, дорогая, мы с вами – родня, зачем хранить секреты от близких людей?

– У меня пока нет никаких секретов, а если появятся, я не стану ничего скрывать от вас, – пообещала Надин, скромно опуская ресницы.

Дав ей передышку, грянула музыка. Фигуры кадрили пусть и ненадолго, но развели её с неприятным кавалером, ну а когда они вновь сошлись, Надин сделала вид, что не понимает намёков. Впрочем, от Александра Ивановича не так-то просто было отвязаться. Танец закончился, Чернышёв вновь предложил Надин руку, и повёл назад – к опекунше. Стало понятно, что новоиспечённый граф просто так свою жертву не отпустит, и обязательно скажет то, что хотел довести до сведения непокорной родни. Так оно и вышло: Александр Иванович чуть замедлил шаг, как будто пропуская вперёд другие пары, и произнёс:

– Вы замахнулись слишком высоко – вряд ли Шереметеву позволят самому решать свою судьбу. Так что, если здесь не получится, я буду рад предложить вам в мужья другого графа: мой протеже Иван Печерский жаждет этой чести. Вы ведь уже знакомы, он от вас без ума. Так что дело только за вами.

Надин очень хотелось произнести вслух то, что она на самом деле думает о его предложении, но, вспомнив о своём желании стремиться к идеалу, она взяла себя в руки и как можно любезнее сказала:

– Благодарю вас за заботу, но граф Иван Печерский мне не подходит.

– Вот как? – удивился Чернышёв. – Он знатен, не урод – что же в нём не так?

– Он не Шереметев, – объяснила Надин. – Вы сами понимаете, что этим всё сказано.

– Ну, хозяин – барин, было бы предложено, – усмехнулся Чернышёв. Они подошли к графине Кочубей, кавалер поблагодарил Надин за танец и откланялся.

Обеспокоенная Мария Васильевна забросала Надин вопросами:

– Что ему было нужно? Опять какая-нибудь пакость? Что-нибудь новенькое придумал?

– Поздравил нас с замужеством Веры и намекнул, что знает о моём.

– Больше ничего?

– Ничего, – как можно увереннее подтвердила Надин и, увидев идущего к ней Шереметева, закончила неприятный разговор: – Граф идёт за мной, сейчас заиграют вальс.

Она так просияла при виде жениха, что бедный молодой человек окончательно уверовал, что его чувство взаимно. Он с нежностью посмотрел в синие глаза своей избранницы и, раскрыв сердце, заговорил с ней о любви. Как же они были счастливы! Какой же это был божественный танец – вальс!


Танцы – это такая прелесть… Императрица-мать разглядывала танцующих. Она вновь с гордостью убедилась, что её сын и невестка – самая красивая пара на этом балу. Лишнее подтверждение тому, как она была права, когда выбрала в жёны своему Нику именно Шарлотту Прусскую. Теперь её сын счастлив. Крошка Лотти – образец жены и матери. Она не слишком образована, зато добра и скромна, предана семье и не станет докучать мужу, вмешиваясь в политику. Мария Фёдоровна за свою жизнь уже насмотрелась на умных и образованных – покойная невестка Елизавета всегда знала себе цену, но что это дало ей и её мужу, кроме многолетнего отчуждения и холодной постели? Императрица вновь мысленно помянула недобрым словом свою покойную свекровь – той так хотелось передать корону внуку, минуя сына, что она не постеснялась женить подростка. Разве можно так поступать? Никакие соображения нельзя поставить выше интересов детей, но Екатерину Великую не волновало ничто на свете, кроме собственных прихотей.

Воспоминание о свекрови распалило желчь, и Мария Фёдоровна постаралась отогнать печальные мысли. Куда веселее наблюдать за человеческими слабостями – те так явно читаются по лицам гостей. Императрица всегда умела разбираться в людях, а к старости она даже перестала нуждаться в словах – лишь смотрела в лицо человека и сразу же узнавала всю его подноготную. Начав привычную игру, она стала вглядываться в лица танцующих, пытаясь разгадать их мысли и желания.

В первой четверке пар кадрили, кроме её детей, танцевали новороссийский генерал-губернатор Воронцов с женой, светлейший князь Черкасский с сестрой и генерал Нарышкин со своей супругой Ольгой. Императрица припомнила жалобы бывшей фаворитки своего сына и усмехнулась. Приходит время, и судьба ставит любого человека по другую сторону зеркала, давая возможность посмотреть на себя со стороны, только не все это замечают. Вот и Мария Антоновна не понимает, что смотрит на себя молодую: такая же сжигаемая зовом плоти распутная польская княжна, как она сама двадцать пять лет назад, живёт в своё удовольствие, цинично используя мужчин.

Внимание императрицы привлёк Воронцов: когда дамы поменяли кавалеров, а ему вместо жены протянула руку Ольга Нарышкина, лицо генерал-губернатора просияло. На губах красавицы-польки расцвела точно такая же победная улыбка, как сияла когда-то на лице её тётки, танцевавшей с императором Александром.

«Всё старо, как мир», – философски признала Мария Фёдоровна, но тут же насторожилась – заиметь при дворе вторую княгиню Нарышкину в её планы не входило. Она и с первой-то наелась досыта. Нужно бы укоротить эту красотку, её предшественница хотя бы в собственном доме не пакостила, а эта у родной сёстры мужа отняла. Что там говорила Мария Антоновна – генерал Киселёв, князь Ордынцев, а теперь ещё и Воронцов?.. И всё это одновременно, прямо Мессалина какая-то.

Напрашивалось простое решение: выпроводить княгиню Ольгу из обеих столиц – пусть едет в Одессу, а там тётка научит её правилам приличия. Киселёв сидит в Тульчине и сейчас не решится оттуда уехать, так что его связь с Ольгой оборвётся сама собой… Нужно бы отвадить от неё и Ордынцева. Однако тот пока холостяк – и в этом вопросе никто ему не указ. После того как его мать сбежала в Италию, этого молодца и приструнить-то некому.

Татьяну Ордынцеву государыня уважала за бесспорный деловой талант. Та, уезжая, сделала сына богатым, как Крез. Одного только не понимала императрица: с чего это вдруг стоящая двумя ногами на Русской земле женщина подалась в католичество?

«Что это за чума такая поползла по нашим столицам – в католичество переходить? Дурь какая-то, – вновь расстроилась Мария Фёдоровна. – Пора всё это выжигать калёным железом! Нужно поторопить Ника с указом против католиков. Вот тогда все и забегают, когда узнают, что их имущество подлежит изъятию в казну.

Стоп! Да ведь княгиня Ордынцева не только сменила веру, но и на глазах всего света несколько месяцев посещала католическую церковь Святой Екатерины, став там самым активным членом общины. Это уже потом она уехала в Италию, подарив всё единственному сыну. Сначала католическое крещение – и лишь потом дарственная.

Так ведь по новому закону это имущество можно и конфисковать, – поняла императрица. – Вот и нашёлся ключик к князю Ордынцеву. Теперь надо подобрать ему жену и посоветовать поступить так, как нужно».

Настроение у Марии Фёдоровны сразу улучшилось. Она не собиралась отбирать у князя Дмитрия подаренное матерью имущество, но попугать хотела. «Мужчины по уму – те же дети, они ничего не видят дальше женских юбок, вот и нужно им иногда давать правильные советы. А так всем будет хорошо: Дмитрий Ордынцев обретёт семейный дом, а фаворитка Александра, которую тот пятнадцать лет считал своей настоящей императрицей, поживёт спокойно на старости лет. И это будет добрым делом», – рассудила Мария Фёдоровна.

Она подберёт Ордынцеву достойную невесту. Взгляд Марии Фёдоровны заскользил по лицам танцующих, но пока ни одна кандидатура не приходила ей на ум. Самых лучших из девиц уже просватали, другие, на взгляд императрицы, не дотягивали по родовитости или красоте. Пары кружились в вальсе. Государыня улыбнулась, заметив своего любимца – Шереметева: тот танцевал с гибкой брюнеткой в белом. Пара сделала оборот, и Мария Фёдоровна увидела лицо его партнёрши, это оказалась протеже Марии Кочубей – графиня Чернышёва. Девушка сияла и улыбалась кавалеру так, как улыбаются очень близкому человеку. Шереметев вновь крутанул красавицу и теперь сам повернулся лицом к императрице. Его обращённый на партнершу взгляд был полон нежности. Сомнений не осталось – Шереметев влюбился. Тревога, будто корова языком, слизнула благодушное настроение Марии Фёдоровны. Её любимец потерял голову! Но он был ещё слишком молод, чтобы жениться. А как же её планы?.. А Воспитательный дом?..

Мария Фёдоровна вновь вспомнила несчастный ранний брак своего старшего сына и дала себе слово: «Больше я ничего подобного не допущу!»

Императрица внимательно всмотрелась в лицо молодой графини – та, бесспорно, могла считаться красавицей. Мари Кочубей просила вернуть приданое сёстрам Чернышёвым. Разговор шёл о трёх больших и процветающих имениях. Что ж, на это имелось справедливое решение. Девица получит и своё приданое, и богатого мужа, а за это оставит в покое Шереметева. Мария Фёдоровна поискала взглядом графиню Кочубей. Та стояла рядом с Волконскими и наблюдала за своей танцующей подопечной. «Вот Мари-то и устроит этот брак», – решила императрица. Она подозвала слугу и велела тому привести к ней статс-даму Кочубей.

Мария Фёдоровна всё ещё наблюдала за своим любимцем. Лицо Шереметева по-прежнему сияло, он с восторгом взирал на свою партнёршу. Поздравив себя с тем, что успела вовремя вмешаться, государыня тепло улыбнулась подошедшей к ней графине Кочубей и сказала:

– Мари, я обдумала дело с приданым сестёр Чернышёвых. Я поспособствую его скорейшему завершению – девушкам вернут их имущество, ну а твоей подопечной я подобрала мужа. Это будет блестящая партия! Князь Ордынцев – один из самых богатых людей в стране, к тому же красавец. Ну, как тебе моё предложение?

Читая по лицу своей статс-дамы, как по открытой книге, Мария Фёдоровна ясно видела, что та имела в виду совсем другого жениха, и с интересом ожидала, как Мари будет изворачиваться. Графиня Кочубей не подвела и выразилась очень дипломатично:

– Ваше императорское величество, это действительно была бы великолепная партия, но позвольте узнать, что сам князь думает по поводу брака с моей подопечной?

Императрица по-матерински нежно ей улыбнулась и с удовольствием нанесла последний удар:

– Я ведь ничего не требую… Ты знаешь, что я молодым всего лишь советую. Мне бы хотелось, чтобы ты передала этот совет невесте, а твой муж поговорил бы с женихом. Мать Ордынцева приняла католичество до того, как подарила сыну своё состояние. Государь милосерден и, если он будет знать, что это имущество осчастливит сироту, он не станет его отбирать. Надежда Чернышёва – почти что круглая сирота: её отец погиб, брат отправлен на каторгу, а мать едет за осуждённым сыном. Я хочу помочь и барышне, и молодому человеку, а там уж – им решать.

– Я всё поняла, ваше императорское величество, – сдалась Кочубей. – Благодарю за заботу о моей подопечной.

Мария Фёдоровна отпустила свою статс-даму и опять вернулась к наблюдениям. До чего же грациозна невестка Лотти! В мазурке ей просто нет равных! Старая императрица умилилась до слёз.

«Всегда нужно слушать старших. Только опыт поможет определить: кто друг другу подходит, а кто нет, – размышляла она. – Бог даст, и устроенный нынче брак тоже окажется счастливым». Бал подходил к концу. Мария Фёдоровна зевнула. Теплая сентябрьская ночь уже давно вступила в свои права… Всё, хватит танцев, пора на покой.

Глава семнадцатая

Московские драмы

Теплая сентябрьская ночь, быть может, одна из последних ночей бабьего лета, нежила сон Первопрестольной. Месяц серебрил листву в садах за Тверской заставой. В окнах домов не было огней – далёкий от пышных торжеств слободской люд мирно почивал. Стук копыт ямской тройки (лошади вылетели с грунтовки на мостовую) вспорол сонную тишину.

«Ну теперь уже и до дома недалеко», – с надеждой прикинул Ордынцев. Света от узкого лунного серпа явно не хватало, и в карете сгустился мрак. Дмитрий не видел глаз Щеглова. Спит или нет? Переговорить бы… Ордынцев всё больше убеждался в правоте капитана. Как и предсказывал Щеглов, торговец гашишем всё-таки привёл их на квартиру Печерского.

Вездесущий квартальный надзиратель Куров, вроде бы между делом, порасспросил квартирную хозяйку, и стало понятно, что кибиточник прикинулся гонцом от смертельно больной матери Печерского. Причитая и охая, добрая старушка повторила квартальному всё то, что сказала визитёру.

– Ну что, Пётр Петрович, как вы думаете, поедет Гедоев в Москву? – спросил тогда Дмитрий.

Щеглов ответил не раздумывая:

– Не сомневаюсь! Скорей всего, завтра и отправится.

Он в очередной раз оказался прав. Уже через час они с удивлением узнали, что полунищий торговец заказал для себя на ближайшей почтовой станции лучшую тройку.

– Гляди-ка, похоже, и золото в ход пошло, – удивился частный пристав.

Дело принимало опасный оборот. Надо было следить за подозреваемыми, но отказаться от помощи Щеглова Дмитрий тоже не мог. Захочет ли столичный пристав ехать с ними в Москву? И сможет ли?

– Ехать нужно, Пётр Петрович, – намекнул Ордынцев, а потом спросил прямо: – Вы как? Поедете?

Капитан призадумался. По всему было видно, размышления его оказались не из лёгких. Прикрыв глаза, он сложил вместе кончики пальцев и легонько ими постукивал. Дмитрий суеверно затаил дыхание. Господи, помоги!

Ему повезло: Щеглов согласился.

– Оба злоумышленника проживают на моей территории, мне их и ловить, – сказал частный пристав и пообещал: – Доложу своему начальству. Думаю, в просьбе не откажут. Расскажу про гашиш, закупаемый основным здешним скупщиком краденого. Гедоев ведь – основной подельник Конкина, а вокруг того всё охтинское ворьё крутится. Пообещаю дней за десять управиться. Ну, а с собой возьму двоих: Курова с Фокиным.

– Как скажете, – с облегчением вздохнул Ордынцев. При таком количестве людей их общих сил могло хватить даже на серьёзную операцию. Если Щеглов и Афоня с помощью квартальных сосредоточатся на паре Гедоев – Печерский, то сам Дмитрий сможет вернуться к графу Булгари. Как говорит частный пристав, нечего замыкаться на одной версии.

В Москву они выехали двумя тройками: квартальные, облачённые для такого случая в штатское, Афанасий Паньков и напросившийся в поездку Данила – ещё затемно в первом экипаже вслед за Гедоевым, а пристав с Ордынцевым – часом позже. На каждой почтовой станции Дмитрий получал оставленную Афоней записочку и знал, где торговец гашишем будет менять лошадей. Час назад они остановились у ворот первой из московских почтовых станций. Там, судя по всему, Гедоев собирался заночевать. Афоня назначил им последнюю встречу, и Дмитрий со Щегловым ждали моряка у кареты. Паньков бесшумно вынырнул из темноты.

– Здравия желаю, – заявил он. – Давно ждёте?

– Что наш подопечный? – сразу же перешёл к делу Щеглов.

– На ночлег устроился – комнатку снял. Спрашивал про то, где здесь извозчичья биржа. Интересовался у смотрителя далеко ли до Солянки.

– Ну, что ж, значит, он будет искать встречи с Печерским, – довольно констатировал пристав. – Теперь и нам пошевеливаться нужно. Не проморгать бы.

Ордынцев быстренько пересчитал в уме все свои ресурсы и предупредил Афоню:

– Мы сейчас поедем ко мне на Неглинную, а вам я сюда коляску пришлю.

– Не стоит! Слишком заметно, – возразил Щеглов. – Двуколку нужно, да поскромнее.

– Правильно, – согласился Афоня. – Куров с Фокиным пусть за кибиточником на двуколке следуют, а мы с Данилой на заре возьмём извозчика и к Ивановскому монастырю подъедем, там и будем нашего подопечного ждать.

На том и порешили. Афоня вернулся в трактир при почтовой станции, а Щеглов и Дмитрий продолжили путь в экипаже.


За окном экипажа замелькали центральные улицы. Из тьмы одна за другой выступали громады домов. Здесь не спал никто, а ночная жизнь кипела и бурлила, словно густая и огненная похлебка в печи. За окнами сияли люстры, а вдоль края мостовой горели масляные плошки: Москва праздновала коронацию. Ордынцев узнал Тверскую. Лошади как раз бежали мимо особняка Белосельских-Белозерских, сюда Дмитрий приезжал по приглашению княгини Зизи.

«Следующий дом – Чернышёвых», – вспомнил он. Но сделал это зря. Зачем себе настроение портить? И так трудностей полно, а тут ещё и неприятные воспоминания. К чему?.. Но память, не спрашивая разрешения, уже нарисовала мерзкую картину: Надин с обворожительной улыбкой взирает на дом пропойцы Коковцева. Дмитрий мысленно чертыхнулся. Да пропади она пропадом вместе со всеми Чернышёвыми! Ему нет до них никакого дела!

Как Ордынцев ни хорохорился, но с любопытством справиться не смог. Его взгляд все-таки скользнул в сторону «того самого» дома. У крыльца стояла карета. На ярко освещённые ступени поднялась крупная дама в пёстрой кашемировой шали. Та стояла спиной, и Дмитрий не видел её лица, но пышные формы подсказали ему, что дама – в летах. Она обернулась к карете, протянула руку, и к ней присоединилась высокая девушка. Из-под шёлкового плаща белело платье, струились вдоль щёк чёрные локоны: юная графиня Чернышёва – живая, из плоти и крови – стояла умопомрачительно близко. Это раздражало. Ордынцев откинулся на подушки и закрыл глаза.

«Мне нет до неё никакого дела», – приказал он себе. На сей раз заклинание помогло – Надин исчезла из мыслей Ордынцева.


Надин замерла в углу гостиной. Она уже выплеснула всё своё возмущение по дороге домой, а сейчас, пока графиня Кочубей доносила до её матери и бабушки совет старой императрицы, сосредоточенно искала выход из безнадёжной ситуации. Мария Васильевна закончила свой рассказ и замолчала. Как и следовало ожидать, Софья Алексеевна возмутилась:

– Помилуй бог! Это не брак, а сделка! Что ждёт в таком супружестве не знающих друг друга молодых людей? Я никогда не отдам дочь ради меркантильных соображений. Пусть князь Ордынцев сам разбирается со своим имуществом – нам нет до этого никакого дела!

Старая графиня укоризненно вздохнула и вмешалась:

– Сонюшка, ты уж не торопись, пожалуйста! Как я поняла, выдвинутое императрицей условие обязательно будет учитываться при решении вопроса с приданым. У нас – три девочки!

– Тётя, вы хотите, чтобы я пожертвовала одной из дочерей ради двух других?

– Я хочу только сказать, что не надо с порога отвергать богатого жениха. Возможно, к нему нужно присмотреться. Я знала его отца и бабку, князь Дмитрий принадлежит к очень почтенному роду, а мать у него – умница, каких мало. Это она собрала богатства семьи. Самого Дмитрия я мало знаю, но слышала, что он в Севастополе был правой рукой у адмирала Грейга. – Старая графиня помолчала, а потом спросила о главном: – Софи, ты понимаешь, что совет вдовствующей императрицы означает приказ?

– Но не для матери! Я не торгую своими детьми!

– Но ты же ждёшь от Марии Фёдоровны разрешения на отъезд к сыну. А если она обидится на твой отказ выдать Надин замуж по её рекомендации? – мягко напомнила графиня Кочубей. – Вопрос с приданым ещё не решён, с твоим отъездом – тоже. Может, нам стоит трезво посмотреть на сложившуюся ситуацию? Самое главное, я совершенно уверена, императрица-мать даёт нам понять, что брака с Шереметевым не будет. Она заметила то же, что и я: сияющее лицо молодого человека, вальсировавшего с Надин.

– В конце концов, мы опасались, что Мария Фёдоровна не даст согласия на эту свадьбу, – опять вмешалась в разговор старая графиня. – Что ж, наши опасения оправдались. Но государыня предлагает Надин партию не менее блестящую, а может, и более счастливую. По крайней мере, по возрасту князь Ордынцев больше подходит девочке, чем Шереметев, да и по характеру, по-моему, тоже.

– Вы же сказали, что мало его знаете, – упрекнула тётку Софья Алексеевна, – а теперь говорите, будто он ей подходит!

– Не передергивай, Соня! – рассердилась старая дама. – Я знаю, что он – моряк, любимец главнокомандующего Черноморским флотом, а значит, он должен быть мужественным и благородным человеком. Мне кажется, что наша Надин сможет найти счастье лишь рядом с сильным мужчиной. Иначе она сама станет главой семьи, а это для женщин обычно плохо кончается. Кстати, с Шереметевым обязательно так бы и случилось.

Поняв, что страсти накаляются, опять вмешалась Кочубей:

– Может, нам послушать саму Надин? – Мария Васильевна посмотрела на замершую в углу девушку и спросила: – Дорогая, что у тебя на уме? Ты, вообще-то, нас слушала?

– Конечно, тётя Мари! Я всё слышала и потрясена тем, как государыня распорядилась судьбой ни в чём не повинных людей, хотя бабушка рассказывала, что при императоре Павле не давали советов, а сразу женили.

– Да, милая, так и было, – оживилась Румянцева. – Знаешь, однажды Павлу Петровичу очень понравилось, как отличился на учениях князь Багратион, и император тут же распорядился обвенчать генерала с фрейлиной своей жены, Екатериной Скавронской – наследницей огромного состояния. Молодых поженили через час.

– Тётя, все помнят, чем закончился этот несчастный брак, – разгорячилась Софья Алексеевна. – Через три года жена сбежала от мужа и так больше никогда к нему и не вернулась. Переезжала из одной европейской столицы в другую, а князь всё воевал, пока не сложил голову под Бородино.

– Такое возможно? – заинтересовалась Надин. – Муж оплачивал её жизнь за границей?

– Ей не было в этом нужды, – усмехнулась Кочубей, – она сама распоряжалась своими деньгами.

Надин повеселела и впервые за время разговора слабо улыбнулась:

– Тогда можно и согласиться, – заявила она. – Я не против пожить в Европе, пока мой муж служит в армии. Кстати, раз он моряк, значит, будет много времени проводить в море, а может, и вовсе уйдёт в кругосветное плавание.

– Надин! – потрясённо воскликнула Софья Алексеевна. – Как у тебя язык поворачивается говорить такое? Ты шутишь святыми вещами, ведь семья для женщины должна быть всем!

– Вины Скавронской в том, что её по капризу императора выдали замуж, не было никакой. Наверняка ей тоже кто-нибудь нравился, вот она и отомстила навязанному ей мужу. Что же, она должна была всё стерпеть и смириться?

– Багратион, вообще-то, тоже не хотел на ней жениться, – напомнила старая графиня. – Неизвестно, кто в этом деле оказался пострадавшей стороной. Может, это он должен был мстить ветреной жене, а Багратион любил её и всё прощал.

– Как же он её мог любить, если она жила в Европе, а он все время воевал? – удивилась Надин.

– Так бывает. Он десять лет писал ей нежные письма. Обычно женщин, не заслуживающих любви, обожают…

Намёк оказался настолько прозрачным, что Надин тут же поджала хвост и со смирением поинтересовалась:

– Бабушка, вы имеете в виду меня? Я знаю, что эгоистична, но зато я умею заводить друзей среди мужчин и с мужем тоже надеюсь подружиться.

– Так, может, ты подружишься с Ордынцевым?

Надин вспомнила самоуверенное черноглазое лицо, а в её ушах зазвучал издевательский смех.

– Нет! Он такой высокомерный. Вряд ли с таким вообще можно дружить, – скривилась Надин. – Боюсь, что мне с таким мужем грозит долгая жизнь в Европе.

– Давайте отложим разговор на завтра. Время уже позднее, идемте спать. Утро вечера мудренее, – напомнила старая графиня.

Софья Алексеевна печально вздохнула:

– Утром я напишу Шереметеву, но готовьтесь, нам предстоит тяжелое объяснение…

Надин еле сдерживала себя – ярость жгла ей сердце. Как можно остановиться в полушаге от самой блистательной победы? А её остановили! Просто подстрелили на взлёте! Разве это справедливо?! Но глянув в расстроенное лицо матери, Надин промолчала. Может, бабушка права, а утро вечера и впрямь мудренее? Вдруг она завтра проснётся и придумает, что делать дальше…


Что тут можно было придумать? Утром Софья Алексеевна прислала за дочкой: позвала в гостиную для встречи с отвергнутым женихом. Надин сделалась ни жива ни мертва. Сразу померещилось лицо Шереметева: как тот вскрывает письмо и осознаёт, что свадьбы не будет. Надин шла в гостиную, и её сердце разрывалось от отчаяния и жалости. Несостоявшийся жених сидел рядом с Софьей Алексеевной, лица у обоих были печальные. Надин поздоровалась и замерла в дверях, не зная как поступить.

– Дорогая, я сообщила графу о том, что не могу дать согласия на его предложение. Я также рассказала ему о причине этого решения, – завидев дочь, сказала Софья Алексеевна. – Надеюсь, что Дмитрий Николаевич понял, что у меня не было выбора. – Графиня помолчала и добавила: – Думаю, что вам нужно поговорить. Я оставлю вас и вернусь через четверть часа.

Мать поднялась и вышла из комнаты. Надин повернулась к графу, а тот кинулся к ней, но замер, не дойдя нескольких шагов:

– Как же так?!. – только и смог сказать он.

В голосе Шереметева звенела боль, и Надин заплакала. Этого оказалось достаточно, чтобы жених, забыв свою робость, кинулся к ней и обнял.

– Мы убежим! Уедем в деревню и станем жить лишь вдвоём, – жарко шептал он, целуя заплаканные глаза Надин. – Мой отец тоже женился против воли двора, а моя любовь, наверное, даже сильнее – я всё смогу преодолеть ради вас.

– Я не свободна в своих поступках, – всхлипнула Надин. – От моего поведения зависит благополучие родных: если сёстрам не вернут приданое, они сильно пострадают, а если маме не разрешат поехать к моему брату – это разобьёт ей сердце. Она зачахнет здесь, а Боб останется один и без помощи.

– Простите меня, я забылся, – прошептал Шереметев, размыкая объятия. Он побледнел, а лицо его теперь напоминало трагическую маску.

Душа Надин разрывалась от горя. Не за себя: сейчас она остро чувствовала, как страдает граф, и теперь была готова на всё, лишь бы хоть как-то утешить его.

– Это вы простите меня! – сквозь рыдания попросила она, обняла Шереметева и прижалась губами к его губам. – Будьте счастливы, я очень вас прошу!

Надин выбежала за дверь, в коридоре увидела мать, но, будучи не в силах удержать рыдания, лишь кивнула ей и проскользнула на лестницу, а оттуда – в свою комнату. Плакать.


Плакала Надин до вечера. Она так и не смогла остановиться, сердце её заходилось от горя и раскаяния, ведь она причинила страшную боль ни в чём не повинному человеку, искренне её полюбившему. Мать и бабушка по очереди заглядывали к ней, но Надин шептала, что хочет побыть одна. Наконец обе женщины сдались и оставили её в покое.

Утро принесло успокоение: Надин проснулась опустошённой, но готовой жить дальше. Она долго возилась, меняя наряд и причёску. Ей очень хотелось выглядеть сильной и независимой, она сейчас не вынесла бы жалости. Что угодно, только не жалость!.. Она ещё станет счастливой и богатой. Надин вспомнила, что на сегодня назначила встречу с поверенным. Жаркович уже оформил ей купчую на дом.

Объяснив матери, что собирается в одиночестве помолиться и пожертвовать деньги на восстановление Ивановского женского монастыря, Надин взяла у Софьи Алексеевны золотой червонец, села вместе со Стешей в экипаж и, как всегда, «позабыв» сопровождающего лакея, отправилась на Солянку. Флигель поверенного прилепился как раз под монастырской стеной, и её слова о причине поездки казались очень правдоподобными. Как и в прошлый раз, Надин оставила горничную в экипаже, а сама постучала в дверь.

Жаркович открыл сразу, как будто бы ждал ее. Он вновь проводил Надин в свой кабинет, усадил в то же самое кресло между распахнутых окон и протянул ей бумагу с большой сургучной печатью.

– Вот, ваше сиятельство, извольте получить купчую. А это – ключи. По цене вышло так, как договаривались: Барусь продал вам залог за четверть первоначальной стоимости, а уж от настоящей цены дома это будет меньше десятой доли. Выгодную покупку совершить изволили. У нас тут появился ещё один просроченный залог: городская усадьба недалеко отсюда, на Солянке. На прошлой неделе её хозяин допился до белой горячки – он так в себя и не пришёл, вчера похоронили. Наследников у него нет, имущество теперь в казну отойдёт, а то, что в залоге, – это уж нам останется.

– А там сколько выплачено? – встрепенулась Надин.

– Там чуть больше половины, да сумма займа маленькая была против стоимости самой усадьбы. Только по пьяному делу такой дом, да с участком в центре Москвы, можно было заложить у процентщика.

– Я хочу и усадьбу, – решила Надин. – Долго ждать по ней решения?

– Срок по платежу – десять дней как вышел. Должник скончался, так что можно сразу оформлять купчую. Коли вы согласны, я вам её к третьему дню подготовлю. А что до переделки дома на Неглинной, так я уже и сметы у застройщика взял. Изволите посмотреть?

Жаркович разложил на столе бумаги и помог Надин разобраться в предложении. Поверенный сказал правду: местная артель брала недорого, а работы обещала выполнить всего за два месяца.

– Принимаем их предложение, – решила Надин. – Вы сами сможете мне выделить такие деньги и проследить за работами?

– Конечно, ваше сиятельство! Барусь так и поручил сделать.

– Прекрасно! Значит, договорились. Я приеду послезавтра в это же время, – сказала Надин и простилась с Жарковичем.

Поверенный проводил её до кареты и вернулся в дом. Надин уже поставила ногу на подножку, когда за её спиной громко, с неприкрытой издёвкой прозвучал знакомый голос:

– Не спешите так, Надежда Александровна! Уделите пару минут вашему скромному поклоннику.

Надин оглянулась и оторопела: на неё, ехидно улыбаясь, смотрел Вано Печерский.

Глава восемнадцатая

Шантаж и шантажисты

Печерский наслаждался. Ну, наконец-то и у него случился праздник! Теперь уж эта кукла нахлебается досыта. Мнила себя ловкой особой? Как же, она ведь никогда его открыто не оскорбляла. Зачем? Она просто не замечала графа Печерского. Вано даже удосужился подсчитать: из четырех заданных им вопросов высокомерная дрянь отвечала только на один. Понятное дело – выдумала маневр, призванный указать Вано, что дама в его ухаживаниях не нуждается. Да кто она такая? Брат – каторжник, сама сидит без приданого. Нет, чтобы знать своё место, так она ещё и нос дерёт!

Вано устроился в своём убежище за кустом так рано, что ему пришлось прождать несколько часов. Надин прибыла уже ближе к полудню. Она прошла в кабинет поверенного, а Печерский навострил уши, и не прогадал – подслушанный разговор оказался чрезвычайно интересным.

«Ну, и аппетиты, – подивился Вано, услышав, как нахалка поручила купить ещё и городскую усадьбу. – Впрочем, это даже к лучшему: пусть скупает дома – потом всё это достанется неутешному вдовцу».

Поняв, что собеседники во флигеле обо всём договорились и стали прощаться, Вано вышел за ограду и оказался на пустой улочке, бегущей вдоль монастырской стены вниз к Солянке. Карета ждала у крыльца, в её окошке маячила голова хорошенькой румяной девушки в платье служанки. Вано прислонился к решётке и стал ждать.

Поверенный открыл перед Чернышёвой дверь.

– Идите, идите, я сама… – сказала Надин своему очкарику, тот поклонился и вернулся во флигель.

Служанка распахнула дверцу экипажа, её хозяйка ступила на подножку. Вот он – момент торжества! Печерский громко окликнул Надин. Та обернулась, увидела его – и растерялась. Что это было? Изумление или испуг? Вано, честно говоря, не понял, но ему было всё равно: он с наслаждением глянул в мятущиеся глаза графини Чернышёвой и вбил первый гвоздь в крышку её гроба.

– Вы, сударыня, как я вижу, слишком увлеклись коммерцией. Только вот интересно, знают ли о ваших делах близкие люди? Бьюсь об заклад, что ваш дядюшка Александр Иванович будет сражён, узнав, чем занимается его молодая родственница. Вы не считаете, что нам нужно всё это обсудить?

Щёки Надин побледнели, а глаза потухли. Печерский нагло уставился в её помертвевшее лицо. Он упивался смятением своей жертвы. Надин молчала. Язык, что ли, проглотила от страха? Вот и славно… Наконец барышня как будто собралась с силами и спросила:

– Чего вы хотите?

– Встретиться с вами в новом доме, – заявил Вано и назвал адрес. – Кстати, я одобряю ваш вкус, дом очень даже неплох.

Надин не ответила, пришлось её припугнуть:

– Ну что? Так и будем в молчанку играть? – Печерский постарался, чтобы слова прозвучали грубо.

Его жертва как будто бы проснулась.

– Когда? – спросила она.

– Сегодня вечером.

– Я не могу, – отказалась Надин, – по вечерам я занята, могу приехать только утром.

– Не возражаю. Утром, так утром… Приезжайте завтра. В десять часов вас устроит?

– Хорошо, – кивнула Надин, взобралась в экипаж и крикнула кучеру: – Трогай!

Карета покатила под горку, а потом свернула на Солянку. Вано на радостях шутовски помахал ей вслед: дело-то выгорело. Теперь бы ему ещё одну маленькую радость… Если шефа нет на месте, можно сбегать на Хитровку. Посвистывая, Печерский направился в дом, но далеко не ушёл – в вестибюле его окликнул лакей:

– Ваше сиятельство, вас с чёрного хода какой-то человек спрашивал. Я ему сказал, что вас нет, а он заявил, что подождёт.

Давая понять, что услышал, Вано кивнул слуге, и направился к заднему крыльцу. Он распахнул дверь, но яркий свет ударил в глаза, и Печерский увидел лишь тёмный силуэт сидящего на бочке человека. Тот встал и шагнул к Вано. Родившийся внутри страх обжёг нутро, стало трудно дышать. Глаза Печерского привыкли к свету и он понял, что не ошибся. По залитому ярким сентябрьским солнцем московскому дворику, нагло помахивая тёмными деревянными чётками, шёл Алан Гедоев.


Алану даже не верилось, что он нашёл своего врага. Все получилось на удивление просто: извозчик без вопросов привёз его к Ивановскому монастырю, а уж дом, где квартировал «столичный генерал», местная голытьба показала сразу. Гедоев подошёл к чёрному ходу и, подкараулив слугу, сообщил, что ищет генеральского помощника. Он был готов к тому, что Вано здесь не окажется или у генерала и вовсе не будет никаких помощников, но лакей просто сказал, что графа Печерского нет дома.

Услышав знакомую фамилию, Алан повеселел. Он сообщил слуге, что подождёт графа во дворе у чёрного хода. Лакей равнодушно кивнул и пообещал доложить его сиятельству, как только тот вернётся. Гедоев уселся на старую бочку, забытую нерадивой прислугой у стены каретного сарая, и закрыл глаза. Всё стало ясно и просто. Их роли поменялись: теперь Алан будет приказывать, а Печерский выполнять. Избалованный барчук станет таскать денежки своему новому хозяину, потому что другого выхода у него уже не будет.

Даже с закрытыми глазами Гедоев почувствовал, что его враг появился в дверях чёрного хода. Глаза у Печерского округлились от изумления, а Алан вынул из кармана деревянные чётки и двинулся ему навстречу. Не дойдя нескольких шагов, он остановился и с наслаждением выкрикнул заранее придуманную фразу:

– Что-то вы, ваше сиятельство, не спешили со мной встретиться. Не хотите ли рассчитаться за работу?

– Я нахожусь на государственной службе, – процедил Печерский. – Ты мог бы подождать в столице, незачем было сюда тащиться. Ну, раз приехал, то давай, что привез.

Он протянул руку, и Алан вложил в его раскрытую ладонь чётки. Вано погладил пальцами бусины, ощупал шёлковую кисть и вопросительно глянул на Гедоева.

– Где остальное?

– Не пойму, о чем вы толковать изволите? – издевался Алан. – Если о деньгах, так они мои. В Одессу я для вас съездил? Съездил! А вы моей жене в это время ублюдка сделали. Вам – удовольствие, а моей семье его кормить? Мне такой чести не надобно, вы уж сами ему на молоко денежки выделять будете. Каждый месяц, первого числа, станете приносить мне ровно тысячу, чтобы я вашего щенка и его мать случайно не удавил.

– Ты ополоумел? – взревел Печерский, нависая над щуплым Аланом. – Да я тебя сейчас же прибью. Какое мне дело до твоей жены? Она содержит бордель и сама в нём работает. Откуда мне знать, от кого она понесла? Ты можешь её задушить вместе с ребёнком, если захочешь, только уже не успеешь этого сделать!

Вано выхватил из-за голенища сапога длинный и тонкий кинжал и прижал его к шее Алана, но тот ждал чего-то подобного. Не моргнув глазом он равнодушно процедил:

– Зря вы это. Если меня вдруг найдут мёртвым, один мой друг отнесёт в полицию письмо, переданное для вас в Одессе вместе с деньгами. Я его вскрыл, что там внутри – вы знаете лучше меня, так что давайте-ка договариваться.

По лицу своего врага Алан понял, что граф сражён. Понятное дело: удар неожиданный и от этого ещё более страшный. Сдастся или нет? Печерский надавил кинжалом на его шею. Терпеть! Не подать вида!.. Вот так… Ну а теперь можно чуть-чуть отступить – ослабить напор и уменьшить требования.

– Ваша светлость, мы ведь с вами повязаны, – хладнокровно сказал Алан, – если тысячи рублей для вас будет слишком много – я готов уступить. Давайте торговаться.

– Хорошо, обсудим, только не здесь. Жди моего возвращения в Петербург, встретимся в борделе твоей жены, когда я вернусь, – процедил сквозь зубы Печерский и убирал кинжал.

Граф повернулся к шантажисту спиной и отправился в дом, а Алан расхохотался. Он выиграл! Его просто распирало от гордости и счастья: наконец-то он выйдет в господа. Сколько денег! Сколько возможностей! Он всех под себя подомнет, весь гашиш в Петербурге через свои руки пропустит. Он разделается с Конкиным, да и с любым другим, кто посмеет встать на его пути. Да чего уж там, Алан и Москву взнуздает! Станет таким же важным и спесивым, как хозяин одесских контрабандистов. Так же, как тот, он будет держать цену, и так же, как к этому одесситу, все придут к Алану и возьмут гашиш на его условиях.

Алан проследил за грузной фигурой с чётками в руках. Печерский исчез в глубине коридора. Теперь выждать ещё пять минут – и можно идти в дом. Это раньше Алан к чёрной лестнице подходил, ждал униженно, а теперь он тоже через дом пройдёт к парадному входу, а если и встретит кого, так не беда, он теперь – в своём праве. Гедоев прошёл по коридору в глубину дома, оказался в широком полутёмном вестибюле и уже собрался пересечь его, когда увидел, что лакей распахнул входную дверь перед высоким господином в расшитом галунами вицмундире. Тот подал слуге треуголку и сообщил:

– Граф Булгари к генерал-лейтенанту Чернышёву.

– Сейчас доложу, – заторопился слуга, – извольте обождать, ваше сиятельство.

Чиновник милостиво кивнул и отошёл к окну. Солнечный луч выхватил из полумрака его полноватое смуглое лицо, и Гедоев обомлел. Помяни чёрта – и он уже тут! В вельможном московском доме, вырядившись в расшитый галунами вицмундир, стоял хозяин всех одесских контрабандистов. Алан не мог ошибиться, он хорошо запомнил этого человека, жаль только, что до сего дня не знал его имени.

Сразу нахлынула злость, ведь из-за этого хлыща пришлось так много переплатить в Одессе. Тогда, пообещав часто ездить и брать большие партии гашиша, Гедоев смог договориться с одним из портовых торговцев о скидке. Тот уже даже пересчитал товар и собрался передать его Алану, когда не ко времени нагрянул в лавку сам «Хозяин». На глазах у покупателя этот господин отлупил продавца толстой эбеновой тростью, а Алану сказал:

– Или плати сколько положено, или убирайся.

Этот высокомерный подлец даже не стал дожидаться, пока Алан отсчитает деньги. Он уехал, не сомневаясь, что продавец не решится нарушить его приказ. Так оно и вышло.

«Ну, правду говорят, что удача не приходит одна, – мелькнуло в голове Алана. – С Вано – капитал, а с этого индюка – товар». Гедоев уже знал, что всё у него получится. Сегодня – его день! Он пересёк вестибюль и развязно кивнул чиновнику:

– Здравствуйте, ваше сиятельство! Как удачно, что я вас встретил. У меня, знаете ли, обстоятельства поменялись: теперь весь гашиш в Петербурге – мой, а скоро и в Москве то же самое будет. Так что я теперь стану у вас крупнейшим покупателем, вы уж скиньте цену-то.

Смуглое лицо Булгари стало землистым, он выкатил на Алана глаза и молчал. Вот она – власть над людьми. Ничего слаще этого нет! Куда деваться этому чиновнику? Да некуда – по глазам видно, как тот боится. И то верно, стоит Алану в этом доме рот раскрыть, и конец всему графскому благополучию. Вельможи ведь чистоплюи – сразу же контрабандисту от дома откажут. Здесь уже эбеновая трость не поможет. Алан высокомерно кривился, дожидаясь ответа перепуганного чиновника. Он с наслаждением смотрел, как наливаются кровью черные заплывшие глазки Булгари, как дрожит его нижняя губа. Того и гляди весь затрясётся. Но, на беду, по лестнице застучали каблуки, и в вестибюле появился давешний слуга.

– Извольте пройти, ваше сиятельство, – провозгласил он, адресуясь к чиновнику.

Булгари как будто проснулся – краски вернулись на его лицо. Граф шагнул вперёд, обходя Алана.

– Поговорим в Одессе, когда приедете. Встретимся в гостинице на Итальянской улице, дадите мне знать, – шепнул он.

Слуга уже прошел вперёд, Булгари в два шага догнал его и заспешил вверх по лестнице.

«Ну наконец-то», – обрадовался Алан. Вот он и вышел в короли, и горе врагам, рискнувшим встать на его пути.

Глава девятнадцатая

Штаб на Неглинной

Ну, наконец-то! Ещё чуть-чуть – и все закончится.

Ордынцев с нетерпением ожидал своих соратников. Все были заняты слежкой за кибиточником и Печерским, и в доме на Неглинной, превращённом Дмитрием в штаб, из всей команды сейчас оставался только он один. Часы уже пробили шесть пополудни, когда явились Щеглов с Афоней, за ними следовал Данила. Парнишку было не узнать – его нарядили с кучерским шиком в атласную рубаху и длинную поддёвку.

– Ну что, Дмитрий Николаевич, поздравляю вас! – радостно возвестил Щеглов. – Наконец-то наши подопечные встретились.

– Я слышал все, что они говорили! – влез в разговор сияющий Данила.

– Да уж, малец постарался: пока наш Афанасий отвлекал лакея в передней, Данила удачно проскочил в двери дома и вслед за Печерским пробрался к чёрному ходу, – подтвердил Щеглов. – Только вот события стали разворачиваться непредсказуемо. Вы просто не поверите, что случилось! Связной взялся шантажировать Печерского, а всё из-за бабы. Ну-ка, Данила, расскажи его светлости, что ты слышал. Только подробно, ничего не упускай.

Старательно излагая все мельчайшие детали, мальчик сообщил о разговоре графа и бродячего торговца. Дмитрий слушал его, не перебивая, а когда юный сыщик закончил, лишь уточнил:

– Ты уверен, что Печерский забрал чётки?

– Так он же, когда в дом возвращался, мимо меня прошёл. Я как шаги заслышал, от двери отскочил и сбоку за шкаф нырнул. Граф шёл к лестнице, а чётки у него в руке болтались.

– Да уж, ничего себе – развитие событий, – признал Ордынцев. – Выходит, что наш агент не получил указаний от своих хозяев, потому что связник использует их письмо для шантажа. Как вы думаете, что теперь сделает шпион, и самое главное – что делать нам?

Щеглов ответил не раздумывая:

– Мне кажется, Печерский не из тех, кто станет платить шантажисту. Да к тому же с каких шишей? Он ведь одесского золота так и не увидел. Здесь Гедоев явно переборщил. Печерский теперь не успокоится, пока не отнимет у своего врага злосчастное письмо. Да и украденные деньги он явно не простит, там ведь была приличная сумма. Я думаю, что скоро мы увидим связника мёртвым.

– Мне тоже так кажется, – поддержал капитана Афоня. – У нашего торговца гашишем сейчас только одна возможность спасти свою шкуру – уехать из Москвы. Я так понимаю, что Печерский будет сидеть около своего начальства, пока торжества здесь не окончатся. Вот тогда он и ринется в погоню за связником. Куров дежурит на постоялом дворе, и если Гедоев засобирается в дорогу, то мы сразу об этом узнаем. Только ведь это ещё не всё. Данила нам сегодня кучу сюрпризов преподнёс.

– Вот именно, что сюрпризов, – подтвердил Щеглов. – Наш малец раскрыл тайну загадочного графа Булгари. Гашишем торгует начальник канцелярии новороссийского генерал-губернатора. Поэтому и испугался ваших расспросов. Вы ему про севастопольский порт говорили, а он про Одессу подумал. Рассказывай Данила про второй разговор.

Мальчик кивнул и старательно пересказал всю короткую беседу Гедоева с одесским чиновником.

– Значит, позвал, на Итальянскую улицу? – уточнил Дмитрий.

– Так точно, – по-военному подтвердил Данила.

– Я тоже обратил внимание, – вмешался Афоня. – Местечко-то известное.

Ордынцев задумался. Что это? Совпадение? Но если шпион – Булгари, то ему Гедоев не нужен, ну, если только не считать торговли гашишем, хотя это дело, как известно, доходное. Передать донесение начальник канцелярии может и сам – нужно лишь дойти до лавки или гостиницы на Итальянской улице, вот дело и в шляпе.

– А вы-то что думаете, Пётр Петрович? Кто? Печерский или Булгари? – спросил Дмитрий пристава.

– И ведь, как на смех, оба графы, – отозвался Щеглов, потом прикрыл глаза и замолчал.

Собеседники терпеливо ждали. Капитан так и сидел – откинувшись на спинку кресла, глаза прикрыты, а кончики пальцев легко выбивают быструю дробь на подлокотниках. Заговорил он так же неожиданно, как и замолчал.

– Я думаю, что Печерский. И дело даже не в том, что, как мы теперь знаем, связник вез графу большую сумму денег и письмо – плату за работу и новые указания. Дело в том, что будь шпионом Булгари, ему агент в Одессе ни к чему. Граф торгует гашишем, товар этот контрабандный он может получать только через Константинополь – не зря он там столько лет просидел и связями обзавелся. Множество знакомых с Булгари моряков чуть ли не ежедневно туда отплывают, так что нет у графа нужды свои донесения греку на Итальянской улице передавать. Грек да его слуга – лишние люди в цепочке, а значит, лишний риск. Так что я думаю – Печерский.

– Согласен, – поддакнул Афоня. – В одесском порту десятки кораблей контрабандой промышляют, никакого резона нету ещё и Сефиридиса задействовать.

Дмитрий думал так же, да и то, как Гедоев решился шантажировать своего заказчика, подтверждало, что спрятанное письмо полностью изобличает Печерского. Но пока у их команды не было ни письма, ни доказательств.

– Может, нам арестовать Гедоева? – подумал он вслух. – Отберём письмо, доказательства против Печерского появятся…

– Кибиточник будет молчать, ведь граф для него теперь – курица, несущая золотые яйца. К тому же выходит, что его самого можно обвинить в пособничестве шпиону, – возразил Щеглов. – Так что остается единственная возможность: брать Печерского с поличным.

– Надеюсь, вы имеете в виду не над трупом связника? – хмыкнул Дмитрий.

– Если судьба так распорядится, я не откажусь от любых возможностей, – твёрдо сказал Щеглов. – Что же мне теперь – охранников к шантажисту приставить, чтобы его оберегать? Что заслужил, то и получит…

Ордынцев задумался, в словах частного пристава была своя правда: вся их работа могла пойти прахом, ведь надеяться на то, что Алан добровольно сдаст письмо и напишет показания на шпиона, не приходилось. Расследование вместо завершения внезапно свернуло в новую колею, и конца этому не просматривалось. Доказательством шпионажа должно было стать только вновь перехваченное донесение. Но Печерский мог вообще забросить свою опасную работу, ведь денег от хозяев он не получил… Ну и дела! Сто вопросов и ни одного ответа. Дмитрий вздохнул (а что ему ещё оставалось делать? – только вздыхать) и предложил:

– Вы отдохните пока. Я послал в «Яр» за ужином, как принесут, разбужу вас.

– Полежать малость – это сейчас то, что нужно… – согласился Щеглов.

Все разошлись по спальням, и Дмитрий остался один. Настроение его совсем испортилось. Опять тупик. Несколько месяцев труда, и все – псу под хвост. Давно Ордынцев не чувствовал себя таким беспомощным. Со злости он врезал кулаком по пёстрым изразцам голландской печки. Одна из плиток треснула: свежий разлом отсёк парус у крохотного синего кораблика. Дмитрий выругался:

– Чёрт! Что за невезение? Хуже, наверное, не бывает!

– А может, и бывает… – раздалось за его спиной, и Ордынцев увидел в дверях графа Кочубея. Тот извинился: – Прошу прощения, что я вошёл без доклада, но у вас, похоже, о визитёрах докладывать некому.

– Виктор Павлович! – воскликнул Ордынцев. – Рад вас видеть, а что до прислуги – так почти все уехали в подмосковное имение. Я ведь здесь бываю наездами и всего на несколько дней… Кстати, как вы узнали, что я в Москве?

– Очень просто – отправил своего лакея узнать, когда вас ожидают в Первопрестольной, а он сообщил, что вы уже прибыли.

– Значит, вы меня искали? Я вам нужен?

– Не мне, – вздохнул Кочубей, – я в этом деле – лишь порученец. Видит Бог, что мне не хотелось бы затевать этот разговор, но персона, пожелавшая донести до вашего слуха её совет, остановила свой выбор на мне.

– Вы говорите загадками, – насторожился Ордынцев, и стальные нотки, зазвучавшие в его голосе, напомнили графу Кочубею, что перед ним уже не юноша – сын его покойного друга детства, а офицер, привыкший командовать.

Виктор Павлович развёл руками и виновато сказал:

– Нет никаких загадок, все абсолютно просто. Вдовствующая императрица открыто предупредила, что все имения и деньги, подаренные вам матерью, по новому закону против католицизма, подлежат изъятию в казну. Ведь княгиня Татьяна сначала приняла новую веру, а только потом написала дарственную на ваше имя. Государыня прозрачно намекнула, что вы сможете спасти имущество, только женившись на сироте. Мария Фёдоровна покровительствует сирым и убогим…

– Бред какой-то… – изумился Ордынцев. – Какая сирота? Я так понимаю, что у сиротки есть совершенно конкретное имя?

– Есть, – согласился Кочубей, – её зовут Надежда Чернышёва.

Дмитрий остолбенел… Ну надо же было так влипнуть, чтобы ему предлагали в жены девицу сомнительного поведения! Зачем это старой императрице? Все знают, что Мария Фёдоровна никогда и ничего не делает по легкомыслию. Чем важна для неё эта подозрительная барышня? Может, государыня так же попала под сокрушительное обаяние ярко-синих глаз и кипучего темперамента, как поначалу и он сам? Зато теперь у Дмитрия глаза открыты, а вот покровители барышни, к которым принадлежит и Виктор Павлович, как видно, ещё не растеряли своих иллюзий. Если сейчас выложить Кочубею всю правду о его подопечной, можно и вызов на дуэль получить.

Дмитрий одёрнул себя: нельзя рисковать операцией, надо как-то оттянуть неизбежный скандал. Мгновенно взвесив всё, что можно сделать, Ордынцев принял решение:

– Виктор Павлович, мы с вами оба знаем, что императрица-мать ничего не делает без причины. Может, в память вашей многолетней дружбы с моим отцом вы расскажете правду? Почему именно я и почему Надежда Чернышёва?..

Оба понимали, что его требование справедливо, но знали и другое: Кочубей связан обязательствами с семьёй своей подопечной, он не мог повредить девичьей репутации.

Граф долго размышлял, но все-таки соизволил приоткрыть правду:

– Шереметев сделал Надин предложение. По-видимому, императрица решила вмешаться до того, как мать девушки даст согласие на этот брак.

– Теперь ясно: я подвернулся под руку её императорскому величеству, чтобы заменить её подопечного, – саркастически хмыкнул Ордынцев. – Не очень-то лестно узнать, что ты – всего лишь пешка в чужой игре. Однако Мария Фёдоровна, наверное, имеет свои возможности давления и на семью барышни, раз там безоговорочно ей подчиняются? Раскройте карты, Виктор Павлович, и без этого всё скоро станет явным.

Кочубей вздохнул и заговорил откровенно:

– Единственный сын Чернышёвых осуждён по делу о декабрьском восстании. Он был опекуном трех сестёр и выделил каждой в приданое по большому поместью, к сожалению, их конфисковали вместе с остальным имуществом молодого графа. Сейчас рассматривается прошение об истребовании приданого сестёр Чернышёвых.

– И этот вопрос, конечно же, будет решен так, как подскажет императрица-мать, – констатировал Ордынцев. – Понятно, что у вашей протеже ситуация безвыходная, она отвечает не только за себя, но и за семью. Однако вы говорили о сироте – а у невесты имеется мать…

– Софья Алексеевна получила разрешение выехать за сыном в Сибирь, – объяснил Кочубей. – Императрица считает, что мать девушки уезжает на долгие годы, а может, учитывая климат тех мест, и навсегда.

– Всё, в принципе, ясно, всем можно посочувствовать, но, когда я соотношу ваше предложение с собственной персоной, понимаю, что это что-то невообразимое! – воскликнул Дмитрий.

– Государыня подчеркнула, что дала всего лишь совет, решение остается за молодыми людьми и их семьями. Насильно под венец никого не потащат. Может, вам следует поближе познакомиться с барышней? Завтра она будет вместе с моей женой в Благородном собрании, потом ожидаются балы у посланников французской и английской короны. Я могу прислать вам приглашения.

Кочубей протягивал Дмитрию оливковую ветвь мира… Что ж, по крайней мере, сейчас можно будет продолжить операцию, а о своих делах подумать на досуге. Ордынцев не собирался приносить себя в жертву, но сообщать об этом Кочубею считал преждевременным. Взяв себя в руки, Дмитрий даже улыбнулся.

– Присылайте ваши приглашения! Завтра на балу и увидимся.

Обрадованный, Кочубей простился и уехал, а Дмитрий вдруг понял, что шутка, с которой этот видавший виды царедворец вошёл в его кабинет, оказалась истинной правдой. И так-то всё было не слишком гладко, а стало хуже некуда.


Вот уж точно, хуже некуда… Утром в доме на Неглинной осталась только половина команды. Накануне, уже ночью, с постоялого двора, где остановился Гедоев, посыльный принёс записку. Куров сообщал своему начальнику, что торговец гашишем заказал тройку на пять часов утра, а в книге смотрителя обозначил целью своего путешествия Петербург. На срочном совещании всей командой решили, что Щеглов заберёт квартальных и поедет в столицу, а Дмитрий с Афоней и юный Данила останутся в Москве наблюдать за Печерским. Утром, проводив пристава в столицу, а Афоню с его маленьким помощником – на Солянку, Дмитрий прошёл в свой кабинет. Он закурил трубку и уселся на подоконник, мысли его были одна мрачней другой. Как же ему вырваться из расставленного капкана?

Сцены с участием Надин всплывали в памяти одна за другой. В первый раз он увидел эту девицу в доме Кочубеев. Дмитрий как раз прибыл к Виктору Павловичу с поручением от своего адмирала, а Надин вместе с родными приехала к Загряжской. Ордынцев до сих пор не забыл её голубое бархатное платье. Надин стояла перед зеркалом и охорашивалась. Она так нежно улыбнулась своему отражению, что Дмитрий умилился. Он ещё подумал, что в полутёмном вестибюле эта красавица сильно напоминает яркий солнечный лучик. Она казалась такой юной и неискушённой. Как же, однако, плохо разбирается в людях князь Ордынцев!

«Неужели дело в деньгах? Надин и её сёстры остались без приданого, похоже, что всё состояние принадлежало их брату, а теперь у семьи не осталось ничего», – вдруг осенило Дмитрия. Но от этого открытия всё стало только хуже. Так что же это получается? Его будущая невеста зарабатывает себе на жизнь, путаясь с развратным пропойцей Коковцевым?

Впрочем, если дело и впрямь в деньгах, то это к лучшему. Дмитрий сможет откупиться. Мария Фёдоровна хочет, чтобы он поделился с сиротой? Пусть сиротка назовёт любую цену, он заплатит. Хочет дома и имения? Пожалуйста… Князь Ордынцев может дать ей столько же, сколько эта девица и её сёстры потеряли по вине старшего брата. Нужно только подобрать разумные слова. Надо, чтобы это не выглядело как подачка, иначе результат будет обратным. Надин не потерпит унижения – это Ордынцев уже усвоил. Барышня слишком горда, чтобы допустить подобное.

Дмитрий задумался. Интересно, а Надин влюблена в своего графа?.. Скорее всего, да. Говорят же, что юные девицы должны непременно влюбляться. Наверняка Надин не стала исключением и была искренне влюблена, а теперь у неё так грубо отобрали Шереметева и навязывают ей другого. Ясно, что девица должна быть глубоко опечалена, а может, и разгневана.

Но ведь это сейчас на руку Дмитрию: тогда легче будет договориться с семьёй Чернышёвых о компенсации. Ордынцев ещё толком не знал, как убедит «невесту» и её мать. И впрямь, что тут можно сказать? На ум пришло лишь: «Согласен оплатить причинённый ущерб». Получалось глупо и не очень-то благородно. К тому же выходило, что (хоть и за очень большой куш) Чернышёвы должны были взять на себя всю тяжесть неудовольствия императрицы-матери. Совет советом, но ведь всем было понятно, что Мария Фёдоровна желала бы видеть избранных ею жениха и невесту в церкви.

– Нет, они не рискнут ослушаться, – подумал вслух Дмитрий, – слишком многое поставлено на карту.

Ему уже казалось, что делать предложение по отступным не имеет смысла – его не примут. Но Дмитрий мог сам отказаться от предложенной чести. Он попытался представить, что будет с ним дальше. Перспектива выглядела отнюдь не радужной. Сначала он потеряет большую часть состояния. Императрица-мать не забудет Дмитрию пренебрежения своей волей и при случае расквитается со строптивым моряком за его поведение. Сейчас, когда доверие к офицерству в царской семье подорвано, надо только заронить сомнение в благонадёжности капитана Ордынцева, а тогда – отставка, и прощай, «Олимп»! Но это было как раз то, от чего Дмитрий не мог отказаться – он не представлял свою жизнь без моря и любимого корабля, все эти месяцы он так страдал, что из-за шпионской истории не видит своей лазурной стихии… Перед глазами встало море – такое, каким он видел его по утрам в Кореизе: бесконечное, позолоченное солнечными лучами, растворёнными в спокойной глади, или тёмное, в высоких волнах с белыми гребешками пены на грозных макушках. Его воплощённая мечта!

«Значит, нужно искать другое решение. В лоб ничего не выйдет», – признал Ордынцев.

Он выбил трубку и распахнул окно – проветрить. Потянуло нежной прохладой, Дмитрий подставил лицо ветерку и вдруг увидел человека, ступившего на крыльцо дома Коковцева. Поистине, нынче – день чудес! В это было невозможно поверить, но у дверей соседнего дома стоял Иван Печерский. Тот постучал. Открывать ему не спешили. Дмитрий ещё не успел сообразить, что же это значит, как к его дому подкатила двуколка. С видом заправского кучера лошадью правил Данила, а Афоня – в хорошем сюртуке и цилиндре – гордым хозяином развалился на сиденье.

Неужели подъедут прямиком к дому и привлекут к себе внимание?.. Но Афоня не подвёл: двуколка свернула за угол. Уже через минуту оба сыщика появились в доме с чёрного входа. Ордынцев кинулся им навстречу.

– Вы хотя бы догадываетесь, зачем он сюда прибыл?

– Мы сами поразились, когда его экипаж остановился здесь, – отозвался Афоня и уточнил: – Кто живет в доме напротив?

– Коковцев. Он когда-то был очень богат, но карты и водка сделали своё дело. Я слышал, он разорён.

– Что-то ваш сосед не спешит открывать нашему подопечному, – заметил Паньков, – у него, может, уже и слуг нет? Продал всех крепостных, а вольных нанять – денег жалко.

Их сомнения развеял Данила. Гордый своей осведомлённостью мальчик заявил:

– Так там уже никого нет. Мне горничная Фрося говорила, что дом этот продали. Ихняя кухарка к ней прощаться приходила, сказала, что уезжает в Петербург.

Дмитрий не поверил своим ушам.

– Когда продали дом?

– Я не знаю, спросите Фросю, – отозвался мальчик. – Позвать её?

Ответить Дмитрий не успел – Печерский спустился с крыльца и двинулся по Неглинной. Все испугались, что подозреваемый уходит, но сразу же стало ясно, что тот просто спешит навстречу даме. Она появилась со стороны Кузнецкого Моста. Дама встретилась с Печерским, но не подала ему руки, а просто зашагала рядом. Пара поднялась на крыльцо соседнего дома, и женщина достала из кармана ключ. Пока она открывала дверь, лицо её было скрыто полями вышедшей из моды шляпки-капора, но, распахнув створку, дама быстро оглянулась по сторонам, как будто хотела убедиться, что её никто не видел… Да! Граф Кочубей оказался прав, как никогда! Всё было даже хуже, чем предполагал Дмитрий: на его глазах вместе со шпионом в пустой дом вошла его пресловутая «невеста».

Нужно было что-то делать, причём быстро, и Ордынцев решился:

– Подслушать бы их. Как, Данила, сможешь подобраться поближе?

– Если хоть чуть-чуть любое окошко мне приоткроете, я по дому неслышно проползу, – откликнулся мальчик.

– Опасно, – засомневался Афоня, – там все окна заперты. Тихо раму не открыть, шум будет. Лучше проследить, куда они дальше пойдут, чем вспугнуть нашего голубя.

– Тогда хотя бы заглянуть в окно, – не сдавался Дмитрий, – нужно понять, какие у них отношения.

Он быстро направился к чёрному входу в надежде подойти к соседнему дому незаметно, но Паньков остановил его:

– Дмитрий Николаевич, а у вас подзорная труба есть? Смотрите – все окна не зашторены, даст Бог, увидим, что в комнатах делается. Ваш дом как раз напротив, можно идти по этажам и смотреть.

– Действительно, – обрадовался Ордынцев, – у меня где-то пара окуляров ещё с морского училища должна лежать.

Он кинулся к шкафу, занимавшему одну из стен кабинета, и открыл дверцу нижнего отделения. Две трубы в кожаных чехлах лежали там, где он их оставил много лет назад. Дмитрий выложил их на стол.

– Берите, – велел он и, стянув чехол с большей, кинулся к окну.

Совет Афони оказался разумным: при взгляде через подзорную трубу окна соседнего дома замаячили рядом, а яркий утренний свет позволял разглядеть даже рисунки на обоях. Но ни Печерского, ни графини Надин видно не было. Неужели эта парочка уединилась в спальне? От этого предположения у Дмитрия выступила испарина.

– Я пойду налево по коридору, а вы идите направо, – распорядился он. – Кто увидит их первым – тот кричит.

Дмитрий почти побежал в соседнюю гостиную, а Афоня и его маленький помощник двинулись в большую столовую. Ордынцев начал с крайнего из окон: он увидел совсем маленькую комнату с полосатыми обоями – та пустовала, зато в следующей – большой и светлой гостиной – он нашёл тех, кого искал. Надин стояла у двери, опираясь на косяк рукой, как будто приготовилась бежать при малейшей опасности, а Печерский сидел в кресле спиной к окну. Дмитрий не видел его лица, зато бледные черты его собеседницы, чётко увеличенные сильной оптикой, просматривались во всех деталях. Барышня была настроена явно недружественно, она, по меньшей мере, недолюбливала своего визави, а скорее всего, даже ненавидела.

«Похоже, что он имеет над ней власть, – догадался Дмитрий. – Таким полным отвращения взглядом обычно одаривают злейшего врага. И при этом Надин беседует с Печерским. Не уходит. Так чем же шпион так зацепил эту девицу?»

Впрочем, настроение Ордынцева заметно улучшилось: по крайней мере, стало ясно, что девушка не состоит с мерзавцем в физической связи, что-то другое заставило её прийти на эту встречу. В соседнем доме Печерский махнул рукой, как видно, чего-то потребовал от собеседницы. Лицо Надин закаменело, между бровей залегла складка, а пухлые ярко-розовые губы сжались в узкую полоску – барышня явно противилась тому, чего от неё требовали. Или предлагали?.. Но вот губы шевельнулись, она кратко ответила своему собеседнику и кивнула.

Что же Надин ему пообещала? Секретные сведения? Но это странно. Откуда может взяться хоть что-то подобное у рядовой московской девицы? Значит, дело в другом.

Печерский поднялся со своего кресла и пошёл к двери. Надин метнулась в коридор, а минуту спустя вылетела на крыльцо дома. Она дождалась Печерского, а потом закрыла дверь на ключ. Не оглядываясь на своего спутника, барышня почти бегом двинулась в сторону Кузнецкого Моста. Ещё минута – и она скрылась за углом, а Печерский остался стоять у крыльца. Тот, похоже, раздумывал, куда бы ему податься.

– Афанасий! Данила! – закричал Ордынцев, поняв, что если они не поторопятся, то объект слежки исчезнет с их глаз.

Оба помощника – большой и маленький – с топотом скатились со второго этажа.

– Уходит! – сразу же оценил ситуацию Паньков. – Придётся тебе, Данила, идти вперёд, а я буду следовать за вами издали.

– Я готов, – обрадовался мальчик. Он бросился к двери и выскользнул на улицу в тот самый момент, когда Печерский двинулся в ту же сторону, куда до этого ушла Надин. Афоня вышел следом, а Дмитрий остался один на один со своими загадками.

– Ну и что мне теперь делать? – подумал он вслух.

Чёрт его знает… Навязалась на его голову эта Надин!

Глава двадцатая

Капкан для Надин

Надин вернулась в кондитерскую, где час назад оставила горничную. Стеша уже съела все пирожные, а теперь испуганно жалась в уголке. Она очень боялась, что дамы, сидящие в компании многочисленных детей за другими столиками, заметят слишком долгое отсутствие её хозяйки. Увидев Надин, горничная расцвела.

– Ой, барышня, а я уже обмерла вся…

– С чего бы это? Глупостей не говори, – огрызнулась Надин.

Она отхлебнула остывший чай, поставила чашку и, бросив на стол монету, встала. Стеша поднялась следом, и они двинулись к выходу, Надин ещё нашла в себе силы улыбнуться малышу из соседней компании, когда тот подкатился ей под ноги, но с облегчением вздохнула только в коляске.

Кошмарный разговор с шантажистом показал, чего стоили все её прежние страдания. Только сейчас Надин поняла, что значит по-настоящему «плохо». Печерский знал о ней всё, и нарисованная им картина будущих разоблачений (в случае, если его условия не будут приняты) впечатляла. Он произнёс фамилию Баруся, но дело выкручивал так, будто именно Надин занималась ростовщичеством, а процентщиком лишь прикрывалась, как ширмой. Если этот мерзавец поделится своим открытием с «дядюшкой» Александром Ивановичем, то перед Надин захлопнутся все двери, а из-за неё изгоями станут и остальные члены семьи. Печерский, как видно, не сомневался, что загнал свою жертву в угол, потому что плата, которую он потребовал за молчание, оказалась непомерной: шантажист хотел, чтобы средняя из сестёр Чернышёвых стала его женой.

– Почему вы решили, что я вообще могу согласиться? – спросила Надин. – Мне уже сделал предложение граф Шереметев.

– Вам не позволят выйти за него замуж, – рассмеялся наглец. – Александр Иванович хочет, чтобы вы стали моей женой, а он не тот человек, чтобы отступать от своих планов.

– Ему-то какая от этого польза? – удивилась Надин.

– Ну, а вот это вам знать совсем не обязательно! – отрезал Печерский. – Вы, как я погляжу, совсем не понимаете, что прилично даме, а что нет. Ну, ничего – выйдете замуж, поумнеете.

– Вы, что ли, уму-разуму учить меня будете? – не выдержала Надин, и Печерский разозлился:

– Не волнуйтесь, чтобы поставить женщину на место, большого ума не требуется.

Шантажист развалился в старом кресле посреди гостиной её нового дома и смеялся Надин в лицо. Этот скот искренне считал, что сможет распоряжаться её жизнью только потому, что каким-то образом узнал правду о закладах. Но эти дела можно и свернуть. Попросить Баруся переоформить купчую на дом, отписав его надёжному человеку, хотя бы ему самому, а усадьбу вообще не покупать. Тогда получится, что против слова Печерского будет её слово. Без доказательств всё это окажется голословным обвинением, и за неё сразу вступится граф Кочубей… Хотя нет!.. Так нельзя! Как можно втягивать Виктора Павловича в эту неприличную историю? В конце концов, Печерский дал Надин неделю на размышление, сказал, что будет ждать ровно столько, а если через семь дней не получит желаемого, начнёт действовать. Значит, за эту неделю придётся найти выход из положения.

– Барышня, это не с вами здороваются? – услышала Надин голос Стеши.

Коляска катила по Неглинной и как раз поравнялась с новым домом, но горничная указывала на противоположную сторону. Там, у крыльца серого трёхэтажного особняка с длинным балконом и пилястрами меж окон, стоял высокий блондин. Надин успела заметить тёмный сюртук, и цилиндр, похоже, только что снятый с головы. Блондин низко поклонился, а потом крикнул:

– Ваше сиятельство, вы, как видно, опять забыли мое лицо, вспомните хотя бы имя!..

– Ордынцев! – простонала Надин.

Первым её желанием было сбежать, но ведь Виктор Павлович уже поговорил с этим человеком, и теперь им предстояло хотя бы формально, но общаться. Надин приказала кучеру остановиться и замерла в ожидании.

– Доброе утро, Надежда Александровна, гулять изволите? – подойдя к коляске, осведомился Ордынцев.

– Я ездила по магазинам, – ответила Надин, мысленно поздравив себя с тем, что не встретила этого фанфарона на полчаса раньше.

– Вот уж правильно! – поддакнул Дмитрий. – Вам явно нужна новая шляпка. Теперь носят такие маленькие – они лицо открывают, а капоры, как на вас, с широкими полями, скрывающими черты, вышли из моды ещё года два назад. Вы не знали?

– Спасибо, что просветили, – разозлилась Надин. Этот насмешник ещё будет обсуждать её вкусы в одежде!

– Да не за что. Мы ведь теперь с вами связаны общей бедой и должны помогать друг другу, – любезно отозвался Ордынцев. – Я так понимаю, что «совет» императрицы-матери доведен не только до моего сведения?

Надин кивнула. Она никак не ожидала такого напора, а самое главное, такой серой обыденности в словах князя. Она, правда, ещё не думала, как поведёт себя Ордынцев, но почему-то не сомневалась, что тот будет за ней ухаживать. Всё – как положено. Пусть без особого восторга, зато и не требуя никаких чувств с её стороны. Но «жених» вёл себя так, как хотелось ему. Приходилось играть по его правилам – просто и честно, и Надин призналась:

– Я не знаю, что мне делать.

– А у вас разве есть выход?

– Я надеялась, что, может, не понравлюсь вам и вы сами откажетесь от этого безумного предложения.

– Я бы отказался. Вы и впрямь мне не нравитесь, но тогда я потеряю большую часть своего имущества и буду вынужден расстаться с морской карьерой, а обе эти вещи мне очень дороги. Я так же честен с вами, как и вы со мной. Подумайте, что бы вы сделали на моём месте?

– Я бы, наверное, согласилась, – прошептала Надин, поняв, что ждать другого от Ордынцева не приходится. Но, может, его остановит то, что она – бесприданница? Надо бы спросить! Она осторожно поинтересовалась: – Вы осведомлены о том, что со мной случилось?

– Вы даже не подозреваете, насколько, – отозвался Ордынцев. – Я так понимаю, что вы связаны по рукам и ногам. Возможно, что вас даже шантажируют…

Такого Надин не ожидала. На мгновение ей показалось, что князь знает о её встрече с Печерским, но ведь это невозможно – она и шантажист были вдвоём в пустом доме, разговор продолжался недолго. Надин ощутила, как кровь сбежала с её лица, а голова закружилась. Испугавшись, что «жених» это поймёт, она, отвлекая его внимание, заговорила:

– Меня никто ни к чему не принуждает, но я не могу не думать о судьбе родных. Сейчас мы полностью зависим от доброй воли царской семьи.

– Значит, мы оба находимся в абсолютно безвыходной ситуации, – подвёл итог Ордынцев. – Тогда нам с вами нужно договориться и действовать вместе. Согласны?

Надин быстро кивнула, она не могла произнести ни звука – судорога свела горло. Как бы хотелось, чтобы её собеседник этого не заметил.

– Оставьте мне вальс на сегодняшнем балу, – попросил Ордынцев. – Вы же будете в Благородном собрании?

– Хо… хорошо, – прошептала Надин и, поняв, что голос возвращается, уже громче сказала: – Я оставлю вальс, а сейчас мне нужно ехать.

– Всего наилучшего, – поклонился князь, – до встречи…

Он вновь отступил к крыльцу, откуда сошёл, приветствуя «невесту», и ужасная догадка добила самообладание Надин. Боясь услышать ответ, она всё-таки спросила:

– Вы приехали в гости?

– Нет, это мой дом, – спокойно ответил Ордынцев и сделал приглашающий жест: – Заходите, милости прошу.

– В другой раз и в подобающем сопровождении, – жёстко парировала Надин и велела кучеру трогать.

Дмитрий долго смотрел вслед коляске, гадая, обернётся ли молодая графиня, но она, гордо вскинув голову, смотрела только вперёд. Это разочаровало Ордынцева. Ему почему-то хотелось, чтобы Надин обернулась и хотя бы раз с интересом посмотрела в его лицо. Напомнив себе, что эта барышня настолько неразборчива в связях, что уже докатилась до встреч со шпионом, Дмитрий вновь стал в мельчайших деталях вспоминать сцену в доме напротив. Он вынужден был признать, что подвижные черты лица Надежды Чернышёвой отражали все её чувства. Девушка ненавидела Печерского, а тот совершенно точно её шантажировал. Князь внимательно смотрел в лицо своей «невесты», когда задал ей вопрос о шантаже, Надин побледнела до синевы, а в глазах её мелькнул ужас.

«С причинами, в конце концов, можно разобраться, но помочь барышне нужно уже сейчас», – глядя вслед коляске, решил Дмитрий.


– Помоги барышне застегнуть платье, – велела графиня Кочубей горничной Стеше и поторопила свою подопечную: – Поспеши, дорогая, а то окажемся последними.

Надин промолчала. Графиня вгляделась в её бледное лицо и забеспокоилась:

– Ты не больна ли? Давай пошлём за доктором и сообщим твоей матери!

– Нет, тётя Мари, я хорошо себя чувствую…

Надин и сама знала, что бледна. Да и как ещё она могла выглядеть в подобных обстоятельствах? Чем дольше она думала, тем яснее понимала, что её дела абсолютно безнадёжны. Час назад Надин поднялась с постели, где тихо пролежала несколько часов и позвала горничную. Чтобы не испугать мать, придётся ехать на бал. Значит, надо взять себя в руки и выглядеть хотя бы спокойной. Но, как видно, в лицедействе Надин не преуспела, раз графиня Кочубей так забеспокоилась. Отговорки подопечной не убедили Марию Васильевну, та продолжала стоять на своём:

– Дорогая, ну к чему себя насиловать? Всем понятна твоя тоска по Шереметеву, ты ведь уже почти стала его невестой. Лучше останемся дома. Дай только время – и ты обязательно успокоишься. Всё проходит!

Надин только сейчас вспомнила о Шереметеве, и сама удивилась, как быстро вылетела из её головы несостоявшаяся помолвка, но говорить об этом не стоило. Неизвестно ещё, как долго её родные будут питать иллюзии относительно поведения и моральных устоев Надежды Чернышёвой. Решив, что лучше выдавать неприятные факты маленькими порциями, Надин объявила:

– Я пообещала вальс Ордынцеву. Мы со Стешей ехали с Кузнецкого Моста, когда князь окликнул нас на Неглинной. Я решила, что не поздороваться будет неприлично, а он попросил оставить ему вальс.

– Как мило, – обрадовалась Мария Васильевна, – значит, князь Дмитрий хочет познакомиться с тобой поближе. Мне кажется, что дело уже слажено, ты быстро очаруешь его, и он сделает предложение уже через несколько дней.

– По-моему, вы переоцениваете мои возможности, – скромно отозвалась Надин. В отличие от графини, она-то знала, что будущему жениху не нравится.

– Ты просто не видишь себя со стороны, – отмахнулась Мария Васильевна.

Он взяла свою подопечную за руку и повела к коляске. Пора было ехать в Благородное собрание. В дороге Надин делала вид, что слушает советы своей опекунши, хотя мыслями была далеко.

«Шереметев – ангел, поэтому небеса и уберегли его от этого брака. Он заслуживает хорошей, любящей жены, а не авантюристки, решившей сделать выгодную партию», – размышляла Надин. Её цели были далеки от благородных – вот судьба и наказала её, отняв милого и доброго жениха.

Неизвестно, сколько бы ещё продолжалось это самобичевание, но коляска остановилась у широких дверей Благородного собрания. Надин уже бывала на здешних балах и уверенно прошла вслед за графиней Кочубей в огромный зал, где среди беломраморных колонн толпились сотни гостей. Царской семьи ещё не было, и Мария Васильевна вздохнула свободней. Она огляделась, ища знакомых, и, увидев у одной из колонн Долли Ливен и Зинаиду Волконскую, подошла к ним.

– Вы тоже сегодня без мужей? – поздоровавшись, спросила она. – Или ваши половины заняты делами где-нибудь в буфете?

– Второе предположение верно, – подтвердила Волконская и обратилась к княгине Ливен: – Долли, а ты знакома с Надин Чернышёвой, дочкой Софьи Алексеевны?

Жена российского посланника в Лондоне ободряюще улыбнулась и сказала:

– Рада познакомиться, Надин, и по-хорошему завидую Марии Васильевне: вывозить такую красавицу, как вы, – одно удовольствие.

Надин не успела ей ответить: разговор прервала та особая суета, что возникает при появлении высочайших особ. Освобождая проход, забегали служители, публика расступилась, выравниваясь в две огромные шеренги, и через пару минут в дверях появилось царское семейство. Государь вел свою мать, а молодая императрица опиралась на руку великого князя Константина, за ними следовала компания мужчин в яркой иностранной форме.

– Кто тот красавец в красном мундире, Долли? – тихо поинтересовалась Волконская.

– Герцог Девонширский, посланник английского короля, – так же шёпотом ответила княгиня Ливен. – Это я познакомила его с нашим будущим императором, когда Николай Павлович в семнадцатом году приезжал в Англию. Великий князь и герцог – почти ровесники, они тогда сразу же подружились.

Царская семья приближалась. Дамы почтительно склонились в реверансе. Надин успела бросить любопытный взгляд на офицера в красном мундире, которого только что обсуждали старшие. Англичанин и впрямь оказался красавцем, впрочем, на вкус Надин, его внешность была уж слишком изысканной, даже женственной.

Императрица-мать и великий князь Константин заняли кресла на возвышении в конце зала, а царская чета приготовилась открыть танцы полонезом. Надин не огорчало, что ей придётся подпирать стену, в её настроении это казалось естественным, но такое положение вещей не устраивало Долли Ливен. Эта жизнерадостная дама ослепительно улыбнулась красавцу-англичанину в красном мундире. Тот сразу же откликнулся на немой призыв и подошёл к супруге посла.

– Разрешите приветствовать вас, княгиня, – любезно произнёс он по-английски. – Я ещё не имел чести поздравить вас с новым титулом.

– Благодарю, герцог, – отозвалась Дарья Христофоровна и тут же ловко представила англичанина стоящим рядом дамам. Когда очередь дошла до Надин, княгиня поощрительно улыбнулась – и получила то, на что и рассчитывала: герцог пригласил её протеже, и, чрезвычайно польщённая, Надин отправилась танцевать.

Англичанин с ней не разговаривал, Надин лишь ловила на себе его быстрые, косые взгляды. Красавец вёл себя робко и деликатно, и это ей понравилось. Надин легко улыбнулась своему кавалеру и получила в ответ восторженную улыбку. Они заняли место в шеренге, ведомой царской четой. Зазвучала музыка, и пары двинулись вперёд. Теперь Надин уже радовалась, что танцует – после сегодняшних унижений она как будто вернула себе гордость. Этот красавчик – представитель английской короны – счёл её достойной партнёршей. Так неужели она не оправдает его ожиданий? Надин вновь ощутила себя прежней – сильной, уверенной, красивой. Герцог в красном мундире показался ей райской птицей на фоне множества чёрных фраков. Нечего унывать! Выше голову! Пусть все увидят её триумф, и князь Дмитрий Ордынцев тоже…

Вспомнилось признание Ордынцева. Как он заявил сегодня утром? Надин ему, видите ли, не нравится… Да разве можно говорить такие слова в лицо, а тем более барышне? Ну и самомнение же у этого Ордынцева!..


Ордынцев приехал на бал в чёрном фраке. Нового парадного мундира у него в Москве не оказалось, а тот, что был, стал узок в плечах, да и привлекать внимание знакомых Дмитрию явно не хотелось – не было настроения шутить и общаться со старыми друзьями. Поводов для огорчений накопилось предостаточно, а самым главным из них была Надежда Чернышёва. Князь уже знал, что Печерский после встречи с нею отправился в ресторан «Яр» и провёл там несколько часов, а потом вернулся в дом на Солянке. Получалось, что для этого сомнительного типа единственно важным делом за весь день оказалась встреча с молодой графиней. Интересно, во что же нужно было влипнуть, чтобы попасться на крючок такому негодяю? Семья этой девчонки должна немедленно вмешаться. Несмотря на хитрый довод императрицы-матери о бедной сиротке, Надин имела полноценную защиту: мать, бабушку и друзей семьи в лице Кочубеев.

Войдя в зал, Дмитрий сразу же увидел свою «невесту». Нынче вечером она была в светло-лимонном шифоне, две чайные розы трогательно светлели в угольно-черных волосах. Барышня казалась слишком бледной, но даже это ей шло. Как, впрочем, и печаль, так заметная на тонком лице. Надин страдала! Ордынцеву стало даже интересно, что же будет дальше, логика подсказывала, что красавица останется грустить у колонны, отдав дань уважения потерянной любви, но он ошибся. Надин отправилась танцевать, и пригласил её не кто-нибудь, а сам герцог Девонширский.

– Непотопляемая, – хмыкнул моряк Ордынцев, глядя на то, как Надин улыбнулась кавалеру.

Дальнейшее оказалось абсолютно предсказуемым – англичанин расцвел, как бутон под солнцем, и теперь взирал на Надин с нескрываемым восхищением. Герцог начал разговор, а Надин любезно ему отвечала. Похоже, у неё уже начинался новый роман.

«Может, его английская светлость сам решится на предложение руки и сердца? Возьмёт эту красотку себе», – насмешливо размышлял Дмитрий. Судя по лицу герцога Девонширского и самой Надин, это было очень даже возможно. Только вот на каких условиях может состояться это счастливое событие? Англичанин получит жену, а князь Ордынцев лишится большей части своего состояния? Не слишком радужная перспектива…

Дмитрий продолжал наблюдать. Надин вела себя безукоризненно: она лишь отвечала на вопросы своего кавалера, на её лице не было явной улыбки, но этого и не требовалось. Светлое, очаровательное выражение мелькало в её глазах или проступало в уголках розового рта, и оторвать взгляд от этой красотки было невозможно. Когда полонез закончился, герцог провёл свою даму совсем близко, и до Ордынцева долетел обрывок любопытного разговора:

– Вы окажете мне честь, посетив мой бал? – спросил англичанин и тут же умоляюще добавил: – Прошу вас, графиня, соглашайтесь! Я надеюсь, что мой праздник затмит все остальные, данные в честь коронации, а без вас бал потеряет всё очарование.

– Благодарю, – скромно отозвалась Надин, но Ордынцев успел уловить чуть слышную нотку триумфа в её голосе. – Я надеюсь, что сопровождающая меня на балы графиня Кочубей сможет посетить ваше празднество. Я не сомневаюсь, что оно будет великолепным.

Наблюдая за тем, как герцог Девонширский беседует с Марией Васильевной и как та любезно кивает, Дмитрий понял, что Кочубей приняла приглашение. Англичанин раскланялся и направился к царской семье. Ордынцев оглянулся на императрицу-мать и понял, что не он один наблюдал за танцующей парой. На лице Марии Фёдоровны появилось озадаченное выражение.

Только этого Дмитрию и не хватало. Сейчас государыня начнёт взвешивать, не поспешила ли она, предложив князя Ордынцева вместо своего любимчика Шереметева.

Это было просто оскорбительно, и Дмитрий, не раздумывая, оттолкнулся от колонны и двинулся к группе дам, окружавших Надин. Он успел заметить тревожный взгляд графини Кочубей и любопытство на лицах Ливен и Волконской. Ордынцев по очереди поздоровался с каждой из женщин, а напоследок поклонился Надин и тут же пригласил её на танец.

– Но вы же просили оставить вальс, а сейчас заиграют мазурку, – напомнила ему графиня Кочубей.

– Боюсь, что при таком наплыве поклонников мне будет сложно даже приблизиться к Надежде Александровне, и, если она ещё никому не обещала мазурку, позвольте мне стать её кавалером на этот танец?

– Я свободна, – тихо ответила Надин.

Она положила руку на локоть князя, и они медленно двинулись к середине зала. Ордынцев специально продефилировал мимо помоста, где восседала вдовствующая императрица. Решив, что он просто хочет показать Марии Фёдоровне, что её «совет» принят к действию, Надин совсем успокоилась. Тем сильнее поразили её сказанные между делом слова:

– Сударыня, прошу вас оказать мне честь и стать моей женой. Как вы думаете, времени на размышление до конца мазурки для вас достаточно?

Надин показалось, что пол у неё под ногами закачался. Она непроизвольно вцепилась в рукав своего кавалера и почувствовала, как тот замедлил шаг.

– Вы сможете танцевать? – тихо спросил Ордынцев. – Может, лучше вернуться к вашим дуэньям?

– Только не это, – ужаснулась Надин. – Танцуем!

Ордынцев подвёл её к свободному месту. Перед ними оказалась пара из дамы в ярко-алом платье и высокого гусара в парадном мундире. Гусар оглянулся на звук шагов, и Надин узнала одного из своих поклонников – князя Голицына.

– Надежда Александровна, очень рад вас видеть! – воскликнул тот и суховато добавил: – Ордынцев!

– Приветствую, – коротко ответил князь, и уголки его губ раздражённо дернулись.

Надин даже не успела спросить себя, в чём дело, поскольку тут же узнала ответ. Дама в алом наряде обернулась… и на вишнёвых губах Ольги Нарышкиной расцвела сияющая улыбка.

– Здравствуйте, князь Дмитрий, – нежно сказала она, демонстративно не замечая Надин.

Положение оказалось просто оскорбительным – получалось, что, сделав предложение, Ордынцев поставил невесту рядом со своей любовницей. И как теперь поступить? Повернуться и уйти? Но в присутствии царской семьи это было немыслимо. К счастью, зазвучала музыка, и пары заскользили по паркету.

Надин с давно отточенным изяществом привычно крутилась в сложных и ритмичных фигурах мазурки. Ордынцев оказался прекрасным танцором, он безукоризненно выполнял все шаги, а когда опустился на одно колено, так посмотрел в глаза Надин, что она сразу всё поняла. Так же, как и другие дамы, скользила она вокруг своего кавалера, но только для неё одной мужчина преклонил колено с особой целью. Она поняла, почему Ордынцев выбрал мазурку, а не вальс, и что бы там ни думала красавица Нарышкина, предложение делали Надин.

– Ну, так как? – тихо спросил Дмитрий, вновь встав рядом. Он легонько сжал её пальцы и вопросительно глянул в глаза.

Оба знали, что она должна ответить, но Надин всё никак не могла произнести эти слова. Даже английский герцог, встретивший её впервые в жизни, мгновенно проникся к Надин симпатией, а этот моряк думал лишь о своих деньгах и имениях. Но ведь и сама Надин тоже думала о том же самом. Неизвестно, кто из них был хуже.

Вспомнилось оплывшее лицо Печерского, его наглая усмешка, и острое чувство унижения кольнуло сердце. Надо лишить этого наглеца самой возможности думать о браке с ней… Райской птичкой порхала Надин в объятиях своего кавалера, а он молча ждал её ответа. На последних тактах мазурки она решилась:

– Я хочу, чтобы мы обвенчались через три дня. Свадьбу сделаем очень скромной, а на балу у герцога Девонширского вы представите меня обществу как свою княгиню.

– Согласен, – кивнул Ордынцев. – Договорились!

Глава двадцать первая

Свадебная кутерьма

Они договорились!.. Софья Алексеевна, как сквозь вату, слушала речь мужчины, попросившего руки её дочери. Жених был выдержан, безукоризненно вежлив и холоден как лед. Неужели этот красавец совсем не испытывает никаких чувств? Как можно говорить о Надин с таким трезвым безразличием? Ордынцев уже дал краткий отчёт о размерах своего громадного состояния, а сейчас явно намекал, что в приданом не нуждается. Считает Чернышёвых нищими? Да что это он о себе возомнил?!

– Позвольте, сударь, – возмутилась Софья Алексеевна, – моя Надин не дворовая девчонка, она дочь и внучка графов, а значит, получит всё, что завещал ей отец, и то, что хотела выделить к её свадьбе бабушка.

– Как будет угодно вашему сиятельству, – равнодушно пожал плечами Ордынцев. Ничто не дрогнуло в его лице, хотя Софья Алексеевна не сомневалась, что князь почувствовал её отвращение.

Похоже, что её чувства не остались тайной и для остальных, поскольку сразу же вмешалась тётка. Обняла Софью Алексеевну, примирительно похлопала по плечу, а гостю заявила:

– Давайте поговорим спокойно! Князь, постарайтесь извинить определенную нервозность, с какой мы все воспринимаем случившееся. Причина – в наших сложных и трагических обстоятельствах.

Ордынцев выгнул бровь. Поинтересовался:

– Мария Григорьевна, вы имеете в виду августейшее внимание к нашей судьбе? Обстоятельства и впрямь необычные и, можно сказать, отчаянные

– Вот именно, что отчаянные, – поддержала его Софья Алексеевна. – Я вынуждена дать согласие на брак моей дочери с человеком, которому она безразлична. Поймите чувства матери, я своим детям хотела счастья.

– Сонюшка, никто и не говорит, что девочка будет в этом браке несчастлива, – опять вмешалась старая графиня. – Я знала семью князя. Он похож на своего отца, а тот был прекрасным человеком и очень любил супругу.

– Благодарю за лестное сравнение, – чуть улыбнулся Ордынцев и уже серьёзно обратился к будущей тещё: – Ваше сиятельство, не нужно требовать от меня невозможного. Жизнь сама всё расставит по местам. Мое предложение – верх того, что я могу дать. В вашей власти принять его или отвергнуть. Вам нужно время на размышления?

Графиня заколебалась. Она прекрасно осознавала, что положение её семьи совершенно однозначное: Чернышёвы должны были склониться перед царской волей, но и принести одно своё дитя в жертву ради других графиня тоже не могла. Она бросила затравленный взгляд на тётку потом на подругу и прошептала:

– Что мне делать?

– Давайте спросим Надин, – предложила Мари Кочубей. – Я сейчас приведу её.

За Надин идти не пришлось: та ждала в коридоре. Она вошла в гостиную, опустив глаза, сделала изящный реверанс и так же скромно присела в кресло у окна. Солнечный луч мелкими бликами рассыпался в завитках чёрных локонов и позолотил кружева в вырезе белого платья. Надин была милой и домашней, такой, какой Софья Алексеевна любила её больше всего, и это сокровище нужно было отдать совершенно недостойному человеку! Графиня уже собралась объяснить дочери, что не хочет делать её разменной монетой в играх царского двора, когда заговорила Мари Кочубей:

– Надин, князь просил твоей руки. Он уже изложил нам свои планы относительно вашего брака. Дмитрий Николаевич предлагает отказаться от тех средств, что тебе выделит семья, а сам готов обеспечивать жене самый роскошный образ жизни. Я так поняла, ваша светлость?

– Совершенно верно, – невозмутимо подтвердил Ордынцев. – Я предлагаю пятьдесят тысяч в год на туалеты, столько же на личные расходы моей жены, а во вдовью долю передаю ей большое подмосковное имение Апраксино и дом на Неглинной.

– Очень щедрое предложение, – подтвердила Мария Васильевна, переглянувшись со старой графиней. – А ты, Надин, что думаешь?

Надин чуть заметно поморщилась, но смело подошла к матери и поцеловала ей руку.

– Мама, я согласна стать женой князя Ордынцева. Прошу, дайте и вы своё согласие.

– Но ведь потом будет поздно, – глядя в синие глаза своей дочери, прошептала Софья Алексеевна. – Подумай хорошенько.

– Я уже всё взвесила, – так же тихо ответила ей Надин, – пожалуйста, соглашайтесь.

Софья Алексеевна вздохнула и посмотрела на невозмутимого «жениха». Такой зять был ей явно не по душе, но куда теперь деваться? Смирившись с неизбежным, графиня объявила:

– Князь, от имени семьи я принимаю ваше предложение, сделанное моей дочери Надежде. Ваши условия нас устраивают. В приданое вашей невесте предназначено село Павлово, оно находится в двадцати верстах от Москвы по Калужскому тракту.

– Я даю за внучкой пятнадцать тысяч и семейные драгоценности, – вступила в разговор графиня Румянцева, – а после моей смерти она унаследует одно из моих поместий во Владимирской губернии.

– Благодарю, – поклонился Ордынцев. – Я пришлю к вам поверенного с проектом брачного договора, мне хотелось бы подписать его как можно быстрее.

– Зачем спешка? – удивилась Софья Алексеевна.

– Ваша дочь выразила пожелание обвенчаться через три дня, то есть девятого сентября, а на следующий день быть представленной обществу в качестве моей княгини на балу у герцога Девонширского.

– Надин!.. – Софья Алексеевна вложила в имя дочери всё отчаяние материнской души. Она так старалась спасти девочку от ошибки, а та сама рвалась затянуть брачные путы. Графиня вгляделась в заалевшее лицо дочери и вновь удивилась необычайной внутренней силе своего ребёнка: с пылающими щеками и срывающимся от волнения голосом Надин всё-таки твёрдо и чётко выразила свою волю:

– Мне хочется именно этого. Если князь согласен выполнить мое желание, я прошу и семью пойти навстречу.

– Мы даже не успеем сшить платье, – осторожно напомнила графиня Кочубей, с изумлением глядевшая на мать и дочь.

– Мне платья не нужно, – равнодушно заметила Надин, краска уже сбежала с её лица, и теперь она казалась невозмутимо-спокойной. – Праздника тоже устраивать не будем. Пусть нас обвенчает отец Иоанн в храме Дмитрия Солунского рядом с нашим домом, а на церемонии я хочу видеть только вас, ну, и Виктора Павловича, конечно.

– Мой муж станет посажённым отцом, – вмешалась графиня Кочубей, – а кто будет шафером?

Сдавленные рыдания Софьи Алексеевны красноречиво подсказали, кого она хотела бы видеть шафером на свадьбе своих дочерей. Мария Васильевна тут же осеклась и замолчала, а Надин бросилась обнимать мать.

– Все наладится, – шептала она, – скоро вы увидите Боба, а это самое главное.

– А как же ты? Ты приносишь себя в жертву.

– Никаких жертв, – ещё тише ответила Надин. – Князь – самая блестящая партия сезона, вы помните, я обещала всем именно такую полгода назад. Мне нужно лишь это.

Она зря надеялась, что никто, кроме матери, её не услышит, жених острым слухом моряка тоже разобрал её шёпот. Ничего нового он не узнал, иллюзий относительно душевных качеств своей невесты Дмитрий не питал, но всё равно стало до ужаса противно. Вот так вот – мнишь себя серьёзной фигурой, а оказывается, девицы считают тебя тупым денежным мешком.

Дмитрий поспешил свернуть разговор. Он получил от старой графини мерку для обручального кольца Надин и откланялся. Раздражение его грозило перерасти в бешенство: невеста явно собиралась продемонстрировать всему свету, что идёт за него по принуждению и из-за денег.

Кем они его хотят выставить? Жалким дураком и негодяем? Ну, в этом драгоценная Надин и её семейство просчитались. Никаких демонстраций он не позволит. Его невеста пойдёт под венец как положено – в белом платье и фате – и вести себя будет так же, как и другие новобрачные.

Дмитрий отправился на Кузнецкий Мост, купил там фату и самое дорогое, расшитое множеством крохотных жемчужин подвенечное платье. Все это он велел отправить в дом своей невесты. Туда же поехали и две французские модистки, чтобы подогнать наряд по фигуре.

Выплеснув раздражение, Ордынцев повеселел. Хватит терзаться. Как получилось, так и получилось – дело сделано, назад не воротишь!


Как же удачно все получилось! Граф Александр Иванович Чернышёв в прекраснейшем расположении духа собирался на бал к посланнику французской короны. Поводов для радости было предостаточно: его главный соперник стал шефом жандармов, и теперь никак не мог помешать карьере будущего военного министра. Молодой государь всё решил мудро и без обид. Он развел Чернышёва с Бенкендорфом, разделив между ними два ключевых ведомства, и теперь всячески демонстрировал обществу, что нового временщика вроде Аракчеева в стране больше не будет. Ну, а коли так, то исчезла и опасность, что кто-нибудь, кроме Помазанника Божия, станет отдавать генерал-лейтенанту Чернышёву приказания. Ну а самое главное, сбылась наконец заветная мечта Александра Ивановича – ему пожаловали титул. Жизнь подняла Чернышёва на такую высоту, о которой он раньше и мечтать не мог. Служба ему нравилась и была как раз по плечу, да и в семье царили мир и согласие.

– Господи, пусть всё останется таким, как есть, – тихо попросил Александр Иванович и перекрестился.

И тут вдруг почему-то вспомнились те, чьи судьбы стали дровами в топке его честолюбия, и суеверная опаска, словно маленькая железная птичка, стукнула клювом в висок. Неужто за былые грехи придётся заплатить своим нынешним благополучием?

«Мать всегда говорила, что не нужно делать людям зла, тогда беда не тронет и тебя самого, – вспомнил Чернышёв. – Но ведь это – иллюзии для дураков. Для сильных мира сего эти законы не писаны».

Устыдившись глупого суеверия, Александр Иванович отогнал тревожные мысли и направился в спальню жены. Очень похорошевшая после родов Елизавета Николаевна теперь даже интриговала Чернышёва, и он с любопытством предвкушал, какою сейчас её увидит. Жена оправдала наилучшие ожидания: в атласном платье цвета слоновой кости и в роскошном бриллиантовом ожерелье она выглядела очень достойно, ничуть не хуже, чем признанная красавица – супруга Бенкендорфа.

Чернышёв улыбнулся жене, и та в ответ просияла.

– Сейчас, Алекс! Ещё пять минут, и я буду готова. На столе лежит письмо от кузины Софи. На конверте написаны оба наших имени, вскройте его сами.

– Можешь не торопиться, – добродушно разрешил Александр Иванович.

Он взял со стола письмо, сломал печать и развернул листы. Софья Алексеевна сообщала, что её дочь Надежда приняла предложение князя Ордынцева и венчание состоится завтра, в три пополудни, в храме Дмитрия Солунского на Страстной площади.

– Что пишет Софи? – спросила Чернышёва жена, натягивая перчатки. – Надеюсь, что у них всё хорошо?

– Лучше не бывает, – отозвался Александр Иванович. – Она вторую дочь замуж выдает. Нас зовут в церковь, завтра в три часа. Поедешь?

– Конечно, – обрадовалась Елизавета Николаевна. – А кто жених?

– Князь Ордынцев. Самый богатый холостяк в стране, если не считать графа Шереметева. Повезло девчонке!

– Не нужно так говорить. Надин – прекрасная девушка, она заслуживает счастья, и хорошо, что жених – богатый человек, ведь семья лишилась всего, даже приданого дочерей.

Слова жены так перекликались с размышлениями самого Александра Ивановича, что тот даже испугался. Что это – совпадение или знак? Вдруг почему-то стало стыдно: в его возрасте и в таких чинах верить в мистическую ерунду… Но червячок сомнения уже поселился в мозгу, а следом туда заполз страх. Неужто зло, причинённое чужим детям, может вернуться к своим? Но это невозможно! Хотя…

Александр Иванович слишком хорошо помнил о своей интриге против сестёр Чернышёвых. Но теперь всё изменилось: у него появился титул, безграничные карьерные возможности и первый ребёнок. Пусть родилась девочка, значит, будет и сын – наследник. Не нужно искушать судьбу! Чернышёв сложил письмо и, предупредив жену, что скоро вернётся, поднялся по лестнице на третий этаж – там жили его помощники. Он толкнул дверь в комнату Печерского. Вано сидел за столом и что-то писал.

«Вот это новость! Дурак, оказывается, писать умеет», – ехидно подумал граф и тут вдруг увидел, что Печерский вскочил и быстро перевернул лист. Ну и ну, что это за тайны? Чего бояться помощнику, если только он не пишет доносов на своего хозяина?..

Доносы! Пелена вдруг спала с глаз Чернышёва, и всё встало на свои места. Как же заверчена интрига! Кто ему подсунул этого человечка? Бенкендорф! Вот ему-то и писал Печерский, и надо думать, что послание было отнюдь не первым.

Господи, какое же счастье, что не выгорело дело с женитьбой этого негодяя! Господь отвел… Александр Иванович мысленно поблагодарил судьбу. Ведь всё осталось только на словах. Если у Печерского вдруг развяжется язык, кому поверят? Подчинённому или его начальнику? Одно слово – против другого слова.

Пообещав себе, что больше никогда не станет так близко подпускать к себе людей и история с Печерским окажется последней такой ошибкой в его жизни, генерал-лейтенант заявил:

– Я пришёл сообщить, что вы мне больше не нужны. В делах вы совершенно бесполезны: не знаете простейших вещей! Самоуверенные дураки – самые плохие помощники на свете, в чём я на вашем примере и убедился. Идите к Костикову, выписывайте подорожную. Вы немедленно возвращаетесь в Петербург, а потом я найду вам должностишку в архиве, где вы ничего не сможете испортить. Чтоб завтра утром духу вашего здесь не было! Кстати, надеюсь, вы не поверили, что я и впрямь хотел вашего брака с моей племянницей? Я проверял вас на сообразительность и понимание реалий жизни. Замужество Надин благополучно устроено, скоро она станет княгиней Ордынцевой. Мы с её матерью приняли это решение ради блага всей семьи.

Граф всмотрелся в землисто-серое лицо своего бывшего помощника и в душе порадовался, что избавился от редкостной скотины. В глазах Печерского горела такая ненависть, что ошибиться было невозможно. Чернышёв развернулся и, хлопнув дверью, вышел. В спальне его ждала супруга, она взяла Александра Ивановича под руку и спросила:

– Так мы поедем завтра на свадьбу?

– Конечно! Ты уж обдумай подарок сама, – предложил Чернышёв и даже расщедрился на подобие комплимента: – У тебя ведь безупречный вкус.

Сияющая улыбка жены стала для него истинным подарком. Оказывается, семейная жизнь – штука очень даже приятная!..

…Поглядев в окно на отъезжающий экипаж своего бывшего начальника, Вано плюнул вслед. «Чтоб ты сдох», – пожелал он генерал-лейтенанту Чернышёву. Впрочем, у окна Печерский долго не задержался. Времени оставалось мало, а тех, кому он задумал отомстить – много. Вано взялся за перо, и предвкушение согрело ему душу. Всё у него получится! Никто не уйдёт от него безнаказанным. Вано всё успеет сделать, даже если ему придётся крутиться, как белке в колесе.

Глава двадцать вторая

Белка в колесе

Как белка в колесе! Давненько князю Ордынцеву не приходилось так крутиться, как накануне собственной свадьбы. Понятно, что главным для него оставалось порученное дело, но здесь он изловчился и смог удачно разделить обязанности. Слежку за Печерским поручил Афоне, а сам попытался собрать по московским гостиным сплетни о графе Булгари. Дмитрий, как и капитан Щеглов, почти не сомневался, что искомый шпион – Печерский, но оставалось крохотное сомнение, и его нужно было полностью исключить.

Пока что Паньков, взявший себе в помощники Данилу, справлялся лучше своего командира. У Афони всё было ясно: Печерский сидел в усадьбе на Солянке и лишь по вечерам выбирался в сомнительной славы хитровские «нумера». У Дмитрия успехи оказались скромнее: о Булгари в Москве сплетничали, что тот повсюду таскается за супругой новороссийского генерал-губернатора, но интерес вызывал не он сам, а та причина, по которой графиня Воронцова избегала общества мужа. Ничем другим Булгари в обществе не отметился. Если коротко – скромняга, преданный слуга и надёжный друг семейства Воронцовых. Оставалось утешаться тем, что все подозреваемые находились в Москве и были хоть как-то подконтрольны.

Свалившиеся в разгар операции свадебные хлопоты оказались так некстати, что аж скулы сводило от раздражения. «Хорошо бы не сойти с ума», – размышлял Дмитрий после утреннего посещения дома Чернышёвых. Чего стоила только одна свара с будущей тёщей! Софья Алексеевна бросала на него полные отвращения взгляды и всё время порывалась спасти несчастную дочку из когтей холодного и циничного монстра, каким она считала навязанного семье жениха. Ордынцеву стоило немалых усилий, чтобы не предложить ей забрать своё сокровище обратно.

Это же надо, так обольщаться относительно своего ребёнка! Или все матери слепы?.. Дмитрий вздохнул: чужая душа – потёмки, а уж женская – и вовсе чёрная яма.

Кузнецкий Мост вновь выручил его: переплатив раз в пять, князь раздобыл подогнанный на его фигуру щегольский фрак, а вместе с обручальными кольцами купил и длинные, изумительной красоты жемчужные серьги. Его уязвленное самолюбие жаждало реванша, и он предвкушал, как завалит Надин дорогими подарками, но в душу свою не пустит.

«Денежный мешок – пожалуйста, но ничего сверх этого», – злорадствовал он.

Ордынцев только успел вернуться с покупками домой, как появился его помощник. Выглядел Афоня озабоченно и с порога сообщил:

– Уезжает наш Печерский. Дворового послал на почтовую станцию – тройку на завтрашнее утро вызвал, в Петербург направляется. Данила пока на Солянке остался, но Печерский, видать, уже никуда оттуда не двинется, коли ему на рассвете выезжать.

– Господи, ну как же всё не ко времени! – расстроился Ордынцев. – Этак можно и расследование загубить.

– Вы про свадьбу? – посочувствовал Паньков.

– Про что же ещё? – поморщился Дмитрий и постарался сосредоточиться на деле: – Какие будут предложения по Печерскому?

– Я вот что думаю, – оживился Афоня. – Нашему шпиону после ссоры с Гедоевым не с кем донесения переправлять – значит, ему придётся искать нового связного. Куда он будет смотреть? Да на тех, кто имеет лошадей или сможет отправиться на почтовых в нужную сторону – на ямщиков и извозчиков!

– Логично, – кивнул Дмитрий. – Только где нам взять подходящего ямщика?

– Взять негде – значит, следует им стать. Я думаю, что нужно мне ямщиком прикинуться. Повезу нашего голубя до Петербурга. Скажу, что я при своём экипаже господ вожу, а кони – почтовые. Кстати, Дмитрий Николаевич, у вас, часом, свободного экипажа нет?

– Есть, – подтвердил Ордынцев, – в каретном сарае стоит. Идея хорошая, может получиться.

Повеселевший Афоня принялся объяснять, как он будет выслуживаться перед Печерским и льстить ему.

– Главное, не переборщить, – посоветовал Дмитрий, – иначе можно вызвать подозрение. Но если мы принимаем такое решение, надо ехать на почтовую станцию и говорить со смотрителем. Придётся нам заручиться его содействием.

Афоня согласился, и они отправились на станцию. Выходя из дома, Дмитрий глянул на часы и выругался: уже пора было ехать к невесте. Когда он всё успеет?

– Ничего, – сказал он Афоне, – эта кутерьма – только до свадьбы, потом я снова освобожусь. Всего три дня… Можно и перетерпеть, главное только – не раздражаться.


Ещё чуть-чуть, и Надин просто лопнет от раздражения! Французские модистки прямо на ней подгоняли по фигуре изумительной красоты кружевное платье, расшитое жемчугом. Но Надин этого не хотела – ей не нравились ни это платье, ни услужливая суета модисток. Что бы она сейчас ни отдала за возможность никогда не видеть пресловутого жениха!

Что он хочет сказать этим платьем? Что он – повелитель и собирается решать за жену всё, даже то, что ей надевать? А не много ли ему чести? Прямо-таки смешно!..

Надин покорно крутилась у зеркала в ловких руках француженок, а сама мстительно размышляла, что Ордынцев даже не пыль под её ногами. Она уже поняла главное: этого моряка ей не подмять и не подчинить своей воле. О таком не приходилось даже и мечтать, стало бы верхом удачи, если б Надин смогла отстоять хотя бы личную свободу. Впрочем, она собиралась продолжить свою коммерцию и бывать лишь там, где ей самой захочется. И уж, конечно, одеваться она всегда будет только по собственному вкусу.

Может, отослать платье обратно? Написать, что фасон вышел из моды. Пусть Ордынцев умоется. Надин представила изумление своего жениха и тихо хмыкнула. Настроение её сразу улучшилось, и она решила непредвзято присмотреться к «дарёному коню». Похоже, что мама и бабушка не ошиблись – наряд и впрямь ей шёл, как ни один другой. Завершая изысканный образ, французская модистка накинула ей на голову фату, и Надин вдруг увидела в зеркале хрупкое и трогательное создание.

– Только этого мне и не хватало, – разозлилась она и сбросила вуаль с головы.

– Дорогая, зачем нарушать традиции? – поспешила вмешаться бабушка. – Хорошо, что князь оказался внимательным человеком и вспомнил о подвенечном платье и фате.

Надин мгновенно сообразила, как ей вывернуться и при этом настоять на своём.

– Вот именно! Традиции, – заявила она. – Все прекрасно знают, что жених не должен видеть платье невесты до свадьбы! Я не могу надеть подаренный наряд и обречь наш брак на неудачу.

– Это всё – обычные суеверия, – неуверенно возразила Софья Алексеевна, – даже как-то неудобно рассуждать о таких вещах. И что мы теперь скажем князю?

– Скажем, что хотим нам счастья, поэтому уважаем старинные приметы, – на ходу сочиняла Надин. Она уже нащупала почву под ногами и уверенно вела своих домашних к цели, известной пока только ей одной. Это было так забавно – щёлкнуть жениха по носу, поставив его на место, а великолепное платье оставить себе. И Надин сказала главное: – Мамочка, если ваш свадебный наряд сохранился, я хотела бы венчаться в нём.

– Я не вынимала его со дня свадьбы с твоим отцом, – растерялась Софья Алексеевна, – он лежит в сундуке с памятными вещами. Я сейчас проверю.

Мать вышла из комнаты, и Надин мысленно поздравила себя: всё шло как по маслу. Она повернёт это дело так, как считает нужным.

– Надин, а ты не заигралась? – осторожно поинтересовалась старая графиня. – По-моему, Ордынцев не тот человек, которого можно дёргать за ниточки. Мне мать всегда советовала не будить лихо, пока тихо.

Бабушка попала в точку – Надин и впрямь затеяла игру, и это оказалось так увлекательно. Впрочем, признаваться она не собиралась. Вся честность мира отразилась в её глазах, когда Надин сказала:

– Вы, похоже, что-то не так поняли. Я хотела сделать всё по правилам – только и всего. Да и маме будет приятно, если я надену её платье.

– Зато жених оскорбится, если ты не наденешь его подарок!

– Ну, что за мысли приходят вам в голову? Я вообще ни о чём таком не думаю, вы сами сгущаете краски. Я просто хочу сделать так, чтобы мой брак был удачным, больше мне ничего не нужно.

– Дай-то Бог, – заулыбалась Мария Григорьевна. – Ты прости меня, старуху, за нотацию, просто я забеспокоилась, ведь Дмитрий Ордынцев – опасный мужчина, и только наивная дурочка может считать, что она станет управлять таким человеком. Это исключено!

«А вот это ещё как пойдет», – мысленно парировала Надин, но бабушке улыбнулась и принялась с помощью портних снимать кружевное платье.

Часы на камине показывали шесть – пора собираться к княгине Волконской. Сегодня Надин должна была впервые появиться на людях в сопровождении официального жениха. Её эта обязанность совсем не прельщала. Хоть бы жених опоздал, что ли…


Ордынцев опаздывал почти на два часа. Он мысленно представлял себе гневный взор будущей тёщи и надменно вздернутый подбородок Надин. Но что он мог сделать? Не объяснять же, что нужно было помочь Афоне отогнать на почтовую станцию экипаж. Дмитрий хотел сам убедиться, что его помощник действительно справится с ролью ямщика, и только побывав на станции и лично предупредив смотрителя, что тот отвечает за успех дела головой, Ордынцев успокоился. Быстро натянув свежую рубашку и фрак, он отправился на Тверскую в дом невесты. По дороге Дмитрий перебрал кучу оправданий, но ничего умнее, чем беготня за подарком, так и не придумал.

«При алчности этой девицы упоминание о подарке должно всё уладить, – предположил он, вспомнив великолепную роскошь жемчужных серёг. – Если Надин из-за денег связывалась с мужчинами и попалась на зуб шантажисту, она должна знать цену подобным вещам».

Коляска остановилась у дома Чернышёвых, Дмитрий отдал цилиндр лакею и прошёл в гостиную. Там он застал целую компанию. В платье цвета топлёных сливок Надин казалась настоящей принцессой. Глаза её сверкали, на щеках цвел акварельный румянец, а улыбка сбивала с ног, и всё это предназначалось отнюдь не жениху – рядом с её креслом, мило болтая, красовался статный брюнет.

Невеста заметила Дмитрия, пошепталась с кавалером и поспешила навстречу жениху.

– Добрый вечер, ваша светлость, – беззаботно сказала она. – Если вы готовы, мы можем сразу идти.

– Простите за опоздание, я искал для вас свадебный подарок и потерял счёт времени, – заученно сообщил Ордынцев.

– Не беспокойтесь, – отмахнулась его невеста, как видно, пропустившая слова о подарке мимо ушей. – Мы с сестрой только на днях познакомились с дальним родственником, бароном Шварценбергом. Наши матери – троюродные сестры. Алекс специально приехал из Вены на коронацию нового государя. Давайте, я представлю и вас.

Вблизи барон оказался ещё интереснее, чем издали. Дмитрий оценил безупречную фигуру и открытое лицо с блестящими ореховыми глазами. Да, этот австрияк был опасным соперником! Ордынцев любезно с ним поздоровался и заметил:

– Мы, похоже, уже безнадёжно опоздали к княгине Зинаиде.

– Ничего страшного. К Зизи можно прийти в любой час, – вмешалась Надин.

Она взяла жениха под локоть, барон Шварценберг предложил одну руку старой графине, а другую – заалевшей от смущения Любочке, и все они отправились к соседям. Надин оказалась права: хозяйка встретила опоздавших гостей на пороге музыкального салона, она взяла Марию Григорьевну под руку, а молодёжи посоветовала:

– Начали играть вальс – это последний танец, а потом будет ужин. Танцуйте!

Ордынцев обнял талию своей невесты, Надин вздохнула и, поймав мелодию, мечтательно прикрыла глаза. Дмитрию из вредности захотелось вернуть её к реальности.

– Вам понравилось платье? – громко спросил он.

– А?.. Платье… – как будто проснулась Надин, она подняла глаза, и жених увидел в них лукавые огоньки. – Платье хорошее, но вы могли бы и не тратиться, у меня не меньше двадцати совершенно новых бальных туалетов. Одним больше, одним меньше – какая разница?

Она наслаждалась своим ехидством. Это было так заметно, что Дмитрий расхохотался и, всё ещё смеясь, спросил:

– Вас никогда не учили говорить «спасибо»?

– Меня няня учила всегда говорить правду, я так и поступаю. А в чём дело? Что-то не так? Вы, наверное, отдали за платье много денег? Так вас обманули! Если вы заплатили более двухсот рублей, то это досадно.

Наряд стоил гораздо дороже, и Дмитрий не сомневался, что невесте это прекрасно известно. Она разыгрывала целое представление, лишь бы вывести его из равновесия своими «шпильками». Но и он уступать не собирался:

– Не беспокойтесь. Платье отдали за четверть цены, – отозвался Ордынцев, – его никто не хотел брать.

– Слишком дорогое?

– Да нет – обычное рядовое платье, просто залежалось. Но у вас их больше двух десятков, одним больше – одним меньше. Какая разница?..

Похоже, Надин не ожидала от него такой наглости. Не зная, что делать, она прикусила губу, но её выручила княгиня Волконская, позвавшая гостей в столовую. Ордынцев взял свою невесту под руку. Они шли рядом, и он поглядывал сверху вниз на тонкий профиль и чёрные ресницы. Красотка явно приуныла. Что же у неё пошло не так? Дмитрий усадил невесту за стол и только хотел сесть рядом, как Надин вспомнила, что позабыла свой веер в одной из ниш музыкального салона.

– Пошлите за ним слугу, пожалуйста, – попросила она.

Дмитрий огляделся в поисках лакея, но все они уже встали за спинками стульев гостей. Чем связываться с чужой прислугой, лучше сходить самому. Ордынцев предупредил об этом Надин и отправился в музыкальный салон. Резная безделушка нашлась быстро, он взял веер и вернулся в столовую. Гости ещё продолжали рассаживаться, и мимо его невесты как раз шествовала одна из пар. Проходившая дама из-за спинки стула наклонилась к уху Надин и что-то ей сказала. Дмитрию показалось, что плечи невесты дернулись, как от удара, а дама, как ни в чём не бывало, двинулась дальше. Когда та, обходя стол, повернулась, Дмитрий просто оторопел: с его невестой шепталась Ольга Нарышкина. Ну, теперь жди беды… Ордынцев ни секунды не сомневался, что его любовница сделала какую-то пакость.

Глава двадцать третья

Злосчастное письмо

Любовница жениха поучала её на глазах у полусотни гостей. Какое унижение!.. От стыда Надин хотелось провалиться сквозь землю. Господи, пусть только никто не догадается о её чувствах!

– Он всегда будет принадлежать только мне… – прошептал ей в ухо насмешливый голос.

Сказано это было пренебрежительно, и Надин впервые в жизни показалось, что она – ничтожество. Это было так неожиданно, что она растерялась и смолчала. Ей бы хоть минутку, и она придумала бы достойный ответ, но соперница проплыла мимо и теперь была недосягаема.

– Что-нибудь случилось? – спросил у Надин жених. Ордынцев положил рядом с её тарелкой веер и теперь ждал ответа.

Этот простой вопрос прозвучал для Надин, как звук боевой трубы. Хватить терпеть унижения! Больше она никому не позволит взять над собой верх: ни Ордынцеву, ни этой… Надин гордо вскинула голову и сердечно ответила:

– Нет, всё хорошо. Я просто задумалась. Наверное, это неправильно, что я такую кучу дел свалила на вас и не помогаю в свадебных хлопотах.

Она светло улыбнулась и впервые глянула на Ордынцева так, как обычно смотрела на своих ухажёров. Надин давно отрепетировала перед зеркалом вид очаровательной заинтересованности и прекрасно осознавала, что сейчас её глаза сияют мягким светом, а улыбка чуть приподнимает уголки губ, делая лицо нежным и милым. Наверное, ей следовало бы стать актрисой, ведь, даже применяя свои излюбленные хитрости, она не притворялась, а просто умела вызывать в себе нужный настрой, а сейчас и впрямь была нежной и сердечной. Но другая, сидящая внутри, Надин будто со стороны глядела на добрую красавицу и придирчиво отслеживала её слова и поступки – не давала взять фальшивую ноту. Эта же внутренняя Надин пристально наблюдала за женихом. Он неё не укрылось, что Ордынцев оторопел, он явно не ожидал увидеть свою невесту такой милой, но и сопротивляться не смог. На его лице расцвела улыбка, а в глазах мелькнула благодарность.

– Спасибо! Я, похоже, уже справился, – ответил он. – Но всё равно приятно, что вы предложили помощь.

– Ну, а как же иначе? – синие глаза изумлённо распахнулись, – ведь это касается нас обоих. Пусть мы загнаны в этот брак обстоятельствами, но тем более должны помогать друг другу. Теперь ваши заботы станут моими, а дела вашего семейства будут не менее важными, чем моего собственного, – в голосе Надин было столько тепла и внимания. Наконец она нанесла последний удар в сердце своего жениха: – Расскажите мне о своей матушке. Я слышала, как о ней говорила Зизи, та считает княгиню Ордынцеву великой женщиной.

Надин подогрела в себе чувство горячего участия и заглянула в глаза жениху. На его лице мелькнула благодарность, а потом он с нежностью и восхищением стал говорить о своей матери. Надин поддакивала, восторгалась, пела дифирамбы талантами княгини Татьяны, причём не кривила душой, а просто играла. Вот так это и делается: шажок, ещё шажок… Надин неумолимо продвигалась к заветной цели – сердцу жениха. Она ещё не знала, зачем ей это нужно, но делала. Это упоительное ощущение напоминало ей танец канатоходцев. Один шаг – хорошо, второй – ещё лучше.

Надин глянула на соперницу и успела заметить гримасу откровенного раздражения, исказившую безмятежный лик княгини Ольги – той, похоже, не нравилась оживлённая беседа князя Ордынцева с невестой.

«Ещё поглядим, чей он будет», – мстительно подумала Надин и стала искать новую тему для разговора, но её жених замолчал, а потом с сомнением заметил:

– Похоже, что мы выбрали крайне неудачное место для моих семейных воспоминаний: за ужином, да ещё в гостях, – это, пожалуй, неуместно. Давайте поговорим о насущных проблемах. Вашим посажённым отцом будет граф Кочубей, а кто будет держать ваш венец?

– Барон Шварценберг – он родственник, и маме будет приятно, – отозвалась Надин… Ну, а кто будет шафером у вас?

– Мне удалось договориться с Веневитиновым, он – мой четвероюродный брат по отцу. К тому же он – хороший, светлый человек.

– Прекрасный выбор! – подтвердила Надин и нашла взглядом молодого поэта, сидевшего, как всегда, рядом со своим кумиром – княгиней Зизи.

– А из гостей вы решили пригласить только новоявленного графа Чернышёва с супругой? – уточнил Ордынцев. От него не укрылась гримаска отвращения, мелькнувшая на подвижном лице его невесты.

– Я бы с удовольствием обошлась без компании «добрейшего дядюшки», но мать с бабушкой настаивают, ведь Александр Иванович – нам родня. Мама боится, как бы не пошло разговоров, – призналась Надин. – К тому же супруга Чернышёва – очень достойная женщина. Она всегда хорошо относилась и ко мне, и к сёстрам.

Ордынцев незаметно перехватил инициативу. Теперь он сам выбирал темы и при этом изящно острил, а уж льстил невесте просто безбожно. Его глаза стали мягкими, а обворожительная улыбка грела душу. Надин не верила собственным глазам! Жених просто обольщал её!

«Неизвестно ещё, кто здесь умнее и искуснее», – призадумалась она и решила держать ухо востро. Да и вообще, не пора ли исчезнуть?

Слава богу, ужин подошёл к концу, и, как только хозяйка поднялась из-за стола, Надин объявила:

– Проводите меня к бабушке. Нам пора домой. Если вы завтра не слишком заняты, то можете навестить нас.

– Конечно, – с готовностью согласился Дмитрий, поискав взглядом старую графиню и Любочку. Те как раз приближалась к ним в компании барона Шварценберга.

Они простились с хозяйкой и отправились по домам. На улице уже во всю хозяйничала свежая сентябрьская ночь. Надин вздрогнула в ознобе и поплотнее стянула шаль на открытых плечах.

– Мерзнете? – тихо, чтобы не услышала старая графиня, шепнул ей жених, и с интонацией искусителя добавил: – Может, вас обнять? По-моему, мы как раз подошли к той стадии ухаживаний, когда это уже возможно.

Надин порадовалась, что они с Ордынцевым идут последними, и никто не заметил, что она шарахнулась от жениха, как от чумы.

– Я не заметила никаких стадий! – огрызнулась она.

Ордынцев даже не потрудился скрыть иронию:

– А чем же мы с вами так долго занимались за столом?

– Мы просто разговаривали, – упрямо прикидываясь дурочкой, возразила Надин.

Добравшись до крыльца родного дома, она оставила старую графиню прощаться с мужчинами, а сама, лишь кивнув, нырнула внутрь и утащила за собой сестру.

– Куда ты так спешишь? – удивилась Любочка.

– Я просто устала от пикировки с женихом…

– Так, может, не нужно выходить за него? Если он уже сейчас тебе в тягость, что же будет потом?

– Поживем – увидим. Я не привыкла пасовать перед трудностями, а князь Ордынцев – не самая большая из них.

Надин проводила сестру до дверей её комнаты и с облегчением ушла к себе. Она безмерно устала. Эта дуэль с женихом истощила все её силы. Надин упала в кресло и прикрыла глаза, ей не хотелось даже шевелиться. Хлопнула дверь – это вошла Стеша. Решив, что хозяйка спит, горничная принялась тихо скатывать с её руки перчатку.

– Я не сплю, – заметила Надин, не открывая глаз.

– Ой, а я думала, что вы так и задремали, не раздеваясь! – воскликнула Стеша. – Там вам письмо недавно принесли, дворецкий отдал конверт мне, сказал – вам в руки передать.

– Что за письмо? – удивилась Надин и тут же догадалась: – Наверно, от Веры. Давай скорее!

Но её постигло разочарование: имя на конверте было нацарапано грубым почерком малограмотного человека. Надин сломала печать. Письмо оказалось коротким и не оставляло никаких сомнений в чувствах написавшего его человека:

«Надежда Александровна, вы считали, что сумеете меня обмануть и я не узнаю о вашей свадьбе с Ордынцевым. Сообщаю, что вы сильно просчитались и станете жалеть об этом до конца жизни. Я описал князю все ваши проступки и отправил ему письмо одновременно с этим. Так что теперь вашу семью ждёт вечный позор, а что сделает с вами жених – решать ему».

Подписи не было, но она и не требовалась. Перед глазами Надин встало оплывшее лицо Ивана Печерского. От ужаса она застонала.

– Что с вами? – испугалась Стеша. – Плохие вести?

Голос служанки отрезвил Надин. Чем в обмороки падать, лучше действовать! Надо спасать положение. Как всегда, в минуты опасности её захлестнула отчаянная смелость, и Надин приказала:

– Стеша, брось эти дурацкие перчатки и беги на конюшню. Скажи, чтобы заложили коляску, и ждите меня во дворе, я выйду через четверть часа. Только шума не поднимай, ведь бабушка ещё не заснула. Выезжать будем через боковые ворота, чтобы она, не дай бог, из окна не выглянула.

– Как скажете, барышня, – пробормотала оторопевшая горничная.

Стеша кинулась выполнять поручение, а Надин застегнула поверх платья длинную тёмно-синюю тальму и натянула старую шляпку-капор. У конюшни её уже ждала коляска. Взлохмаченного кучера явно только что подняли с постели. Увидев молодую хозяйку, он хрипло спросил:

– Куда едем, барышня?

– На Неглинную, – отозвалась Надин, – к дому князя Ордынцева.


Ордынцеву новый знакомый откровенно понравился. Александр Шварценберг оказался умным и интересным собеседником. У дома на Моховой, где на время коронации остановился барон, Дмитрий тепло пожал ему руку и напомнил о завтрашнем венчании. Шварценберг пообещал обязательно быть и вышел из экипажа.

Дмитрий остался один. Мысли его тут же унеслись к главному делу. Он так и не решился сказать Афоне, что женится на девушке, которую они видели рядом со шпионом. Просто язык не поворачивался объяснять бесхитростному моряку причину этого брака, да к тому же в глубине души Ордынцев надеялся, что это так и останется его личной тайной и в расследовании не всплывёт. Как бы ни ошибалась Надин, судьба уже наказала её за сомнительное поведение, превратив в объект шантажа. Если бы она призналась, Дмитрий сам бы помог этой дурочке. Какие откровения со стороны молодой барышни могли бы поразить взрослого мужчину? Да никакие! Всё можно было если не извинить, то хотя бы понять.

Коляска свернула на Неглинную, Ордынцев привычно поискал взглядом серый фасад своего дома, и предчувствие беды испортило ему настроение: около подъезда он увидел чужую коляску. Кучер подрёмывал на козлах, значит, его хозяин, а вернее, хозяйка, уже давно находилась в доме. Ордынцев повернул ключ в замке и вошёл, навстречу ему кинулся Данила.

– Ваша светлость, там вас дама ожидает. Она постучала в дверь. Я открыл. Дама и говорит, что вы скоро приедете, а она пока тут побудет.

– Я знаю, – кивнул Ордынцев, – ты ложись спать, я сам её выпущу.

– Да мне чего уж ложиться, часа через два светать начнёт. Я тут на диванчике прикорну и с рассветом на Солянку поеду. Как увижу, что Печерский к нашему Афанасию Ивановичу в экипаж сел, так вернусь.

– Ну, как знаешь, – согласился Дмитрий. Он с сомнением глянул на узенький полосатый диванчик между двумя колоннами. – А то шёл бы к себе в спальню – два часа, но поспал бы с толком.

– Нет, мне и здесь хорошо, – отмахнулся Данила и начал укладываться.

Он уронил голову на подлокотник и тут же закрыл глаза – похоже, что и уснул мгновенно. Подумав, что только в детстве всё так легко и просто, Ордынцев с тяжёлым сердцем пошёл в гостиную. Там его ожидала настоящая беда. Он не звал к себе Ольгу, более того, он не хотел её видеть, но его любовница в приглашениях не нуждалась, и сегодняшний вечер не стал исключением. Дмитрий распахнул дверь и остолбенел – его гостья сидела в кресле у камина, вот только была она совершенно нагой, если, конечно, не считать за одежду широкое рубиновое ожерелье.

– Ну и что ты стал в дверях? – как ни в чём не бывало, осведомилась Ольга.

– Поражён открывшейся картиной! Почему ты решила, что можешь устраивать в моём доме такие представления?

– Ты пятнадцать лет позволяешь мне это, с чего бы я должна перестать? – надменно выгнув бровь, отозвалась Ольга, но тут же подобрела, заластилась: – Мой дорогой, не нужно ссор, я хотела подарить тебе свадебный подарок. Радуйся, пока ты ещё свободен!

Она поднялась и шагнула к Ордынцеву. Её тугие груди с крупными тёмными сосками покачивались в такт шагам, и Дмитрий ощутил, как острое предвкушение разогнало кровь, а следом пришло возбуждение. Подарок оказался запретным и непристойным, но он так искушал!.. Женщина обняла, прижалась к нему всем телом. Острый и пряный запах кружил Дмитрию голову. Ольга замурлыкала, словно большая кошка:

– Мой дорогой, я вся истомилась. Я не могу больше ждать…

Она припала к губам Ордынцева, а её ловкие пальчики сновали по его пуговицам. Привычная игра захватила обоих: две-три минуты – и Дмитрий переступил через сброшенную одежду. В глазах Ольги сверкнуло ликование: она победила – любовник сдался на её милость. Осталось последнее – превратить его в раба. Княгиня опустилась на колени, и… острая интимная ласка лишила Ордынцева остатков разума. Безумное возбуждение превратило его кровь в сгусток огня, ещё мгновение – и любовница возьмёт верх. Дмитрий смял в кулаке её черные локоны и потянул вверх. Женщина поднялась с колен, он увидел томную поволоку на её глазах и услышал частое дыхание страсти.

Князь увлёк Ольгу на ковёр и, раздвинув коленом ноги, вошёл в теплые глубины женского тела. Вожделение гнало его вперёд. Дмитрий усилил натиск. Низкие стоны Ольги пришпорили его. Любовница выгнулась дугой, сливаясь с Дмитрием в последнем порыве. Мгновение – и она завибрировала в волнах экстаза. Ордынцев ещё успел подумать, что Ольга – великолепная самка, может, лучшая из всех, что ему попадались, а потом… улетел к звездам.

…На мгновение Ордынцев забыл, где и с кем находится, но ему об этом напомнили:

– Господи, как же это было прекрасно! – зазвучал у его уха полный истомы голос. – Обещай, что мы никогда не расстанемся. У тебя ведь ни с кем нет такого, как со мной, и никогда не будет…

Всё-таки Ольга была неисправима. В момент наивысшего единения, когда они были одним целым, она лезла к нему со своими капризами. Дмитрий скатился с её тела и сел рядом. Словно протрезвев, он поглядел на любовницу. Да, её тело казалось безупречно-стройным, а округлая грудь с острыми сосками ещё нерожавшей женщины могла свести с ума кого угодно, но в Ольге не было главного: она совершенно не нуждалась во взаимности и любила в этой жизни только себя.

Ордынцев поднялся и накинул на плечи рубашку.

– Вставай и одевайся, – предложил он, – нам нужно поговорить.

– Ты должен пообещать мне, что всегда будешь моим, – капризно протянула Ольга.

Любовница вновь оказалась рядом и закинула руки ему на шею. Дмитрий разомкнул её объятия, поднял с ковра свои панталоны и натянул их, а потом начал собирать женские вещи. Платье, нижние юбки и корсет оказались раскиданными по всей комнате, это было даже к лучшему – по крайней мере, Ордынцев выиграл пять минут до неприятного разговора, а в том, что объяснение будет тяжёлым, сомневаться не приходилось. Протянув Ольге корсет, Дмитрий спросил:

– Тебе помочь?

– Да уж, зашнуруй. Снять его я ещё смогла, а надеть точно не получится.

Дмитрий занялся сложным делом шнурования корсета и не услышал, как от двери гостиной прошелестели по направлению к вестибюлю лёгкие шаги.

«Хватит на сегодня приключений», – решил Ордынцев, завязав последний узел на шнуровке.


«Всё! С меня хватит», – поняла Надин. От двери, за которой пряталась так долго, она тихо шагнула в темноту коридора и на цыпочках побежала в вестибюль.

С самого начала было понятно, что Надин решилась на отчаянную авантюру, но то, что вышло на самом деле, оказалось мерзким и очень обидным. Её жених накануне свадьбы развлекался с любовницей!

Надин сразу поняла, что Ордынцев в доме не один, ведь у его дверей стояла коляска. Лошади, свесив морды, дремали, а кучер откровенно храпел на козлах.

Что же делать? Возвращаться обратно? Но ведь Печерский сам подтвердил, что отправил жениху письмо. Если у князя гости, ему наверняка не до писем. Надо спросить у слуг, а там видно будет…

Надин приказала Стеше ждать её в экипаже, а сама поднялась на крыльцо и постучала. Открыл ей заспанный паренёк, вернее, даже мальчик. Глаза его были полузакрыты, а голос – хрипл.

– Вам кого? – просипел мальчик.

– Я приехала к князю, – решительно объявила Надин и, мягко подтолкнув маленького слугу, вошла в полутёмный вестибюль. В подсвечнике на столе у окна горела лишь одна свеча. Этот одинокий фитилёк освещал то, за чем приехала Надин: у когтей бронзовой птицы, распростёршей крылья в основании подсвечника, лежал конверт с неопрятной коричневой печатью. Его явно ещё не вскрывали. Рука сама потянулась к письму, но Надин тут же опомнилась. Рядом с ней стоял мальчик, и каким бы сонным тот ни был, кражу он заметил бы обязательно.

– Его светлость с другой дамой в гостиной, она ещё не уехала, – всё так же хрипло сообщил мальчик и с надеждой поглядел на диван, откуда его подняла поздняя гостья.

– Ты ложись, – тут же сообразила Надин, – я дорогу знаю, сама дойду. Князь с дамой ждут меня.

Она двинулась в ту строну, куда указывал мальчик. Юный слуга тут же с готовностью рухнул на свой диван. Надо было всего лишь подождать пять минут, потом взять конверт и выскользнуть за дверь, но любопытство толкало Надин вперёд.

«Я только проверю свои догадки», – разрешила она себе и подкралась к открытой двери гостиной.

То, что она там узрела, поразило Надин в самое сердце. Её обнаженный жених застыл посреди комнаты, а перед ним на коленях ползала голая женщина. Это зрелище было отвратительным и в то же время притягательным. Надин не понимала, какое из чувств сильнее, но она не могла оторвать глаз от обнажённой пары. Внутри разлилось странное тепло, и она вдруг поняла, что увиденное больше не отталкивает, а наоборот, притягивает. Надин даже показалось, что какая-то тёмная внутренняя сущность, о которой она и не подозревала, с жадностью глядит на запретные игры обнажённых любовников.

Ее жених за волосы поднял женщину с колен, и та прильнула к Ордынцеву, а потом они оба рухнули на пол. Дмитрий подмял любовницу под себя.

«Вот так это и бывает», – поняла Надин.

Она не могла отвести взгляд от смуглого мужского тела, нависшего над белоснежным телом женщины. Нарышкина оказалась безупречной красавицей, но гордая светская дама куда-то исчезла, на ковре стонала и извивалась великолепная самка, а её любовник, похоже, упивался ею. Надин услышала женский стон, следом – хрип Ордынцева… и наступила тишина.

«Пора уходить», – мелькнула спасительная мысль и тут же исчезла, задавленная любопытством. Надин так и осталась за полуоткрытой дверной створкой.

Первой заговорила княгиня Ольга. Она затеяла объяснение – требовала от своего любовника обещания, что они никогда не расстанутся. Неужели он даст ей слово? Надин показалось, что её не просто унизили – её размазали, втоптали в грязь. Ордынцев не спешил с ответом, но Надин поняла, что не сможет услышать подобное обещание. Просто этого не вынесет. Она кинулась обратно в вестибюль. Там, на узеньком диванчике, посапывал во сне маленький слуга. Стараясь идти тихо, Надин подошла к столику и в бледных отсветах догорающего фитиля разобрала на конверте имя князя Ордынцев, выведенное знакомым корявым почерком. Она сунула письмо за корсаж и оглянулась на спящего мальчишку. Тот ничего не видел и не слышал. Надин открыла дверь и сбежала с крыльца. Ну что ж, дело сделано, теперь можно и не суетиться.

Глава двадцать четвёртая

Княгиня Ордынцева

Вот уж поистине – суета сует!.. Весь дом был на ногах с раннего утра: одевали невесту. Графиня Кочубей командовала, Любочка подавала ленты и шпильки, а бабушка встречала восторженными «ахами» каждый поворот головы Надин – и только Софья Алексеевна глядела на дочь и тихо плакала. Графиню уговаривали все по очереди, но толку не было, в итоге домашние сдались и оставили её в покое.

За полчаса до отъезда в церковь Надин объявила, что готова. Теперь уже все признали, что, настояв на венчании в материнском платье, она приняла верное решение. Простой, словно греческий хитон, фасон, очень удачно подчеркивал стройность её фигуры, а теплый, чуть желтоватый от времени цвет шёлка оттенял яркость глаз и черноту густых кудрей. Надин даже снизошла до подаренной женихом фаты.

– Милая моя, как же ты хороша!.. – всхлипывала Софья Алексеевна. – И сердце у тебя золотое, ты достойна самого лучшего мужчины на свете.

– Вот его-то она сейчас и получает, – твердо сказала графиня Кочубей. – Дай ей немного времени, Софи, и твоя дочь обязательно это поймёт.

– Мамочка, не нужно плакать. Я делаю самую блестящую партию, это признают все, а остальное – вопрос времени, – в очередной раз попросила Надин.

Она уже приготовилась развить свою мысль, когда раздался аккуратный стук в дверь и заглянувший в спальню дворецкий сообщил:

– Подарок от его светлости князя Ордынцева!

Стеша забрала у дворецкого большой квадратный футляр и протянула коробку своей хозяйке.

– Откройте, пожалуйста, – адресуясь к женщинам, попросила Надин. Сама она не хотела никаких подарков от предателя – даже не представляла, как сможет посмотреть в глаза этому человеку.

– Я открою, – предложила графиня Кочубей, забрала футляр из рук горничной и откинула крышку. – Вот это да! Какая красота…

На малиновом бархате таинственно мерцали изумительной красоты серьги. Множество жемчужин, вплетённых в тонкий мавританский орнамент, переливались призрачным лунным светом. Любопытство подтолкнуло Надин, и она шагнула вперёд, заглянув под крышку. Серьги, величиною почти с ладонь, были так хороши, что она не сумела сдержать восхищение:

– О! – вырвалось у нее, но, не желая сдаваться, Надин тут же капризно добавила: – Хотя не знаю, пойдут ли они мне…

Означают ли надетые серьги капитуляцию? Надин повернулась к зеркалу и надела подарок. Преображение оказалось мгновенным – серьги опустились почти до плеч, она повернула голову, и жемчужины медленно качнулись под черными локонами. Надин была ослепительно-хороша, горда и недоступна. Что ж, вполне подходящий образ для венчания. Она залюбовалась собой и не устояла:

– Я оставлю серьги.

– Ну, и замечательно, – откликнулась графиня Кочубей, – забирай букет, пора ехать.

Надин взяла из рук сестры крохотный букет и вдруг обернулась к матери:

– Мама, пожелайте мне везения, а всё остальное я добуду сама.

Софья Алексеевна вновь всхлипнула, но всё-таки смогла сказать:

– Помоги тебе Господь, дорогая. Пусть тебе повезёт в браке.

– В первый раз вижу такую невесту, – шепнула Мари Кочубей на ухо старой графине, – помяните мое слово, не пройдёт и полугода, как муж будет делать всё, что она захочет.

– Я даю год, – прошептала в ответ Румянцева, – и то потому, что знала его бабку и отца – оба были людьми с характером, а у нашего жениха ещё и материны задатки.

Софья Алексеевна взяла дочь за руку и повела к экипажу, Любочка подхватила край длинной фаты и понесла его за сестрой, а Мари Кочубей взяла под руку старую графиню.

– Поспорим? – тихо спросила она Румянцеву.

– Поспорим, – согласилась старая графиня. – Ставлю мою табакерку с портретом императрицы Екатерины против твоих рубиновых серег.

Женщины переглянулись – и дружно расхохотались: в способностях Надин они не сомневались. Осталось только обвенчать её с Ордынцевым.


Согласится ли Надин венчаться? Ответа на столь мудрёный вопрос Ордынцев не знал. Эта девчонка выкинула такое, что он уже не понимал, как теперь поступить – то ли самому застрелиться от стыда, то ли выпороть Надин.

Выпроводив Ольгу после нежданного свидания, Дмитрий уже закрывал дверь на ключ, когда услышал сонный голос Данилы:

– А барышня тоже уехала?

– Какая барышня? – не понял Ордынцев. – Здесь была только княгиня.

– Нет, после вас ещё барышня приехала, велела мне ложиться спать и сказала, что сама дорогу найдёт.

– Тебе, наверное, это приснилось. Не было никакой барышни…

– Ничего не приснилось, – упорствовал парнишка, – красивая такая барышня – глаза синие, а волосы чёрные. Да мы её видели – с тем типом.

– Ко мне никто не приходил, – тихо ответил Ордынцев, и холодный пот выступил у корней его волос. Если Данила говорил правду и его невеста добралась до входа в гостиную – то было понятно, почему она не решилась войти…

– А письмо вы уже забрали? – вдруг вспомнил мальчик, – вон там, на столике лежало.

– Нет, я не забирал. Что за письмо? – уже ничему не удивляясь, поинтересовался Дмитрий.

– Не знаю. Для вас письмо, посыльный вечером принёс.

Конверта нигде не было. Если Данила не ошибался, а Ордынцев уже успел понять, что толковый мальчишка никогда не врёт и ничего не выдумывает, то похоже, что Надин знала о существовании письма и сюда приехала именно за ним.

Надежда на то, что его невеста, взяв конверт, сразу покинула дом, казалась эфемерной. Но ведь это – катастрофа! Неужели девчонка наблюдала за ним и Ольгой?..

– Господи, только не это! – взмолился Ордынцев. Да как же он после такого сможет смотреть Надин в глаза? Легче сбежать и не встречаться до конца жизни.

Стыд в его душе смешался с яростью. Неужели у неё хватило наглости?! Ни одна приличная барышня не стала бы этого делать. Она просто испугалась бы. Ордынцев знал, что уговаривает сам себя, может, другая и струсила бы – но только не Надин. Эта девица не боялась встречаться с последним отребьем, неужто её могла испугать интимная сцена? Но ему-то что теперь с этим делать? Пойти к невесте и спросить, не подглядывала ли она за его совокуплением с любовницей?..

Дмитрий весь день метался, как тигр в клетке. Он всё никак не мог собраться с мыслями, но вечером, к собственному удивлению, кое-как очухался и попытался разобраться в случившемся. После раута Надин явно никуда не собиралась, она сбежала, не дождавшись, пока отъедет его коляска. Что могло изменить её решение? Что-то, случившееся в доме. Возможно, она получила известие или письмо.

Почва вновь затвердела под ногами Ордынцева. Он точно знал, что ему прислали письмо и этот конверт исчез вместе с Надин. Кто мог написать им обоим? Ответ напрашивался сам собой. Его невесту шантажировал Печерский. Девушка отказалась выполнить требования негодяя, и тот осуществил свою угрозу, сообщив о её неблаговидном поведении жениху. Скорее всего, мерзавец написал об этом Надин, и та примчалась к Дмитрию, чтобы объясниться. Нарвавшись в гостиной на интимную сцену, она вернулась в вестибюль, украла злополучное письмо и уехала.

Так получается, что они теперь квиты? Он знает о Печерском – она знает об Ольге. Теперь любой из них может посчитать себя пострадавшей стороной и разорвать помолвку, и, если невеста откажется от венчания, значит, так тому и быть.

Весь день Ордынцев провёл, как на иголках, ожидая унизительного письма, однако никто и ничего ему не прислал, и он в конце концов вздохнул с облегчением. Утром приехал шафер Веневитинов, тот с сочувствием посмотрел на непривычно взбудораженного Дмитрия и принялся утешать его рассказами о волнении других женихов перед свадьбой. Кончилось всё тем, что они прибыли в храм Святого Дмитрия Солунского задолго до венчания. После томительного ожидания наконец-то появились гости: племянницы старой графини – Алина, Полина и Евдоксия. Их сопровождал Александр Шварценберг. Ещё четверть часа спустя прибыли генерал-лейтенант Чернышёв с супругой. Дмитрий всех их поприветствовал и в свою очередь выслушал положенные поздравления. Время шло, разговоры иссякли, словно обмелевший в жару ручей, а его невесты по-прежнему не было.

«Надин решила бросить меня у алтаря, – понял Дмитрий. – Расчёт понятный – чтобы позору было побольше». Ордынцев в изнеможении закрыл глаза, но вдруг с хор грянула венчальная «Гряди голубица». Он уставился на дверь. Под руку с графом Кочубеем в храм вошла Надин – и это была самая красивая женщина, виденная им в жизни.

Ордынцев шагнул ей навстречу. Надин поражала: в ней не было скромности и целомудрия других невест, она лишь для вида опиралась на руку посажённого отца, а на самом деле шагала легко и уверенно. Невеста не надела подаренного им платья – на ней был простой, как греческий хитон, старинный наряд. Зато он увидел блистающие под чернью волос крупные жемчужные серьги. Это сочетание простоты и роскоши казалось языческим, как будто ему навстречу шла не московская барышня, а древняя богиня.

«Диана-охотница», – вдруг вспомнил Дмитрий. Такие же сила и грация и такая же божественная красота были у статуи, которую он когда-то видел в Виндзорском замке. А ведь он всегда это чувствовал. Жаль, что осознал только сейчас.

Граф Кочубей подвел невесту к жениху и, улыбаясь, отступил в сторону. Дмитрий протянул руку, и теплые пальцы легли в его ладонь. Он сжал их и осмелился посмотреть в лицо Надин, та не отвела глаз, глядела с вызовом. Он не смог разобрать, что таилось в этом взгляде. Но теперь это стало уже неважным. Главное свершилось – она пришла!

«Всё потом», – приказал себе Ордынцев и встал рядом невестой у аналоя. Главное сейчас – обвенчаться!..


…Обвенчаны! Гости осыпали князя и княгиню Ордынцевых восторженными поздравлениями. Софья Алексеевна была единственной, кто плакал, все остальные дамы радостно обнимали новобрачную, а мужчины с воодушевлением пожимали руку Дмитрия. Наконец все расселись по экипажам, и свадебный кортеж покатил вниз по Тверской. Дмитрий бросил взгляд на свою застывшую в уголке кареты новобрачную и спросил:

– Вы ни о чём не жалеете?

– Нет, – коротко ответила Надин.

Она не стала продолжать фразу, и Дмитрий мгновенно понял, о чём думала его молодая жена, но, разрази его гром, он просто не мог об этом говорить. Как вообще можно обсуждать то, что случилось в гостиной?.. Он смог только признать:

– Для меня холостая жизнь осталась в прошлом, в церкви я был честен.

– Надеюсь, – после долгого молчания выдавила из себя Надин и опять застыла.

Тяжелая пауза всё разрасталась, наливалась чернотой обид, и, спасая их робкий диалог, Дмитрий попытался заговорить о другом:

– Вы не стали надевать мой подарок – значит, вам и впрямь не понравилось платье.

– Дело не в этом, – с готовностью откликнулась Надин, – просто вы же знаете о примете, что жених не должен видеть платья невесты до свадьбы. Я хотела надеть ваш подарок на бал к герцогу Девонширскому.

– Так оно вам всё же понравилось?

– Да, оно мне очень идёт, – признала Надин и улыбнулась.

Что за улыбка – как солнечный лучик! Может, у них всё ещё сладится?.. Осмелев, Дмитрий предложил:

– Давай звать друг друга по именам и на «ты». Решишься?..

– Я попробую, – пообещала его жена и после паузы добавила: – Дмитрий.

– Спасибо, Ди, – обрадовался Ордынцев. Он сам не ожидал, что назовет её так – но имя само слетело с губ. Ведь жена стала для него Дианой-охотницей, но как это объяснить, он и сам не знал. Не рассказывать же ей о древней статуе в Виндзорском замке. Вдруг она сочтет это глупым мальчишеством? Впрочем, Надин ни о чём не спросила, и он промолчал. Жена вела себя так просто и искренне, что к Дмитрию вернулась надежда. Может, их драматические коллизии остались в прошлом? Он даже скрестил пальцы (не дай бог, сглазит такое везение).

За окошком экипажа появились серые стены и мраморные пилястры дома Ордынцевых. Кучер развернул экипаж к крыльцу, а лакей поспешил распахнуть дверцу.

– Добро пожаловать, – сказал Дмитрий жене.

Вслед за их экипажем подъехали кареты гостей, и сияющий, как новый самовар, дворецкий провёл всех в украшенную цветами столовую.

Гости отдали должное искусству французского повара из ресторана «Яр», запили угощение изрядным количеством «Вдовы Клико», и за праздничным столом воцарилось искрометное веселье. Даже генерал-лейтенант Чернышёв оказался на удивление любезным, а Софья Алексеевна наконец-то перестала плакать и теперь нежно улыбалась молодожёнам.

По сигналу Ордынцева лакей отворил двери большой гостиной, превращённой в танцевальный зал, и оркестр заиграл вальс.

– Это ты придумал сделать его первым танцем? – удивилась Надин. – Я ждала сначала полонез, потом мазурку.

– Я ведь просил тебя оставить мне вальс на балу в Благородном собрании. Вот и захотел получить долг.

– А ты всегда требуешь расчёта по долгам или хоть изредка прощаешь своих должников?

– Только не в этом случае!

Ордынцев вывел жену на середину зала и обнял. Теперь он имел право прижать её к себе, и, к его радости, Надин не отстранилась, ему даже показалось, что она сама прильнула к нему. Дмитрий кружил жену, вдыхал аромат роз из её свадебного венка, и сейчас хотел только одного – чтобы музыка не кончалась, а он не размыкал объятий.

Шафер тоже захотели потанцевать с новобрачной, потом Надин пригласил барон Шварценберг, её мужу оставалось лишь наблюдать за тем, как грациозно скользит она по паркету. Дмитрий даже с трудом вспомнил, что кроме личного счастья существует ещё и выстраданное дело, которому уже отдано несколько месяцев. Нет, так нельзя! Надо вернуться с небес на землю… Ордынцев подошел к графу Чернышёву и тихо сказал:

– Ваше высокопревосходительство, у меня есть к вам особо конфиденциальное служебное дело. Я прошу вас принять меня завтра утром, часов в десять, если вам удобно.

– Для молодожёна вы собираетесь проснуться слишком рано, – развеселился генерал-лейтенант, и Дмитрий вдруг понял, что тот уже изрядно пьян.

Стараясь не испортить себе праздник, Ордынцев просто уточнил:

– Вы будете в своём доме на Солянке?

– Вы знаете, где я живу? – удивился Чернышёв, а потом вяло махнул рукой: – Ладно, приезжайте в десять, но к полудню я должен быть в Кремле.

– Мне хватит получаса, – заверил его Дмитрий и вернулся на своё место.

Наконец гости стали прощаться. Подали экипажи. Стоя на крыльце, Ордынцев с нежностью смотрел, как Надин машет вслед коляске, увозящей её мать и сестру. Неужели чудо всё-таки свершилось и синеглазая Диана-охотница стала его женой? Он обнял Надин за талию и тихо спросил:

– Пойдём наверх?

Надин поняла. Она не ответила, лишь молча кивнула. Дмитрий довел её до парадной спальни, где хозяйку уже ждала переехавшая в новый дом Стеша, а сам отправился в свою комнату. В последний раз развесил он в полупустой гардеробной свою одежду. Завтра все вещи нужно будет перенести в смежную с жениной спальню. Дмитрий затянул кисти на поясе бархатного халата и, сжигаемый нетерпением, поспешил к Надин.

Жена ждала его в постели. Свечи в люстре уже потушили, и в спальне горел ночник. Он подсвечивал тонкий профиль Надин. Её плечи казались золотистыми, длинные кудри чёрными спиралями разметались по взбитым подушкам, а глаза в мягкой полутьме стали тёмными, глубокими омутами. Жена была так хороша, что в это даже невозможно было поверить.

Дмитрий присел с ней рядом. Надин заметно волновалась. Ничего… её страхи уйдут, ведь он будет очень нежным и терпеливым. Дмитрий потянулся к губам жены, но Надин вжалась в подушки и с ужасом прошептала:

– Я не могу. Мне кажется, что нас здесь будет трое…

Глава двадцать пятая

Скандальные разоблачения

Трое в постели!.. В брачную ночь… Застрелиться, что ли?

Тьма за окном казалась такой же непроглядной и чёрной, как тоска в душе Дмитрия. Он сидел на подоконнике распахнутого настежь окна в своей холостяцкой комнате. Ползущие из сада сырость и холод, как ни странно, приносили облегчение. По крайней мере, Дмитрий чувствовал, что жив. Это было всё-таки легче, чем жуткое – чуть ли не до воя – отчаяние, накрывшее его в первые часы после визита в спальню жены.

Самым ужасным оказалось то, что Надин, зная о его связи с любовницей, решилась на венчание и даже хотела супружеских отношений, но так и не смогла перебороть брезгливость и отвращение. Разум его молодой жены подсказывал ей одно, а сердце требовало другого. Но если с разумом можно было договориться, объяснив все выгоды и преимущества, то с сердцем это было немыслимо – оно либо принимало человека, либо нет. Сердце жены не приняло Дмитрия, и он сам был во всём виноват.

Ордынцев застонал. Всё его нутро скрутило так, что аж перехватывало дыхание.

«Что делать?.. Как быть? Это ведь крах», – стучало в висках.

Может, просто поговорить с Надин? Объяснить, что связь с Ольгой ничего для него не значит? Почему он не сделал этого сразу? Впрочем, какой разговор, когда она шарахнулась от него, как от чумного.

Дмитрий давно замерз, но так и остался сидеть на подоконнике. Тусклое пятно луны лишь угадывалось за тучами, а звезд не было вовсе. Сама природа надела траур по разбитым надеждам и несбывшимся мечтам князя Ордынцева. Что же делать? Умолять жену о прощении, вымаливать ласки? Это невозможно! Проще всего было уехать – да хотя бы в Петербург. В конце концов, в Москву Дмитрий прибыл с заданием, а шпиона так ещё и не поймал. Надо утром объясниться с Чернышёвым и уехать. Оставить жене денег, и с глаз долой…

Так потянуло домой – в Севастополь или в любимый Кореиз. Можно ведь просто притвориться, что в жизни ничего не изменилось. Закончить со шпионом и уйти в море. Вот где он всегда был королем! Ордынцеву так мучительно захотелось оказаться на палубе своего «Олимпа», что он даже закрыл глаза и представил бесконечную, пронизанную солнцем лазурь, услышал шум парусов и перекличку матросов, бегущих по вантам. Господи, что бы он сейчас ни отдал, лишь бы оказаться на капитанском мостике!..

Скорей бы уж утро… Дмитрий соскочил с подоконника, по очереди зажёг свечи во всех канделябрах, и чёрная, промозглая тьма отступила перед теплым янтарным светом. «Пусть и в мою жизнь тоже войдёт свет. Пора открыть двери разуму, это обычно приводит к успеху», – размышлял Дмитрий.

Он взял лист, разделил его пополам, написал сверху фамилию Печерского и стал выписывать в одну колонку предположения, а в другую – уже известные факты. Постепенно у Дмитрия вызрел окончательный план разговора с военным министром. Слишком уж острой была нынешняя ситуация: шпион подобрался к важнейшим сведениям о российской армии, ведь именно к Чернышёву стекались все доклады по военному ведомству, а Печерский ходил у генерал-лейтенанта в ближайших помощниках.

«Впрочем, планы планами, а ещё надо будет посмотреть, как сложится беседа, – прикинул Ордынцев. – В крайнем случае можно и Данилу предъявить (вот, мол, свидетель имеется). А мальчик перескажет Чернышёву весь разговор связника со шпионом».

Претворяя свой план в жизнь, Ордынцев посадил Данилу в экипаж, и они отправились на Солянку.

– Ты всё помнишь, ничего не забыл? – во время пути спросил Дмитрий, и его юный помощник ещё раз слово в слово повторил свой прежний рассказ.

Коляска натужно проползла по крутой улочке вдоль монастырской стены и свернула в засаженный жасмином сад, ещё мгновение – и она остановилась у крыльца длинного двухэтажного дома с высоким мезонином. Семья Чернышёва занимала его левое крыло, построенное над палатами двухсотлетней давности, здесь бросались в глаза сводчатые потолки и маленькие, забранные в частые переплёты окошки.

«Наверняка и комнаты здесь угрюмые – тёмные и низкие», – предположил Дмитрий и скоро убедился, что не ошибся. Слуга провёл его в большую мрачную комнату с белёным сводчатым потолком. Вскоре появился и генерал-лейтенант. Любезно улыбнувшись гостю, Чернышёв поинтересовался:

– Доброе утро, князь. Что за дело могло привести ко мне новобрачного в столь ранний час?

– Ваше высокопревосходительство, я нахожусь на службе, и мои частные дела могут подождать, – отозвался Ордынцев. – Адмирал Грейг прислал меня сюда с определённой миссией: я должен выявить и обезвредить шпиона вражеской державы.

– Да что вы? – развеселился Чернышёв. – Какое же я имею к этому отношение?

– Дело в том, что этот шпион – ваш ближайший помощник, граф Печерский.

Александр Иванович издевательски хмыкнул:

– Не смешите меня. Печерский – болван, у него не хватает соображения даже на примитивные вещи. Этот человек не может сложить два и два, а вы заявляете, что он является шпионом. Да на такое дело мозги нужны!

– Возможно, что Печерский хорошо прикидывается или выбрал для себя простейший путь, когда и ума особого не нужно: он просто ворует бумаги. В пакете, привезённом его связным в Одессу, лежали документы, украденные в Адмиралтействе. Там были описания севастопольских кораблей, а также дислокация укреплений и характеристика размещённых в них частей.

Чернышёв задумался. Он-то знал, что Ордынцев попал в точку: именно с проверки документов по Севастополю начал Александр Иванович свою ревизию в Адмиралтействе, и его первый доклад, сделанный государю, был о Черноморском флоте, но говорить об этом настырному моряку Чернышёв не собирался. Вместо этого он предложил Ордынцеву рассказать о деталях расследования. К его удивлению, тот не стал скрытничать, а рассказал всё как есть. Закончил князь пересказом скандального разговора между шпионом и его связным.

«Какая у этого Ордынцева получается складная картина, – размышлял между тем Александр Иванович. – Хотя… о чём теперь волноваться? С генерал-лейтенанта Чернышёва взятки гладки, он от Печерского избавился. Надо же, как вовремя!» Александр Иванович даже порадовался своему везению. Он теперь знал, что надо делать. «Настырный морячок ждёт ответа? Что ж, пожалуйста. С нашим удовольствием!» Генерал-лейенант сочувственно улыбнулся визитёру и изрёк:

– Видите ли, в чём дело – вы пришли не по адресу. Печерского мне очень сильно рекомендовал наш новый шеф жандармов. Я не сомневаюсь, что мой бывший помощник работает на Бенкендорфа. Как говорится, наушничает – в деталях излагает все подробности моей службы и личной жизни. Я смотрю на такие вещи трезво: если не он, так этим займётся кто-нибудь другой. Но я устал от глупости Печерского и отправил этого болвана обратно в Петербург: хотел вернуть его Александру Христофоровичу, пусть найдёт кого-нибудь поумнее. Так что вы опоздали. Шпион у меня больше не служит, разбирайтесь теперь с Бенкендорфом.

С намёком, что аудиенция окончена, Чернышёв поднялся. Он позвонил в колокольчик, и в дверях, как по мановению волшебной палочки, возник одетый в чёрное усталый немолодой чиновник.

– Принесли, Костиков? – осведомился генерал-лейтенант. – Кладите на стол, я ещё раз посмотрю доклад и тогда уже поеду к государю.

Ордынцев понял, что его выпроваживают. Он попрощался и вышел. Чернышёв явно хотел переложить свою вину на плечи шефа жандармов. В любом случае прямых улик у Дмитрия не было, и ему оставалось лишь одно: ехать в Петербург и добывать неопровержимые доказательства. Расстроенный неудачным визитом, он двинулся по коридору к выходу.

– Ваша светлость, – окликнул его сзади тихий голос, – погодите немного.

Дмитрий обернулся и увидел, что за ним спешит усталый штатский из кабинета военного министра.

– Вы простите меня за настойчивость, но я услышал конец вашего разговора с его высокопревосходительством, – тихо, почти шёпотом сказал Костиков. Он помялся, но, как видно, решившись, продолжил: – Дело в том, что Печерский перед отъездом украл из моей комнаты написанный к сегодняшнему дню доклад. Я не стал поднимать шум, а восстановил документ заново по черновым записям. Я думаю, мерзавец надеялся, что я не смогу это сделать, и граф меня выгонит. К тому же Печерский подбросил мне в комнату хозяйкины драгоценности. Хорошо ещё, что я сразу их обнаружил и с помощью горничной её сиятельства вернул на место.

– Вот как! И чему был посвящён доклад? – уточнил Дмитрий.

– Военным поселениям. Я подробно описывал их дислокации, количество людей, имущество и вооружение.

– Ценные сведения для того, кто работает на врага, – признал Ордынцев и поблагодарил: – Спасибо, что предупредили меня, буду знать, что искать.

– Это ещё не всё, – затравленно оглянувшись по сторонам, прошептал чиновник, – я ведь тоже слышал тот разговор, как и ваш мальчик. Печерский и его гость стояли под окнами моей комнаты. Я не решился сообщить об этом его высокопревосходительству. Не знал, как он к этому отнесётся. Но раз вы ему рассказали, я, наверно, сегодня же вечером доложу о том, что слышал.

Какая удача – нашёлся новый полноценный свидетель! Вот уж нежданно-негаданно… Ордынцев с надеждой спросил:

– Я могу рассчитывать, что вы под присягой дадите показания на графа Печерского?

– Конечно, ваша светлость! Это мой долг, – согласился Костиков, и Дмитрий успел заметить радостный блеск его глаз.

«Печерский – дурак, походя наживает себе врагов, – понял Дмитрий. – Этот незаметный чиновник с радостью поквитается с сиятельным негодяем, а если бы у того хватило ума не подбрасывать драгоценности, Костиков, может, и промолчал бы».

Ордынцев попрощался с новым союзником и вышел. В пронизанном солнцем маленьком садике золотым ковром лежала на газонах опавшая листва, на клумбе роняли лепестки осенние цветы. Коляска по-прежнему стояла у крыльца, кучер дремал на козлах, но Данилы в экипаже не было. Ордынцев с недоумением огляделся и тут же увидел, как мальчик вынырнул из зарослей жасмина у чугунной решётки. Он поманил Дмитрия к себе.

– Что это за представление? – удивился Ордынцев.

– Тише, ваша светлость, там окно распахнуто, ещё услышат, – шепнул Данила, потянув его за собой.

Они прошли вдоль чугунной ограды, отделявшей сад от улицы, и добрались до стены флигеля. Окно там действительно было открыто, и за ним разговаривали двое. Низкий мужской голос Дмитрий слышал впервые, но зато женский он не спутал бы ни с каким другим. Во флигеле наедине с таинственным мужчиной что-то обсуждала Надин.


Надин прекрасно осознавала, что потерпела жуткое, сокрушительное поражение. Такое случилось с ней впервые, и чёрное, как деготь, и такое же мучительно липкое чувство отвращения к себе просто изводило ее. Это сильно напоминало зубную боль: от неё тоже нельзя избавиться, а с ней – ни заснуть, ни бодрствовать. Вот ведь позор какой! Соперница бросила ей вызов – а Надин в этой борьбе проиграла. Что на неё нашло? Одна фраза – и она навсегда потеряла мужа, а ведь Дмитрий так подходил для этой роли: умён, красив, с явным характером. Если коротко – настоящий мужчина.

Прошло уже столько часов, но Надин по-прежнему беспрестанно вспоминала ужасную сцену: муж наклоняется к её губам, чтобы поцеловать, в его глазах цветёт нежность, а следом вспыхивает желание. А она?.. В полушаге от победы Надин сама всё испортила…

«Я всегда знала, что преуспею в любом деле, так что нечего раскисать, – приказала она себе. – Нужно пережить случившееся, а потом начать всё сначала». Эта простая мысль утихомирила боль, стало легче дышать, сотрясавшая тело мелкая дрожь постепенно затихла. Очень хотелось уснуть, чтобы наутро проснуться и вновь стать прежней, но не вышло. Надин так и пролежала, свернувшись комочком, до самого восхода. Зато под утро пришло решение. Оно было простым и разумным: надо понравиться собственному мужу. Надин считала себя умной и интересной, ей оставалось только донести эту правду до Ордынцева, а уж выбор тот пусть делает сам.

Как говорится, лучшее – враг хорошего! Надо начать с чистого листа, – словно и не было ни Нарышкиной, ни сцены в гостиной. Надо считать, что ей просто понравился красивый моряк, и Надин хочет его приручить.

Вечером Ордынцев собирался представить её обществу как свою жену, и это был отличный случай, чтобы произвести настоящий фурор. Хватит ныть! Пора вставать и начинать бороться. Сегодня утром Надин должна забрать купчую на новую усадьбу, а к вечеру стать первой красавицей на балу. Задача была не из простых, но тем ценнее окажется победа.

Надин дождалась Стешу и послала её на разведку. Час спустя горничная донесла, что Ордынцев вместе с Данилой отбыл из дома. Путь был свободен. И Надин отправилась к поверенному.

– Ну что, готовы купчая и выписка? – спросила она у Жарковича прямо с порога.

– Да, ваше сиятельство, пожалуйте, – откликнулся поверенный, доставая из стола свернутые и перевязанные тесьмой плотные листы с гербовыми печатями. – Вы распорядились оформить покупку усадьбы на имя графини Любови Александровны, так я и сделал. Изволите посмотреть?

Поверенный разложил бумаги на столе, и Надин быстро пробежала глазами строчки обоих документов. Всё получилось как нельзя лучше. Вот он и появился у неё в руках – ещё один кирпичик в фундамент благосостояния семьи. Радость окрасила румянцем щёки Надин, а её улыбка засияла подобно солнцу.

– От всего сердца благодарю вас, – сказала она поверенному. – Пожалуйста, если появится ещё какой-нибудь интересный заклад, дайте мне знать. Я пока остаюсь в Москве, только теперь буду жить в другом месте.

Надин записала на листе свой новый адрес и простилась. Пряча под шалью бумаги, она прошла к выходу, но, когда её провожатый распахнул дверь, Надин обомлела. На крыльце стоял её муж, и выражение его лица не сулило ни ей, ни Жарковичу ничего хорошего.

– Познакомь меня со своим поверенным, дорогая, – любезно сказал он и, не дав жене заговорить, представился сам: – Я – муж Надежды Александровны, князь Ордынцев.

Глава двадцать шестая

Полный крах

Ордынцев молча сидел в полутьме кареты рядом с женой и всё пытался понять, что же ему теперь делать. Он узнал тайну Надин: та приезжала в дом Коковцева, потому что им владела и была виновна лишь в одном – в неуёмном желании выправить финансовое положение семьи. Впрочем, разве это вообще можно хоть кому-нибудь поставить в вину? Дмитрия поразило и то, что усадьбу на Солянке его жена купила для младшей сестры. Надин оказалась смелой, умной и благородной, а он подозревал её чёрт знает в чём…

Жена тоже молчала. После объяснения, когда Надин пришлось выложить всё, она больше не проронила ни слова. Дмитрий бросил взгляд на её тонкий профиль и заметил, что Надин прикрыла глаза. Чёрные веера ресниц опустились на бледные щёки, его княгиня казалась до бесконечности усталой, похоже, ей тоже нелегко далась их вчерашняя ссора. Или это нельзя назвать ссорой? Ведь не было ни оскорблений, ни упрёков, просто жена дала понять мужу, что не может разрешить ему прикасаться к себе. Просто и непоправимо!..

Ордынцев уловил тихий вздох и, присмотревшись, понял, что жена заснула: она склонялась набок, а её голова свесилась на грудь. Он чуть-чуть пододвинулся, развернувшись так, чтобы Надин было удобнее, а потом обнял её и теснее прижал к себе. Теперь голова жены лежала на его плече, её тело было мягким и тёплым, а грудь плотно прижималась к его боку. Сейчас между ними не осталось преград, жаль только, что это ничего не меняло. Стоит ей открыть глаза, как Надин снова шарахнется от него, как от чумного.

Дмитрий коснулся щекой волос жены и вдохнул их запах. Если бы эта поездка оказалась хоть чуть-чуть длиннее, он был бы счастлив, но за окном промелькнули знакомые переулки, а потом карета свернула на Неглинную, ещё пара минут – и они доберутся до дома. Коляска, куда Дмитрий посадил горничную жены и своего маленького помощника, уже подъехала к особняку, и сейчас Данила ожидал на крыльце.

– Дорогая, просыпайся. Мы дома, – позвал Ордынцев.

Жена села и покрутила головой. На мгновение мелькнуло растерянное лицо ребёнка, но Надин тут же пришла в себя и вновь стала уверенной в себе и сильной.

– Как это я заснула? – удивилась она.

– Наверно, ты устала – слишком много впечатлений.

– Да, это уж точно, – согласилась Надин и, искоса поглядев на Дмитрия, уточнила: – Я правильно поняла, что ты разрешил мне заниматься моими коммерческими делами?

– Да, – подтвердил он. – Единственная просьба к тебе – приглашать поверенных к себе домой, а не ездить в их конторы.

– Спасибо, – обрадовалась Надин, – я думала, что ты будешь шокирован.

– Моя мать в одиночку управляла половиной Южного Урала и поставляла оружие русской армии, так что меня удивить трудно. А ты – молодец, хорошую комбинацию придумала.

Надин расцвела улыбкой, она, как видно, не ожидала похвалы и теперь просто сияла. Тоненькая ниточка доверия протянулась меж ними, и Дмитрий пытался сообразить, каким же должен быть его следующий шаг. Но жена спутала ему все планы. Она сослалась на желание отдохнуть перед балом, и ему пришлось проводить Надин до дверей спальни. Он поцеловал ей руку и ушёл к себе. Если б Дмитрий обернулся, то его решение уехать той же ночью подверглось бы сильному испытанию: жена смотрела ему вслед с сожалением. Она явно расстроилась оттого, что Ордынцев не сделал попытки зайти в спальню вместе с ней.


Карета Ордынцевых медленно двигалась в веренице экипажей к воротам большой и богатой усадьбы на Таганском холме. Её казна арендовала на время коронации для посланника английской монархии – герцога Девонширского. Надин с беззаботным любопытством юности высунулась в окно и разглядывала это невероятное столпотворение, а Дмитрий исподтишка наблюдал за ней.

Да, что уж греха таить, зрелище того стоило: Надин в своём «жемчужном» платье походила на сказочную принцессу. Её красота казалась совершенной, а весёлое оживление и мелькавшие в глазах огоньки, предавали ей невероятное очарование. Понимала ли это Надин? Бог весь…

После долгих мытарств экипаж наконец-то добрался до крыльца. Герцог Девонширский в ярко-красном с золотыми галунами мундире английской армии приветствовал гостей прямо у распахнутых дверей. Увидев Ордынцевых, он недоуменно вскинул брови и, пожимая Дмитрию руку, уточнил:

– Князь, вы сопровождаете графиню Чернышёву на мой бал?

– Нет, ваша светлость. Я сопровождаю княгиню Ордынцеву. Позвольте представить вам мою супругу.

Если герцог и удивился, то не подал вида. Он поцеловал руку Надин и сердечно сказал:

– Поздравляю вас со счастливым выбором, а вашего супруга с тем, что он женился на первой красавице Москвы.

Дмитрий поблагодарил герцога и провёл жену в зал. Здесь уже собрались несколько сотен гостей. Ордынцев по очереди здоровался со своими знакомыми и представлял им Надин как супругу. Со всех сторон к ним летели поздравления и пожелания счастья. К тому времени, когда прибыла августейшая семья, всё светское общество вовсю обсуждало интригующую новость о бракосочетании князя Ордынцева и Надежды Чернышёвой. Дмитрий как раз подвёл жену к Долли Ливен и её супругу-посланнику, когда в дверях бального зала под руку со своей матерью появился государь. Молодую императрицу сопровождал герцог Девонширский.

Царственное семейство медленно продвигалось внутри живого коридора. Император Николай приветствовал собравшихся. Он сердечно поздоровался с четой Ливен, с улыбкой кивнул Ордынцеву, которого помнил со времён их совместного пребывания в Англии, и собирался уже пройти дальше, но его остановила мать. Вдовствующая императрица поглядела на макушку присевшей в реверансе Надин и поинтересовалась:

– Князь, если я правильно угадала причину вашего соседства с этой молодой дамой, то вас можно поздравить. Вы обвенчались?

– Да, ваше императорское величество. Вчера Надежда Александровна стала моей женой, – почтительно сообщил Дмитрий.

– Очень похвально, – обрадовалась императрица. – Насколько я знаю, вопрос с приданым сестёр Чернышёвых как раз решён.

– Да, я подписал распоряжение, – подтвердил Николай Павлович и добавил: – Поздравляю, князь! Вы позволите мне пригласить вашу супругу на мазурку?

Дмитрий поблагодарил за честь, а польщенная Надин обольстительно улыбнулась.

Это оказалось лишь началом её триумфа. Полонез она танцевала с мужем, мазурку – с государем, вальс – с герцогом Девонширским, а потом уже не считала ни танцев, ни кавалеров. Надин стала истинной королевой бала и в глубине души даже не сомневалась, что сегодня затмила и молодую императрицу, а самое главное, она видела неприкрытый восторг в глазах Ордынцев. Вот она и вернула упущенную победу!..

Надин танцевала очередной вальс и через плечо кавалера глянула на то место, где оставила мужа. Он весь вечер простоял у колонны, наблюдая за ней. Дмитрий и теперь был там же, но только не один. Рядом с ним стояла высокая женщина в ярко-голубом платье и с такого же цвета шёлковой чалмой на голове. Но что это? Дмитрий положил руку на талию этой дамы и закружил её в вальсе. Счастье Надин растаяло, словно мартовский снег. С кем ещё мог танцевать её муж? Только со своей любовницей.

Надин даже не заметила, как закончился вальс. Очередной кавалер подвёл её к колонне и откланялся. Дмитрий вернулся почти сразу. Муж пытливо вглядывался в лицо Надин. Похоже, что он сразу всё понял, раз сказал:

– У нас произошёл деловой разговор: Нарышкина захотела выкупить обратно свой одесский дом, который так неосмотрительно продала моей матери.

– Да?.. – полувопросительно и совершенно равнодушно ответила на его тираду Надин и сменила тему разговора: – Царская семья уже покинула бал, я думаю, что теперь и простым смертным можно уехать.

– Как скажешь, – согласился Дмитрий, но уезжать ему не хотелось, и он спросил: – А ты больше не будешь танцевать? По-моему, у тебя сегодня был потрясающий успех.

– Не более, чем обычно, – пожала плечами Надин, – я к такому уже привыкла.

Она хотела донести до мужа, что давно считает себя королевой – была такой до него и будет после. В её жизни с появлением Дмитрия ровным счётом ничего не изменилось.

Всю обратную дорогу они молчали, а по приезде Надин сразу же ушла в спальню, где проворочалась всю ночь, так и не заснув.

Утро приготовило ей сюрприз: управляющий московскими имениями мужа передал ей большой кошель с деньгами. К золоту прилагалась короткая и невнятная записка. Князь Ордынцев сообщал супруге, что дела требуют его присутствия в столице.

Ну что ж, как говорится, что хотела, то и получила! Надин осталась в своём новом доме в гордом и удручающем одиночестве.

Глава двадцать седьмая

Конец шантажиста

Как же, оказывается, горько одиночество! Раньше Дмитрий даже любил его, почему же теперь возможность отдаться собственным мыслям и чувствам стала вдруг абсолютно ненужной? Он же хотел, чтоб в его жизни ничего не менялось. Можно считать, что так и получилось. Они с Надин обвенчались, но у них просто не было другого выхода. А теперь это ничего не значит… Умом Дмитрий понимал всё, но душа его ужасно болела. Единственным якорем, державшим Ордынцева на плаву, оставались мысли о деле. Как там справился Афоня? Что узнал в столице Щеглов?

Коляска въехала на окраину Петербурга. Вот, что никогда не менялось, так это здешняя погода. Всё было, как всегда: тяжёлые, почти чёрные тучи, сизый туман моросящего дождика и холодный ветер с залива. Впрочем, это оказалось даже к лучшему. Чтобы залечить душевные раны, нужны привычка и обыденность, а родной дом на Литейном – именно то, что нужно.

Дмитрий добрался наконец до своих комнат. Как же здесь было хорошо, и как всё напоминало о прежней, такой уютной жизни! Хватит ему валять дурака, пора вернуть самого себя, а значит, забыть Москву и тех, кто там живёт.

Князь глянул сквозь омытое дождём стекло на серый Литейный проспект. Вот он и добрался до Петербурга. Так что довольно уже приключений, надо собрать волю в кулак и довести начатое дело до успешного завершения.

Узнав у дворецкого, что Афоня отправился на Охту к Щеглову, Дмитрий решил ехать следом. Раз Паньков ещё сидит в Петербурге, значит, их подопечный на идею с ямщиком не клюнул. Мысли о деле уже захватила Ордынцева, и он, позабыв о собственной драме, стал продумывать новые возможности разоблачения шпиона. Жаль, что Афоня не сумел убедить Печерского. А может, всё не так плохо, просто тому ещё нечего отсылать своему турецкому начальству?

Вспомнился разговор с Костиковым. Чиновник ведь сказал, что украден доклад по военным поселениям. Печерский не станет рисковать и держать такие бумаги дома, он должен их переправить. Но тогда почему он медлит? Надеется договориться с Гедоевым? Но это, учитывая их взаимные угрозы, совсем маловероятно.

Коляска остановилась перед крыльцом охтинского участка. Ордынцев прошёл в кабинет пристава, где и нашёл обоих своих товарищей. Сам капитан сидел за письменным столом, а Афоня, по-детски свесив ноги, примостился на подоконнике. Увидев Дмитрия, оба просияли, и он понял, что сейчас его будут поздравлять с законным браком. Нет! Только не это! Только не поздравления, чёрт побери! Пресекая любые разговоры о своей женитьбе, Ордынцев сразу же перешел к делу:

– Пожалуйста, расскажите, как обстоят наши дела, – попросил он.

Его соратники переглянулись, но, видно, сообразили что к чему. Мгновенно перестроившись, Афоня доложил первым:

– Я довёз Печерского до Петербурга, угождал ему, как только мог, под ноги стлался и, похоже, всё-таки приглянулся его сиятельству. Он вскользь меня расспрашивал, могу ли я выбирать маршруты и приходилось ли мне ездить в Крым и на Кавказ. Я наплёл, что изъездил всю Малороссию и Бессарабию, а поехать могу, куда угодно, лишь бы деньги платили. Уже в столице, когда я Печерского около его дома высаживал, он велел мне через три дня к нему явиться. Срок истекает завтра, вот и узнаем, как мы сыграли партию.

Дмитрий вздохнул с облегчением: его молодой помощник не только отлично справился с выбранной ролью, но и преуспел.

– Мои ребята следят за домом Печерского, – вступил в разговор частный пристав. – Наш граф весь день никуда не выходит, лишь вечером в публичный дом на Охте выбирается, вот уже два дня как он там время проводит. Зайдёт, когда ещё светло, а выйдет на рассвете и бредёт пешком до своего дома. Ребята говорят, что он еле тащится, будто сил совсем нет.

– Обкуренный! – сказал Ордынцев и уточнил: – Вы за обоими следите?

– Пока графа не было, мы за Гедоевым следили, а теперь на Печерском сосредоточились. Если они снова встретятся, граф сам нас куда надо приведет, – объяснил Щеглов: – Людей на слежку за двумя людьми у нас не хватает. Ведь теперь круглосуточно смотрим.

А вот это уже было плохо! Вдруг они что-то упустят?.. Дмитрий расстроился.

– Не нарваться бы на сюрприз, – осторожно, чтобы не обидеть своих соратников, заметил он. – Вы, когда за Гедоевым следили, ничего интересного не видели?

– Скандалище у него с соседом вышел. У Конкина во дворе они и подрались, а разнимала их высоченная рыжая бабища, как оказалась, она в том же борделе работает, Неонилой зовут, – начал вспоминать Щеглов. – Кстати, Гедоев, как видно, под горячую руку так свою жену излупил, что она рожать принялась. Местную акушерку, принимавшую роды, мы потом ненавязчиво опросили, та подтвердила, мол, от побоев до срока всё и случилось. Восьмимесячным младенец родился, слабый, но выжил.

– А чего они с соседом не поделили? Может, эту Неонилу допросить?

– Уже сделано, – отозвался капитан. – Данила вновь со своим коробом в бордель наведался. Все девицы сбежались. Они меж собой болтали, а наш малец слушал. Оказывается, эта Неонила, пока мадам Аза после родов ещё не оправилась, всеми делами в доме терпимости заправляет. Она сама девицам рассказала, как хозяйкин муж подрался с купцом Конкиным из-за какого-то товара, да купец Гедоева отлупасил, о тот пошёл домой и избил жену. Теперь и мать, и дитя еле живы.

– Ну, а какой товар они не поделили – мы с вами знаем, – присоединился к разговору Афоня.

Зря они прекратили слежку с Гедоевым! Дмитрий всё больше беспокоился, нужно было исправлять ситуацию, и он предложил:

– Людей бы добавить! Я понимаю, что квартальных мало, так, может, у Данилы на чердаке моих слуг посадим, я отберу самых смышлёных.

– Неплохая мысль, – согласился Щеглов. – Пусть сидят на чердаке и не высовываются, а если Гедоев выберется из дома, идут за ним, не приближаясь. Потом нам расскажут, куда тот ходил, и мы узнаем всех перекупщиков гашиша, с которыми наш подозреваемый имеет дело.

– Договорились, – кивнул Ордынцев и обратился к Афоне: – Если всё сладится, как мы задумали, вас должны завтра отправить в Одессу с донесением о военных поселениях. Наш герой перед отъездом из Москвы украл доклад военного министра на эту тему.

Дмитрий пересказал собеседникам весь свой разговор с Костиковым.

– Как удачно, что у нас появился взрослый свидетель, – обрадовался Щеглов, – это совершенно меняет дело. Печерского уже сейчас можно арестовывать: найдем доклад, два свидетеля подтвердят, что слышали, как его шантажировал связник – и каторга нашему графу обеспечена.

– Не спешите, Пётр Петрович! Если завтра Афанасий получит из рук шпиона донесение и чётки, мы возьмём Печерского с поличным, а там можно замахнуться и на большее: подменить донесение и поставлять врагу ложные сведения.

– Вон куда вы метите… – протянул капитан. – Ну, насчёт шпионов вам, конечно же, виднее, но только моё дело охотничье – преступников переловить. Вот когда все они в тюрьму сядут, тогда вы игру с турками и затеете. Моё мнение простое: злодеи должны в кандалах идти по Владимирке.

Впервые Щеглов говорил так резко. Дмитрий его отлично понимал: служба – дело святое. Частный пристав должен был обезвредить и передать в руки правосудия всех преступников на своем участке. Но ещё в юности мать как-то сказала Дмитрию: «В любом деле, каким займешься, прежде всего найди лучшего из мастеров, и дай ему возможность работать, а уж ты свой интерес выкрутишь по его следам». Частный пристав Щеглов оказался тем самым лучшим из лучших, и раз он настаивал на своем, приходилось с ним соглашаться.

– Договоримся, Пётр Петрович! У нас с вами задание общее. Разберёмся, кто и что делать будет, – примирительно сказал Дмитрий и достал из кармана часы. – Когда ваши квартальные прибудут?

– Через полчаса Куров должен подойти.

Но частный пристав ошибся, квартальный влетел в дверь уже через минуту. Лицо его пылало, как факел, а глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

– Ваше высокоблагородие, там такое!.. – закричал он с порога.

– Что? – в один голос спросили все.

– Гедоева нашли на заднем дворе борделя. Мертвого – с ножом меж рёбер.


Интересно, неужто везде обитательницы борделей – такие дуры, или Азин публичный дом – исключение из правил и чисто случайно приютил под своей крышей полных идиоток?

Щеглов уже умаялся разговаривать с этими курицами.

Проститутки, как заведённые, твердили одно и то же: «Ничего не видели и не слышали» и, как по команде, просили вызвать к ним хозяйку.

– Мадам Аза вам сама всё расскажет. Здесь девушки просто работают, а больше ничего не знают, – на все лады повторяли они и скромно опускали глаза. Так что это? Глупость или заговор?

Афоню на всякий случай на допрос не взяли, уж слишком боялись провалить завтрашнее дело с «новым связником». На место преступления Щеглов и Дмитрий отправились одни. Под допросную они заняли небольшую комнату с круглым окошком под самой крышей. Девицы объяснили, что это – личный кабинет хозяйки. Щеглов расспрашивал местных обитательниц, а Дмитрий наблюдал и слушал. Впрочем, толку от этого было мало. Вот и сейчас очередная «мамзель» плакала и клялась в своём полном незнании всего и вся. Просто беда – натуральная потеря времени… Может, пока капитан допрашивает этих бестолочей, обыск сделать?

Дмитрий поднялся из-за стола и огляделся. Мебели в кабинете Гедоевой оказалось раз-два и обчёлся. Так что искать предстояло в комоде и в шкафу. Он взялся за дело. Находка не заставила себя ждать. В верхнем ящике комода лежала глиняная трубка. Она была пуста, но исходивший от неё характерный запах не оставлял никаких сомнений – здесь курили гашиш.

Дмитрий дождался, пока Щеглов отправит очередную ничего не слышавшую и не видевшую за дверь, и повернулся к капитану, демонстрируя трубку.

– Вот вам и гашиш, Пётр Петрович, – объявил он и предложил: – Нужно посмотреть, где здесь прячут запасы отравы.

Они вдвоём обыскали комнату и быстро нашли под кроватью железный сундучок. Он так же, как и трубка, издавал сильный запах и был так же пуст. Рядом с сундучком валялся сломанный навесной замок.

– У кого-то не было ключа, но ему очень хотелось покурить, – определил Щеглов. – Если вспомнить, что комната принадлежит Азе, то ключ, скорее всего, находится у неё. Кто-то нуждался в гашише, а женщина не явилась, поскольку в это время рожала, вот нетерпеливый гость и похозяйничал. Значит, остаётся вычислить того, кто сможет назвать нам имя курильщика. Мы с вами оба его знаем, поэтому наша задача – просто добиться подтверждения, а раз так, то пришло время побеседовать с Неонилой.

Капитан подошёл к двери и крикнул:

– Куров, давай сюда рыжую Неонилу!

В коридоре послышалась ругань, а следом в дверь влетела огромная, пышнотелая баба с ярко-рыжими волосами. Она злобно глянула на мужчин, но тут же опомнилась и заулыбалась ярко-красными губами.

– Что угодно господам? Есть девочки на любой вкус, или, может, выпить и закусить изволите?

– Мы не гости, – прервал её Щеглов, – нам в вашем борделе столоваться без надобности. Я буду задавать вопросы, а ты станешь отвечать, а иначе первая в крепость пойдёшь за причастность к убийству.

– Да почему же я?! – тут же завопила великанша. – Я ничего не видела и ничего не знаю.

– А вот эта песня сегодня не пройдёт! – гаркнул Щеглов. – Нам известно, как ты со своим любовником Конкиным весь гашиш, принадлежавший убитому, украла. Даже в этой комнате замок сломала, чтобы последнее выгрести.

– Да что вы говорите, барин? – побледнела Неонила. – Я Конкину никакая не любовница – так, ублажаю его, пока хозяйка не знает, он тайком мне деньги платит. Но про его дела я ничего не ведаю.

– Не ведаешь, а когда ты дерущихся мужиков во дворе у своего любовника растаскивала, тоже не знала, из-за чего побоище вышло? Это ты своим подругам безмозглым врать будешь, а я и так всё знаю. Гедоев гашиш привёз, вы с любовником его прибрали, не заплатив, и потом беднягу зарезали, чтобы и деньги, и товар себе оставить. Неизвестно ещё, кто из вас Гедоеву нож под рёбра всадил. Ты небось посильнее Конкина будешь, тебе удар нанести – запросто.

Женщина всхлипнула, в её глазах мелькнул страх.

– Да, помилуй Бог, ваше высокоблагородие, наговариваете вы на меня. Сроду я убийцей не была, да и чужого не брала. Я вам всё до капельки расскажу, что только знаю. Вы спрашивайте: я всё – как на духу, как перед святой иконой!

– Поглядим! Если поможешь убийцу найти, может, и выхлопочу для тебя послабление, – сказал частный пристав. Он сурово нахмурился и спросил: – Печерского знаешь?

– Да как же, он почитай каждый день приходит; раньше с девочками баловался, а теперь заберётся сюда, трубку, что ему хозяйка набьёт, закурит – и не выходит из комнаты.

– Печерский сколько вечеров подряд тут был? – уточнил капитан. – Ты не юли, мы и сами всё знаем, я проверяю твою честность.

– Не было его долго, а позавчера появился. У хозяйки для него трубка всегда в комоде приготовлена. В первый вечер граф своё курево нашёл, но вчера, когда пришёл, а трубка не набита, он такой скандал устроил. Орал, что поубивает всех, если мы ему курево не отдадим. Я ему русским языком сказала, что гашиш есть только у самой хозяйки, у нас ничего нету, тогда он как будто что-то вспомнил, под кровать полез и железный сундучок достал. Хотел открыть его, а там замок. Так он ящик комода, где трубка лежала, снова выдвинул, нож достал и начал петли на сундучке им поддевать. Ну, я поняла, что граф отвлёкся, и вышла из комнаты, а он здесь остался, но больше не шумел.

– Нож, говоришь? – заинтересовался Щеглов. – Каким он был, помнишь?

– Да чего помнить? Я его сколько раз видела… Хозяйка его здесь держала, говорила, что муж ей подарок с Кавказа привёз. Вроде из особенного булата нож этот сделанный, а ручка у него – серебряная с чернью.

– Вот видишь, милочка, ты и призналась, – потёр руки капитан, – именно такой нож Гедоеву под ребра и загнали. Ты это и сделала, больше некому, подучил тебя твой любовник, а ты и рада услужить.

Тут уж Неонила зарыдала в голос, и крупные, как всё у этой великанши, слёзы побежали по её красным щекам.

– Мамой покойной клянусь, не делала я этого!

– Ну, а кто тогда? Твой любовник Конкин? – продолжал давить Щеглов.

– Про Конкина не скажу. Не знаю. Только зачем ему хозяйкиного мужа убивать, если тот ему товар привозил? Конкин мне сам в подпитии хвастался, что с этого Алана огромные деньжищи имеет. Это Печерский сделал! Хозяйка ведь от него забеременела. Может, надеялась, что граф её содержать будет, да только, по мне, кто на гашиш запал – тот всё до последней нитки спустит, и толку от него – как от козла молока.

– Мало ли у графа незаконных детей, он ведь ничего не обещал этой женщине, разве не так? – скептически хмыкнул частный пристав.

– Так это понятно! Вот только хозяйкин муж обо всём узнал. Поэтому он и бил Азу смертным боем, та даже раньше срока родила. Слава богу, что и сама, и сынок выжили. Мадам однажды проговорилась, что муж грозился её любовника убить, да, видно, тот сильнее оказался, справился с хозяйкиным задохликом.

– Значит, ты утверждаешь, что ни ты, ни твой любовник к убийству не причастны? – задумчиво, как будто начиная ей верить, уточнил капитан. – К тому же ты предполагаешь, что любовник твоей хозяйки убил её мужа на почве ревности.

– Про Печерского не могу сказать, чтобы он хозяйку ревновал. Он с ней обращался, как с прислугой, – вспомнила Неонила, – а про мужа своего мадам Аза так и говорила, когда в первый раз избитая пришла: вроде Алан узнал про её любовника и пообещал того убить.

– Хорошо, будем считать, что ты помогла расследованию, – заявил Щеглов. – Иди к остальным женщинам – и головой мне отвечаешь, чтобы никто из борделя не сбежал! Гляди, чтобы все твои девицы на месте были, мне ведь донесли, что ты у хозяйки – правая рука.

– Врут, ваше высокородие, я – бедная девушка, – заныла Неонила, но при этом поспешила к двери. Там она нерешительно помялась и, подобострастно улыбнувшись, спросила: – Можно нам сегодня заведение открыть? Нам убыток терпеть никак нельзя.

– Как квартальные тело увезут – можете открывать, – разрешил Щеглов и строго прикрикнул: – Сама завтра утром ко мне в участок придёшь и девок своих приведёшь, запишем ваши показания! Чтобы все к девяти утра – как штык! Не опаздывайте.

Неонила заверила пристава, что они будут тютелька в тютельку ровно в девять и выбежала за дверь, а Щеглов обернулся своему напарнику:

– Похоже, что из здешних обитательниц мы выжали всё, что можно, забирайте трубку, а я возьму ларец. Пора нам встретиться с несчастной вдовой.

Глава двадцать восьмая

Бедная вдова

К дому вдовы Гедоева офицеры подъехали уже в сумерках. Им пришлось долго стучать в калитку. Наконец за забором послышались шаркающие шаги и раздражённый женский голос осведомился:

– Чего надо? Хозяина дома нет, приходите завтра.

– Открывайте! Полиция… Побыстрее там, иначе сломаем забор! – крикнул Щеглов.

– Ой, боже ж ты мой!.. – запричитали во дворе, грохнул засов, и калитка распахнулась. За ней маячила неопрятная старуха в чёрном.

– Где хозяйка? – осведомился частный пристав.

– Известно где, около дитяти, – огрызнулась бабка и махнула рукой в сторону дома. – Наверху она, ребёнка качает. Орёт, сердешный, благим матом. Небось не жилец.

– Веди нас к ней. Младенца заберёшь, а нам с хозяйкой поговорить нужно.

Злобно бубня себе под нос что-то нечленораздельное о полуночи и бедных детках, старуха повела незваных гостей в дом. Внутри он оказался полной копией соседнего, с той лишь разницей, что мебель здесь стояла неказистая, половиков на крашеных досках не было, и вообще, обстановка говорила скорее о бедности, чем о достатке.

– Не похоже, чтобы хозяин на гашише разбогател, – шепнул Дмитрию капитан Щеглов и тут же предположил: – А не курил ли он сам? А если ещё и на пару с женой, тогда на продажу у него мало оставалось.

– Может, поэтому он и хотел забрать у Конкина его часть привезенного? – так же тихо ответил Ордынцев.

Щеглов молча кивнул, потому что они уже добрались до низкой двери, ведущей в единственную комнату мезонина. За стеной надрывно плакал ребёнок. Старуха постучала и крикнула:

– Тут вас господа спрашивают…

– Мужа нет, приходите завтра, – ответил из-за двери женский голос и пригрозил: – Если не уйдёте, позову квартального.

– Не нужно так усердствовать, мы пришли сами, – заявил капитан и толкнул дверь.

Женщина – босая и в одной короткой сорочке – застыла посреди комнаты, прижимая к себе закутанного в шаль ребенка. На её лицо было жутко смотреть: оба глаза подбиты и затянуты огромными синяками, а на месте губ бугрилось скопище подсохших коричневых бляшек.

– Кто вас избил? Муж? – войдя в комнату, спросил Щеглов.

– Поскользнулась и упала с лестницы. Я ведь недосыпаю: ребёнок маленький и всё время плачет, – отозвалась Гедоева и уже тише уточнила: – Вы из полиции?

– Оттуда, – подтвердил Щеглов и опять вернулся к допросу: – Где сейчас ваш муж, знаете?

– Он ушёл, мне не ведомо, где он бывает и с кем встречается.

– Вот как? Даже если муженек пребывает в вашем собственном борделе?

– Я не делаю ничего дурного. Мои девушки – белошвейки. Все по закону, – отозвалась Аза. – Мне нужно кормить детей, я просто получаю доход.

– А как же ваш муж? Он разве детей не кормит?

– Алан занимается перевозками, а это оказалось делом не слишком выгодным, – объяснила женщина. Она передала служанке орущего ребенка и проводила уходящую старуху тревожным взглядом.

В комнате стало заметно тише, и частный пристав заговорил, уже не повышая голос:

– Ваш муж занимается доставкой и продажей гашиша, а это обычно приносит хорошие барыши. Так что не нужно прибедняться, мадам Аза.

Щеглов скроил откровенно брезгливую гримасу и отвернулся от женщины.

– Я побеседую с подозреваемой, а вы посмотрите в доме и в баню загляните, – предложил он Дмитрию.

– Хорошо, – согласился Ордынцев и заметил, как побледнела Аза.

Женщина вскочила со стула, куда опустилась лишь мгновение назад, и крикнула:

– Не пугайте детей! Скажите, что вы ищете, и я сама всё покажу.

– Мы ищем гашиш. Где вы его прячете?

– Муж не дает мне к нему даже прикасаться. Он держит кое-что для себя, а большую часть продает соседу. Своё он хранит в парной, там доски полатей снимаются, а под ними – тайник, про остальное спрашивайте у Конкина.

– Спросим и посмотрим, – пообещал Щеглов. – Только муженька вашего сегодня ночью убили, причём не где-нибудь, а у вас в борделе. Я так думаю, что это ваших рук дело. Закололи вы мучителя своего – и дело с концом.

– Я ни в чём не виновата, – перепугалась Аза и завизжала: – Детьми клянусь, я ни при чём! Господи, что же мне теперь делать, как жить?!

Она вцепилась в свои космы и завыла, как безумная. Этот низкий животный крик казался таким диким, да и вся эта растрепанная уродливая баба сильно походила на ведьму. Дмитрий отвернулся, лично у него Гедоева вызывала лишь чувство омерзения, но тут Щеглов стукнул кулаком по столу и крикнул:

– Молчать, пока я тебя в кутузку не упёк! Выдавай гашиш!

Женщина тут же смолкла, потрясла головой, как будто со сна, и принялась обуваться. Потом она закуталась в засаленный капот, взяла с подоконника свечу и вышла из комнаты. Мужчины двинулись за ней. Аза миновала двор и, нащупав на притолоке ключи, открыла дверь бани.

– В парной доски снимите, там всё и лежит, – объяснила она. Женщина остановилась в предбаннике, протянула Щеглову свечу, а сама устало опустилась на лавку: – Я пока здесь посижу… Три дня ведь всего как родила.

Сыщики зашли в парилку и убедились, что вдова сказала им правду: доски на полатях выдвигались так же, как и в кибитке Гедоева. Только вот тайник был пуст.

– Здесь ничего нет! – крикнул пристав и вернулся в предбанник. – Вы нас обманули.

– Да зачем мне это? – устало ответила вдова. – Не верите – ищите сами. Только я больше ничего не знаю. Что муж творил? Куда он гашиш дел? Может, уже всё сбыл. Соседа потрясите, тот лучше знает: у него давно с Аланом дела закручены. Ищите, а я пойду, мне ребенка кормить пора.

Она повернулась и вышла из бани. Щеглов в задумчивости потёр лоб и спросил Дмитрия:

– Ну, и что вы обо всём этом думаете?

– Похоже, что этот Гедоев был жуткой сволочью. Его смерти кроме нашего шпиона мог желать кто угодно – и собственная жена, и сосед, а возможно, и кто-нибудь из покупателей гашиша.

– Правильно. Только нож-то взяли из комода в борделе, а там соседа Конкина до сих пор не видели, его Неонила на дому обслуживает, – подсказал Щеглов.

– А если она сама принесла этот нож любовнику?

– Не сходится: Печерский вчера открывал им жестяной ларец, – парировал капитан.

– Мы это знаем только со слов самой Неонилы, – не сдавался Ордынцев, – она могла рассказать нам то, о чём договорилась с Конкиным.

– Да, в этом вы правы, – согласился капитан. – Значит, подозреваемых у нас стало четверо: Печерский, которого убитый шантажировал, жена, которую тот избивал, и Конкин со своей любовницей. Это если сбросить со счетов Булгари, поскольку тот остался в Москве и просто физически не мог прирезать шантажиста в Петербурге.

Да, список получался немалый. Конечно, Печерский оставался самым главным подозреваемым, но…

– Давайте проверять всех, – решился Дмитрий. – Нужно бы обыски сделать здесь и у соседа. Только как нам не насторожить Печерского? Он ведь на завтра встречу назначил с новым связником. Вдруг испугается и отменит передачу донесения?

– Да-а… – протянут Щеглов. Он долго что-то взвешивал, прежде чем предложил: – Конкин на моём участке – чистая язва. Он ведь своим зельем всю окрестную мразь приманивает. Ворованное тоже ему сбывают. Если мы его закроем – воздух чище станет. Сейчас на него дали показания две женщины. Не верить им у нас оснований нет. Обыщем дом Конкина и арестуем его по подозрению в убийстве Алана Гедоева. Печерский успокоится и станет действовать по намеченному плану, а когда вы с Паньковым добьётесь желаемого, я предъявлю шпиону обвинение в убийстве. Ну а у Конкина другие грехи всплывут, на каторгу ему точно хватит.

– Согласен!.. – обрадовался Дмитрий. – Командуйте, Пётр Петрович!

Кучера они послали за квартальными, а сами принялись за обыск дома Гедоева. Как и сказала хозяйка, ничего интересного они не нашли. В доме не оказалось ни гашиша, ни денег, ни драгоценностей, в нём вообще не было ничего ценного. Покойный торговец явно не шиковал. Две девочки, лицом сильно напоминавшие погибшего отца, испуганно жались в углу. Дмитрию стало тошно, и он заторопился:

– Ясно, что в доме ничего нет, посмотрим конюшню, и сразу можно идти к соседу.

– Попробуем! Только и в конюшне мы ничего не найдём, – отозвался Щеглов.

Капитан оказался прав. У Гедоева не было ничего, торговца гашишем можно было смело считать нищим.

На улице послышались голоса, и во дворе появились квартальные.

– Мы прибыли, ваше высокоблагородие, – отрапортовала Куров. – Что делать-то?

– Здесь мы закончили, перебираемся к соседу, – решил Щеглов. – Ты, Куров, иди к калитке да стучи как можно громче, а мы проберёмся через лаз в заборе и поглядим, куда Конкин бросится в минуту опасности – надеюсь, что он испугается и выдаст себя.

Куров двинулся к калитке, а остальные обошли баню и принялись искать проход в соседний двор. Две незакреплённые снизу доски обнаружил Дмитрий, он пролез сквозь дыру в заборе, за ним протиснулся Щеглов, а потом и остальные. Все они оказались в узком пространстве между оградой и баней Конкина.

– Фокин, ты стой здесь, а остальные – за мной, – скомандовал капитан. – Быстро к дому – и по окнам: смотрите, что здешний хозяин делать будет.

Уже стемнело, и вся команда безбоязненно перебежала двор, а потом рассредоточились под окнами. Конкин жил холостяком, и ему, как видно, в голову не приходило задергивать шторы. В большинстве окон было темно, но в том, к которому встал Ордынцев, колебался бледный отсвет незримой свечи. Куров загрохотал в калитку, и Дмитрий увидел, как в освещённую комнату вбежал могучий бородач в красной рубахе. Он метнулся к окну, и Ордынцев присел ниже уровня подоконника – спрятался. Тень бородача исчезла, и Дмитрий осторожно приподнялся. Заглянул в комнату. Конкин стоял на коленях рядом с голландской печью.

«Гашиш спрятан в печке или тайник устроен рядом с ней», – сообразил Ордынцев.

Согнувшись, он пробежал под окнами, встал рядом со Щегловым и рассказал об увиденном.

Капитан кивнул и нарочито громко скомандовал:

– Заходим в дом, если хозяин не откроет, двери и окна вышибаем!

Полицейские рванулись к крыльцу и забарабанили в дверь. Щеглова, как видно, услышали не только подчинённые, потому что дверь сразу распахнулась и на крыльцо выскочил хозяин дома.

– Не нужно ничего ломать, – заявил он. – Что вам понадобилось здесь среди ночи? Один раз вы уже всё осмотрели.

– Вы обвиняетесь в убийстве своего подельника и соседа Гедоева, – отозвался пристав. – Мы проведём в вашем доме обыск, а потом отвезём вас в участок.

– Я не убивал Алана. Зачем мне это? – сразу понизил тон Конкин.

– Вы не поделили с ним гашиш и прибыль от продажи этой заразы, – объяснил Щеглов. – У нас есть показания двух человек о том, как вы ссорились с Гедоевым из-за денег и гашиша. Советую вам выдать товар добровольно, ну и то, что на нём заработали тоже. И ещё оружие.

– Нет у меня ничего, – процедил сквозь зубы Конкин. – Алана я не убивал, гашиш в глаза не видел, да и денег у меня особых нет – застой в делах.

– Ищите, ребята, – велел Щеглов, – идите в ту комнату, где свеча недавно горела, там в печке посмотрите да рядом с ней.

Эти слова подстегнули Конкина. Он кинулся в глубь дома и попытался закрыть засов, но не успел, из коридора дверь отжали квартальные, они же скрутили беглеца. Уже через минуту Куров извлёк спрятанные в тайнике за печью холщовые мешки с завёрнутыми в тонкую бумагу брусочками гашиша.

– Ну, вот и всё, Конкин, можно ехать в каталажку, – заметил капитан и скомандовал: – Ребята, едем в участок! Улики забирайте, а этого орла не развязывать.

Через полчаса они заперли арестанта в участке, а Курова оставили его караулить. Прощаясь с Дмитрием, частный пристав сказал:

– Зайдёмте к нам – вы весь день на ногах, ни крошки во рту не было, а моя жена нас накормит.

– Благодарю, Пётр Петрович, но я уж лучше спать поеду.

Щеглов с пониманием кивнул, пожал Дмитрию руку и направился к дверям собственной квартиры, расположенной прямо над участком.

Ордынцев поехал домой. День измотал его, но и подарил удачу. Остался всего лишь шаг до успешного завершения дела. Дождаться бы! С этой мыслью Дмитрий упал на кровать и мгновенно заснул.

Глава двадцать девятая

Начало большой игры

Дмитрию снилось венчание. Прекрасная, как весна, Диана-охотница шла по храму под ликующий распев церковного хора. Она протянула ему руку, улыбнулась и вдруг заявила:

– Долго спите, ваша светлость! Мне в Одессу уезжать пора, а вы ещё не вставали.

Дмитрий ужаснулся: какая Одесса? Почему уезжать? Но вот сознание начало проясняться, и он открыл глаза. У кровати стоял Афоня, и его широченная улыбка не оставляла сомнений, что дело всё-таки выгорело.

– Неужто?! – спросил Ордынцев.

– Так точно, – щёлкнул каблуками Паньков и протянул Дмитрию увесистый, со всех сторон опечатанный конверт. Поверх он выложил чёрные деревянные чётки с пышной шёлковой кисточкой. – Извольте посмотреть.

Ордынцев скользнул пальцами по гладким бокам чёток и осмотрел конверт. На сургуче виднелся оттиск необычной печати: две переплетённые змеи обвивали высокий кубок.

– Вот ведь гадость какая, – оценил Дмитрий, – не дай бог, не найдём такую у Печерского – заказывать придётся.

– Не нужно ничего заказывать: отпарим письмо над самоваром, и аккуратно отделим печати острым ножом. Понадобится – слепки сделаем, а потом подклеим сургуч на прежнее место, – предложил Афоня.

– Тому, кто придумал, и карты в руки, – согласился Ордынцев и вернул конверт помощнику. – Я умоюсь, а вы пока расскажите мне о встрече с Печерским.

– Я приехал к нему чуть засветло, изображал, будто приготовился его сиятельство куда-то везти. Печерскому мое «тупоумие», как видно, понравилось, он соизволил отвести меня к себе в мезонин. Обстановка у него совсем убогая, так что шпион хоть и граф, но в деньгах точно не купается. Правда, когда дошло до поручения, он мне аванс аж в пятьдесят рублей серебром выделил и пообещал в два раза больше, если я привезу ответ на его письмо. Он объяснил, что чётки – опознавательный знак, по ним меня его адресат признает. Так что я еду в Одессу, на Итальянскую улицу, искать хозяина гостиницы по фамилии Сефиридис. – Афоня в предвкушении потёр руки и поинтересовался: – Ну что, вскрываем конверт?

– Конечно! Крикните там, чтобы нам самовар принесли.

Пока Дмитрий одевался, Афоня колдовал у самовара. Наконец он издал радостный возглас и, подцепив ножом последнюю печать, развернул конверт над столом. На зелёный бархат скатерти выпала стопка перевязанных шнуром листов и маленькая записка в несколько строчек. Паньков взял её и прочитал.

– Гляньте-ка, наш шпион учёл прежние ошибки, – определил он и протянул листочек Дмитрию.

В трех строках, написанных по-русски, излагалась просьба перевести оплату в драгоценные камни, а их, в свою очередь, помещать в корешки книг. Шпион предлагал спрятать камни в любом французском романе, а для маскировки добавить в посылку ещё несколько русских книг. В углу листочка красовалась подпись: «Менелай».

– Всё понятно – он рассчитывает на то, что вы по-французски не читаете и даже случайно не позаритесь на его гонорар.

– Он прав, я иностранных языков не знаю, – беззаботно согласился Афоня и протянул Ордынцеву перевязанную шнуром стопку. – Похоже на доклад о военных поселениях. Вон – так прямо и написано.

Дмитрий развязал узлы, пролистал объёмистый доклад и хлопнул Афоню по плечу.

– Поздравляю вас, да и себя тоже. Задача решена: мы взяли шпиона с поличным. Теперь дело за сильными мира сего. Торжества в Москве закончены, надеюсь, что Бенкендорф с Чернышёвым уже вернулись в столицу. Я забираю у вас это послание и еду к шефу жандармов, а вы, если хотите, можете отправляться к Щеглову, он как раз должен допрашивать арестованного Конкина.

Афоня согласился и поспешил на Охту. Дмитрий остался один. Ему предстоял трудный разговор, но это не пугало, а почему-то даже радовало. Он вновь узнавал себя прежнего – цельного, сильного и волевого.

Ну что ж, версию Чернышёва он уже слышал. Интересно, что теперь скажет по тому же поводу шеф российских жандармов? Дмитрий взял бумаги и отправился прямиком на квартиру генерала Бенкендорфа.


Александр Христофорович Бенкендорф вчитывался в очередной рапорт своего агента Печерского, и раздражение его разрасталась, словно чертополох в диком поле. О пребывании генерал-лейтенанта Чернышёва в Первопрестольной этот информатор сообщал форменную ерунду. Бенкендорф теперь прекрасно знал, кто бывает на музыкальных вечерах у супруги его соперника, что едят на его ужинах и сколько тот проигрывает в карты, но он даже не подозревал о реальных планах Чернышёва. Агент не стоил получаемого им вознаграждения. По чести сказать, он не стоил ни полушки. Жаль было тратить время на чтение его бредовых донесений.

«Пора избавляться от этого дурака», – понял Александр Христофорович. Он смял никчемную бумажку и бросил её в печку. Как удачно, что сегодня голландку впервые затопили после лета.

Его размышления прервал лакей, сообщивший о прибытии князя Ордынцева с письмом от адмирала Грейга.

– Господи, а морякам-то что от меня нужно? – изумился шеф жандармов.

Он распорядился пригласить визитёра, и в его кабинет вошёл незнакомый рослый офицер. Тот щёлкнул каблуками и поклонился.

– Чем обязан? – осведомился Бенкендорф. Тон его не сулил моряку ничего хорошего, намекая, что военным следует ездить к своему министру, а не к шефу жандармов, и тем более нечего беспокоить генерала на дому. Но офицер твёрдо выдержал недовольный взгляд Александра Христофоровича и сообщил:

– Ваше высокопревосходительство, я послан адмиралом Грейгом с очень важным и секретным поручением.

Он сделал паузу, как видно, ожидал вопросов Бенкендорфа, но генерал молчал. Пришлось моряку излагать всю историю с начала и до конца. Не моргнув глазом, выслушал шеф жандармов повествование об одесских шпионах, перехваченных донесениях, об убийстве шантажиста и полученном сегодня утром новом отчёте.

Только лишь когда визитёр, окончательно умаявшись, замолчал, Бенкендорф соизволил открыть рот:

– Ну и дела! Письмо адмирала ко мне именно об этом?

– Да, ваше высокопревосходительство, – подтвердил Ордынцев и выложил на стол конверт, – извольте прочесть.

Александр Христофорович взялся за письмо. Можно было его и не читать, но генерал тянул время.

«Чёрт побери! Ну это же надо было так влипнуть, – размышлял он. – Теперь придётся спасать репутацию, а может, и шкуру». Бенкендорф дочитал послание, любезно улыбнулся настырному моряку и похвалил его:

– Это вы ловко придумали: арестовали торговца гашишем и усыпили подозрения преступника. Я так понял, что вы хотите начать игру с турками, подкидывая им фальшивые документы? Ничего не скажешь – мысль просто блестящая. Только я здесь вам не помощник. Мои полномочия не выходят за границы империи. Я напишу для вас записку к князю Курскому: разведкой у нас занимаются дипломаты. Князь Сергей недавно вернулся из Англии, а теперь в Министерстве иностранных дел возглавил департамент как раз по этим самым делам. Вот к нему и обращайтесь! А что касается этого душегуба Печерского – так с ним нужно уже сейчас поступить по закону: немедленно арестуйте его и препроводите в крепость.

Бенкендорф написал две короткие записки и протянул их Ордынцеву.

– Первое письмо – для Курского, второе – распоряжение для коменданта Петропавловской крепости, чтобы тот принял вашего арестанта. Берите шпиона силами полиции. Кто там на Охте сейчас главный?

– Капитан Щеглов, ваше высокопревосходительство. Он – толковый и храбрый офицер.

– Такие нам и нужны, – с отеческой улыбкой подтвердил Бенкендорф и проводил гостя до дверей.

Утро у Александра Христофоровича оказалось безнадёжно испорченным.

Оставшись в одиночестве, генерал открыл потайной ящик в своём шкафу. Он хотел немедленно уничтожить все донесения агента Печерского. Бенкендорф очень надеялся, что в этой чрезвычайно неприглядной истории его имя так и не всплывёт.

«Морячок-то, похоже, не прост, – рассуждал Бенкендорф, кидая листы в огонь. – Ордынцев рассказал, как беседовал с военным министром, а тот сообщил об увольнении помощника. А ведь можно даже не сомневаться, что драгоценный Александр Иванович не упустил возможности побольнее лягнуть соперника и наябедничать, у кого прежде служил Печерский. Значит, этот моряк обо всём догадался, раз утаил часть разговора. Но одно дело предполагать, а другое – знать. Если нет доказательств, то любое заявление – клевета. Так что нечего паниковать раньше времени». Ордынцев явно неглуп и на рожон не полезет, а там, бог даст, тучи рассеются, и всё вернётся на круги своя.


Низкие плотные тучи всё набухали и темнели, пока не разродились наконец холодным дождём. Крупные звонкие капли часто забарабанили по усыпанной палой листвой брусчатке. Осень… Зато в дождь хорошо думается, и Дмитрий не преминул этим воспользоваться. План у него сложился великолепный. Интересно, захотят ли дипломаты помогать морякам? И какие показания даст Печерский?.. Ну ничего, скоро все вопросы получат свои ответы…

Экипаж остановился у крыльца полицейского участка. Дмитрий прошёл в кабинет пристава. До крайности усталые Щеглов и Афоня сидели там вдвоём, ни арестованного Конкина, ни свидетельниц из борделя не было.

– Добрый день, – приветствовал товарищей Дмитрий и посочувствовал: – Что, измотали вас мамзели?

– Не то слово! – признался капитан. – Одна Неонила чего стоит, а остальные и вовсе невыносимы: рыдают почем зря и божатся, что ничего не видели и не слышали. Правда, есть одна интересная зацепочка: узнав об аресте Конкина, Неонила показала, что тот ей по пьяни как-то в убийстве признался. Вроде бы до семьи Гедоевых в соседнем доме жила его любовница, однажды Конкин поймал её за воровством денег и убил. Неонила утверждает, что даже знает место, где бородач закопал труп – за баней, как раз под лазом в заборе.

– Господи, так это мы с вами на могиле топтались? – перекрестился Дмитрий. – Ну и ну!

– Пока тело не найдено, относимся к заявлению Неонилы с известной долей недоверия, – отмахнулся Щеглов. – Мало ли что эта сомнительная баба наврет. Ну, а у вас как дела?

– Я получил от шефа жандармов добро на арест Печерского, а ещё Бекендорф направил меня в Министерство иностранных дел, там есть сведущие люди, чтобы подготовить дальнейшую игру с турками. Я поеду к дипломатам, а вы берите людей, записку к коменданту Петропавловской крепости – и начинайте действовать. Сколько времени вам нужно, чтобы приступить к допросу шпиона уже в крепости?

– Часа четыре! Ведь ещё и обыск сделать нужно.

– Договорились, – заявил Ордынцев и напомнил: – Пожалуйста, найдите у него печатку с двумя змеями.

Он пожелал Щеглову удачи, а сам поехал в Министерство иностранных дел искать князя Курского.

Длинное серо-зелёное здание на Английской набережной встретило Дмитрия неприветливо, до него здесь никому не было дела: холёные чиновники пробегали мимо офицера в морском мундире, не замечая его. Но всё мгновенно изменилось, как только Ордынцев громко произнёс фамилию шефа жандармов. Все безмерно занятые чиновники мгновенно прониклись к Дмитрию симпатией и вниманием и сразу осведомились, что посетителю угодно. Узнав, что он прибыл к князю Курскому с письмом от Бенкендорфа, Дмитрия тут же сопроводили до нужной двери на втором этаже, а ещё через минуту он уже прошёл в кабинет.

Навстречу Ордынцеву из-за стола поднялся красивый блондин лет под сорок. Тот с веселым изумлением вгляделся в лицо посетителя и воскликнул:

– Ну, не ожидал! И что же делает морской волк в ведомстве шефа жандармов?

– А я всё гадал. Князь Курский, не однофамилец ли? – в тон ему отозвался Дмитрий.

Сюрприз оказался необычайно приятным. Начальник департамента разведки в Министерстве иностранных дел был старым знакомым Дмитрия. Когда-то они вместе сопровождали великого князя Николая Павловича в его поездке по Англии. Ордынцев пожал князю Сергею руку и объяснил:

– От Бенкендорфа я только привёз письмо, а сам же по-прежнему остаюсь моряком.

Усадив Дмитрия в кресло у старинного письменного стола, Курский уселся напротив и спросил:

– Что понадобилось шефу жандармов от нашего ведомства?

– Он переложил на вас тяготы помощи Черноморскому флоту в борьбе с турецкими шпионами.

Дмитрий протянул Курскому записку. Тот быстро пробежал взглядом рекомендацию шефа жандармов и попросил:

– Расскажи мне всё по порядку.

В который уже раз за последние дни Ордынцев повторил свой рассказ и добавил, что сейчас шпион, наверно, уже арестован.

– Уже через два часа меня ждут в Петропавловской крепости. Я бы хотел понять, будет ли ваше ведомство помогать морякам в этой операции – или мы ограничимся тем, что обезвредим шпиона? – спросил Дмитрий.

– Заманчиво… – призадумался Курский. – Ты предлагаешь слать туркам ложные сведения? Тогда можно сделать так…

Князь Сергей быстро набросал план операции. Ни одна мелочь не ускользала от его внимания. Наконец Курский спросил:

– Кто будет писать для нас фальшивые донесения? У тебя есть кто-нибудь на примете?

– Я рекомендую Костикова – чиновника, готовившего доклады по военному ведомству. Этот человек согласился дать показания против шпиона, думаю, что он станет помогать и дальше. Надо лишь получить согласие его начальника.

– Не беспокойся! С Чернышёвым я поговорю сам, – решил дипломат и предложил: – Раз мы начинаем такое серьёзное дело, может, ты перейдёшь на дипломатическую службу? Мне тогда не нужно будет договариваться с твоим адмиралом.

Дмитрий от неожиданности даже опешил, но отказался, не раздумывая:

– Нет, Сергей, я люблю море.

– Ну, раз так, будем считать, что предложение остаётся в силе на неопределённый срок, – решил Курский. – Поехали в крепость. Хочу сам услышать, как такое могло случиться, что русский граф превратился в турецкого шпиона.

– Мне тоже любопытно, – признался Ордынцев. – Надеюсь, что мы скоро это узнаем. Щеглов пообещал расколоть этого молодца, а Пётр Петрович слов на ветер не бросает.

Частного пристава они нашли в Комендантском корпусе Петропавловской крепости. Увидев вошедших, капитан явно обрадовался.

– Я смотрю, вы уже с командой? – обратился он к Дмитрию.

– Да, всё сладилось, теперь мы работаем вместе с дипломатами, – подтвердил Ордынцев, представил князю Курскому частного пристава Щеглова, а потом попросил рассказать, как проходило задержание.

– Печерский нас совершенно не ждал, – объяснил капитан. – Сказать, что он был потрясён – это не сказать ничего. Он полностью утратил самообладание и вёл себя по-бабьи: сначала весь взмок от страха – провонял всю комнату, потом рыдал, а под конец и вовсе катался по полу и выл. Я такого, по правде сказать, ещё не видел. В его мезонине мы нашли гашиш, стопку документов, похищенных из Адмиралтейства, кисет с золотыми червонцами и печатку с двумя змеями. А самое интересное, что мы нашли и задание, отправленное для Печерского из Одессы, – то самое письмо, которым Гедоев его шантажировал. Граф признался, что и впрямь похитил адмиралтейские бумаги, но категорически отрицает убийство Гедоева. Я пока не стал говорить о шпионаже и Турции, здесь уж вам – карты в руки, мое дело – доказать, что он убийца.

Щеглов протянул Дмитрию найденное на Охте письмо, тот прочитал его и отдал Курскому.

– Ну надо же, турок интересует не только Юг, но и Балтийское побережье России. Широко берут! – заметил дипломат, а потом предложил: – Давайте начнём допрос.

Щеглов отдал распоряжение доставить арестованного…

…Дверь распахнулась и в комнату ввели уже закованного в кандалы Печерского. Конвоиры усадили арестанта на стул и отошли – один к окну, а другой – к двери. Увидев рядом с частным приставом ещё двоих – моряка и штатского, Печерский закричал:

– Что всё это значит?! Кто посмел арестовать меня, дворянина и графа?

– До вас в той же камере сидел князь, – заметил Щеглов. – Но вы нам истерики не закатывайте, всё равно не поможет! Не хотите пока в убийстве сознаваться? Не надо. Я подожду. А пока расскажите-ка о шпионаже в пользу Турции.

Кровь отлила от лица Печерского, и оно стало даже не землистым, а мертвенно-серым.

– Воды, – прошептал он.

– Попить нальем, мы же не изуверы, – заметил капитан и протянул арестанту стакан. – Если с нами по-хорошему разговаривать – можно и тюрьмой отделаться, а то ведь законы в стране двести лет не менялись: за самые тяжкие преступления четвертование положено. Мучительная штука, скажу я вам!

Печерского затрясло. Его руки ходили ходуном, расплёскивали воду. Но Щеглов будто и не замечал этого, он невозмутимо продолжил:

– Нам тут местные старожилы рассказали, как вы несколько месяцев назад сами на допросах присутствовали, так что объяснять вам не надо – вы и так всё знаете. Шпионить в пользу врага – тягчайшее преступление. И кому помогать вздумали? Туркам!

– Я им не помогал, – отозвался Печерский, – я им ложные бумаги посылал. Сам придумывал и выдавал за настоящие.

– Лжёте! – вмешался Дмитрий. – Перехвачены два ваших донесения с похищенными секретными документами. Вы крали их в Адмиралтействе и чиновников военного ведомства, а врагу отправляли в том виде как есть. Имеются свидетели вашего разговора с Гедоевым, когда тот начал свой шантаж. Торгаш понял, что вы – шпион, и принялся тянуть из вас деньги.

Ордынцев выложил на стол пакет, отправленный преступником с «ямщиком» Паньковым, и печатку, найденную при обыске.

– Вы полностью изобличены. Вас может спасти только полнейшее раскаяние, – сообщил арестанту Щеглов, – иначе четвертование. Вряд ли государь снизойдёт до того, чтобы заменить его для вас на повешение. По крайней мере, я просить об этом не стану.

Печерский разваливался на глазах: его широкое лицо разъехалось в гримасе плача, жирные плечи затряслись, и он зарыдал. Массивное тело арестанта начало сползать со стула, и Щеглов, предупреждая его истерику, кивнул охраннику. Конвоир подхватил рыдающего преступника и вернул его в прежнее положение.

– Нам надоели эти сопли! – гаркнул частный пристав. – Либо вы начнёте отвечать на вопросы – либо я, признав вас шпионом и убийцей, закрываю дело. Завтра вас осудят, а ещё через неделю казнят.

– Я скажу всё, что знаю… – сквозь затихающие рыдания пообещал Печерский.

– Вот так-то лучше, – отозвался капитан и обратился к Ордынцеву: – Приступайте, Дмитрий Николаевич.

– Расскажите, когда и как вы начали работать на врага. Что заставило вас стать шпионом?

Печерский подавил всхлип и признался:

– Это из-за греков, а ещё из-за обиды… Отец по завещанию всё оставил моему старшему брату. Я был этим просто сражён, хотел доказать всем, что со мной поступили неправильно. В этот тяжёлый душевный момент я встретил князей Ипсиланти, они так красиво говорили о свободе Греции. У них выходило, что все, кто борется за это святое дело – герои. Я поверил и отправился по их поручению в Константинополь. Они послали меня на верную смерть: ведь я не знал ни турецкого, ни греческого языков, а паспорт мой оказался поддельным. Деньги быстро кончились, а греческие заговорщики, вместо того чтобы выполнять мои приказания (ведь я был посланником их вождей), избегали меня. Они не давали мне ни денег, ни еды, никто не хотел селить меня в своем доме. Эти фанариоты даже не скрывали, что хотят выдавить меня из Константинополя.

– И тогда вы предложили свои услуги туркам… – предположил Дмитрий.

– Я голодал, а греки, которые должны были мне служить, ели досыта.

– И что же было дальше? – поторопил арестанта Щеглов. – В ваших интересах быть поразговорчивее.

– Да, конечно, – суетливо поддакнул Печерский. – Я понял, что фанариоты меня не признают, и решил их наказать. Обратился к турецким властям и пообещал выдать всех заговорщиков, если мне дадут хорошее жильё и устроят на службу. Мои условия приняли: мне выделили прекрасный дом и стали исправно платить. Турки разобрались с заговорщиками-греками, а потом выдвинули мне условие, что денег станут давать гораздо больше, если я вернусь в Россию и начну пересылать оттуда донесения. Их интересовали армия и флот.

Арестованный замолчал, а в разговор вступил князь Курский:

– Есть ли опознавательный знак, по которому агент в Одессе понимает, что у вас всё в порядке?

– Я посылаю ему деревянные чётки с шёлковой кисточкой, а он, получив донесение, возвращает мне их обратно с гонораром и новым заданием, – отозвался Печерский

– А как вы должны были сообщить, что вас разоблачили? – настаивал дипломат.

– Просто коротко остричь кисточку с одного бока, – объяснил Печерский, – но я всерьёз к этому не относился. Меня невозможно было связать с турками.

– Тем не менее связник начал требовать деньги за то, что сохранит вашу тайну, – вмешался Щеглов. – Кстати, то письмо и кошель с золотом, которые он прятал у себя, нашли в вашей комнате, а вы говорите, что не убивали Гедоева. Как тогда они к вам попали?

Печерский умоляюще прижал руки к груди и поклялся:

– Ей-богу, я нашёл всё это в кармане, когда ночью пришёл домой. После гашиша в моей голове всегда такой сумбур делается, я ничего не помню, ноги еле идут, а что было накануне, забываю.

– Значит, вы порешили Алана, потом обкурились и забыли, – констатировал Щеглов. – Бывает и так.

– Я стану делать всё, что угодно, дам любые показания, только не говорите мне, что я его убил! – взмолился Печерский. – Мне хотелось… но я боялся, что Алан выполнит свою угрозу и отошлёт задание от турок в полицию. Когда оно нашлось в кармане, я решил, что этот негодяй одумался. Я хотел сегодня же послать к нему Азу. Предложить встречу. У меня уже есть другой связник, в Гедоеве я больше не нуждался. Скажу честно: я задумал его убить, но не успел. Но ведь за желание не наказывают!

– Разберёмся, – пообещал Щеглов и посмотрел на Дмитрия, а потом на князя Курского: – У вас есть ещё вопросы, господа?

– На сегодня хватит, – решил Курский, а Дмитрий кивнул, соглашаясь.

– Забирайте арестованного, – велел капитан.

Печерского увели.

– Ну, и как вы поступите с турками? – поинтересовался Щеглов.

– Нужно заменить доклад о военных поселениях и отправить его с Афоней, – пояснил Дмитрий. – Я встречу своего помощника в Одессе и помогу ему с Сефиридисом, а дальнейшее поступление фальшивых донесений становится заботой князя Сергея.

– Я всё продумаю, и со шпионом ещё не раз побеседую, пока не вытащу из него детали и подробности. Пока всё для нас складывается очень удачно, – признал дипломат.

– А вы, Пётр Петрович, что делать будете? – спросил Дмитрий.

– Пока займусь Конкиным. Мои люди и впрямь откопали за его баней женский скелет с проломанным черепом. К Печерскому я вернусь попозже, дней через десять, а пока он – ваш.

– Договорились, – кивнул Курский.

Они пожали друг другу руки и разъехались.

По большому счёту, всё получилось на удивление складно. Через день Костиков принёс фальшивый доклад о военных поселениях, и Афоня, забрав с собой Данилу, отбыл в Одессу. В Петербурге Дмитрия больше ничто не держало, и он выехал в Москву. Карета вновь катила по знакомому тракту, только теперь в обратном направлении – везла Дмитрия к неразрешимым проблемам его странного брака. Ну и мысли его были под стать этой ужасной катастрофе.

«Нужно быть честным и наконец-то признать, что прежней жизни больше не будет», – вдруг осознал он, разглядывая в окошко поредевшие осенние леса.

Надин уже заняла место в его сердце, и с этим ничего нельзя было поделать. Когда же только это случилось?.. Вспомнилась Тверская и две сцепившиеся осями кареты. Он тогда вытащил Надин и никак не мог заставить себя убрать руки с её талии. Ну не мог – и всё! А почему? Влюбился, как юнец! В этом и заключался корень всех его бед… И что же теперь его ждёт? Ведь они с Надин женаты… Неужели всё безнадёжно? От печали заныло сердце… Но как же хотелось, чтобы однажды чудо всё-таки свершилось и на его улицу тоже пришёл праздник.

Глава тридцатая

Погасло дневное светило

Праздник закончился, а вместе с ним ушли тепло и солнце, как будто природа на радостях подержала над молодой и прекрасной царской четой золотой шатёр, а потом свернула его и убрала подальше – до лучших времён. Свинцовые тучи за окном, безнадёжная тоска в душе – всё было закономерно, но Надин отчаянно старалась выбраться из этого серого болота. Она пыталась выглядеть благополучной, хотя бы ради матери. Печали всё прибывали, и Софья Алексеевна держалась из последних сил. Три дня назад пришло тревожное письмо от Веры – доктор уложил её постель из-за угрозы выкидыша. На семейном совете решили, что помогать Вере поедет бабушка, а Надин вернётся в родительский дом и станет опекать Любочку. Старая графиня выехала в Солиту накануне, а сегодня покидала родной дом Софья Алексеевна. Все боялись даже заикнуться об этом, но одному Богу было известно, когда семья соберётся вновь, и, вообще, дарует ли им судьба такое счастье.

Начался дождь. Мелкий, холодный и безнадёжный, он размывал остатки мужества, и Надин казалось, что небо плачет вместе с нею. На запятки дорожного экипажа почти вровень с крышей увязали сундуки, а внутри негде было повернуться от узлов и одеял. Для Софьи Алексеевны и её горничной оставалось совсем мало места, но Надин уже устала спорить с матерью, настаивая на ещё одном экипаже. Хрупкая графиня проявила недюжинный характер и отмела все советы:

– Это лишнее, дорогая, – твёрдо сказала она. – Я хочу ехать быстро, это самое главное, а места нам хватит.

Надин практически умолила мать взять пятнадцать тысяч из оставленных ей Дмитрием средств. Теперь вместе с выручкой от продажи соли, присланной Верой, у графини собралось около тридцати тысяч. Надин успокаивала себя тем, что как только узнает новый адрес матери, начнёт переправлять ей деньги с любой оказией.

Проводить графиню пришла и Зинаида Волконская, та зябко куталась в меховую тальму и была непривычно бледна.

– Прощай, Софи, может, и не увидимся, – тихо сказала она. – Я ведь уже решила: весной приму католическое крещение, и, скорее всего, мне придётся уехать. Ты прости, если что было не так.

– С тобой всё и всегда было «так», – грустно улыбнулась Софья Алексеевна и попросила: – Присмотри за моими дочерьми, пока можешь.

– Обязательно, а ты пиши мне, где бы я ни жила…

Софья Алексеевна только кивнула. Говорить она уже не могла. Рядом навзрыд плакала Любочка, и только Надин крепилась, хоть и её глаза были полны слез. Софья Алексеевна перекрестила своих дочерей и села в экипаж. Ямщик тронул, и карета выехала со двора.

Сёстры простились с княгиней Волконской и зашли в дом.

– Как мы будем жить без мамы, Надин? – всхлипнула Любочка.

– Пока не знаю, но мы обязательно что-нибудь придумаем!

Любочка протянула руку и коснулась лица сестры.

– У тебя все щёки мокрые…

– Это дождь, – твёрдо сказала Надин.

Что ни говори, а плакать под дождём очень удобно: надо потом только не признаваться в своей слабости.


Сколько часов проплакала Надин в чёрной тиши своей спальни? Она не считала. Тоска душила ее. Казалось, что ещё чуть-чуть – и отчаяние победит. Надин силой заставила себя подняться с постели. Измотанная горем, Любочка давно спала и не могла скрасить сестре тоскливое одиночество. И что же теперь делать?.. Надин вдруг поняла. Надо выйти из этой черноты! Хоть на все четыре стороны. Даже узников выводят из камер… Она накинула шаль и вышла в сад. Из окон княгини Волконской лилась музыка. Это напомнило Надин о прошлой жизни. Оказывается, она тогда не понимала, что была счастлива.

«Нужно пойти к Зизи, – вдруг сообразила она. – Хотя бы оказаться среди людей – можно ведь просто сесть в уголке и слушать».

Надин вернулась в дом, выбрала первый попавшийся наряд, закрутила косу на затылке и поспешила к соседям. Концерт уже начался. Допев романс, сошёл со сцены черноглазый красавец – итальянский тенор. Он галантно подал руку княгине Волконской. Та подошла к фортепьяно и, прежде чем сесть за инструмент, объявила:

– Я хочу спеть для вас русское произведение. Я делаю это с огромным удовольствием, поскольку сегодня его вместе с нами будет слушать знаменитый поэт, написавший эти проникновенные строки.

Руки Зинаиды Александровны легли на клавиши, и зазвучали первые аккорды, а потом вступило великолепное контральто. Это была та самая элегия, которую уже однажды слышала Надин:

Погасло дневное светило,

На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Надин замерла. Как всё это было ей знакомо! Поэт каким-то чудом догадался о её сердечной боли. Понял её тоску. Как видно, не только у Надин мечты и надежды обернулись томительным обманом. Она впитывала каждый звук и каждое слово. Почему?.. Почему так получилось?.. Надин спасла бы свою гордость, если бы смогла забыть Ордынцева. Как будто отвечая на её незаданный вопрос, откликнулась княгиня Зинаида:

Но прежних сердца ран,

Глубоких ран любви, ничто не излечило…

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Вот и ответ! И всё так просто: Надин любит мужа, а тот влюблён в другую! В этом и был корень всех зол, а остальное лишь усугубляло её отчаяние. Поражённая сделанным открытием, Надин замерла, прижавшись к колонне. Она не хотела верить горькой правде. Просто не могла! Оказаться недостойной любви – почему?!

Музыка смолкла, и слушатели зааплодировали, они встали с мест и повернулись к невысокому человеку, сидевшему в первом ряду. Надин из-за голов гостей видела лишь шапку чёрных кудрей, но вот поэт поднялся на сцену к хозяйке дома и поцеловал ей руку. Надин поняла, что он – совсем ещё молодой человек – безмерно счастлив. Крупные серые глаза его блестели от волнения, а улыбка рвалась наружу сквозь маску «приличной» сдержанности. Поэт чуть наклонил голову, поблагодарив слушателей, и аплодисменты загремели с новой силой.

– Он будет самым знаменитым стихотворцем России, – раздался за спиной Надин знакомый голос. – Я всегда это знала, с самого первого его появления в свете, я как раз тогда начала выезжать. Мы очень дружили.

Надин обернулась и, словно на кинжал убийцы, напоролась на лучезарную улыбку Ольги Нарышкиной.

– Вам повезло, – стараясь сохранить достоинство, ответила Надин.

Она гордо вскинула голову и бросила на соперницу высокомерный взгляд. Но ту это не испугало, Нарышкина насмешливо хмыкнула и объявила:

– Мне всегда везёт, потому что мужчины делают лишь то, что захочу я, а ведь они правят этим миром. Но больше всего мне повезло в семнадцать лет – тогда расцвело наше с Дмитрием чувство. Я была и его первой любовью, и его первой женщиной, во мне сошлось всё, и теперь он никогда уже не сможет от меня отказаться… Это так трогательно! Знаете, я ведь всегда ношу его подарок, сделанный мне после нашей первой ночи. Вот, гляньте, как мило.

Надин казалось, что она сейчас провалится сквозь землю. Она чувствовала, как горячая волна мучительного румянца предательски заливает ей лицо и грудь, но, собрав волю в кулак, подняла глаза на соперницу. Нарышкина вытянула из-за корсажа длинную золотую цепочку и теперь держала на ладони маленький медальон. Ольга подцепила ногтем застежку и открыла его. С крошечной миниатюры на Надин смотрел Дмитрий. Художник оказался не слишком талантливым, но ошибиться в том, что юноша – это князь Ордынцев, было невозможно.

– Правда, он был очень хорош? – наслаждаясь мучениями Надин, поинтересовалась соперница. – Впрочем, сейчас он стал ещё лучше. Великолепный мужчина и умелый любовник. Прекрасное сочетание!

Надин глупо молчала – слова как-то не находились. Нарышкина довольно улыбнулась, спрятала медальон за вырез корсажа и выпустила последнюю стрелу:

– Пойду встречусь с ещё одним старым другом. Как говорят, воспоминания юности – главные сокровища нашей души.

Поняв, что больше ни минуты не выдержит рядом с соперницей, Надин кинулась домой. Она даже не стала искать у лакеев свою шаль, а так и выскочила на улицу с оголёнными плечами. Влажный ночной воздух остудил горящую кожу, и кровь отлила от щёк, но легче почему-то не стало. В дверях родного дома её встретил дворецкий.

– Шаль забыли? – посочувствовал он, – нечего, не беспокойтесь, я сейчас пошлю за ней. Тут для вашей светлости письмо принесли.

Он протянул Надин маленький конверт, где чётким мужским почерком было выведено имя княгини Ордынцевой. Она уже знала, кто ей пишет, но теперь не хотела ни встреч с этим человеком, ни его писем. Вот только гордость не позволяла Надин сдаться: она сделала над собой усилие и вскрыла письмо. Дмитрий сообщал, что приехал в Москву и предлагал жене (если та согласна) вернуться домой.

Зачем?.. Всё и так ясно… Господи, как же это оказалось унизительно! Прав был поэт: сердечные раны так глубоки…

Надин прошла в гостиную, взяла лист бумаги и перо. Она даже не задумалась – слова легли на листок сами:

«Пригласите княгиню Нарышкину».

Надин запечатала письмецо, отдала его посыльному и ушла в свою спальню. Рухнув на кровать, она зарыдала так, как не плакала с детских лет. Дождь за окном тоже лил слёзы: плакал о разбитых мечтах, обернувшихся томительным обманом.

Глава тридцать первая

По делам и расплата

Дождь… Не висит стеной, не сечет колкими струями, а будто плачет… Впрочем, в Северной столице Российской империи осенью другой погоды и не бывает. Поймав ноздрями порыв холодного ветра, Сергей Курский чихнул и поспешил закрыть окно экипажа. Он вновь ехал в Петропавловскую крепость. Кто бы мог подумать, что так стремительно изменится расклад сил в мире: освободительная борьба уже пылала по всей Греции, и российской разведке пришлось навёрстывать упущенное. Князь Сергей теперь расспрашивал Печерского и о «Филики этерия», и о молдавском походе князей Ипсиланти, и о характерах и взглядах участников греческого восстания. Арестованный шпион с готовностью отвечал, можно сказать, прямо-таки рвался сотрудничать. Впрочем, у Курского от этих бесед оставалось крайне неприятное впечатление: арестованный ненавидел греков, а больше всех – князей Ипсиланти.

Ни одного доброго слова в их адрес, а ведь Печерский знал вожаков греческого восстания десять лет. Впрочем, чувства и переживания шпиона Курского не слишком занимали. Россия готовилась помогать единоверцам, а для этого требовались люди и в самой Греции, и в сердце её поработителя – Турции. Князя Сергея интересовали их имена, род занятий, место жительства, а всё остальное можно было пропустить мимо ушей.

Курский зашел в вестибюль комендантского корпуса и не поверил собственным глазам: ему навстречу спешил частный пристав Щеглов.

– Здравствуйте, Пётр Петрович! Вас-то каким ветром сюда занесло? – удивился дипломат. – Новенького кого привезли?

Щеглов со вздохом признал:

– Не до новеньких мне, всё старое дело из головы не идёт. Червоточина в нём имеется, она-то и не позволяет захлопнуть книгу.

– Что же вас беспокоит? Надеюсь, вы не считаете, что мы ошиблись, взяв шпиона?

– Нет, в этом я как раз не сомневаюсь. Тут у меня вопросов нет. Да и характер у Печерского такой, что ему предавать – в радость. Меня волнует другое: Печерский по нутру своему – человек с большими претензиями, но с никчемными задатками, да к тому же труслив и жаден. Такой за малейшую выгоду душу продаст, а в нашем деле ведёт себя совсем нелогично. Он ведь признался в том, что шпионил. За это кара непомерно более страшная, чем за убийство торговца богомерзкой отравой, а значит, преступника. Но Печерский в убийстве шантажиста так и не сознался. Всё твердит: «не я». Я ему поблажки обещаю за чистосердечное признание, а он упёрся.

Курский уже хорошо изучил арестованного и был полностью согласен с капитаном: Печерский и впрямь был человеком слабым.

– Так вы, получается, склоняетесь к мысли, что он Гедоева не убивал? – спросил дипломат.

– Выходит, что так, – признал Щеглов. – Поэтому и езжу сюда, что дело недоделано.

– Так кто же убийца?

– Сдается мне, что с Гедоевым разобралась его собственная жена. Больше некому, – вздохнул Щеглов. – Сегодня я окончательно в этом убедился. Ещё раз напомнил нашему арестанту о письме, которым его Алан шантажировал, и о кошеле с золотом, но тот на своем стоит – подкинули, в кармане нашёл, когда проснулся. А чего ему упираться, когда остальные шпионские бумаги в его комнате нашли? Какая теперь разница? Один ответ – всё до кучи. Ан нет, не сознаётся!

Курский напомнил:

– Но ведь факты указывают на Печерского: у него имелся очень сильный мотив – его шантажировали. К тому же во время убийства он находился в борделе, а когда уходил, его никто не видел. Да и нож, которым зарезали связника, всегда лежал в той самой комнате, где шпион курил гашиш. Других фактов ведь нет?

Капитан вздохнул:

– Нет других фактов. Имеется лишь шестое чувство вашего покорного слуги.

– Тогда оставьте всё как есть. В вашем деле без фактов никак нельзя, это у нас, у дипломатов, можно с умным лицом изрекать бездоказательные высказывания. Мол, наша великая империя имеет мнение, что ваша страна…

Щеглов вдруг дернулся, как от удара, и переспросил:

– Как вы говорите? С умным видом голословное обвинение?..

– Бездоказательное высказывание, – поправил его Курский и улыбнулся. – Понравилось выражение?

– Не то слово! – воскликнул повеселевший Щеглов. – Вы, ваша светлость, может, сейчас новую страницу в сыскном деле открыли. Главное, что с умным видом…

Капитан пробормотал слова прощания и пулей вылетел за дверь.

«Что-то наш сыскарь задумал», – понял Курский и, мысленно пожелав приставу удачи, отправился по собственному делу.


Удачи! Совсем немного – вот что ему сейчас было нужно… Щеглов спешил в заведение мадам Азы, вернее сказать, в бордель Неонилы. О том, что у заведения сменилась хозяйка, Щеглов узнал, как только обнаружил исчезновение Азы. Он сразу же взялся за Неонилу, но не преуспел: новая владелица «швейной мастерской» роняла крупные, как лесной орех, слёзы и уверяла, что отдала за заведение всё до последнего гроша, а куда и почему уехала мадам Аза – не знает.

«А ведь про орудие убийства и пристрастие Печерского к гашишу рассказала нам именно Неонила, – размышлял Щеглов по дороге на Охту. – Почему она так поступила? Нарочно отправила следствие по ложному следу? Возможно… Хотя нельзя отрицать и явной пользы от этой бабищи: про труп за баней сообщила тоже она. Впрочем, это фокус известный: хочешь, чтобы тебе поверили, спрячь ложь среди правды».

Коляска долго петляла по улочкам Охты. Частный пристав раздражённо крякнул (да, когда же он, чёрт побери, доберется до места?!). Наконец появился дом с аляповатой вывеской и красным фонарем – заведение мадам Неонилы.

– Главное, что с умным видом, – пробурчал себе под нос Щеглов и толкнул дверь, а уже в коридоре добавил: – бездоказательное высказывание…

Неонила приняла его всё в том же крошечном чердачном кабинетике.

– Ваше высокоблагородие, – чуть ли не пропела она, закатывая от восторга глаза. – Какая честь!

– Да уж, не ко всем соучастникам убийства я захожу лично, – подыграл ей Щеглов. – Девок твоих пожалел, а то снова на допросы таскать начну, они перепугаются да разбегутся. Что делать будешь? Сама всем мужикам «рубахи шить» станешь?

Старательно отводя взгляд от побледневшего лица Неонилы, капитан притворно вздохнул и добавил:

– Хотя тебе уже всё равно будет. С убийцами и их пособниками суды разбираются быстро. Ты, мать моя, уже в полосатой робе по Владимирке пойдешь.

– Да что вы говорите? Господь с вами! – всполошилась Неонила. – Да я, мамой клянусь…

– Не утруждайся ложными клятвами. Всё и так ясно: хозяйка тебе этот бордель пообещала, вот ты и плясала под её дудку.

Рыжая великанша застыла с открытым ртом, глаза её забегали. Щеглов испытующе глянул на нее, а потом вдруг гаркнул:

– Сегодня граф Печерский показания на тебя дал, что ты специально из корысти на него напраслину возвела. Аза сбежала от наказания, а ты – в деле, тебе и ответ держать, как вы с хозяйкой невиновного дворянина в тюрьму упрятали.

Неонила аж посерела. Руки её затряслись, она качнулась к двери, как будто собралась бежать, но вместо этого рухнула на колени перед Щегловым.

– Батюшка, родимый, я всё, как на духу, расскажу, – лепетала она, – не так было, нет моей вины…

– Да что тебя слушать, опять соврешь, – брезгливо отмахнулся Щеглов. – Ты ведь Гедоеву сказала, что граф его зовёт, чтобы тот во дворе борделя ждал.

– Сказала. Хозяйка хотела, чтобы они с графом подрались и поубивали друг друга. А сама она на эту свару посмотреть рвалась – уж больно обоих ненавидела. Я пришла. Сказала Гедоеву, как велели, а потом с ребёнком сидела, пока Аза не вернулась.

– Понятно! Хозяйка твоя зашла с главного входа, пока её муженёк во дворе торчал. Она взяла в комоде нож, а своему обкурившемуся любовнику в карман письмо засунула и один из двух кошелей с золотом, привезённых Аланом из Одессы. Дальше дело осталось за малым – мужа пырнуть, что она и сделала. Ну а потом эта кормящая мать вернулась домой – тебе указания давать, что говорить полиции.

Неонила вновь запричитала:

– Так хозяйка сказала, что, если я в полиции стану говорить по её указке, всё образуется, а она мне тогда заведение дёшево продаст. Но коли я болтать начну, так мы с ней вместе на каторгу пойдём. А меня за что на каторгу, коли я ни сном ни духом?

– Прямо святая, – хмыкнул Щеглов. – Понятно, что твоя Аза на Кавказ подалась, думает, что мы её в горах не найдем. Да мы и искать не станем! Всё равно она сюда вернётся или в Москву, или в другой какой город. Мы везде предписания разошлём и сцапаем её, как миленькую.

Неонила поднялась с колен и деловито отряхнула платье.

– Нет, хозяйка навсегда уехала, – возразила она. – У неё ведь в руках золотой ключ – сынок её новорождённый. Мамаша-то Печерского в горном селе живёт, богатая – страсть, а наследников нету. Любовника своего Аза в тюрьму определила на верную смерть, а сама к его матери подалась. Она старую ведьму ещё с давних времён ненавидела, всё о богатствах её мечтала.

– Да что ты? Убийца собралась заботиться о бедной старушке? Ну, Бог в помощь! Но только если мамамша Печерского хоть малость похожа на сынка, Аза недолго проживёт. Зачем она теперь нужна? Ребёнок-то ведь уже родился.

Неонила вдруг с ним согласилась:

– Я и сама так думала. Эта графиня Печерская – просто волчица. Она, не моргнув глазом, собственного любовника зарезала, а Аза у неё в приживалках ходила. Неужто такая дама гордость свою уронит и с прислугой породнится? Нет, не будет этого! А ребёнок что ж, его и забрать можно…

Щеглов задумался. Как теперь поступить?.. Не мчаться же за подозреваемой на Кавказ?! Расследование он наконец-то закончил, и по большому счету, пусть и не слишком прямолинейно, но справедливость всё-таки восторжествует. Печерский – конченый мерзавец, тип без стыда и без совести, но он должен отвечать лишь за то, что совершил на самом деле.

А как же Аза? Она ведь страшно рискует… Но она – убийца! По делам и расплата… Пусть жизнь сама решит её судьбу.

– Коли дашь показания под присягой на свою бывшую хозяйку, я закрою глаза на твою «швейную мастерскую». Живи, пока кто-нибудь на вас официальную жалобу не подаст. А там уж не обессудь, – сказал Щеглов.

– Я все сделаю, как надо! Мамой-покойницей клянусь!..

Кланяясь в пояс, Неонила проводила частного пристава до дверей, а поглядев ему в след, перекрестилась.

Щеглов же мысленно поставил в этом деле точку и с лёгким сердцем отправился к себе в участок.

Глава тридцать вторая

Гадюка и волчица

Только в горах можно так жить: c лёгким сердцем и без печалей!.. Княгиня Лакоба, давно забывшая, что в прежней жизни называлась Саломеей Печерской, была счастлива. Это острое чувство блаженства появлялось у неё всякий раз, когда она спускалась в свой подвал. Предвкушение начиналось уже перед низенькой дверцей, окованной широкими железными полосами. Саломея доставала из кармана кольцо с ключами. Сначала она открывала массивный навесной замок, аккуратно вешала его на дверную ручку, а потом по очереди поворачивала в замочных скважинах три ключа. Она не распахивала дверь, а тихо приоткрывала ее, и сама проскальзывала в кладовую. Войдя, Саломея тут же задвигала массивный засов – никто не должен был знать, сколько на самом деле богатств у хозяйки горного ущелья. Она никогда не сомневалась, что молва давным-давно передаёт из уст в уста россказни о её немыслимых богатствах.

«Пусть думают всё, что хотят, – часто размышляла Саломея, глядя на заставленную сундуками кладовую. – Считают, что княгиня Лакоба богаче, чем есть на самом деле? Хорошо – больше станут бояться. Ну а если думают, что беднее, то не станут завидовать».

Людей Саломея презирала. В её в жизни была единственная любовь – сын Вано, но он предал мать, и она вычеркнула его из своей жизни. Теперь княгиня Лакоба любила лишь то, что никогда не обманет – себя и золото.

Саломея зажгла от принесённого огарка все четыре светильника (она специально расставила их по углам кладовой) и подошла к старинному дубовому столу в центре комнаты. Сколько монет пересчитала она здесь? Горы! А потом они обрели своё место в сундуках. День за днём и месяц за месяцем копила Саломея деньги. Годы, в отличие от золотых монет, она не считала. Сколько лет она властвовала над этим ущельем? Теперь ей уже казалось, что всегда.

Удача пришла к ней вместе с новым замужеством. Сбежав на Кавказ от расплаты за убийство, Саломея умудрилась сохранить это в тайне и уже здесь окрутила князя Лакобу. Ещё большим везением стало то, что муж через три месяца после свадьбы погиб в горах, а всё его имущество досталось Саломее. Она не стала тягаться в спорах с многочисленной и воинственной мужниной родней. Зачем? Она продала этим горлопанам своё наследство по вполне разумной цене, а сама обосновалась в родном селе, скупив всё, что только можно, по всему ущелью.

Нынче вечером Саломея выложила на стол три холщовых узелка и стала разбирать деньги. Золото она клала к золоту, серебро к серебру, а ассигнации, которых, впрочем, оказалось немного, собирала в стопку. Шерсть принесла меньше, чем ожидалось, а вот за гашиш выплатили на целую треть больше, чем в прошлом месяце. Теперь понятно, что выгодней. «Значит, надо делать ставку на эту отраву», – решила Саломея.

Она захлопнула дверь кладовой, закрыла все замки и зашагала наверх. В просторном зале с огромным, сложенным из гранитных камней очагом Саломея в задумчивости постояла, решая, чем теперь заняться. Однако делать ничего не хотелось. Хватит, набегалась, пора и отдохнуть. Саломея уселась в любимое кресло и прикрыла глаза. Идущее от огня приятное тепло окутало ее, а уже сгустившиеся за окном сумерки убаюкали. Сон захватил Саломею и привел её на каменистую тропку, по которой она ещё девочкой бегала к реке. Она видела родной дом, и до него оставалось всего чуть-чуть, надо было только пройти по тропе между почти сомкнувшимися огромными валунами. Саломея подошла к камням, но путь ей заступил высокий, массивный горец с обрюзгшим землисто-серым лицом. С ужасом узнала она своего убитого любовника. Мертвый Коста посмотрел на неё с осуждением и попенял:

– Всё бегаешь и суетишься? А ведь тебе спешить-то некуда. Ты осталась одна как перст, никому ты не нужна со всеми своими богатствами.

– Отойди! – крикнула Саломея и топнула на покойника ногой. – Кто ты такой, чтобы мне указывать? Я – царица здешних мест! Я здесь караю и милую. А ты кто? Ничтожество, пустое место. Как ты посмел меня осуждать?!

– А кому тебя судить, если не мне? Кто воткнул кинжал в моё сердце, чтобы без помех ограбить? Ты! Моё золото всё ещё лежит в твоей кладовой…

– Ты умер, тебе больше ничего не нужно! – взбесилась Саломея. – Это мои деньги, они принадлежат мне по праву, а ты проваливай отсюда, ничтожество!

– Я ведь любил тебя, – как будто не замечая её гнева, тихо объяснил Коста, – а ты предала меня. Ну, ничего, скоро мои деньги станут тебе поперёк глотки.

– Мели языком сколько хочешь, тебе меня не достать, – расхохоталась Саломея. Она хотела добавить ещё что-нибудь язвительное, но Коста вдруг исчез, а откуда-то издалека донёсся голос служанки:

– Госпожа, охранник прибежал, говорит, что у ворот кибитка стоит, в ней женщина приехала. Та клянётся, что она вам – родственница.

Саломея тряхнула головой, отгоняя сон. Служанка стояла перед ней. Поняв, что хозяйка ничего не слышала, старуха повторила:

– Родственница к вам приехала. Что делать? Пускать или нет?

Никаких родственниц у Саломеи не было. Откуда, если она порвала все связи с прошлой жизнью? Но кто это решил напомнить о себе? Княгиня уже хотела выгнать непрошеную гостью, но разгоревшееся любопытство так искушало…

– Веди её сюда, – велела Саломея.

Старуха удалилась. Её не было так долго, что Саломея уже успела разозлиться. Наконец она услышала шаги, и следом за служанкой в зал вошла женщина с ребёнком на руках. Вот уж кого Саломея никак не хотела видеть! Но глаза её не обманули – к ней в новый дом прямиком из ненавистного прошлого вошла приживалка Аза.


Аза больше не считала себя Гедоевой. Она сбросила унизительное имя вместе с прежней жизнью – обрубила все нити – и теперь чувствовала себя абсолютно свободной. Похоронив Алана, она тут же отправила дочерей к родственникам мужа. По традициям их народа, те должны были принять осиротевших детей, к тому же Аза дала каждой из девочек по двадцать золотых червонцев из кожаного кошеля, украденного Аланом у Печерского. С таким приданым в горных селениях женихи в очередь встанут за сёстрами Гедоевыми.

Бордель Аза переписала на свою помощницу, вытряхнув из Неонилы все припрятанные деньги. Все получилось так, как она задумала, и, покидая Петербург, Аза не чувствовала ничего, кроме равнодушия. Здесь она уже взяла от жизни всё, что только смогла, пришло время побороться за главный приз – золото Саломеи.

Нависший над большим горным селом дом-крепость на краю скалы встретил Азу неприветливо. Охрана не хотела её пускать. Пришлось долго клянчить и умолять, пока, наконец, за ней не вышла какая-то старуха. Служанка позвала гостью за собой.

«Господи, помоги мне победить эту ведьму», – молила Аза. Она шла по тёмному дому своего врага с маленьким сыном на руках и чувствовала свою правоту. Ведь все права на наследство убитого деда теперь принадлежали маленькому Джи. Значит, ради сына надо отобрать золото у преступницы Саломеи.

Служанка провела Азу в огромную, почти пустую комнату, где в гранитном очаге пылал огонь, а рядом с ним, протянув к теплу ноги в разношенных башмаках и толстых шерстяных чулках, сидела старуха. Она явно бедствовала: её домотканая одежда казалась грубой и сильно поношенной, а головной платок когда-то был куском простыни.

«Сколько служанок в таком большом доме? Похоже, что всего две, и обе немолоды», – обрадовалась Аза. Она уже собралась потребовать, чтобы позвали княгиню, когда услышала знакомый голос:

– С чего это ты решила, что можешь приехать сюда? – поднимаясь с кресла, спросила старуха, и Аза с изумлением осознала, что перед ней стоит хозяйка дома. А Саломея все так же грубо продолжила: – Поворачивай обратно. Если бы я знала, что это ты, я бы не разрешила пустить тебя.

Аза услышала в голосе княгини презрение (Саломея всегда разговаривала с ней пренебрежительно), но теперь старухино время кончилось, и бывшая приживалка с наслаждением сообщила:

– Если бы ты меня не впустила, то никогда бы не увидела своего внука. Других-то у тебя уже точно не будет, ведь твой любимец Вано арестован и теперь пойдёт на каторгу, если не на виселицу.

Саломея молчала, и Аза догадалась, что поразила врага в самое сердце. Развивая успех, она добавила ещё язвительней:

– Я вообще не хотела тебе ничего говорить, ведь твой сын убил моего мужа. Ну да Бог велел нам прощать, и я решила не держать зла на вашу семью. Поэтому и показываю тебе моего Георга, в первый и, может, в последний раз. Ты мне не нужна, я сама – богачка, мой Джи ни в чём не будет нуждаться. Так что посмотри на внука, да я уеду, а ты оставайся здесь одна, теперь уже навсегда.

– Не спеши, раз уже вошла в дом, – обрела дар речи Саломея. – Что это за история про моего сына и твоего мужа? Люди судачили, что ты вышла замуж за погонщика. Зачем моему сыну понадобилось убивать такое ничтожество?

– Может, мой Алан и был погонщиком, как ты выражаешься, но он родился с гордым нравом. Муж долго находился в отъезде, а когда вернулся, я была уже беременна от Вано, и скрыть это оказалось невозможно. Алан пошёл к твоему сыну объясняться, а тот его убил.

– А чего ты ждала от отродья абрека? – осведомилась княгиня. – Что же ты не предупредила своего мужа, с кем он имеет дело? Грязная кровь всегда опасна. Я больше в эту ловушку не попадусь. Так что оставь ребёнка себе, мне он не нужен.

Саломея ехидно улыбалась, а Азе показалось, что земля ушла у неё из-под ног. Её план, на который она, как на карту, поставила всё, лопнул. Бывшая графиня Печерская ни в ком не нуждалась. Что же теперь делать? Ещё чуть-чуть – и старуха выгонит непрошеную гостью. Джи завозился на руках у матери, сморщил нос и заплакал. Аза как будто очнулась, она умоляюще глянула в брезгливо сощуренные глаза Саломеи и попросила:

– Можно мне остаться на ночь? Ребёнка нужно покормить. Мы уедем завтра.

Хозяйка долго раздумывала, прежде чем неохотно разрешила:

– Оставайся, но чтобы утром я тебя здесь больше не видела. Иди в ту дверь, откуда пришла, прямо по коридору увидишь пустую комнату. Можешь там покормить ребенка. Ужин – через два часа. Приходи сюда, я на слуг денег не выбрасываю, сама готовлю овощи с огорода и вино пью домашнее. Если тебе этого достаточно, можешь поесть вместе со мной.

– Да, спасибо, – отозвалась Аза и унесла совсем раскричавшегося сына из большого зала.

Джи заходился в плаче. Господи, Боже, ну почему её малыш так орёт?! Наверное, от голода… Аза замурлыкала:

– Тихо, тихо, родной. Сейчас мама тебя покормит.

Да где же она наконец, эта вожделенная комната?!


Комнату Аза всё-таки нашла. Там стояли стол и кровать, застеленная домоткаными одеялами и овечьими шкурами. Аза обрадовалась, что они с Джи не замёрзнут. Она присела на мягкую шкуру и расстегнула корсаж. Сын взял грудь и тут же успокоился. Но его мать, так и не смогла справиться с отчаянием: её сокровище, её долгожданный мальчик не получит ни гроша.

– Это несправедливо, родной, – шептала Аза сыну. – Твоя бабка убила твоего деда и присвоила его наследство. Убийца никогда не наследует своей жертве, и Саломея должна вернуть украденное. Твой отец – в тюрьме, его, наверно, казнят, теперь ты – единственный наследник всего, а раз так, твоя бабка должна поделиться.

Аза вздохнула, она слишком давно знала своего врага, чтобы на что-то рассчитывать. Никогда эта старая ведьма не отдала добровольно ни ржаного зерна, ни ржавого гвоздя, как же можно надеяться, что сейчас она поступит иначе? Нет, план нужно менять. Не для того Аза распродала имущество и проехала через всю страну, чтобы убраться восвояси не солоно хлебавши. Алан пересказывал жене сплетни, будто все свои богатства Саломея держит в подвале, а с ключами никогда не расстаётся. Значит, нужно проникнуть в её кладовую и забрать столько золота, сколько можно унести.

Саломея обмолвилась, что сама будет готовить ужин – выходит, прислуга уже покинула дом. Вот и пришло наконец-то время пустить в ход заветный пузырек со смертельным отваром из волчьих ягод. Десять лет берегла его Аза, и теперь час настал.

Она положила заснувшего сына на одну шкуру и накрыла его сверху другой. Теперь мальчик согреется и крепко уснет, он не помешает матери осуществить новый план. Аза прилегла рядом с сыном, вспоминая, как расположен стол в том зале, где ей предстояло ужинать. В её задумке было два трудных вопроса: как подлить Саломее яд и как открыть кладовую.

«Ключи должны быть у хозяйки – в кармане или на поясе, – рассуждала Аза. – Кладовая, по рассказам Алана, находится в подвале. С этим легко справиться. Остаётся только одна сложность: подмешать яд. Лучше всего вылить его в суп или питьё. Но супа здесь точно не дождёшься, значит, остаётся питьё. Саломея обещала вино. Как раз то, что нужно».

Аза поднялась с постели, осторожно поправила шкуру, укрывавшую её драгоценного сына, и отправилась на встречу с волчицей.


Саломея всё так же сидела у очага, как будто и не вставала с места, но на большом столе в центре комнаты появилась домотканая скатерть. На ней стояли глиняный кувшин с вином, две одинаковые грубые кружки и две тарелки, уже наполненные едой. Похоже, что хозяйка приготовила тушёные овощи: Аза почуяла острый запах чеснока. Так готовили еду только в здешних горах: её обильно заправляли чесноком. Это оказалось на руку Азе, ведь она никогда не открывала заветный флакон и не знала, имеет ли яд запах, а чеснок запросто перебьет любой аромат.

Гостья подошла к сидевшей у огня хозяйке и предложила:

– Может, нужно помочь? Давай, я нарежу хлеб и налью вина.

– Да уж, потрудись за стол и кров, – уколола Саломея, не поднимаясь с места.

Аза замерла – это был великолепный шанс. Только как теперь угадать, куда сядет хозяйка? Оба места казались одинаковыми – стулья стояли с коротких боков массивного стола. Какой из них выберет княгиня? Аза уставилась на тарелки: они были полны одинаковой едой, даже количество овощей было равным, и вдруг она заметила на одной из тарелок отколотый краешек.

«Скряга чёртова, никогда ведь не выбросит, а так и будет есть на битом», – обрадовалась Аза. Впрочем, для разбитой тарелки могла быть и другая причина: гостье давали понять, насколько мало её уважает хозяйка.

Ха! Вот уж испугала… Аза даже развеселилась: когда Саломея сдохнет, кое-кто всю оставшуюся жизнь станет есть на серебре.

Она повернулась спиной к хозяйке дома и разлила вино, потом молниеносно выхватила из-за корсажа заветный флакон и вылила его содержимое в кружку, стоявшую около целой тарелки. Дело было сделано, и она с явным облегчением принялась резать хлеб.

– Отрежь по куску – и хватит! – прикрикнула Саломея.

Княгиня прошла к столу и уселась там, где и предполагала отравительница.

«Хорошо», – с облегчением подумала Аза. Изображая заинтересованность, она указала на овощи и спросила:

– Что здесь?

– Морковь с чесноком и сметаной, – ворчливо ответила Саломея, – у меня разносолов не подают.

Она захватила вилкой с костяной ручкой свою морковь и принялась есть, Аза последовала её примеру. Она была так напряжена, что не чувствовала вкуса еды, зато Саломея ела и ела и никак не бралась за кружку. Ужин проходил в молчании. Хозяйка не прикоснулась к питью, пока не съела всё, что лежало на её тарелке. Аза с трудом доела последние куски безвкусной моркови. Если бы не чеснок и сметана – проглотить эту преснятину было бы невозможно. Наконец Саломея протянула руку к кружке с вином и с удовольствием отпила большой глоток. Аза последовала её примеру и, выпив всё, взялась за ручку кувшина.

– Можно мне ещё? – спросила она.

– Всего поровну, – отказала Саломея и выпила свою кружку до дна, – хватит с тебя. Расскажи мне лучше про своего сына.

– Что это вдруг Джи тебя заинтересовал? – удивилась Аза.

– Да вот, решила его у тебя отобрать, – буднично отозвалась Саломея. – Хоть кровь в нём и грязная, но ведь и моя в нём тоже есть. Если вовремя отнять мальчишку у такой твари, как ты, глядишь, может, хоть что-нибудь стоящее из него получится.

– Да ты что, спятила?! – возмутилась Аза. – Я никогда не отдам своего сына!

Она с ненавистью уставилась на Саломею, с нетерпением ожидая, когда же подействует яд, но старуха была такой же, как обычно. Неужели за десять лет отрава выдохлась?

«Если яд не подействует, зарежу гадину», – решила Аза.

Она уже потянулась к ножу, но Саломея вдруг схватилась за горло и дико закричала. Она попыталась встать со стула и тут же рухнула на пол. Саломея корчилась, хватаясь руками за шею, она попыталась что-то сказать, но лишь шипение вырывалось из её уст.

– Ну что – деньги поперёк глотки встали? – ехидно спросила Аза, обшаривая карманы своей жертвы. Она достала кольцо с ключами и мстительно добавила: – Пока ты не умерла, слушай правду. Это я заколола своего мужа, а всю вину свалила на твоего сына, потому что ненавидела их обоих, а больше всех я ненавидела тебя. А теперь я тебя отравила. Сейчас ты сдохнешь, а я заберу то, что должна была получить ещё десять лет назад. Сколько унесу – столько и возьму. Тебе шаль больше не пригодится, давай её мне, в двух руках нести легче.

Аза наклонилась к умирающей и сдернула с её плеч шаль.

– Ци… – прошептала Саломея, потом по её телу прошла судорога, и она затихла.

Аза плюнула на труп своего врага, взяла со стола шандал со свечами и побежала искать кладовую. Она быстро нашла спуск в подвал, а там и маленькую, обитую железными полосами дверцу. Убийца немного повозилась с ключами, но быстро подобрала их и открыла дверь. Внутри всё было заставлено сундуками.

Аза открыла ближайший, тот был наполнен золотом. Преступница скинула с плеч свою шаль, расстелила её на полу и рядом положила шаль Саломеи. Аза пригоршнями выгребала из сундука монеты.

«Всё золото отойдёт Джи», – размечталась она и шагнула к соседнему сундуку. Но нога её стала как будто ватной и подвернулась. Аза больно ударилась о каменный пол и попыталась встать, но теперь она не чувствовала и второй ноги. Что же это такое? Аза поползла к шали с золотом. Надо забрать хотя бы это. Если не идут ноги, она выползет отсюда на руках – ведь наверху спит её драгоценный сын! Аза подтянула вперёд тело и, кое-как связав шаль в узел, снова поползла к выходу из кладовой. Путь показался ей бесконечным. Наконец она перевалилась через порог и увидела то, о чём совсем забыла.

Ступеньки! Их было не меньше десятка, и все – высокие, с острыми краями. Ей не выползти с золотом! Аза согнула руки, чтобы на локтях подтянуться вперёд – и тут же поняла, что больше не чувствует правого локтя.

– А-а-а!.. – в ужасе закричала она в черноту коридора, и вдруг из темноты выглянула смеющаяся Саломея – не та нынешняя старуха, а прежняя красавица в бархатной шубке.

– Ах ты, воровка, – с презрением заметила Саломея, – никогда тебе не победить меня!

Красавица исчезла, и Аза поняла, что уже не может повернуть голову. Её полностью парализовало.

Аза в полном сознании лежала рядом с немыслимыми сокровищами и понимала, что скоро умрёт, а её долгожданный сын пойдёт скитаться по миру нищим сиротой. Она уже догадалась, чем накормила её Саломея вместо моркови и что старуха пыталась сказать перед смертью. Цикута! Как можно было забыть об излюбленном яде гор? Теперь всё стало ясно: тарелка с отбитым краем понадобилась Саломее, чтобы не перепутать морковь с цикутой. Аза добилась своего, но заплатила за это жизнью. Она ощутила, как яд достиг её сердца – и оно замерло… Мощный чёрный смерч затянул Азу в бесконечный коридор, и она, кувыркаясь, полетела в страшную глубину. Может быть, в ад?..

Глава тридцать третья

Только ты

Пусть все беды и печали катятся в ад! Пусть ликуют достойнейшие! В Одессе праздновали успех операции. В доме на Софиевской улице доедал гору пирожных бравый юнга Данила, а князь Ордынцев и Афанасий Паньков торжественно распивали третью бутылку «Вдовы Клико» и в очередной раз перечитывали распоряжение, переданное агентом Сефиридисом турецкому шпиону Менелаю в Санкт-Петербург:

«Вами довольны. Необходимы планы оборонительных сооружений в портах на всех морях. В случае успешного выполнения этого задания вознаграждение удваивается».

– Турки денег не жалеют, – разогнав пузырьки в бокале чайной ложкой, заметил Афоня. – Так что мы их теперь точно разорим фальшивыми бумагами. А всё-таки главное, что мы с вами Менелая правильно выбрали. Помните, как мы сомневались, ещё Булгари подозревали?

– Да уж, сомнений хватало. Кстати, вы знаете, что Воронцов уволил своего начальника канцелярии без объяснения причин? – Ордынцев разлил остатки шампанского по бокалам и предложил: – Давайте выпьем за успешное продолжение начатой игры, пусть нашей команде и в ней повезет.

– За это точно нужно выпить, – чокнувшись с ним, подтвердил Афоня. – Только мне чудно, как нас будут переводить в Министерство иностранных дел с повышением в звании, если там работают штатские.

– Курский утверждает, что офицеров в его ведомстве хватает, в каждом посольстве имеется военный советник или что-то в этом роде, так что мы с вами не останемся в одиночестве. Правда, из этой операции я выхожу, буду заниматься другим делом.

– Значит, мне теперь одному быть Менелаем? – расстроился Афоня.

– Князь Сергей – очень толковый человек. Я уверен, что никто не сможет так спланировать дальнейшую игру с турками, как он. Я тоже буду работать под его началом, но на другом направлении.

– Получается, что долго не увидимся? – вздохнул Паньков.

– Может, в следующем году, а там, как наше дипломатическое начальство решит, – признался Дмитрий и предложил: – Возьмите ключ от этого дома. Здесь останутся только сторож и служанка, я предупрежу их, что вы будете иногда приезжать.

– Заманчиво, но опасно, – отказался Афоня. – Вдруг кто-нибудь из окружения Сефиридиса заметит меня здесь? Не будем рисковать.

Он поднялся и, попадая в прежние сгибы бумаги, заново сложил конверт, а потом, подогрев на свечке печати, вернул их на прежние места.

– Ну, вот и готово, – сказал Афоня и вздохнул. – Давайте прощаться. Пора мне.

– Удачи, друг, – сказал Ордынцев, пожав ему руку.

– А вам благополучия и счастья с молодой женой, – отозвался Паньков и вышел в сопровождении Данилы: юнга вызвался проводить старшего товарища до почтовой станции.

Дмитрий принялся собирать вещи. «Святой Николай» ждал их с Данилой в порту. В Севастополе Ордынцев собирался попрощаться с адмиралом Грейгом, но дело было не только в этом. На верфи мастера заканчивали переделку купленной в Одессе бригантины. Этот корабль на долгие месяцы, а может, и на годы, должен был стать для Дмитрия домом. Новое задание оказалось интригующим: под видом богатого путешественника князь Ордынцев должен был посещать разные города и страны, а интересные и важные для собственной державы сведения переправлять Курскому. Дмитрию всё это очень нравилось: здесь сошлись вместе морская стихия и интересная, во многом авантюрная служба. Как офицер он получил от судьбы подарок. А как муж?..

Вспомнилось пожелание Афони: благополучия и счастья с молодой женой. Что бы Дмитрий ни отдал теперь за это! Если бы Надин согласилась поехать с ним, пусть даже просто согласилась ждать его дома – Ордынцев стал бы самым счастливым человеком на свете…

Но от жены вестей не было. После короткой записки, в которой она советовала мужу пригласить к себе Нарышкину, Дмитрий больше ничего от неё не получал. Он не понимал, что можно изменить в их не заладившейся семейной жизни. Это был порочный круг: жена не прощала его, но и выслушать тоже не хотела.

«Всё равно – до отплытия нужно с ней встретиться, – в очередной раз подумал Ордынцев. – Выгонит – значит, так тому и быть. Я просто уеду и оставлю Надин в покое».

Дмитрий раньше не мог понять, как люди живут, годами лелея в сердце неразделённую любовь. Теперь ему предстояло узнать это на собственном опыте. Он уже привык к новому взгляду на жизнь и не променял бы своего, пусть и неразделённого, чувства на прежнюю беззаботную свободу весёлого гуляки.

Ордынцев защёлкнул саквояж. Ну вот и собрался…

– Ты уезжаешь? – раздался за его спиной капризный голос.

Поражённый, Дмитрий обернулся и увидел в дверях Ольгу Нарышкину.

– Что ты здесь делаешь? – рассердился он. – Я же велел никого в дом не пускать.

– Меня это не касается. Я не кто-нибудь, я – твоя женщина!

– Ты – жена князя Нарышкина, любовница генерал-губернатора Воронцова и собственного зятя, – огрызнулся Дмитрий.

– В Москве тебя это не смущало, почему же что-то должно мешать нам в Одессе? Никогда не думала, что в князе Ордынцеве живут такие дремучие воззрения. Я была о тебе лучшего мнения.

Дмитрий разозлился и уже не считал нужным это скрывать:

– Какой есть! А теперь будь добра покинуть мой дом. Я не считаю тебя своей женщиной и никогда не считал, к тому же я люблю другую.

– Эту дурочку? Ты смешон! – взорвалась Нарышкина. Лицо её исказилось в злобной гримасе.

– Надин умна и благородна, а самое главное, она – моя жена. Разговор закончен. Уходи, и никогда больше не приближайся к моему порогу.

Дмитрий подошёл к незваной гостье, взял её за локоть и повёл к выходу. Нарышкина молча семенила рядом, он распахнул дверь и выставил женщину на крыльцо.

– Дорогой, мы оба погорячились, – опомнилась Ольга. – Разве можно зачеркнуть многолетние отношения из-за нескольких слов?..

– Оставь меня в покое, – отрезал Ордынцев, – просто отвяжись!

Через час «Святой Николай» покинул порт Одессы, и Дмитрий в последний раз глянул на удаляющиеся кварталы этого пёстрого и весёлого города. Сожалений не было, не было даже лёгкой грусти, князь как будто подвел черту под прежней жизнью и посмотрел вперёд. Корабль шёл в открытом море один-одинёшенек, даже птицы остались далеко позади, а впереди разливалась холодная и бескрайняя лазурь. Это и была новая жизнь Дмитрия Ордынцева: море и одиночество. Что ж… Пусть так… И будь, что будет!


– Я еду к мужу – и будь, что будет, – шептала Надин. Она повторяла эти слова множество раз на дню, и если в начале пути они её успокаивали, то теперь, когда за окном экипажа мелькали пыльные улочки Одессы, слова не помогали. Неуверенность разбежалась дрожью по телу, заныло сердце, а руки увлажнились.

Надин рассердилась: «Вот стыдоба! Как маленькая, ей-богу! Говорят же: приняла решение – выполняй. Вот и нечего трусить. Пора поговорить с мужем и понять, как жить дальше».

Справиться с обидой и отчаянием оказалось ой как не просто. После того, как Ордынцев покинул Москву, даже не поговорив с ней, Надин слегла. Целые дни проводила она в постели, не в силах подняться. Ужас от случившейся катастрофы оказался необычайно острым. Он рвал сердце в клочья, а боль пронзала насквозь. Надин боялась даже пошевелиться. Она лежала, свернувшись клубочком, и лишь сон приносил ей облегчение. Но как только она открывала глаза, вся непоправимость случившегося вновь наваливалась на плечи огромной и неподъёмной глыбой. Её предали, растоптали и унизили. Что могло быть хуже?

Надин никого не хотела видеть, но княгиня Волконская не стала спрашивать разрешения. Зинаида Александровна сама пришла к ней в спальню, всмотрелась в бледное лицо, оценила запавшие щёки, лихорадочный блеск синих глаз – и поставила свой диагноз:

– И давно ты поняла, что влюблена в собственного мужа?

– Как вы догадались?..

– Все признаки налицо: отчаяние, худоба и нежелание выходить из дома. Не ты первая через это проходишь, а что касается виновника твоего состояния, то, кроме Ордынцева, никого рядом с тобой в последнее время не было. Ну, так как, ответишь на мой вопрос?

Пришлось Надин признаваться:

– Вы правы. Только он любит другую, а не меня…

– Да что ты? – поразилась Волконская. – Я видела, как он на тебя смотрел, ещё порадовалась, что тебе достался любящий муж. Ты ничего не путаешь?

– Хорошо бы – да я всё видела собственными глазами, а чего не видела, так мне с радостью описала моя соперница.

– Давай рассказывай, – потребовала княгиня Зизи и села на стул рядом с кроватью. – Что-то тут не то, будем разбираться вместе.

Надин не смогла заговорить о сцене в гостиной, это оказалось так унизительно. Она затравленно смотрела на Зинаиду Александровну, не решаясь коснуться самого больного, тогда княгиня сказала сама:

– Ты ещё слишком молода, чтобы это оценить, но на самом деле находишься в очень выгодной ситуации. Ты – законная жена человека, которого любишь! Как бы ни сложились поначалу ваши отношения, всё ещё можно поправить или хотя бы улучшить. Что бы ты чувствовала, если бы любила человека, а он был для тебя совершенно недоступен? Но даже в этом случае можно найти достойный выход из положения, ведь настоящая любовь никогда не исчезает бесследно. Просто кому-то везёт и он находит взаимность, а у других нет такого счастья, тогда они выдумывают для души спасительную мысль и живут, любя безответно.

– Какую спасительную мысль?

– Каждый находит её сам. Вот я решила, что мой любимый уехал, и всю жизнь писала ему письма, а теперь и этого утешения не стало…

Тёмные глаза княгини заволокло слезами, и Надин вдруг всё поняла.

– Вы любили императора Александра?

Волконская грустно улыбнулась и подтвердила:

– Да, но моя жизнь – в прошлом, а тебе жить сейчас. Так что же у вас случилось?

Надин увидела в глазах Зизи сострадание. Этой женщине можно было рассказала всё, и она это сделала…

Княгиня не перебивала, не задавала вопросов, но этого и не требовалось, теперь Надин сама рвалась выплеснуть боль. Она повторила фразу из своего злосчастного письма: «Пригласите княгиню Нарышкину». Замолчала и тихо всхлипнула. Волконская не спешила с ответом, она долго размышляла, прежде чем предложила:

– Знаешь, поезжай-ка ты к мужу. Войди в его дом и останься с ним наедине. Дальше дело за тобой: если ты будешь с ним нежна, то он быстро уложит тебя в постель – а потом соперниц у тебя уже не останется.

– Правда? – спросила Надин. – Вы думаете, я могу приехать к нему, не спрашивая разрешения?

– Конечно, можешь! Более того, ты просто обязана быть с ним рядом. Ты же обещала это перед алтарем. Помнишь?

– Помню, – подтвердила Надин и впервые за вечер улыбнулась…

…Теперь она уже не знала удержу и сумела закончить все дела и сборы за пару дней. Надин договорилась с кузиной матери, Алиной Румянцевой, что та переедет к ним в дом, и сама перевезла тётку. Убедившись, что Любочка с Алиной устроены и обеспечены, Надин отправилась в Одессу. Торопя время, она ехала без остановок, но теперь, подъезжая к одесскому дому своего мужа, вновь почувствовала неуверенность и страх. Никогда ещё она не была так уязвима.

«Хватит уже терзаний. Объяснимся, и будь, что будет», – решила она, наконец.

Это помогло – Надин перестала дрожать, а потом к ней вдруг пришло спокойствие фаталиста. Ничего уже не изменить. Сегодня днём она получит ответы на все свои вопросы.


Уже миновала половина дня, а княгиня Нарышкина так и не смогла успокоиться. Она не хотела никого видеть и сидела, запершись в своей спальне.

– Ах ты, скотина! Чтоб ты сдох! – пробормотала Ольга. – Чтобы тебе утонуть в море, а этой курице – твоей жене – пойти на дно вместе с тобой! Я-то выдержу, а вот ты без меня – посмотрим!..

Стук колёс под окном привлёк её внимание. Ольга выглянула и поразилась: женщина, которой она желала всяческого зла, вышла из дорожного экипажа у крыльца дома Ордынцева. Двери оказались заперты, слуг не было, и на лице Надин мелькнуло сначала удивление, а потом разочарование.

«Она разминулась с Дмитрием часа на два, – обрадовалась Нарышкина. – Какой же отличный повод расквитаться с этим мужланом… Только нужно действовать быстро».

Ольга схватила ключ от чёрного хода дома Ордынцева и, словно молния, пролетев через сад, отомкнула заветную дверь. Ещё минута – и она оказалась в спальне хозяина дома. Ольга скинула на ковер покрывало и несколько подушек, туда же швырнула свой кружевной капот, чулки вместе с подвязками и мягкие туфельки без задников, а сама скользнула под одеяло. Мизансцена вышла отличной – оставалось дождаться единственного зрителя.

– Сюда, ваша светлость, вот – спальня барина, – послышался в коридоре голос сторожа.

– Я займу комнату мужа, – ответила ему Надин и толкнула дверь.

Ольга прикрыла глаза и притворилась спящей. Она не решалась смотреть сквозь ресницы – боялась, что соперница обнаружит обман, и теперь полагалась на слух. Похоже, что сторож заглянул в комнату вслед за молодой хозяйкой, потому что виновато забубнил:

– Я её не пускал! Небось князь сам это сделал.

– Идите, я потом к вам выйду, – услышала Ольга дрожащий женский голос и обрадовалась: она смогла поразить Надин в самое сердце. Нарышкина решила, что уже может «проснуться» и, открыв глаза, стыдливо натянула одеяло на грудь.

– Что здесь происходит? – изумлённо спросила она. – Где Дмитрий? Неужто побоялся меня будить и уже уехал?

Ольга торжествовала: соперница побледнела, она стояла, привалившись спиной к закрытой двери, и с ужасом взирала на женщину, лежавшую в постели её мужа.

– Что вы так смотрите? – изображая недоумение, хмыкнула Ольга. – Я давным-давно вам сказала, что Ордынцев принадлежит только мне, и так будет всегда. Не хотите верить – дело ваше. Мне всё равно.

– Покиньте мой дом немедленно! – потребовала Надин, и соперница с явной досадой услышала, что из её голоса исчезла дрожь.

– Это дом князя Дмитрия, а не ваш. Вернее, это дом его матери, а несколько лет назад он был моим, так что нечего тут командовать! – заносчиво изрекла Нарышкина, подбирая с пола свой капот и подвязки.

– Продано – значит, продано. Скатертью дорога! – уже с напором сказала Надин и добавила: – Я разрешила мужу приводить домой продажных женщин только в мое отсутствие. Теперь я приехала, и ваше время закончилось.

– Да как вы смеете?! Я устрою вам в Одессе такой приём, что вы сильно пожалеете. Вас не примут ни в одном приличном доме! – закричала Ольга.

– Кого интересует эта деревня? Я не собираюсь жить в вашей пыли… Собрали своё белье? А теперь убирайтесь!..

Этого Нарышкина уже стерпеть не могла, она шагнула вперёд с желанием вцепиться сопернице в волосы, но вдруг замерла от страха. Глаза Надин превратились в два куска синего льда. Такая сумеет за себя постоять…

«Лучше не связываться с этой сумасшедшей», – трусливо подумала Нарышкина, подобрала с пола свои чулки и, увидев, что соперница, дав ей дорогу, отступила в сторону, выскользнула за дверь.

«Всё равно, между ними уже вбит клин, и это навсегда», – размышляла Ольга, пробираясь через сад к собственному дому. Но почему-то ей совсем не хотелось вновь увидеться со своим неверным любовником. Княгиня Нарышкина даже не поняла, что против своей воли, но выполнила желание Дмитрия: она оставила его в покое – просто отвязалась!


Господи, пусть её наконец-то оставят в покое! Как же Надин этого хотела… Она одна стояла на палубе корабля. Прежнее отчаяние, так долго сжигавшее всё внутри, обрушилось на неё вновь. Кругом царили обман и предательство. Куда податься теперь? Возвращаться в Москву и вновь прятаться в родительском доме?.. Надин представила участливые лица знакомых. Все сразу начнут её жалеть… Ох, только не это!

Слава богу, что всё это случилось в Одессе. Через полчаса после безобразной сцены в доме мужа, Надин оказалась в порту. Ей было безразлично куда плыть, а ближайший рейс оказался в Крым. Капитан сообщил, что везёт доски и брус для новой конторы в Ялте, где уже начали закладывать порт. Если даму такой маршрут устроит, он её с удовольствием доставит.

Корабль вышел в море, и Стеша, тут же испытавшая приступ морской болезни, прилегла в каюте, но Надин не хотела уходить с палубы. Она повернулась спиной к Одессе и теперь глядела в открытое море. Солёные брызги от поднявшихся волн осыпали её лицо и волосы, Надин оперлась на борт и глянула вниз. Вода казалась тёмной, с барашками белой пены на гребнях, а морская бездна завораживала: иди – волны примут, и не останется ни боли, ни отчаяния, ни унижения…

Надин показалась, что в тёмной воде, как в зеркале, мелькнуло лицо её соперницы. Княгиня Ольга злорадно усмехалась – радовалась тому подарку, который собиралась преподнести ей законная жена её любовника.

«Тогда Нарышкина победит», – поняла Надин и её передёрнуло. Как вообще можно было до этого додуматься?! Мама оставила на неё Любочку, а она даже ни разу не вспомнила о сестре. Вот позорище! Не она первая – не она последняя, многим женщинам не везёт с мужьями, но они же находят для себя достойный выход из положения. Как там сказала Зизи? Любимый просто уехал – но он останется глубоко в сердце. Жизнь как-то наладится. Надо только дождаться того дня, когда сможешь написать мужу письмо, а пока нужно просто жить.

Надин подставила лицо холодным брызгам. Она вспомнила княгиню Волконскую, певшую в тот бесконечно далёкий вечер в Москве, и с родившейся в душе надеждой повторила:

– Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан…

Вековечный шум моря не беспокоил Надин. Окна в её спальне выходили на огромную плоскую гору. По утрам над макушкой горы сгущался туман, а может, это были низкие облака, и тогда гора печалилась, закрывалась от встающего над морем солнца, а вместе с ней грустила и Надин. Тупая боль, поселившаяся в её сердце, не проходила, так и пекла его, не находя выхода. Надин казалось, что судьба загнала её в каменный лабиринт, по которому, сколько ни броди, к свету всё равно не выйдешь.

Она понимала, что Бога гневить нельзя: Провидение заботилось о её жизни и здоровье. Чем ещё можно объяснить то, что она вспомнила лишь однажды услышанное название имения мужа в Крыму. Слово «Кореиз» всплыло в памяти именно в тот миг, когда она, стоя на берегу пустой бухты, где ещё не было даже и намёка на порт, мучительно решала, что делать дальше. Мрачный возница, сгрузивший с подводы большую кучу валунов, с подозрением уставился на Надин, когда та попросила довезти их со Стешей до города.

– До какого? – спросил он.

– А какой тут есть?

– Никакого, – кратко ответил возница, но, как видно, сжалившись над двумя одинокими женщинами, предложил: – Могу отвезти вас в имения – Мисхор или Кореиз, а там уж сами выбирайтесь.

– В Кореиз, нам туда и нужно, – обрадовалась Надин, ведь это было имение её мужа, а значит, она могла рассчитывать на помощь.

Возница кивнул и усадил женщин на подводу. Так и въехала княгиня Ордынцева в великолепное имение своего мужа – на грязной телеге, засыпанной песком и осколками камней. Управляющий поместьем оказался человеком деликатным и не стал уточнять, почему её светлость путешествует налегке и таким необычным видом транспорта.

К удивлению управляющего, Надин отказалась занимать парадную спальню и выбрала для себя небольшую комнату с видом на гору. И она об этом не пожалела. За две недели, проведенные в Кореизе, Надин стала относиться к горе, как к живому существу. Может, это выглядело глупо, но только гора и море помогали Надин, успокаивали её мятущуюся душу: гора с ней плакала, а море смывало усталость и печали. Утром и вечером сбегала Надин по дорожкам парка к морю, где на берегу был выстроен домик в мавританском стиле, а из него попадала на маленький пирс. По деревянной лесенке из трёх ступеней она спускалась в прозрачные волны, и море подхватывало её.

Отсчитывал последние дни октябрь, но вода всё ещё оставалась тёплой. Надин подолгу плавала на глубине и возвращалась к купальне, только когда руки уже начинало ломить от усталости. Зато она всей кожей ощущала, как прежняя жизнь, словно подсохшая корка, отваливается в прошлое, а из-под неё уже проступает новая, или просто повзрослевшая Надин. Рецепт княгини Волконской помог. Надин уже смирилась с тем, что её муж уехал, и они будут разлучены, но никто не мешал ей любить свои воспоминания.

Закат разбросал по волнам миллионы горящих алых чешуек. Надин уже долго плавала, пора было выбираться из воды. Она подплыла к пирсу, взобралась по лесенке и села на нагретые за день доски. Надин глянула в море и залюбовалась: из-за мыса появился корабль. Его подсвеченные солнцем паруса отливали золотом, он казался волшебным видением, миражом. Корабль приближался. Надин уже могла различить матросов, бегущих по вантам, и фигуру капитана на мостике, она даже смогла прочесть название судна, выведенное золочёными буквами на его борту: «Диана-охотница».

Надин опустила глаза на свою мокрую рубашку, та облепила тело, как вторая кожа. Наверно, лучше спрятаться в купальне и наблюдать за парусником из её окна. Но уходить не хотелось. Решив, что с палубы её вряд ли заметят, Надин села на верхнюю ступеньку лестницы, опустив ноги в воду, и замерла, глядя на чудо-корабль. Похоже, что тот становился на якорь: чёрная цепь соскользнула по борту, а потом матросы спустили на воду шлюпку. Один за другим скатились в неё гребцы и взяли весла. Последним спустился капитан.

Надин не верила собственным глазам: шлюпка летела по волнам прямо к ней, но за спинами гребцов она не могла рассмотреть капитана, сидевшего на корме. Надо немедленно уйти – ведь она раздета, но Надин не могла даже пошевелиться. Она не понимала, где сейчас находится – наяву или во сне. Гребцы вдруг опустили весла. Высокий блондин поднялся на корме шлюпки. На нём больше не было капитанского мундира, Надин видела лишь белую рубашку. Он наклонился и прыгнул за борт.

Через мгновение светловолосая голова вынырнула уже далеко от шлюпки. Матросы развернули лодку и вновь ударили по веслам, а пораженная Надин не отрывала глаз от пловца. Он вскидывал руки, рассекая волны, а голову поворачивал вслед за рукой, и Надин всё никак не могла разглядеть его лицо, но сердце её задрожало, подсказав ответ… Ещё несколько минут – и сильные руки ухватились за перила лесенки, а мокрые губы поцеловали колени Надин.

– Прости меня! И вернись, пожалуйста, – сказал ей муж.

Он подтянулся на руках и застыл, не решаясь прикоснуться к ней. Дмитрий просто не мог поверить, что не во сне, а наяву, замерев на краешке пирса, сидит в мокрой рубашке его потерянная любовь. Это было совершенно невозможно – но это случилось, и сейчас решалась его судьба… Губы жены шевельнулись, и он замер, боясь и надеясь.

– Я люблю тебя, и хочу быть твоей женой, – прошептала Надин, и ему показалось, что мир вокруг засиял.

– Я тоже тебя люблю, – признался он и позвал: – Иди ко мне.

Надин оперлась на его плечи и соскользнула в воду. Какое же это было счастье! Руки Дмитрия скользили по её телу, зажигая в нём огонь, а его губы покрывали поцелуями её лицо. Муж прижал Надин к себе и вместе с ней поднялся на пирс.

– Диван в купальне ещё стоит? – хрипло спросил он.

– Да…

– Тогда я предлагаю вернуться к тому, на чём мы остановились в Москве…

Надин только кивнула, не нужно было ни о чём говорить. Она прижалась к мужу, и они вместе пошли по тёплым доскам к купальне. Казалось сказкой, что они наконец-то будут вместе в домике на берегу моря, но ведь и их встреча была волшебной, а их любовь – вообще чудом. У порога Ордынцев спустил с плеч Надин мокрую рубашку и разделся сам.

– Ты – самое красивое существо на свете, – убеждённо сообщил он и подхватил жену на руки.

В несколько шагов донёс он Надин до низкой широкой лежанки и уложил на подушки. Её влажная кожа в полутьме купальни казалась молочной. Жена была так хороша, что захватывало дух, и Дмитрию казалось невозможным счастьем только касаться ее. Надин потянулась к нему, и он лёг сверху, накрыв её тело своим. Ордынцев целовал свою красавицу – и не мог оторваться от её губ, один бесконечный поцелуй сменял другой, соединяя их навеки. Его пальцы гладили высокую шею и ямочки ключиц, он сжал ладонью маленькую круглую грудь и поймал губами тихий стон: Надин упивалась его лаской.

Дмитрий мягко раздвинул колени жены и погладил нежную кожу её бедер, Надин раскрылась ему навстречу, а он нагнулся к её лону и провел языком по нежным складкам. Жена застонала и содрогнулась, упоительные волны катились по её телу, и Дмитрий поймал их уже внутри – в горячей тесноте её тела. С каждым движением его страсть становилась всё острее, а сладкая дрожь лона Надин торопила его. Стон, похожий на львиный рык, вырвался из его груди…

Через мгновение Дмитрий опомнился. Перекатившись на бок, он обнял жену, поцеловал её теплые губы и пообещал:

– Я больше не расстанусь с тобой, и каждая ночь будет нашей.

– А я уже решила, что останусь жить здесь – буду ждать, когда ты вернёшься из плавания.

– У меня есть другое предложение, – улыбнулся Ордынцев, – на моём корабле имеется большая каюта с удобной постелью. Ты уходишь со мной в море, и мы проводим дни и ночи вместе!

– Правда? – обрадовалась Надин. – Ты не шутишь?

– Я мечтал об этом с того самого дня, как купил эту бригантину.

Теперь, когда наконец-то закончилась охота на Менелая и начиналась новая, полная удивительных приключений жизнь, Дмитрий хотел только одного – вернуть Надин. С замиранием сердца он спросил:

– Ну, так каким будет твой ответ, Ди?

Надин вгляделась в его лицо и засмеялась: муж действительно боялся, что она откажется. Наверное, стоило его немного помучить, ведь это по вине Дмитрия им пришлось хлебнуть столько горя. Немного помучить, совсем чуть-чуть! Она кокетливо покачала головой и улыбнулась:

– Я дам тебе ответ, если ты наконец-то объяснишь, почему зовешь меня Ди.

– А ты ещё не догадалась? – засмеялся муж. – Выгляни в окно и прочтешь это имя на борту моего корабля: «Диана-охотница».

Надин оторопела. Как мог он догадаться о её планах? Ей ведь так и не удалось начать свою охоту. Но обсуждать это было слишком опасно. Зачем портить то, что так хорошо закончилось? Или началось?.. Поэтому она задала вопрос, ставший для неё теперь главным:

– Так мы больше никогда не расстанемся?

– Я не хотел отпускать тебя уже тогда, когда вытащил из кареты на Тверской, – признался Дмитрий. – Скажи «да», пожалуйста, и мы вместе побываем на всех континентах.

– Да, – заявила Надин и, прижавшись щекой к его груди, с гордостью добавила: – Ведь не каждая девушка получает в подарок целый мир.

– Не каждая, – согласился с ней муж. – Только ты!

Глава тридцать четвёртая

Из письма Надин Ордынцевой княгине Вере Горчаковой

«Что сказать тебе о Париже? Боюсь показаться самоуверенной зазнайкой, но ничего столь потрясающего в этой “столице мод и красоты” я не заметила. Милый город. Понятно, что красивый, с печатью веков на камнях Notre-Dome, Tour du Tample и La Conciergerie, но не более того. Наш Петербург гармоничнее, а Москва самобытнее и теплее. Впрочем, как говорится, на вкус и цвет… Может, я просто скучаю. Но одно уж точно не вызывает никаких сомнений: французский королевский двор не идёт ни в какое сравнение с российским. Здесь, похоже, и не понимают, что значит настоящий блеск. Да и откуда? Король стар, всю жизнь провёл в изгнании, приучен считать деньги, а получив престол, уже не смог измениться.

Однако не стану тебя больше разочаровывать. В нашем пребывании здесь есть и хорошие моменты: нас принимают очень радушно. Этим мы обязаны племяннику здешнего премьер-министра – герцога де Ришелье. Сам старик (бывший губернатор Одессы, посаженный в первые министры Франции волей российского императора) не так давно умер, но его наследник оказался старым другом моего мужа. Арман-Франсуа пятнадцать лет назад приезжал в Крым к дяде, и они оба гостили у Ордынцевых в Кореизе. Так что, благодаря протекции герцога, мы приняты везде, начиная от политического салона блистательной герцогини Дино – музы опального Талейрана, до философско-литературного «прибежища светлых умом» очаровательной фрондёрки мадам Рекамье. На мой вкус, и политические интриги, и глубокие философствования были бы одинаково скучны, если бы не забавные и любопытные штрихи, как я их называю, приправы к основному блюду.

У Талейрана в его политическом террариуме встречаются и успешные финансисты. Подслушивая их разговоры, я намотала себе на ус немало интересных суждений. Ты не поверишь, как ловко и цинично действуют эти люди. Что же до мадам Рекамье, то в её салоне главная ценность – она сама. Все окружающие мужчины влюблены в неё, но я голову даю на отсечение, что их отношения с Жюли всегда остаются платоническими.

Если уж речь зашла о мадам Рекамье, то придётся признаться и в собственных грехах. А дело было так: позавчера я застала Жюли за пасьянсом. Карты в нём даже не были настоящими: какая-то смесь забавных картинок, разрезанных пополам. В раскладе нужно соединить половинки – вот и всё гадание. Наверно, я не слишком почтительно отозвалась о её забаве, поскольку Жюли поглядела на меня как-то двусмысленно и сказала:

– Есть карты и посерьёзнее моих, только хватит ли у вас храбрости разложить их?

Ты, конечно же, догадалась, что я ответила. Так что и получаса не прошло, как мы с мадам Рекамье вошли в салон знаменитой гадалки Ленорман. Даму эту в Париже и превозносят, и боятся. Она с одинаковой легкостью предсказывает людям счастье и смерть, при этом все её предсказания сбываются. Кстати, здесь даже шепчутся, что Ленорман накликивает беды на тех, кто к ней приходит. Сама понимаешь, как я струсила, хоть и старалась не подать вида.

Гадалка оказалась некрасивой толстухой в летах. Вся в чёрном, а взгляд – поистине змеиный. Я сразу решила спросить какую-нибудь ерунду и уехать, но не тут-то было. Ленорман не стала ждать никаких вопросов, она разложила карты и заявила:

– Вас беспокоит судьба близких. Мать покинула вас, уехав в дальний край. Это надолго, но она там скоро привыкнет и найдёт душевный покой. Её дочери тоже выпорхнули из опустевшего гнезда. Вашу жизнь связал счастливый брак, ваша старшая сестра – опора семьи, её «Императрица» – нашла своё счастье в деревне. Там у неё сошлось всё: и любовь, и дело, а теперь ещё и материнское счастье. В марте она благополучно родит дочь. Что же до младшей сестры, то и её жизнь предрешена. Не мешайте, не пытайтесь стать на её пути, всё уже случилось. Выбор сделан.

Ленорман показала мне карту и обозначила её: «Влюблённые». От такого предсказания в голове у меня сделался сумбур, и я совершенно растерялась. Только и сумела, что спросить:

– Моя сестра влюбится?

– Для девицы это естественно, – отозвалась гадалка, – но дело в другом. Эта карта означает выбор. А его ваша сестра уже сделала и теперь вернётся в семью новым человеком. Вот увидите, она сделает вам честь.

Больше Ленорман мне ничего не сказала, а я поспешила ретироваться, проклиная себя за длинный язык и дурацкий гонор. Нужно было отказаться от этой поездки. Жюли не та женщина, чтобы высмеивать чужие страхи, она промолчала бы. Но после драки кулаками не машут, придётся расхлебывать собственные ошибки. Если уж честно, то я вся в смятении. Что за выбор пришлось делать Любочке?..

Теперь уже ясно, что зря я положилась на тётку Алину, знала же насколько та слабохарактерна и робка. Наверняка наша сестрёнка уже вертит ею, как хочет. Так что одна надежда, что их обеих приструнит тётка Полина. У той разума и воли хватит на двоих. Но как бы то ни было, прошу тебя, Велл, забери Любочку к себе. Может, ещё не поздно, и этот таинственный “выбор” окажется не так страшен…»


home | my bookshelf | | Охота на Менелая |     цвет текста   цвет фона