Book: Дневник. 1873–1882. Том 1



Дневник. 1873–1882. Том 1

Дмитрий Алексеевич Милютин

Дневник

1873–1882

Том 1

Текст публикуется по изданию:

Государственная Ордена Ленина библиотека СССР имени В. И. Ленина

Отдел рукописей

Дневник Д. А. Милютина

1873–1882

Москва, 1947

Текст приведен в соответствие с нормами современной орфографии.


Дневник. 1873–1882. Том 1

1873 год

8 апреля. Воскресенье. Петербург. Принимаюсь вести свой дневник только теперь, на 57 году жизни, побуждаемый к тому пережитыми в первые три месяца текущего года непрерывными неприятностями и душевными волнениями. Всё происходившее в этот тяжелый для меня период постараюсь при первой возможности рассказать подробно, в особой записке, совершенно объективно, ничего не скрывая, никого не щадя, на основании сохранившихся у меня заметок и официальных документов. Исполнить эту работу я должен для ограждения собственной своей нравственной ответственности перед судом истории. В тех же видах буду и впредь заносить в свой дневник все последующие факты, могущие со временем пригодиться будущему историку для разъяснения закулисной стороны нашей общественной жизни.

Злополучные совещания, мною же задуманные для обсуждения основных вопросов будущего нашего военного устройства, обратились в арену личной против меня интриги и борьбы, а потому и не могли привести к предполагавшейся цели. Не решили они тех серьезных задач, которые имелось в виду решить с помощью самых крупных наших авторитетов в делах государственных и военных; не открыли они нам пути к широкому развитию военной силы и грозному напряжению сил наших соседей. И, несмотря на такой отрицательный результат бывших печальных совещаний, все-таки я должен радоваться тому, что удалось по крайней мере отстоять нашу военную организацию от угрожавшей ей бессмысленной ломки. И то хорошо, что окончательные решения государя, устранив разные нелепые затеи, открывают возможность хотя бы в некоторой степени расширить и упрочить наши военные силы. Теперь Военное министерство может со спокойным духом снова приняться за работу.

Черная туча миновала; по-видимому, наступило затишье. Последние доклады мои государю успокоили меня. Однако я далек от иллюзий. Знаю, что поднятая против меня интрига не так легко угомонится; после понесенной неудачи она не сложит оружия, а будет выжидать новых удобных случаев, чтобы возобновить агитацию, гласную и закулисную. Комиссия князя Барятинского остается зловещим [пугалом] призраком, напоминающим, что опасность не совсем еще миновала. Очень может быть, что ветер опять переменится, снова возьмут верх какие-нибудь нелепые фантазии, которые окончательно вынудят меня устраниться от дальнейшего ведения дела – развития и устройства наших военных сил.

10 апреля. Вторник. Почти ежедневно приходится мне замечать признаки продолжающихся против меня и Военного министерства враждебных влияний. Сегодня, по окончании моего доклада, государь показал мне в мемории[1] Государственного совета статью об ассигновании интендантству около 860 тысяч рублей на покрытие сверхсметного в прошлом, 1872 году расхода по статье «на заготовление и шитье вещей» и при этом выразил с некоторым неудовольствием удивление, что такие крупные расходы не предусматриваются при составлении сметы. Я просил позволения представить при следующем докладе письменное объяснение.

После заседания Комитета министров было у меня совещание с графом Гейденом, Непокойчицким, Мордвиновым, Обручевым и Величко на предмет составления всеподданнейшего доклада о распоряжениях по поводу изменений в организации войск. Остановились на том, что было мною набросано в особой записке несколько дней тому назад.

11 апреля. Среда. Третье заседание Особого присутствия Государственного совета по делу о воинской повинности. Горячие споры насчет статьи о льготах по семейному положению. Принц Петр Георгиевич Ольденбургский отстаивал принцип «сохранения дворянских родов», требуя безусловного освобождения от военной службы единственных сыновей.

12 апреля. Четверг. Представил государю объяснение по вопросу о требовании интендантством сверхсметной суммы в 860 тысяч рублей на произведенные в прошлом году расходы по заготовлению и шитью вещей. Объяснения очень ясные; однако ж государь все-таки повторил, что желательно избегать подобных непредвиденных расходов. Кроме того, его величество прочел мне выписку из «перлюстрированного» письма из Казани, в котором возбуждается сомнение в правильности действий Военного совета и лично генерала Мордвинова по утверждению некоторых интендантских подрядов и поставок. Еще новый повод к подозрению и недоверию.

14 апреля. Суббота. Представил государю объяснение по делу, о котором упоминалось в письме из Казани. Дело простое и ясное; я мог наглядно выказать, до какой степени бывают неосновательны наветы и подозрения, возбуждаемые людьми легкомысленными, не знающими дела, готовыми всё порицать, во всём искать дурного.

Доложил государю, какое тяжелое впечатление произвело на весь Стрелковый батальон императорской фамилии предположение о соединении его с лейб-гвардии Гарнизонным батальоном под именем лейб-гвардии Резервного пехотного батальона.

Четвертое заседание Особого присутствия по делу о воинской повинности: продолжительный спор у меня с министром народного просвещения графом Толстым, доказавшим еще раз свой узкий взгляд и упрямство.

15 апреля. Воскресенье. Приезд германского императора [Вильгельма I]; торжественная встреча на станции Варшавской железной дороги; на всем пути от станции до Зимнего дворца расставлены войска без ружей.

17 апреля. Вторник. Торжество по случаю дня рождения государя. Утром – выход в Зимнем дворце и развод на площадке перед дворцом; обед парадный в том же дворце и вечером на площадке парадная «заря» с 2000 музыкантов. На всех этих торжествах не мог я присутствовать по случаю простуды, хотя утром ездил во дворец с докладом. В городе нет других разговоров, как только о пруссаках и происходящих по поводу их приезда торжествах.

18 апреля. Среда. Пятое заседание Особого присутствия Государственного совета по делу о воинской повинности. Граф Толстой с обычным упорством настаивает на своих своеобразных и странных идеях относительно распределения льгот по воинской повинности в учебных заведениях. Сильно простуженный, я с трудом мог возражать; но за меня горячо говорил сам председатель, великий князь Константин Николаевич. Та же причина – простуда – позволила мне отказаться от парадного обеда во дворце и бала в Эрмитаже.

19 апреля. Четверг. Здоровье мое настолько поправилось, что я мог присутствовать при посещении Инженерного замка обоими императорами. Главной целью этого посещения был осмотр модели Севастополя. Генерал Тотлебен прочел целую лекцию, которую император Вильгельм и вся его многочисленная свита выслушали с напряженным вниманием. Пруссаки поражают своей любознательностью. Менее всех, кажется, интересовался князь Бисмарк.

20 апреля. Пятница. Парад в честь императора Вильгельма. Погода на время разгулялась, но грязь страшная, несмотря на все старания полиции высушить плац. Старания эти доходили до комизма: целые сутки на всем Марсовом поле горели костры; говорят, что поливали даже керосином те места, где ледяной слой запоздал растаять.

Вечером парадный спектакль в Большом театре.

21 апреля. Суббота. Шестое заседание в Государственном совете по проекту о воинской повинности. Идет туго; много споров; но большей частью все статьи проходят. Заметно, что оппоненты не довольно вникли в дело; оно слишком для них ново и сложно. Сегодня более всех ораторствовал граф Петр Андреевич Шувалов.

22 апреля. Воскресенье. Торжественный обед в честь императора Вильгельма в Николаевском зале на 600 приглашенных. Спичи обоих императоров в том смысле, что дружба их обеспечивает мир Европы.

23 апреля. Понедельник. Бал в честь пруссаков у наследника цесаревича в Аничковом дворце.

24 апреля. Вторник. Учение на Марсовом поле в присутствии обоих императоров батальону лейб-гвардии Семеновского полка в составе 54 рядов во взводе и Орденскому драгунскому полку, приведенному в Петербург собственно для представления своему царственному шефу. Несмотря на страшную грязь на плацу, учение шло превосходно. После учения император Вильгельм удостоил меня своим посещением; разумеется, я счел неучтивым не принять такого высокого гостя. Вообще, старый император очень любезен со всеми. Фельдмаршал Мольтке, по своему обыкновению, больше молчит. Князь Бисмарк заметно желает показывать себя русской публике. В народе даны им обоим прозвища: первому – «меняла», второму – «удушливый генерал» (бог весть, почему)!

25 апреля. Среда. Император Вильгельм дал мне знать через принца Рейсса, что желает поговорить со мной. В назначенный час утром явился я к нему в полной форме и поблагодарил за вчерашний его любезный визит. Император начал расспрашивать меня о предположенных изменениях в организации наших войск и об основаниях нового закона о воинской повинности. С живым вниманием слушал он мои объяснения и делал вопросы; но я не успел удовлетворить его любопытство: разговор был прерван входом нашего государя. Оба императора пошли вместе смотреть с дворцового балкона на собравшиеся на площади пожарные команды, а потом поехали на Марсовое поле на учение двух пехотных полков, которых король Прусский[2] считается шефом. Учение шло очень хорошо, но погода опять не благоприятствовала этому последнему угощению нашего гостя.

Вечером – бал у германского посла принца Рейсса.

26 апреля. Четверг. Перед докладом своим зашел я к императору Вильгельму, чтобы проститься с ним и представить ему, вследствие изъявленного им желания, новый план Петербурга. У него находился наш государь; оба императора пробыли вместе довольно долго. Когда же государь вышел, император Вильгельм принял меня и говорил со мной несколько минут стоя. «Я доволен, – сказал он, – что побывал в Петербурге и мог собственными глазами убедиться, как несправедливы были доходившие до меня слухи, будто русские войска sont negligées[3] будто они уже не в таком блестящем состоянии, как прежде». При этом император сделал несколько замечаний о том, насколько наши войска в строевом отношении сходствуют с прусскими и в чем различаются. Вообще, он выезжает из Петербурга с самыми благоприятными впечатлениями. Со мной он был любезен; но заметно по всем разговорам, что он имел против меня предубеждение. В городе говорят даже, будто принц Рейсс принимал большое участие в интригах против меня и открыто выражал сожаление, что интриги эти остались без результата.

Я распростился с императором Вильгельмом, потому что не мог присутствовать на проводах его по случаю происходившего сегодня заседания Особого присутствия Государственного совета по делу о воинской повинности.

В этом заседании (седьмом) не могли присутствовать великие князья Николай Николаевич и Михаил Николаевич по случаю проводов германского императора до Гатчины, за исключением, однако же, нашего председателя Константина Николаевича. Не были также и фельдмаршалы: граф Берг уезжал с императором Вильгельмом, а князь Барятинский уже давно перестал присутствовать в этих заседаниях. Говорят, он опять болен и несколько уже дней в постели. Сегодня дело о воинской повинности подвинулось значительно: рассматривались статьи о самом порядке призыва на службу (участки, приписка и проч.) – предмет слишком сухой для наших страстных ораторов!

Виделся утром с князем Кочубеем, приехавшим из Полтавы; говорили о покупке его имения в Симеизе, на Южном берегу Крыма. Был он у нас и вечером, но переговоры наши остались пока без положительного результата.

Государь, проводив императора Вильгельма до Гатчины, прямо оттуда переселился в Царское Село, куда и придется мне отныне ездить с докладом.

28 апреля. Суббота. Восьмое заседание в Государственном совете по делу о воинской повинности. Прошло довольно много статей, в том числе весь отдел о вольноопределяющихся. Спорили много; опять граф Толстой выступил со своими односторонними идеями. Граф Пален опять явился охранителем интересов маменькиных сынков. Генерал-адъютант Игнатьев желает допускать в вольноопределяющиеся исключительно кончивших курс в университетах и гимназиях; к нему присоединился и принц Ольденбургский. Кроме этих лиц, всё прочее собрание принимает статьи проекта одобрительно.

Сегодня – первая моя поездка в Царское Село с докладом. Представлено мною государю предположение о постепенности исполнения изменений в организации войск. О Комиссии князя Барятинского уже нет разговоров; а если кто и вспомнит о ее существовании, то не иначе как с улыбкой и насмешкой. Таковы люди! Сам князь Барятинский лежит в подагре.

1 мая. Вторник. Государь одобрил представленные мною соображения о постепенном выполнении изменений в организации войск и повторил несколько раз, что не видит причины торопиться с этим делом, что надобно сообразоваться с денежными средствами. Пользуясь благоприятным настроением государя, я выпросил награды вне правил главным труженикам, которые вынесли на своих плечах тяжелую работу обеих комиссий (по организации войск и воинской повинности), а именно: генерал-майору Обручеву, полковникам Шнитникову и Величко и самому графу Гейдену, которому государь предназначает Владимира 1-й степени при рескрипте. Это радует меня; но вместе с тем снова имел я неприятность выслушать от государя упреки, будто бы в Военном министерстве нет бережливости в расходах.

Очевидно, государь повторял чьи-то чужие слова; он прямо высказывал, что таково мнение многих лиц, даже из числа таких, которые хорошо ко мне расположены и отдают мне справедливость в других сторонах моей деятельности. Мне ясно, что государь, ездивший вчера в город и ночевавший в Зимнем дворце, виделся, конечно, с князем Барятинским. Снова слышал я упреки и в том, что в войсках увеличилась переписка, что они замучены формами и отчетностями и т. д. Всё это слышу в сотый раз; видно, все мои объяснения и опровержения – как об стену горох.

Тем не менее я снова возражал и объяснял, как неосновательны эти нарекания; спрашивал, почему те мудрецы, которые так легко критикуют, никогда не укажут, в чем именно заключаются излишние, по их мнению, расходы. На чем полагали бы они сделать экономию? Какую переписку признают они излишнею после сделанных уже в последнее время сокращений в формах и отчетности?.. Объяснения мои были прерваны входом наследника цесаревича.

По возвращении из Царского Села в Петербург заехал я в отдел патронного завода на Литейной; давно уже не бывал там и вообще в последнее время никуда не ездил: не до того было. Показывали мне приспособление скорострельных пушек к перевозке на вьюках.

Великий князь Михаил Николаевич приезжал ко мне проститься: уезжает завтра на Кавказ.

2 мая. Среда. Девятое заседание в Государственном совете по делу о воинской повинности. Прошло довольно много статей, несмотря на горячие прения. Всего более было спора по вопросу о евреях, для которых в проекте Комиссии предполагались особые, исключительные правила. Мною предложено совсем выключить эти правила из положения, а взамен их сделать оговорку в журнале присутствия. Еще одно заседание – и, вероятно, кончим рассмотрение проекта в Особом присутствии. В Общее же собрание Государственного совета проект будет внесен уже осенью.

Перед заседанием в Государственном совете происходил высочайший смотр трем полкам, приведенным в Петербург на время пребывания их шефа – германского императора. Полки эти выступят завтра в свои места расположения.

3 мая. Четверг. Сегодня при докладе государю опять должен был иметь объяснение относительно наград за работы по комиссиям. Странная система давать награды не за оказанные заслуги, не за известные работы, а только за исполнение службы в требуемые сроки. Некоторым из лиц, наиболее усердно трудившимся в этих комиссиям, отказывается в заслуженной награде потому только, что они случайно в прошлом году получили очередную награду за выслугу предшествующих узаконенных лет! В числе их и сам председатель обеих комиссий граф Гейден, который действительно вынес на своих плечах обширную и сложную работу, исполнил вполне успешно возложенное на него трудное дело!..

5 мая. Суббота. Генерал Тотлебен признал настоящее время удобным, чтобы помимо меня провести давнишнюю свою мысль об отделении казарменной части от Главного инженерного управления. Зная, что я не разделяю его мнения, подал он записку прямо государю, через великого князя Николая Николаевича. Я должен был сегодня объяснять государю несообразность представленного предположения [доказывающего только бездарность и мелочность генерала Тотлебена в деле администрации…]. Вторично пробовал заговорить о награждении графа Гейдена, но безуспешно.



8 мая. Вторник. После доклада в Царском Селе и бригадного учения на Марсовом поле был я в заседании Особого присутствия Государственного совета по делу о воинской повинности. Это десятое и последнее заседание заключалось преимущественно в продолжительных спорах о взысканиях за нарушение нового закона, то есть за уклонение от воинской повинности. Председатель наш, великий князь Константин Николаевич, заметно торопился покончить дело, так как решен уже на 14-е число отъезд его в Николаев. Поэтому и рассмотрение дополнительного положения об ополчении отложено до осени; а между тем на канцелярию Государственного совета возложена подготовка всех редакционных работ. В заключение прочитано было сегодня же мое представление о том, чтобы в будущем, 1874 году произвести два набора: в начале года – обыкновенный, по прежнему рекрутскому уставу, а в конце года – уже по новому положению. Предположение это присутствием одобрено.

9 мая. Среда. Праздновали юбилей Николаевского кавалерийского училища. После молебствия в церкви государь обошел залы, в которых собрались представители всех 50 поколений выпущенных из училища питомцев. По отъезде его величества начался «акт», заключавшийся только в прочтении составленного полковником Потто краткого очерка истории училища. Значительная часть этой речи была посвящена восхвалению князя Барятинского как самого замечательного из произведений училища. Вероятно, автор предполагал, что перед ним в числе слушателей будет и сам герой Гуниба[4]. Но он, как слышно, всё еще лежит с подагрой.

10 мая. Четверг. Приезд шаха персидского [Насреддина], сначала встреча на железнодорожной станции; по всему пути до Зимнего дворца – по Невскому проспекту и Малой Миллионной – толпы народа. В Зимнем дворце шах прошел через залы, битком набитые генералитетом и офицерством.

Я должен был отказаться от юбилейного обеда Николаевского кавалерийского училища, чтобы проводить на Николаевскую железную дорогу дочь Надю, которая отправилась с Марией Николаевной Вельяминовой и княжной Вяземской в тамбовскую их деревню. Уклонился также от парадного спектакля в Большом театре в честь шаха.

11 мая. Пятница. Большой парад для шаха на Марсовом поле, а потом déjeuner dinatoire[5] у принца Ольденбургского. Оказывается, властелин Персии вовсе еще чужд европейских нравов; нам приходится начинать его воспитание и даже учить, как сидеть за европейским столом. Вечером он был на балу Дворянского собрания.

12 мая. Суббота. Доклад в Зимнем дворце; потом бригадное учение на Марсовом поле. Шах отказался присутствовать под предлогом болезни; но болезнь эта не помешала ему явиться на парадный обед, данный в честь его в Николаевском зале на 140 приглашенных.

Сегодня уехала в Тамбовскую губернию дочь Ольга с младшими сестрами. В Петербурге остались мы только вдвоем с женой.

14 мая. Понедельник. В полдень представлял я государю членов обеих комиссий по случаю их закрытия. Многие из сотрудников получили награды, прочие – именные благоволения. Мне приятно, что удалось выпросить главным лицам в этих комиссиях (Обручеву, Шнитникову и Величко) по две награды, которыми они остались довольны; но прискорбно, что государь окончательно отказал в награде самому графу Гейдену. Взамен награды получил он рескрипт [которым должен быть доволен]. Если б я был на его месте, то подобный лестный рескрипт доставил бы мне больше удовольствия, чем всякий орден. Не знаю, как он смотрит.

После представления происходило на Семеновском плаце в присутствии шаха учение 1-й бригаде Гвардейской кирасирской дивизии и Конвою. Вероятно, ему пришлось в первый раз быть верхом под дождем и обрызганным грязью.

Вечером – бал во дворце. Шах уже совсем развернулся; тем не менее ему трудно еще отстать от своих азиатских привычек: он чуть было не растянулся на диване в гостиной, полной дам.

15 мая. Вторник. Доклад в Зимнем дворце; потом учение 1-й бригаде 2-й гвардейской пехотной дивизии. Шах не присутствовал, а ездил в Кронштадт; вечером же его угостили фейерверком на островах, несмотря на светлый летний вечер и очень свежую погоду.

После обеда проводил я на станцию Николаевской железной дороги мою невестку Марию Аггеевну Милютину; потом был у графа Строганова в железнодорожном комитете. Решался вопрос о дорогах Фастово-Знаменской и Ромно-Лозовой. Пробовал я снова настаивать, чтобы железные дороги не составлялись из мелких клочков, из которых выходят ломаные линии, однако же и на этот раз безуспешно. Большинство членов комитета, по-видимому, судит иначе: дается предпочтение отдельным, коротким линиям для удовлетворения частных, местных интересов; от этого наша железнодорожная сеть составилась почти случайно из соединения отдельных ветвей.

В таком смысле решен и вопрос о новой линии от Фастова к Знаменке, которая будет изогнута и изломана, чтобы пройти по возможности ближе к главным сахарным заводам. Другая линия – от Ромен через Полтаву в Лозовую – хотя и не отвергнута в принципе, однако же отодвинута на задний план под тем предлогом, что сделалась менее нужной после того, как решили провести линию от Ворожбы (к западу от Харькова) к станции Мерефа. Спрашивается: зачем же было принимать решение о подобной дорогу, имеющей только частную, местную цель, прежде главной, большой линии?..

После заседания комитета заехал я к новому турецкому послу Киамиль-паше на официальный прием.

16 мая. Среда. Утром был на экзаменах в Пажеском корпусе. Вечером не поехал в Царское Село на придворный спектакль; оставался дома за работой.

17 мая. Четверг. Доклад на железной дороге: государь ехал из Царского Села в Петербург, в парадной форме по случаю отъезда шаха. Я избавил себя от проводов.

Получено по телеграфу странное известие, что Красноводский отряд (полковника Маркозова) вынужден был от невыносимого жара в степи вернуться к Красноводску.

Отступление его может иметь невыгодное для нас нравственное влияние на кочевников. Кавказское начальство теперь увидит, что оно напрасно домогалось с такой самоуверенностью принять на себя главную роль в Хивинской экспедиции.

18 мая. Пятница. Вчера не успел я докончить свой доклад по железной дороге, а потому должен был сегодня опять ехать в Царское Село. После доклада распростился я с государем, который в четыре часа пополудни выехал за границу. Прощание наше было холоднее, чем в прежние времена; при этом не было даже вопроса о том, что намерен я делать в отсутствие его величества и где моя семья. Среди доклада моего вошли в кабинет наследник и цесаревна [Мария Федоровна] с детьми своими [Николаем Александровичем и Григорием Александровичем]; они также сегодня отправляются за границу, морем. Юная чета давно уже держит себя в отношении ко мне более чем холодно. По всему видно, что интрига против меня имела полный успех и оставила следы неизгладимые. При всем моем философском воззрении на придворные отношения невозможно, однако же, совсем отрешиться от чувства досады и негодования на несправедливость и неблагодарность.

13 июня. Среда. Почти целый месяц ничего не заносил я в свой дневник; ничего не происходило, заслуживающего быть записанным. В Петербурге время затишья; город опустел; все дела в застое. Только изредка телеграммы и донесения из отрядов, направленных на Хиву, пробуждали внимание публики. Я же лично был занят не одними делами служебными, но также и домашними – переменой квартиры (с Дворцовой набережной на Фонтанку, у Цепного моста, в дом графа Олсуфьева), устройством будущего казенного дома военного министра, перепиской с князем Кочубеем о покупке маленького имения его на Южном берегу Крыма и проч. В то же время озабочивало меня положение моего сына: после неудачного движения Красноводского отряда дано было государем повеление отправить его в Туркестанский отряд, через Оренбург. Переезд нелегкий, особенно в июне месяце, и притом бесцельный, так как, по всем вероятиям, он прибудет туда, когда все действия военные будут закончены. Не знаю, как смотреть на это высочайшее повеление: просто ли как на одно из тех приказаний, которые даются без всякой преднамеренной цели, или же как на новое проявление незаслуженной немилости к молодым офицерам гвардейской Конной артиллерии, имена которых связаны с жалкой историей Квитницкого[6].

Как бы то ни было, но бедный мой юноша, поспешивший уже из Баку отослать в Петербург своего слугу с вещами, скачет теперь один на перекладной в Оренбург, где должен быть 15-го числа. Как поедет далее и как попадет в отряд под Хивой – не ведаю.

Среди мелочей домашней жизни я совсем и забыл о существовании Комиссии князя Барятинского. Почти все назначенные в состав ее лица разъехались; сам председатель лежал в страданиях подагры и только недавно собрался с силами, чтобы переехать в Царское Село. Прежние требования его сведений и справок из министерства давно уже прекратились… Я было думал, что всё это злополучное дело кануло в вечность и могущественный мой противник, не видя цели предпринятой им против меня козни, бросил свою затею. Однако же выходит иначе: на днях узнал я (от Александра Аггеевича Абазы), что на Военное министерство сочинен наконец памфлет и передан на рассмотрение генерал-адъютанту Чевкину; что в прошлый понедельник, 11 июня, съезжались к председателю Комиссии в Царское Село Чевкин, Павел Николаевич Игнатьев и граф Баранов (единственные члены, еще не покинувшие Петербурга); что на другой день, то есть вчера, подписан ими обвинительный акт. Это было первое и последнее заседание Комиссии, следовательно, приговор составлен единолично князем Барятинским (чьими руками – не знаю); Чевкин и Игнатьев явились послушными ассистентами. Не говорю о графе Баранове, потому что он был в отсутствии и приехал только перед самым заседанием 11-го числа, притом же голос его и не мог иметь веса в таком авторитетном трио…

Через несколько времени, вероятно, узнаю, в чем заключаются обвинения; но сколько можно догадываться по немногим словам, сказанным Чевкиным Александру Аггеевичу, главная тема обвинительного акта состоит по-прежнему в том, что в Военном министерстве нет надлежащей «хозяйственности» (узнаю в этом выражении Чевкина), что потому издерживаются лишние деньги; обстановкой же этой голословной темы служат мелкие факты, подобные тому, что были где-то отпущены из интендантских мастерских плохо сшитые сапоги, оружейные заводы мало еще изготовили малокалиберных ружей и т. п. Сущность дела заключается, конечно, не в том, что настрочили эти мудрецы, копавшиеся несколько месяцев в делах и сметах министерства, а в том, какая резолюция будет положена на подписанном ими акте. От этой резолюции, по всем вероятиям, будет зависеть окончательное мое решение – как поступить. Вся поднятая против меня буря должна иметь развязку с возвращением государя из-за границы, то есть около половины будущего июля: или посланная к его величеству в Эмс записка останется под сукном, или я должен буду окончательно просить об избавлении меня от такой должности, которую не дают мне возможности выполнять со спокойным духом.

Вчера, когда собирался я ехать в Комитет министров, удивлен был визитом Константина Владимировича Чевкина: он приехал будто бы проститься, уезжая сегодня же за границу. Посещение это показалось мне предзнаменованием недобрым, тем более что он не сказал ни слова о подписанном докладе Комиссии. Потом, в Комитете министров, Игнатьев также держал себя со мною как-то странно, приторно-учтиво; видно было, что ему неловко.

14 июня. Четверг. Приходится дополнить и исправить записанные вчера сведения о Комиссии Барятинского. Оказывается, в прошлый понедельник в совещании участвовало еще несколько лиц, кроме тех, о которых слышал я прежде, между прочими – Грейг и Якобсон. Последний из них сам во вчерашнем заседании Военного совета объявил мне о своем участии. Он отзывался с пренебрежением о записке, составленной под руководством князя Барятинского с поправками Чевкина. По словам Якобсона, записка эта не заключает в себе ничего важного: на каких-нибудь семи листах писарского письма высказываются мнения о невыгодности некоторых распоряжений по Военному министерству, а более всего трактуется об увеличении переписки в военном ведомстве. Стало быть, это всё прежняя пошлая дребедень. По всем вероятиям, я не ошибся, предсказав государю, что учреждаемая им Комиссия не приведет ни к какому другому результату, кроме сочинения еще одного памфлета на Военное министерство, и вызовет только новую полемику.

16 июня. Суббота. Сегодня наконец получено по телеграфу от генерала Кауфмана известие о занятии Хивы нашими войсками. Кажется, дело обошлось без боя; но успех неполный: хан [Мухаммад-Рахим], решившийся было сдаться, не устоял и бежал прежде прихода наших войск. Придется или гоняться за ним по степи, или держать наши войска в Хиве. Не знаю, как генерал Кауфман выйдет из этого затруднения.

Сегодня же получено с Кавказа подробное описание бедствий, вынесенных в степи Красноводским отрядом.

Что Маркозов не продолжал движения вперед, а возвратился вспять – в том обвинять его нельзя: действительно, представилась физическая невозможность идти вперед; виноват он разве в том, что избрал самый невыгодный путь к Хиве и первоначальными действиями испортил свое положение в крае. Если б он не возбудил против себя текинцев и не увлекся движением за Атрек, то не затруднился бы собрать нужное число верблюдов и, выступив прямо из Красноводска, мог бы подойти к Хиве другой, лучшей и уже знакомой ему дорогой – через Сары-Камыш.

1 июля. Воскресенье. Опять большой перерыв в моем дневнике. Две недели прошли совершенно тихо и спокойно. В продолжение этого времени приходили дополнительные известия из отрядов, занявших Хиву, о возвращении хивинского хана с повинною; а вчера телеграмма генерала Кауфмана возвестила об отмене «на вечные времена» рабства в хивинских владениях!.. Хотя мы еще не знаем, чем именно будет гарантировано действительное исполнение этого торжественного «манифеста», однако же известие это произведет, несомненно, хорошее впечатление в Европе.

Успехи наши в Средней Азии приняты в Эмсе, по-видимому, довольно равнодушно. Фельдъегеря привозят оттуда доклады большей частью самого неважного содержания, с утвердительными резолюциями, – и ни одного теплого слова для наших бедных войск, натерпевшихся бед среди раскаленных песков Средней Азии.

В продолжение двухнедельного промежутка домашние мои дела мало подвинулись. В ожидании решения о покупке имения на Южном берегу Крыма мы вдвоем с женой сочиняли проекты для постройки будущего нашего жилья. 29-го числа ездили в Выборг, чтобы навестить там сестру, которая на летнее время поселилась на даче профессора Юнге, вместе с его семьей (жена его Екатерина Федоровна – дочь известного графа Федора Петровича Толстого, бывшего вице-президента Академии художеств, недавно только умершего).

Вчера осматривал я выборгские укрепления. К вечеру возвратились мы в Петербург по железной дороге.

6 июля. Пятница. От генерала Кауфмана приехал сегодня курьером капитан Фан-дер-Флит (его адъютант) с письменной реляцией о занятии Хивы и донесением о сделанных после прибытия хана с повинной распоряжениях. Словесные рассказы адъютанта открывают некоторые закулисные подробности, довольно прискорбные. Оказывается, генерал-лейтенанту Веревкину хотелось увенчать себя лаврами победы и потому он повел на город атаку в то время, когда генерал Кауфман собирался вступить в него с другой стороны церемониальным маршем. Недовольный чем-то, генерал Веревкин немедленно уехал из отряда под предлогом полученной им незначительной раны.

Генерал Кауфман прислал между прочим всеподданнейшую докладную записку, в которой просит высочайшего разрешения на некоторые меры, с одной стороны – для сбора контрибуции с кочевых туркмен, с другой – для занятия некоторых новых пунктов с целью стать в отношении к Хиве в угрожающее положение и не быть рано или поздно вынужденным снова предпринимать такие трудные и дорогостоящие экспедиции, как в нынешнем году. В этих видах он полагает удержать за собой один пункт в устьях Аму-Дарьи, а другой – несколько выше по течению этой реки, около села Шурохан; в каждом из этих пунктов оставить гарнизон не менее пяти рот с двумя сотнями. Вместе с тем объявить, что вся правая сторона Аму-Дарьи переходит под власть России, частью же уступается бухарскому хану [Сеид-Муззафар-Эддину].

Насколько я разделяю мнение генерала Кауфмана о пользе занятия устья Аму-Дарьи, поскольку так мы наконец добьемся удобного водного сообщения с этим новым пунктом, настолько же не могу одобрить занятие Шурохана. В таком смысле пишу я графу Адлербергу для доклада его величеству. Завтра капитан Фан-дер-Флит отправится с привезенными бумагами в Югенгейм.



9 июля. Понедельник. Время мое течет так же тихо и спокойно, как и прежде. С нынешнего дня, с отъездом жены в Тамбовскую губернию, откуда дней через десять она отправится далее в Крым, я опять остаюсь в полном одиночестве. Впрочем, эта спокойная одинокая жизнь продолжится недолго: к 18-му числу ожидается прибытие государя.

В минуты досуга от дел служебных занимаюсь изучением строительного искусства. Предмет этот всегда интересовал меня, а теперь я связываю это занятие с покупкой земли в Крыму и постройкой там дома. Однако ж дело это, почти уже решенное, не подвинулось до сих пор ни на шаг за невысылкой князем Кочубеем нужных для совершения купчей документов.

13 июля. Пятница. Провел весь день в разъездах. В 9 часов утра отправился по железной дороге в Сестрорецк, где осмотрел оружейный завод и намеревался немедленно поехать к пристани, у которой ожидал меня пароход Кронштадтского инженерного управления. Но задержался до двух часов: сначала завтрак у начальника завода генерал-майора Лилиенфельда, а потом явилась ко мне депутация от обывателей (бывших поселян) Сестрорецка с адресом, в котором выражалось желание освятить в моем присутствии икону, сооруженную для новой церкви во имя святого Димитрия в знак благодарности за мои заботы о нуждах сестрорецкого поселения. Отказать в этом, конечно, я не мог и должен был выстоять молебствие, после которого поблагодарил общество за выраженное мне сочувствие. И в самом деле, мне было утешительно увидеть Сестрорецк пять лет спустя после большого пожара, истребившего всю слободу. Теперь дома отстроились заново, лучше прежнего; возведена (хотя пока вчерне) прекрасная новая церковь на месте сгоревшей; обыватели уже освоились с новым своим положением людей свободных, независимых от завода и его начальства.

Из Сестрорецка отправился я осматривать морские батареи Кронштадта, сначала на северном фарватере, а потом на южном. До сих пор всё еще не можем довести до конца работ как инженерных, так и артиллерийских. Много еще остается дела. В настоящее время самые любопытные работы производятся на форте «Константин», где устраивается на два орудия 11-дюймового калибра подвижная установка по проекту генерал-майора Паукера, а на батарее № 3 (южного фарватера) орудия будут поставлены во вращающихся башнях.

Установка Паукера уже в таком виде, что можно было в моем присутствии испытать подъем и опускание платформы; но самое орудие втаскивали на эту платформу только сегодня. Для вращающихся башен возведены каменные основания; самые же башни (железные) только что устанавливаются.

Возвратился я в Петербург в 9 часов вечера на пароходе артиллерийского ведомства.

16 июля. Понедельник. Сегодня в канцелярии Военного министерства принимал я кашгарского[7] посланца Муллу Турап-Ходжу. [Ничего в нем замечательного: такой же, как все другие приезжавшие из Средней Азии, посвященный во все тонкости азиатской вежливости.]

19 июля. Четверг. Каникулы мои окончились; вчера вечером государь с императрицей возвратились из-за границы. Я встретил их на железнодорожной станции в Царском Селе и остался там ночевать. Сегодня утром имел первый доклад. Государь был разговорчив, с восторгом вспоминал, в каком блестящем состоянии представлялись ему войска в Варшаве, Гродне, Вильне и Динабурге; много говорил о Хивинской экспедиции. Вообще, не было заметно никаких следов прежних неудовольствий.

После доклада возвратился я в город с дочерью Елизаветой, приехавшей также из-за границы после пятимесячного там пребывания при императрице и великой княжне Марии Александровне.

21 июля. Суббота. Вчера утром ездил в Красное Село, где назначен был лагерный развод и потом объезд лагеря. Во время этого объезда государь неожиданно приказал забить тревогу. Все войска собрались очень быстро, выстроились на Военном поле, и затем было произведено общее учение в виде маневра на одну сторону. Возвратился я в Петербург только вечером.

Сегодня был в Царском Селе с докладом. Часть времени провел в разговорах с дочерью и возвратился в Петербург к 3 часам.

По случаю доклада о предположенном на 30 августа производстве в генеральские чины государь приказал, чтобы к тому времени было объявлено о восстановлении должности бригадных командиров в пехотных и кавалерийских дивизиях, несмотря на то, что мера эта ведет к новому ежегодному расходу в 225 тысяч рублей.

29 июля. Воскресенье. Целую неделю не мог я открыть свой дневник. Бóльшую часть недели провел в Красном Селе, только изредка приезжал в город, а в пятницу утром ездил в Царское Село по случаю дня рождения императрицы. Всё время было поглощено учениями и смотрами, повторяющимися из года в год с неизменным единообразием. Впрочем, одно было новым в этом году: государю показали учение сводной дивизии, составленной из всех почти пехотных полков Красносельского лагеря, в составе 16 батальонов по военному составу, с 8 батареями (64 орудиями), то есть в том именно составе, какой предположен впредь для нашей армии. Проделанный опыт подтвердил, что такая дивизия составляет громоздкую массу, которую нелегко будет ворочать одному начальнику.

Вчера при докладе в Красном Селе государь наконец передал мне пресловутую записку князя Барятинского, под которой не устыдились подписать свои имена Чевкин, Игнатьев, граф Эдуард Баранов, князь Голицын (Владимир Дмитриевич) и Грейг. Правда, подписались они непосредственно под «заключением», в котором прописано, что они, «выслушав все вышеизложенные факты и сведения…» (то есть всю дребедень, сочиненную генерал-майором Яковлевым под руководством князя Барятинского), признали заслуживающими внимания четыре пункта, изложенные далее в нескольких строках. Достаточно взглянуть на эти четыре пункта, чтобы убедиться в ничтожестве результата столь громко учрежденной Комиссии. По всем этим пунктам уже неоднократно давались объяснения и возражения; содержание их уже избито до пошлости; и, несмотря на это, государь все-таки, отдавая мне записку, выразился в таком духе, как будто в самом деле заключается в ней что-то новое, чем министерство может воспользоваться. Опять приходится мне (в который уже раз) представить объяснения. Судя по просмотренному уже мною началу этого обвинительного акта, полагаю, что нетрудно будет опровергнуть все обвинения.

Сегодня займусь продолжением чтения записки и постараюсь не портить себе крови этим чтением. Напротив, я должен даже радоваться тому, что целый ареопаг, собранный под председательством лица, открыто заявившего себя моим противником, с целью нанести удар моему 12-летнему управлению, не мог отыскать никаких других обвинений, кроме пустых укоров, которые приводятся в записке князя Барятинского на основании извращенных фактов, недобросовестно подобранных цифр и каких-то измышлений бездарного генерала Яковлева.

31 июля. Вторник. Вчера съездил в Красное Село совсем напрасно: учение по случаю дурной погоды отменили. Сегодня утром был в Царском Селе для доклада, после которого отправился с государем в Кронштадт. Его величество осматривал некоторые суда, в том числе фрегат «Светлану», на котором плавал два года великий князь Алексей Александрович, и новую императорскую яхту «Держава», только что выстроенную, с роскошной отделкой. Государь посетил также Константиновскую батарею. Возвратились мы в Петербург в седьмом часу вечера.

15 августа. Среда. Две недели не открывал я своего дневника. Решительно не было времени за беспрерывными разъездами, маневрами и разными хлопотами. Теперь нужно мне некоторое напряжение памяти, чтобы записать происходившее в эти две недели. Постараюсь припомнить, что могу.

1 августа, среда – Военный совет.

2-го, четверг – доклад в Царском Селе; остаюсь там к царскому обеду; прогулка с дочерью [Елизаветой] в Павловск.

3-го, пятница – опять в Царском Селе; после раннего обеда у дочери отправился на лошадях с адъютантом Пущиным через Красное Село и Ропшу в Лопухинку – сборный пункт Императорской главной квартиры по случаю маневров.

Маневры в нынешнем году были довольно продолжительны (всего 11 дней), хотя и с промежутками для отдыха. Войска были разведены далеко, до самого Ямбурга и до морского берега. В первый день, 4 августа (суббота), происходили только авангардные дела между Ворониным и Лопухинкой; мы промокли под проливным дождем.

К обеду собрались в Ропше, куда прибыла и государыня императрица. Всё воскресенье прошло в прогулках и беседах, а вечером – детские игры.

6 августа, понедельник – после доклада в Ропше поехал я вслед за государем обратно в Лопухинку. Тут справляли полковой праздник Преображенского полка и Гвардейской артиллерии.

7 и 8-го, вторник и среда – маневры от Воронина к Бегуницам и Каскову. Все страшно устали, но маневры были довольно интересны.

К вечеру 8-го числа возвратился я в город и нашел на своем письменном столе два весьма приятных для меня известия: одно – письмо из Крыма от жены, которая сообщает самые утешительные сведения о будущем нашем поместье близ села Симеиз; она описывает его с восхищением, так что не остается уже никаких сомнений, никаких колебаний относительно приобретения этого имения. Рядом с письмом жены нахожу извещение от господина Кондрашева, поверенного князя Кочубея, о том, что наконец получены документы, нужные для совершения купчей. В радости скачу я к Кондрашеву, сговариваюсь с ним, заезжаю к услужливому Александру Степановичу Гуро и, успокоенный насчет этого дела, отправляюсь на другой день в Царское Село с обычным своим докладом.

9 августа, четверг – опять ранний обед у дочери и опять еду прямо из Царского на маневры, на сей раз только до Ропши.

10 августа, пятница – генеральное сражение на позиции у Переярова; упорные атаки великого князя Николая Николаевича признаны отбитыми, а барон Бистром – победителем. Тут же, к общей радости, объявлен конец маневра – днем ранее, чем предполагалось. Почти мгновенно все разъезжаются; я возвращаюсь в Царское Село, где должен быть на другой день с докладом.

11 августа, в субботу, возвратившись после доклада в Петербург, поспешил я заняться делом симеизским. Надобно было торопиться с решением этого дела с Кондрашевым, так как в распоряжении моем оставались всего только одни сутки: предстояло на следующий день сопровождать государя на смотр флота в Транзунде, а затем, быть может, и ехать с его величеством в Москву и в Крым. Также и Кондрашеву предстоял в воскресенье отъезд из Петербурга. Поэтому сговорились мы с ним и с Гуро съехаться у меня вечером в субботу, пригласив и нотариуса. К крайнему моему прискорбию, в присланных князем Кочубеем документах и в данной им Кондрашеву доверенности встретились какие-то недомолвки, затруднявшие совершение купчей. Однако ж на следующий день, в воскресенье утром, когда съехались мы снова, придумано было средство обойти встреченное затруднение, и купчая была подписана, к большому моему удовольствию. Немедленно же телеграфировал я жене о приятной развязке дела, так давно уже истощающего наше терпение.

Забыл упомянуть, что в субботу имел я продолжительный разговор с кашгарским посланцем, который непременно желал быть у меня неофициально. Я нашел в нем человека умного, с тонким азиатским тактом. Беседа наша от обычных учтивостей и комплиментов нечувствительно перешла на политические предметы. Посланец Якуб-бека вел себя настоящим дипломатом. Расстались мы, по-видимому, довольные друг другом. Он выпросил у меня фотографический мой портрет.

В воскресенье, 12-го числа, после обеда отправился я на казенном пароходе «Онега» в Кронштадт на великолепную царскую яхту «Держава». Государь прибыл туда из Ораниенбаума к полуночи, а с рассветом отправились мы к Транзунду. В 8 часов утра мы были в виду всей эскадры; среди нее стоял пароход «Штандарт», на котором только что прибыли из Англии наследник и цесаревна. День был превосходный, даже жаркий; море – как зеркало; под вечер же, как будто по заказу, легкий ветерок дал возможность исполнить парусную гонку.

Целый день, до совершенной темноты, прошел в морских упражнениях. Программа была выполнена совершенно успешно; все были в хорошем расположении духа и, утомленные, разошлись поздно вечером по каютам. Утром 14-го числа проснулись в виду Кронштадта, где пересели на малый пароход и прибыли в Петербург около 10 часов утра.

Здесь, в своей квартире, нашел я сестру и дочь Лизу, приехавшую на день из Царского Села. Бóльшую часть дня провели мы вместе.

Поездка в Транзунд была для меня приятной прогулкой; но в особенности было мне приятно, что там, в море, получил я первое телеграфное известие из Ташкента о благополучном прибытии моего сына в Хиву. В эти два дня как будто мне было суждено успокоиться душевно по поводу разных волновавших меня забот. Не имея известий от сына с того времени, как выехал он из Самарканда с двумя туземцами (джигитами) через Бухару, я начинал беспокоиться за него; притом государь не говорил мне ни слова о возвращении моего бедного странника. Полученная теперь телеграмма дала мне повод прямо спросить об этом. Его величество отвечал, что по возвращении войск из Хивы и сын мой может вернуться, и, улыбнувшись, прибавил: «В Ливадию». Приезд его туда будет великой радостью для всей семьи.

Во всё время маневров и потом государь вообще был внимателен ко мне, как бывало в старину. Императрица также была любезна. Но я напрасно ожидал предложения сопровождать государя в предстоящую поездку в Крым и вынужден был испросить себе отпуск туда же на два месяца. Казалось вполне естественным, чтобы военный министр находился при государе во время предстоящих на пути смотров войскам… Но, видно, есть какие-нибудь неведомые мне соображения.

Сегодня поехал я с докладом в Царское Село и явился в полной форме, чтобы откланяться их величествам. «Так мы скоро увидимся в Ливадии?» – сказал государь. «Если получу на это приказание», – ответил я. «Стало быть, ты сам не желаешь этого?» – «Нет, государь; но я не считаю себя вправе явиться без приказания». Государь улыбнулся: «Ну, так я приказываю… – и затем, при прощании опять повторил: – Так до Ливадии». [Как согласовать это любезное приглашение с нежеланием иметь меня в свите во время смотров? Я должен отложить свой выезд из Петербурга недели на две для того только, чтобы не ехать по следам государя и не подать повода к толкам о моем странном положении.]

В заключение доклада я должен был возобновить тяжелые и для меня, и для государя объяснения по поводу бывшей под председательством князя Барятинского Комиссии. Представил я свою объяснительную записку: почти ни одна строка журнала Комиссии не осталась без опровержения. Вместе с тем представлены мною и возражения на отчет государственного контролера Самуила Алексеевича Грейга, подавший повод к крайне обидной для Военного министерства отметке государя. (Отметка эта была положена еще в разгар поднятой против меня интриги.) Присутствие великого князя Владимира Александровича не помешало мне высказать без всякого стеснения мое мнение как об извращении фактов в записке князя Барятинского, так и о принятой в Государственном контроле системе изложения ежегодных всеподданнейших отчетов.

Государь уехал сегодня вечером с Колпинской станции; императрица выедет дней через пять. С ее величеством едет и старшая моя дочь. Свой отъезд из Петербурга полагаю отложить недели на две, чтобы привести некоторые дела к окончанию, а вместе с тем и чтобы не ехать по следам государя во время высочайших смотров в нескольких лежащих на пути пунктах.

19 августа. Воскресенье. Сегодня утром ездил в Царское Село откланяться императрице. Ее величество выезжает завтра; любезно приглашала меня в Ливадию.

23 августа. Четверг. В числе бумаг, присланных от государя из Батурина, возвращена и поданная мною 15-го числа объяснительная записка по поводу отчета государственного контролера. На записке нет никакой собственноручной пометки, а приложена только записка графа Адлерберга, в которой он сообщает, что государь не изволит находить нужным давать этому делу дальнейший ход, потому что отчеты государственного контролера имеют цель именно вызывать подобные объяснения.

Таким образом, его величество, прочитав настоящее объяснение Военного министерства, признает дело законченным… Вот и результат всей многолетней полемики! Стало быть, государственному контролеру предоставлено взводить в его всеподданнейших отчетах всякие напраслины на любое министерство, не отвечая за то, что подносит на высочайшее усмотрение; нарекания эти на министерство дают повод к обидной высочайшей резолюции; затем министерство это представляет объяснение – и тем дело кончается. Можно бы заключить из этого, что слишком много досуга и у государственного контролера, пишущего напраслину, и у министров, обязанных сочинять длинные возражения, и у самого императора, читающего оба сочинения!.. Какое же значение может иметь положенная первоначально на отчете государственного контролера высочайшая резолюция?..

25 августа. Суббота. Вчера ездил я в Выборг, чтобы проститься с сестрой до отъезда моего в Крым. Возвратился оттуда сегодня утром. Погода стоит превосходная.

Сегодня прибыл из Хивы курьер с подробными донесениями о последних горячих стычках с туркменами 13, 15 и 17 июля. Воинственные эти кочевники, непривычные ни к какой над собою власти, попробовали еще раз отбиться от русских войск – и поплатились дорого за эту попытку. Странные бывают перестановки ролей в человечестве: хивинский хан прислал генералу Кауфману поздравление с новой победой и выразил свою радость по поводу того, что он проучил этих нахалов!.. Кауфман озабочен окончанием дел с этим подвижным и коварным населением степи. Настало время выводить войска из хивинских владений. Полагаю, в настоящее время все распоряжения к тому уже сделаны и войска начали обратное движение, за исключением отряда, оставляемого на реке Аму.

Сегодня же отправлен отсюда курьер в Ташкент; с ним послал письма к генералу Кауфману и к моему сыну.

28 августа. Вторник. Генерал Трепов уже не раз предлагал мне посмотреть больницу для душевнобольных, организованную им в строениях прежнего Земледельческого училища, за Черной речкой. Сегодня мы с ним поехали туда в час пополудни и возвратились к обеду. Кроме больницы для умалишенных, там же поблизости устроены и бараки для обыкновенных больных – по недостаточности мест в городских больницах. Оба заведения нашел я в прекрасном виде: строения деревянные, но удобные, содержатся чисто, в порядке. Заведениями этими Трепов может хвастаться. Надобно отдать ему справедливость, он делает много хорошего для населения петербургского, особенно для бедного люда и страждущего человечества. Деятельность этого человека изумительна.

Вечером заехал я к баронессе Раден проститься по случаю отъезда. Умная и доброжелательная женщина.

30 августа. Четверг. Утром по случаю царского дня был в Александро-Невской лавре; вечером выезжаю с курьерским поездом на Москву, Харьков, Одессу.

4 сентября. Вторник. Мелас (на Южном берегу Крыма).

Проездом через Полтаву, в субботу, виделся я на железнодорожной станции с князем Кочубеем, от которого получил планы купленного у него имения в Крыму и некоторые по тому же имению документы; но переговорить с ним о деле не успел.

2 сентября, в воскресенье вечером, приехал в Одессу, остановился в гостинице «Лондон». В тот же вечер и в течение утра следующего дня успел уладить все свои частные дела: переговорил с капитаном Мордвиновым, который вызвался собрать нужные мне сведения касательно предстоящих строительных работ в Симеизе; ездил с ним в некоторые мастерские и на склады материалов; потом виделся с моим шурином Евгением Михайловичем Понсэ, с помощью которого уладил денежные дела с Одесским коммерческим банком и купил экипаж для Крыма. Всё это было кончено до отхода парохода «Коцебу», то есть до 2 часов дня.

Переход из Одессы в Севастополь был очень приятный; море совершенно гладкое, погода чудесная.

Сегодня, в 11 часу утра, при входе в гостиницу Киста встречаю генерал-адъютанта Попова, который предлагает мне осмотреть его первую «поповку», названную «Новгород»[8]. Странное это судно, похожее на плавающий круглый островок, с шестью паровыми двигателями и двумя орудиями. Не верится, что эта круглая машина – действительно морское судно. Работы еще не совсем окончены, пока всё вчерне.

После осмотра «поповки», исполнив кое-какие свои дела, выехал из Севастополя в час пополудни на лошадях и к пяти часам уже спускался к Меласу – тихому приюту моей семьи. К вечеру приехала туда старшая дочь из Ливадии. Таким образом, собралась наконец вся семья, за исключением лишь сына, ожидаемого еще из дальних стран восточных.

5 сентября. Среда. Именины старшей дочери Лизы и рождение Маруси. Утро провел у нас сосед наш, Николай Яковлевич Данилевский, приехавший вместе с доктором Пясецким. Получили приятную телеграмму от сына, извещающего из Орска, что едет в Крым и будет 7-го числа в Саратове.

6 сентября. Четверг. Фельдъегерь Федоров прискакал из Ливадии с конвертом от графа Адлерберга, который по высочайшему повелению препровождает мне представленную государю статс-секретарем Деляновым (управляющим Министерством народного просвещения) записку о том, чтобы впредь не допускался прием в Медико-хирургическую академию молодых людей, не окончивших полного курса классической гимназии с аттестатом зрелости. Допущение в Академию гимназистов, окончивших курс только VII класса, испрашивалось мною два года сряду в виде временной меры, которую считал я необходимой, чтобы не остаться вовсе без врачей. Нынешние классические гимназии доведены до того, что выпускают с аттестатом зрелости по одному или по два ученика в год, а потому трудно надеяться, чтобы из такого малого числа выпущенных могли исключительно пополняться все факультеты университетов и Медико-хирургическая академия. Однако ж я предвидел, что рано или поздно Министерство народного просвещения поднимет вопрос о прекращении временно допущенного отступления от общего положения; но полагал, что вопрос этот все-таки будет подвергнут обсуждению или в Комитете министров, или в особой комиссии и уж тем более не будет решен без моего участия.

Вместо того на означенной записке Делянова прямо положена карандашом высочайшая резолюция: непременно прекратить ныне же допущенную временную меру. [Препровождая мне для прочтения такую неприятную резолюцию, граф Адлерберг вместе с тем извещает меня, что 11 и 12 сентября государем будут произведены смотры в Севастополе и его величеству угодно, чтобы я там находился, поскольку граф должен остаться в Ливадии при императрице. Возвратив ему немедленно записку Делянова, не скрыл я от графа Александра Владимировича, что высочайшая резолюция огорчила меня, и прибавил, что приеду прямо в Севастополь, а не в Ливадию, как меня приглашали. В действительности же думаю вовсе не ехать, сказавшись больным, не желая служить заместителем графа Адлерберга.]

7 сентября. Пятница. В 8 часов утра выехал я из Меласа с женой, дочерью Надей и племянницей Аней Понсэ, чтобы осмотреть новоприобретенное поместье в Симеизе. Там назначено было свидание с поверенным князя Кочубея Ничем, заведовавшим до сих пор его имением. Вместе с ним обошли мы наше новое владение во всех направлениях, в иных местах побывали по нескольку раз, выбирая пункт для будущего нашего жилища. День был жаркий, сильно утомились, но приобретением своим остались вполне довольны. Опасаюсь только, чтобы желание хорошо здесь устроиться не повело к большим затратам нашего маленького капитала, собранного в течение многих лет самой строгой бережливости и скромного образа жизни.

В Мелас возвратились мы уже поздно вечером.

9 сентября. Воскресенье. Безмятежная тишина нашего уединенного Меласа была нарушена сегодня несколькими неожиданными посетителями. Утром получено приглашение на завтрашний бал в Орианде, но мы не намерены воспользоваться этой честью и не имеем даже к тому возможности по многим причинам, в числе которых главная – нездоровье жены и одной из дочерей. Затем приезжал флигель-адъютант Фан-дер-Флит, возвратившийся из Хивы; он сообщил нам некоторые сведения о моем сыне. После обеда явился подполковник Раевский, владелец Партенита и имения Корасан; он пробыл у нас до позднего вечера и крайне наскучил своей болтовней. Наконец, фельдъегерь из Ливадии привез несколько конвертов; в том числе от графа Адлерберга доставлен мне присланный генералом Кауфманом подлинный трактат, заключенный им с ханом Хивинским.

13 сентября. Четверг. Несмотря на страшную непогоду, дождь, ветер, холод, опять колокольчик: приехал генерал-майор Кармалин, назначенный недавно начальником Кубанской области и атаманом Кубанского казачьего войска. Это давнишний мой знакомый – как ученик в Военной академии и как офицер Гвардейского генерального штаба; человек умный, образованный, слывший в свое время [опасным либералом] «красным». Он провел у нас бóльшую часть дня.

14 сентября. Пятница. Вторично ездил в Симеиз на свидание с агентами строительного общества, предложившего свои услуги для постройки дома. Место для этой постройки выбрано окончательно.

Слышал, что вчера приехал в Ялту английский принц Альфред, жених великой княжны Марии Александровны. Государь встретил его на пристани, под проливным дождем.

17 сентября. Понедельник. Покупка Симеиза окончательно утверждена; Нич привез мне купчую и получил условленную уплату.

Сегодня же приехал наконец мой сын; свидание с ним после продолжительных, дальних, трудных и небезопасных странствований его было, конечно, большой радостью для всей семьи.

Дочь Надя поехала вместе со старшей своей сестрой Лизой в Ливадию, куда мы были приглашены на вечер.

20 сентября. Четверг. Во вторник, 18-го числа, решился я наконец явиться в Ливадию. Поехал туда вместе с сыном; посидев вечером у дочери, отправились мы переночевать в Ялту, а на другой день утром представились государю, императрице и прочим наличным членам императорской фамилии, а также принцу Альфреду Эдинбургскому; затем проехал в Мисхор к великому князю Михаилу Николаевичу.

Свидание с государем было для меня тяжело; предстояло объяснение по трем неприятным делам. Сначала сам государь заговорил о своей резолюции на записке Делянова относительно приема в Медико-хирургическую академию. Его величество сказал, что не мог принять иного решения, хотя и знал, что я был постоянно в числе противников принятой ныне Министерством народного просвещения учебной системы. Я снова высказал свое мнение о том, что безусловное применение этой системы к Медико-хирургической академии и к медицинским факультетам университетов может иметь последствием еще большее уменьшение числа врачей, в которых уже и прежде оказывался недостаток; а так как на моей совести лежит забота о пополнении личного состава военно-медицинского ведомства, то я и не могу не заявить моих опасений. Продолжительные мои объяснения и доводы, как и следовало ожидать, остались без последствий.

Затем государь возвратил мне представленные мною возражения на журнал бывшей Комиссии князя Барятинского, и при этом опять не удалось мне вызвать со стороны его величества какое-либо определенное заключение. Государь явно желал предать забвению всё это несчастное дело. Я не настаивал и перешел к пререканиям моим с государственным контролером. Но и тут никакого положительного решения. Государь повторил, что государственный контролер исполняет прямую свою обязанность, излагая без утайки в своих всеподданнейших отчетах всё то, что замечено в контрольном отношении в действиях всех ведомств, и я напрасно принимаю к сердцу указания его, касающиеся Военного министерства. «Ты сам, конечно, не станешь утверждать, что во всем военном ведомстве не бывает упущений или злоупотреблений со стороны кого-либо из служащих; случаи эти не ставятся в обвинение самому министру».

На это я заметил, что вовсе и не высказываю претензий в отношении того, что государственный контролер, по возложенной на него обязанности, указывает в своих отчетах замеченные ошибки, упущения или даже злоупотребления служащих лиц и управлений; но упрекаю его лишь в том, что замечания эти излагаются в такой неопределенной форме, в таких общих выражениях, что неизбежно подают государю повод предполагать общий по всему военному ведомству беспорядок или злоупотребления, чему служит доказательством положенная на последнем отчете государственного контролера высочайшая резолюция, так огорчившая и меня и еще более главного интенданта Михаила Петровича Кауфмана. На эти слова государь возразил, что означенная резолюция относилась отнюдь не к высшим начальникам и не к целому управлению, а к тем исполнительным лицам, за которых ни я, ни главный интендант поручиться не могут.

Приходилось удовольствоваться таким разъяснением и перейти к другим, менее щекотливым предметам: хивинским делам, завтрашнему маневру двух рот в Ливадии и подобным. Вообще, государь желал быть любезным. Еще более была внимательна ко мне государыня императрица – как утром при представлении, так и вечером за обедом. Великий князь Михаил Николаевич и великая княгиня Ольга Федоровна (занимающие дом графа Шувалова в Мисхоре) также были очень любезны и продержали меня у себя до четырех часов, так что я не мог уже, как предполагал, заехать на возвратном пути в Орианду к великой княгине Александре Иосифовне.

Сегодня утром, покончив свои дела (с архитектором) в Ялте и заехав в Ливадию за дочерью Надей, возвратился к обеду в Мелас.

26 сентября. Среда. В понедельник совершили мы приятную поездку в «Магарач» и Никитский сад; познакомились там с главными лицами: директором Цабелем, главным садоводом Клаузеном, химиком Саломоном и главным виноделом Сербуленко. Последний очень любезно предложил нам свои услуги для совместного осмотра нового нашего имения и его виноградников. Переночевав в Ялте, во вторник заехали вместе с Сербуленко в Симеиз и к вечеру возвратились в Мелас.

Сегодня вся семья моя здесь в сборе.

7 октября. Воскресенье. Давно не открывал своего дневника. Время текло совершенно однообразно; я наслаждался полным спокойствием. Эта тихая, безмятежная жизнь среди семьи, в уединенной местности благотворно действует на телесное и душевное состояние. Более чем когда-либо мечтаю с любовью о будущем нашем приюте в Симеизе, и теперь мысли мои почти исключительно заняты устройством там нашего жилья и хозяйства. В течение последнего времени мы с женой продолжали вести переговоры с архитектором Поповым и с агентом строительного общества Поплавским, собирали данные, делали изыскания для устройства водопроводов, наняли садовника и винодела, рекомендованного главным виноделом «Магарача» Сербуленко, составляли финансовые расчеты и проч., и проч.

Однако ж необходимо было побывать вторично в Ливадии, во-первых, чтобы представиться приехавшему на днях наследнику цесаревичу, а во-вторых, по случаю дня рождения великой княжны Марии Александровны. Вся семья моя получила на вечер этого дня приглашение. Приехав 4-го числа под вечер в Ялту и переночевав там, я провел весь следующий день в Ливадии. Какая противоположность с нашим спокойным Меласом!.. Целый день сутолока, беготня; говорят вполголоса, ежеминутно поглядывают на часы, чтобы не опоздать, чтобы в свое время и в своем месте поклониться, показаться… и т. д.

Возвратившись вчера в Мелас, еще более чувствую цену здешнего спокойствия [и независимости].

25 октября. Четверг. Во вторник, 23-го числа, ездил я в Ливадию, чтобы откланяться перед отъездом из Крыма. Приехав туда утром со старшей дочерью (которая гостила у нас в Меласе дня три), явился я ко всем особам царской фамилии, присутствовал на пристани ялтинской в толпе провожавших великого князя Михаила Николаевича и великую княгиню Ольгу Федоровну; потом обедал за царским столом и вечером выехал из Ливадии.

Переночевав на станции Кикинеис, вчера, 24-го числа, дождался там приезда жены и сына, чтобы вместе с ними в последний раз взглянуть на наш Симеиз. Там съехались мы с Поплавским и еще раз на месте обсудили некоторые вопросы по постройке дома. Возвратились в Мелас поздно вечером.

Сегодня в последний раз наслаждаюсь здешней тишиной. Погода стоит чудесная, днем жарко. Грустно покидать такой благословенный уголок, но делать нечего: завтра еду в Севастополь, там окончательно подпишу условия с Поплавским и сяду на пароход, который, увы, унесет меня быстро к северу.

26 октября. Пятница. Севастополь. Рано утром выехал из Меласа в Севастополь, где подписал условие с Поплавским, агентом строительного общества, а в 3 часа отправился на пароходе «Михаил» в Одессу.

31 октября. Среда. Москва. После совершенно спокойного морского перехода прибыл в Одессу 27-го числа, около 10 часов утра. Виделся с местными властями, посетил некоторые из военных учреждений, исполнил кое-какие поручения домашние и на другой день утром выехал по железной дороге. 30-го числа, во вторник, около 11 часов утра остановился в Туле, чтоб осмотреть вновь переустроенный оружейный завод. Новое помещение завода не только удобно, но даже роскошно. Еще не все станки получены из Англии; но обещают, что с марта будущего года завод будет на полном ходу. Отобедав у начальника завода генерал-майора Нотбека, выехал из Тулы в ночь и сегодня, к 10 часам утра, прибыл в Москву.

На пути от Одессы до Москвы успел я прочесть присланные мне из Петербурга бумаги, в том числе журнал Особого присутствия Государственного совета по делу о воинской повинности. С приездом моим в Петербург возобновятся заседания этого присутствия, а потом и Общего собрания Государственного совета. Надобно ожидать опять горячих споров, преимущественно с графом Толстым, который, наверное, будет с прежней желчью и упрямством отстаивать свои idées fixes. Вообще, с идеей о всеобщей воинской повинности публика уже освоилась настолько, что новая эта мера по существу своему и не возбуждает ни в ком противодействия. Только между крымскими татарами, а также в некоторых колониях возникли толки и волнения о выселении из России. Надеюсь, что эта местная, одиночная оппозиция не испугает нас и не подаст повода к уступкам.

Возвращаясь к своим обычным занятиям после двухмесячного отдыха, с тяжелым чувством готовлюсь к ожидающей меня в Петербурге массе дел, приостановленных за время моего отсутствия, к бесчисленным вопросам, объяснениям, приемам, заседаниям, а затем к новой борьбе, интригам, сплетням… Постараюсь вести дело с прежней настойчивостью и энергией, с философическим хладнокровием перенося ежедневные неприятности и столкновения; но в какой мере окажется возможным продолжать эту непрерывную борьбу – выяснится только с возвращением государя.

2 ноября. Пятница. Петербург. Пробыв в Москве два дня и осмотрев тамошние военно-учебные заведения, приехал сегодня утром в Петербург. Совершенная зима. Какой резкий переход от прелестного Южного берега Крыма! С первого же дня завалили меня грудами бумаг и служебными делами.

3 ноября. Суббота. Представлялся великим князьям. С Константином Николаевичем имел продолжительный разговор как по делу о воинской повинности, так и вообще о настоящем положении Военного министерства и личном моем.

5 ноября. Понедельник. После заседания Общего собрания Государственного совета долго продолжалось заседание Особого присутствия по делу о воинской повинности; занимались пересмотром составленного журнала прежних заседаний. Всего кончить не успели, отложено до четверга.

8 ноября. Четверг. Второе заседание Особого присутствия о воинской повинности. На сцену снова является граф Толстой, и снова возникают раздражительные, желчные, упорные препирательства. Однако ж сегодня он был поставлен в необходимость уступить на всех пунктах спора, воспользовавшись только случаем излить свою желчь на военные гимназии, которые особенно ему не по нутру.

Неделя протекает обычным порядком: в определенные дни и часы заседания комитетов и советов, не представляющие ничего замечательного.

10 ноября. Суббота. Совещание в помещении Государственного совета: обсуждаем последнюю главу проекта положения о воинской повинности (карательные законы).

12 ноября. Понедельник. Последнее заседание Особого присутствия по воинской повинности. Положено в будущую субботу собраться для подписания журнала.

13 ноября. Вторник. Бурное заседание в Комитете министров по поводу внесенного Военным министерством представления о пополнении запаса селитры до определенной нормы посредством беспошлинного ввоза 400 тысяч пудов из-за границы. Я должен был войти в резкие прения с министром финансов Рейтерном, взявшим на себя роль покровителя петербургских химических заводов. Наговорено было много неприятного, но Комитет вынужден был в сущности согласиться на представление Военного министерства.

16 ноября. Пятница. Подписан журнал Особого присутствия по воинской повинности.

Всю эту неделю хлопотал по домашним делам: надобно приготовить помещение для семьи, которая на днях соберется в полном составе.

20 ноября. Вторник. Приехала из Крыма часть семьи – сын и две дочери.

В Комитете министров обсуждалось представление министра внутренних дел [Тимашева] о выдаче одного миллиона рублей в пособие голодающим крестьянам Самарской губернии. Присутствовал и самарский губернатор Климов, против которого сильно возбуждено общественное мнение. Его обвиняют в том, что, желая выслужиться, он немилосердно принимал крайние меры для взыскания недоимок в летнее, самое рабочее время, когда уже предвиделся полный неурожай в некоторых уездах губернии. Господин этот хотел было и в Комитете министров свалить всю беду на пьянство и безнравственность крестьян. Министр внутренних дел и министр государственных имуществ граф Валуев, а с ними и шеф жандармов граф Шувалов, видимо, рассчитывали на эффект, который произведут в Комитете рассказы губернатора-очевидца. Но вышло несколько иначе: мне удалось свести дело к взысканию недоимок и распоряжениям самого губернатора. Тут заговорил министр финансов Рейтерн, который честно и прямо стал обвинителем Климова. После жарких прений Комитетом положено предоставить двум министрам возможность разъяснить дело.

21 ноября. Среда. Вечером ездил я на станцию Варшавской железной дороги встречать их величества. Приехала с ними и старшая моя дочь.

22 ноября. Четверг. Первый доклад у государя. Никаких не было ни разговоров, ни объяснений.

23 ноября. Пятница. Заседание Соединенных департаментов Государственного совета: обсуждалось представление Военного министерства о вольной продаже пороха. Прения были продолжительные; и здесь, как всегда, партия ретроградов пытается противодействовать предположенному нововведению; однако ж проект проходит только с некоторыми редакционными изменениями.

24 ноября. Суббота. После доклада своего отправился на открытие памятника Екатерине II. Государь объехал сначала войска, выстроенные вдоль Невского проспекта и Малой Миллионной, от Аничкова моста до Зимнего дворца, откуда начался торжественный царский поезд до памятника. Императрица подъехала к Публичной библиотеке и вошла в одну из зал, откуда смотрела на церемонию. Отслужено молебствие с коленопреклонением; затем завтрак в помещении Публичной библиотеки и, наконец, прохождение войск перед памятником. Погода довольно благоприятная.

Обедал я у германского посла принца Рейсса. Обед дан в честь приехавших на Георгиевский праздник[9] прусских генералов: фельдмаршала графа Мантейфеля, генералов Кирхбаха, Трескова, Штилле и Кнеппа. Тут же познакомился я с бывшим саксонским военным министром генералом Фабрици.

26 ноября. Понедельник. Георгиевский праздник справили обычным порядком, повторяющимся из года в год. Ныне он был ознаменован присутствием нескольких прусских героев.

27 ноября. Вторник. Горячие прения в Комитете министров по двум делам; сначала – опять по поводу пособия голодающим обывателям Самарской губернии, а потом – по докладу статс-секретаря Валуева о результатах выдуманной им комиссии для исследования нынешнего состояния сельского хозяйства в России. Мне пришлось быть главным оппонентом графа Шувалова; к удивлению, на этот раз большинство поддержало меня. По обоим делам главным союзником моим был Рейтерн! – случай редкий.

28 ноября. Среда. С приездом жены из Крыма на зимние квартиры собралась наконец вся семья. По тесноте нашего помещения в доме графа Олсуфьева нанята для сына и старшей дочери особая квартира близ Литейного моста.

Сегодня в Государственном совете читался предварительно проект манифеста, при котором будет обнародован новый закон о воинской повинности. Государственный канцлер князь Горчаков горячился, требуя изменения нескольких выражений, которые казались ему щекотливыми для русского дворянства. Надобно было уступить причуде Рюрикова потомка.

3 декабря. Понедельник. Сегодня был мне назначен доклад взамен завтрашнего дня – по случаю предположенной завтра охоты. В кабинете государя застал я великого князя Константина Николаевича, а вместе со мною вошли адмирал Краббе и государственный секретарь Сольский. Присутствовал также и наследник цесаревич. Собрали нас для прочтения проекта манифеста относительно нового закона о воинской повинности. Государь одобрил проект, но по поводу заключительной фразы, в которой сказано, что новый закон соответствует благим намерениям его величества и пользам государства, вырвалось у государя восклицание: «Дай бог, чтобы так было!» Такое выражение сомнения нас всех озадачило. Заметив наше недоумение, государь прибавил: «Вот увидите сами; сегодня же вам покажется, что не все так думают, как вы…»

Затем, отпустив Краббе и Сольского и удержав только великих князей и меня, государь продолжал: «Есть сильная оппозиция новому закону; многие пугаются, видят в нем демократизацию армии». Когда мы стали выспрашивать, от кого и на каких основаниях идут такие толки, государь сказал: «Вы сами знаете, кто ваши противники; а более всех кричат бабы…» Великий князь и я воспользовались удобным случаем, чтобы разъяснить нашу точку зрения и предостеречь его величество от влияния тех кривотолков, о которых сам он заявлял.

Со своей стороны я высказал прямо и откровенно, что граф Толстой, главный наш оппонент в Государственном совете, действует под влиянием двух побуждений: с одной стороны это влияние редакции «Московских Ведомостей», поддерживающей горячую агитацию в пользу классических гимназий и исключительности права одного привилегированного сословия на высшее образование; с другой стороны – влияние петербургской аристократической партии, мечтающей о том, чтобы офицерское звание было исключительным достоянием дворянских родов. Государь не только выслушал внимательно наши откровенные объяснения, но даже по временам поддакивал, так что можно было полагать, что он не поддается влиянию [интриги и тупоумия домогательств нашей] аристократической партии.

После этого интересного разговора начался мой обыкновенный доклад. К концу его вошел в кабинет великий князь Николай Николаевич. Государь объявил о предстоящей ему поездке в Берлин по случаю кончины вдовствующей королевы Прусской [Елизаветы-Луизы]. Тут же было объявлено повеление, чтобы вся гвардия опять надела каски. Давно уже мы были готовы к этому странному возвращению к прежнему головному убору, испытанному и признанному негодным.

Заседание Государственного совета оказалось весьма оживленное и продолжительное. Это был только приступ к прениям о воинской повинности. Как и следовало ожидать, главным оппонентом явился опять граф Толстой. За несколько дней до заседания он разослал членам Государственного совета длиннейшую записку, в которой развивает новые свои затеи по вопросу о льготах по образованию. Записка эта переполнена самыми натянутыми справками, извращенными цитатами, подтасованными цифрами и невозможными предположениями. Говорят, что она составлена и привезена из Москвы Катковым. В заседании сегодня граф Толстой оказался крайне слабым; как будто с самого начала он чувствовал нетвердую под собою почву. Поддерживали его немногие, и, к удивлению, он заметно искал благовидного пути к отступлению.

Великий князь Константин Николаевич хорошо повел дело: он разделил спорные вопросы так, что одна половина их (о льготах для поступающих по жребию) решилась без разногласия, и граф Толстой уступил безусловно. Мы же сделали ему самые неважные уступки. Казалось, он сам был доволен, что высвободился из хаоса, в котором потерялся.

Многие из членов громко подсмеивались над тем, что два министра обменялись ролями: министр народного просвещения как будто только и заботился о лучшем составе армии и в особенности корпуса офицеров, жертвуя с самоотвержением всеми выгодами просвещения и другими интересами государственными; военный же министр защищал народное просвещение и высшее образование.

Мало того: шеф жандармов, стоящий во главе аристократической партии, клонил к тому, чтобы вся знатная и образованная молодежь поголовно была привлечена к военной службе и в случае войны легла целиком на поле битвы; представитель же военного ведомства защищал эту бедную молодежь и желал сохранить ее для разных поприщ гражданской деятельности. Такая перестановка ролей могла бы показаться непостижимой загадкой для всякого, не посвященного в закулисную игру и замаскированные замыслы наших ториев.

6 декабря. Четверг. При докладе моем государю его величество опять заговорил о последнем заседании Государственного совета по делу о воинской повинности. Видно, кто-то возбуждает государя против этой новой реформы. Также зашел разговор по поводу поступившего от великого князя Михаила Николаевича представления об определении снова в военную службу бывшего полковника Генерального штаба Комарова, того самого, который в качестве редактора газеты «Русский Мир» вел дерзкую и неприличную полемику против Военного министерства. Государь отказал, сказав, что, вероятно, великий князь не знал, что это за Комаров. Но в действительности не мог он не знать, кто был редактором «Русского Мира» в то злополучное время, когда великий князь Михаил Николаевич принимал такое деятельное участие в происходившей против Военного министерства интриге.

8 декабря. Суббота. Сегодня, по поводу представленной мною государю записки о приеме в Медико-хирургическую академию в нынешнем году, опять шла речь вообще о той системе, которую проводит с такой настойчивостью граф Толстой. Государь высказал требование, чтобы все ведомства в своих распоряжениях по учебной части сообразовались с общей, уже установленной учебной системой; но я позволил себе возразить, что специальные заведения невозможно подводить под одни правила с университетами и гимназиями. Государь, согласившись, что вопрос этот подлежит еще внимательному обсуждению, заявил намерение собрать особое совещание из тех министров, в ведении которых состоят учебные заведения, прибавив притом, что отлагает это до более удобного времени, когда будет менее озабочен.

В чем же именно заключаются эти заботы? Семейные или государственные?.. Ужели могут озабочивать государя вздорные затеи нескольких безбородых революционеров-пропагандистов, схваченных мужиками где-то под Москвой с глупыми прокламациями и бессмысленными книжками? Конечно, III Отделение, как всегда, раздувает эти пустые истории; но еще более тяжелое впечатление производят на государя доходящие до него выписки из частных писем. Систематически, ежедневно подносимый на прочтение государю подбор всяких клевет и хулы на всё и вся, конечно, не может не влиять на его настроение. Он смотрит на всех с подозрительностью и недоверием, везде видит злоумышление, обман, подлог. «Всего же более огорчает меня, – говорит он, – видеть в числе арестованных – военных офицеров…» Все эти офицеры исключительно отставные; но, к сожалению, многие из них выпущены из военно-учебных заведений только в недавнее время. Жаль эту молодежь, одушевленную добрыми побуждениями, но легкомысленно увлекаемую несбыточными фантазиями. Сегодня должен я был представить государю справку о нескольких таких молодых людях, выпущенных из Артиллерийского училища не более двух-трех лет назад и уже бросивших службу, чтобы свободно производить пропаганду между крестьянами и фабричными.

11 декабря. Вторник. Еще горячее заседание в Государственном совете по делу о воинской повинности. Бóльшая часть заседания была посвящена вопросу о вольноопределяющихся. Вопрос этот более всех других взволновал страсти в так называемой аристократической клике. Мне говорили, что за несколько дней перед этим собирались у графа Шувалова некоторые из принадлежащих к этой партии министров и членов Государственного совета (граф Пален, Валуев, Тимашев и другие). В совещание это был также приглашен – Катков!.. Был также и Победоносцев. Что за странное соединение! И почему Катков является каким-то авторитетом в подобном деле?

Вчера в Комитете министров слышал я кое-что об этом совещании. Сегодня Валуев принял на себя роль посредника и примирителя. Благодаря ему удалось мне войти в некоторый компромисс с противниками проекта: они охотно поддались на уступки, и я, со своей стороны, не видел никакой важности в их условиях. Вообще, нахожу, что они поднимают бурю в стакане воды. Заручившись заранее соглашением с Валуевым и графом Шуваловым, я шел спокойно в заседание и не ожидал больших прений. И действительно, главные матадоры граф Толстой и граф Шувалов открыли заседание явно в примирительном настроении. Мы сошлись на первых же словах относительно допущения в число вольноопределяющихся и таких молодых людей, которые не дошли до 6-го класса гимназии (с отнесением их к 3-му разряду). Граф Толстой удовольствовался сделанной с нашей стороны уступкой в том, что из этой категории молодых людей будут допускаться в вольноопределяющиеся не все, а только выдержавшие некоторый экзамен, уровень которого будет постепенно повышаться, смотря по общему уровню образования в массе нашего юношества.

Казалось, чего бы лучше? Но вот выступает граф Строганов с обычной своей угловатой логикой; он безусловно не допускает в число вольноопределяющихся никого, не подходящего к 1-му и 2-му разрядам. Тут начинается баталия; выходит наш ученый оратор Победоносцев и произносит длиннейшую речь, в которой, к общему удивлению, возбуждает щекотливый вопрос о правах сословных. Можно ли было ожидать, что наша аристократия выставит такого адвоката? Победоносцев поднимает знамя дворянских привилегий! К какому же приходит он заключению? Что из молодых людей, отнесенных к вольноопределяющимся 3-го разряда, допускать в офицеры следует одних только дворян!.. Итак, вопрос решает уже не уровень образования, а дворянская порода…

К счастью, такое чудовищное предложение никем не было поддержано. Многие, без сомнения, тайно сочувствовали принципам, развитым в риторической речи Победоносцева; но все деятельные члены этой партии с бóльшим тактом, чем ее адвокат, поняли, что он зашел слишком далеко и на избранной им почве трудно вести борьбу.

Председатель наш вел прения так же искусно, как и в предыдущее заседание: он ловко возразил на общий тезис Победоносцева. Мне пришлось говорить много.

Результат получился вполне для нас успешный. Сам Победоносцев не настаивал на своем предложении – и поднятый вопрос о сословных правах устранен единогласно. Граф Шувалов выговорил еще одну уступку, совершенно незначительную, на которую уже имел заблаговременно мое согласие: что вольноопределяющийся 3-го разряда, в случае производства в офицеры, может воспользоваться в отставке сопряженными с этим званием правами личного дворянства не иначе, как только в случае выслуги в офицерском чине не менее трех лет. Условие это, не бесполезное и для военных интересов, устранило опасение слишком легкого перехода простолюдинов в привилегированные сословия; а в этом, собственно, и заключался повод ко всей поднявшейся буре.

Заседание закончилось довольно упорным прением еще по одному странному вопросу: может ли военное ведомство для производства вольноопределяющихся в офицеры подвергать их испытанию в тех общих предметах образования, в которых они уже были прежде аттестованы учебным заведением? Казалось, вопрос этот имел значение совершенно второстепенное и даже выходил за рамки такого важного дела, каково новое положение о воинской повинности. Однако ж и этот маловажный вопрос подал повод к горячим спорам. Более всех горячился уже не министр народного просвещения, а… граф Пален! Почему именно он принимает так к сердцу вопрос об экзаменах – для меня непонятно. Уж нет ли у него сынка, который боится переэкзаменовки?

Сегодня, к общему удивлению, мы с графом Толстым не только не перебранивались в заседании, но даже имели вне залы собрания миролюбивый a parte[10]. Мне нужно было передать ему полученное сегодня же приказание государя о совещании, назначенном в пятницу у его величества по вопросам, касающимся учебной части. Следовало пригласить к этому совещанию всех министров, в ведении которых состоят какие-либо учебные заведения. Мне сдается, однако же, что в этом совещании главной темой будет Медико-хирургическая академия и всё будет вертеться опять вокруг военного ведомства.

Забыл я упомянуть о вчерашнем разговоре с Александром Аггеевичем Абазой. Он сообщил мне, что в прошлую пятницу при его докладе государь заговорил с ним о раннем пререкании нашем по поводу отчетов государственного контролера. По словам Абазы, государь говорил в таком смысле, чтобы не осталось никаких неприятных впечатлений ни с той ни с другой стороны. И овцы целы, и волки сыты.

13 декабря. Четверг. Заседание Государственного совета по делу о воинской повинности продолжалось до семи часов. Много было споров, много новых мнений и предложений, зато удалось пройти по статьям всё положение до самого конца, так что на будущий понедельник остается только обсудить «приложения». В целом проекте никаких важных изменений не сделано; спорили более о словах и мелочах, чем о существе дела, и всё решено без разногласия. Такого успешного исхода трудно было ожидать. Нельзя не отдать справедливости искусству и уму нашего председателя. Зато ораторы этого заседания большей частью оказались очень слабыми. Надобно, однако ж, ожидать, что в будущий понедельник не обойдется без разногласий – при рассмотрении распределения учебных заведений по разрядам в отношении льгот по отбыванию воинской повинности. Граф Толстой, наверное, будет опять упорно отстаивать свою тему.

14 декабря. Пятница. Сегодня в 11 часов утра назначено было у государя совещание, в котором приняли участие все министры, имеющие в своем ведении какие-либо учебные заведения (народного просвещения, военный, морской [Краббе], финансов, внутренних дел, государственных имуществ и путей сообщения [граф Бобринский]. Также присутствовали наследник цесаревич, великий князь Константин Николаевич, принц Ольденбургский, граф Шувалов, Делянов, доктор Козлов и генерал-адъютант Исаков. Последние двое – как главные представители учебных заведений военного ведомства.

В начале заседания, по приказанию государя, Николай Илларионович Козлов прочел доклад, в котором было цифрами обозначено, как велик недостаток врачей не только собственно в военно-медицинском ведомстве, но и вообще в России, как недостаточны средства для пополнения ежегодно открывающихся вакансий, как ограничено число врачей, выпускаемых медицинскими факультетами пяти университетов; а затем был разобран состав последнего приема в Медико-хирургическую академию. Из приведенных цифр видно, что в числе 470 молодых людей, принятых в Академию в нынешнем году, было всего 95 с аттестатом зрелости классических гимназий; очевидно, что одним этим контингентом не было бы возможности пополнять академические курсы.

Несмотря на приведенные красноречивые цифры, дело было поведено так, что государь, по своему обыкновению, не дав времени вполне выяснить дело, под влиянием иезуитских инсинуаций графа Толстого, графа Шувалова и Валуева, произнес резким тоном окончательный приговор: не только подтверждено, чтобы впредь Медико-хирургическая академия в приеме руководствовалась одинаковыми правилами с университетами, но еще принято совершенно неожиданное решение – передать Медико-хирургическую академию в Министерство народного просвещения!.. Первое из этих решений было совершенно излишнее после высочайшей резолюции, объявленной уже в августе и принятой к исполнению; следовательно, какая была надобность собирать нас и совещаться. Второе же решение было принято экспромтом, без обсуждения, тогда как вопрос о передаче Медико-хирургической академии в Министерство народного просвещения поднимался уже и в прежнее время, обсуждался специально и подробно. Правда, что решению этому придана мягкая форма: мне в обязанность вменялось войти по этому предмету в соглашение с министром народного просвещения. Но соглашение это может касаться разве только подробностей исполнения; в существе же вопрос, по-видимому, решен.

Итак, сегодняшнее совещание есть новая засада Военному министерству, напоминающая несчастное заседание Совета министров, бывшее в 1868 году и кончившееся прекращением на время издания «Русского Инвалида». И сегодня, как и тогда, разыграна со всей сценической обстановкой проделка графа Шувалова. Хотя после совещания он и уверял, что сам не сочувствует передаче Академии в Министерство народного просвещения, однако ж во всё продолжение совещания можно было явно видеть на его лице злорадство.

Быть может, виною такого оборота дел был отчасти сам представитель академии доктор Козлов. Он держал себя с привычной своей самоуверенностью и наговорил много лишнего. Совершенно неуместно поднял он общий вопрос о классическом и реальном образовании и тем затронул без нужды больное место. Исакову не дали вымолвить ни одного слова; он в первый раз видел Совет министров – и вышел из него удивленный.

Великий князь Константин Николаевич и сегодня держал себя умно: он попробовал было остановить слишком поспешное решение и поставить вопрос на настоящую логическую почву, но это ему не удалось, ловкие интриганы не замедлили сейчас же свести вопрос с прямого пути в сторону – в ту глушь, где логика становится безгласной.

Вот как решаются у нас самые серьезные дела: созывается Совет министров будто бы для обсуждения вопроса, заранее уже предрешенного, а решение провозглашается экспромтом под влиянием какой-нибудь предвзятой личной цели. [Чем долее вижу такой порядок дел, тем более сильнее чувствую желание сойти со сцены.]

15 декабря. Суббота. Сегодня во время моего доклада в присутствии великого князя Владимира Александровича государь сам завел речь о вчерашнем совещании и явно желал смягчить впечатление, произведенное на меня поспешным его решением. Едва только начал я объяснять затруднения, представляемые передачей этого обширного заведения в другое ведомство, государь поспешил высказать, что вовсе не настаивает на этой передаче, а желает только, чтобы поставленный им вопрос был обсужден в подробности; если окажется, что неудобства превышают выгоды предположенной передачи, то, конечно, должно всё остаться по-прежнему.

Затем государь опять перешел к необходимости единства учебной части и совершенного подчинения Медико-хирургической академии одинаковым с медицинскими факультетами университетов положениям и правилам. Принципа этого, конечно, я не отрицал, но напомнил о том, как вчера поставлен был вопрос великим князем Константином Николаевичем. Приняв за основание, что Медико-хирургическая академия действительно должна быть поставлена в одинаковые условия с медицинскими факультетами университетов, великий князь задал вопрос: следует ли и медицинские факультеты подчинять одинаковым условиям с другими факультетами университетов? Иначе говоря, специальное медицинское образование, где бы оно ни давалось, в университете или в Академии, не есть ли одна из специальностей образования реального? Еще раз решился я высказать государю свое мнение об односторонности, с которой нынешний министр народного просвещения проводит свою систему, и о тех невыгодных последствиях, которые будет иметь безусловное применение такой системы.

Хотя объяснения эти не имели никакого практического результата, однако ж я вышел из государева кабинета с более спокойным духом, чем вошел в него. Как нарочно, сегодня же назначен был мною осмотр новых построек Медико-хирургической академии и ветеринарного ее отделения. Я рад был, что мог при встрече с Николаем Илларионовичем Козловым и прочим академическим персоналом сказать им несколько успокоительных слов.

После того заехал я в Артиллерийское училище. В училищном манеже показали мне проектированную для полевой артиллерии новую конскую сбрую.

16 декабря. Воскресенье. В честь приехавшего в Петербург генерала Кауфмана дан был сегодня большой обед по подписке. Собралось до 300 участников. Как обыкновенно, говорились речи, возглашались тосты, и выражено было, как кажется, чистосердечное сочувствие замечательному подвигу русских войск, с которым связано имя Константина Петровича Кауфмана[11].

17 декабря. Понедельник. Сегодня в Государственном совете закончено дело о воинской повинности. Возбуждено было несколько вопросов второстепенных (как-то: о евреях, меннонитах, о некоторых учебных заведениях); прозвучало несколько неуместных речей, но всё окончилось благополучно и, к общему удивлению, без всякого разногласия. Председатель наш вел мастерски всё это обширное дело и умел согласовать мнения, казавшиеся первоначально непримиримыми. Генерал Веригин вздумал было произнести заключительную речь и наговорил много пустяков. Великий князь, возразив ему несколькими словами, достойным образом закончил это великое государственное дело.

21 декабря. Пятница. Сегодня в Совете министров происходило совещание об усилении надзора за народными школами. Государь открыл заседание объяснением цели его: он указал на обнаруженные в последнее время прискорбные факты, показывающие, что злонамеренные люди занимаются среди простого народа и в народных школах пропагандой самых гибельных и преступных учений, подрывая основы государственного, общественного и семейного союза. Затем граф Шувалов добрый час говорил на эту тему, читал справки и выборки из нескольких следственных и судных дел, представил в самых мрачных красках картину растления народа злоумышленниками-пропагандистами и закончил предложением некоторых неотложных мер к установлению надзора за народными школами. Главнейшей мерой предлагалось обращение к русскому дворянству и возложение на него, в лице его предводителей губернских и уездных, наблюдения за школами. Прочитали готовый проект высокопарного рескрипта на имя министра народного просвещения…

Заявленную мысль, разумеется, поддерживали граф Толстой, граф Пален и Валуев. Очевидно, между ними и графом Шуваловым заранее состоялось соглашение. Тимашев не присутствовал по болезни. Из прочих же присутствовавших в Совете, все выступили против предположенной меры. Граф Строганов, прежде поддерживавший графа Толстого, теперь явился главным оппонентом его: он объяснил, что предположенная мера идет вразрез и с учреждением училищных советов, и с положением о земских учреждениях. Даже князь Горчаков, князь Урусов, граф Игнатьев высказались против предложения, каждый со своей точки зрения.

Но сильнее и дельнее всех говорил великий князь Константин Николаевич: он ясно доказывал, как мало обдумана предложенная мера и что громкие фразы рескрипта останутся без всякого практического применения; «С’est un coup d’épée dans l’eau»[12], – повторил он несколько раз. В особенности странно объявлять теперь в рескрипте о том, что не облечено еще в положительную законодательную форму и не согласовано с другим, находящимся на рассмотрении Государственного совета представлением министра народного просвещения о преобразовании училищных советов. Эти объяснения великого князя весьма убедительно выказывали, что новая шуваловская затея есть незрелая, необдуманная выходка дворянской партии.

Но всё сказанное нисколько не повлияло на решение вопроса. Государь, дав великому князю докончить, обернулся к наследнику цесаревичу и строгим тоном спросил его: «А ты – сочувствуешь ли предлагаемой мере?» Наследник вовсе не был готов к такому вопросу; никогда еще не случалось в прежних заседаниях Совета, чтобы государь спрашивал его мнение. С некоторым смущением, но довольно решительно наследник ответил: «Нет, не сочувствую…» Тогда государь грозно сказал ему: «А я одобряю предложенную меру и считаю ее необходимой. Я делаю это не столько для себя, сколько для тебя и для твоего сына, для будущего вашего спокойствия и безопасности…»

Объявив затем свое окончательное решение, государь встал, а мы все вышли из Совета молча, в грустном раздумье.

Если всё сказанное против предложенной меры не могло повлиять на высочайшую волю, если после разумного и энергичного протеста председателя Государственного совета и заявления наследника престола все-таки взяла верх всесильная шуваловская шайка, то можно ли после того бороться с нею такому одиночному противнику, каков я теперь в среде враждебного мне состава правительственных властей!

Мысль эта, как мне казалось, выражалась на многих лицах, когда мы вышли из государева кабинета. Князь Горчаков не скрывал своего негодования; даже боязливый, осторожный князь Урусов, надевая шубу в сенях дворца, решился произнести: «C'est une sottise, une bêtise qu'ils font»[13]. Великий князь Константин Николаевич в коридоре дворца имел горячую стычку с графом Шуваловым, которому он прямо сказал, что образ действий его недобросовестный… [Страшно становится, когда подумаешь, в чьих руках теперь власть и сила над судьбами целой России!]

22 декабря. Суббота. После доклада в Зимнем дворце заехал я к великому князю Константину Николаевичу, чтобы переговорить с ним насчет предстоящих распоряжений по обнародованию нового положения о воинской повинности. Невольно разговор перешел на вчерашнее совещание; мы передали друг другу вынесенные нами тяжелые впечатления. Великий князь вполне разделяет мой взгляд на нынешнее прискорбное положение дел и не менее меня обескуражен (не нахожу другого подходящего русского выражения).

Я заговорил о пользе учреждения, под его председательством, особого высшего комитета по делам, касающимся предстоящего введения всесословной воинской повинности, наподобие Главного комитета по крестьянским делам. Со всей искренностью выразил я, что желал бы учреждения такого комитета не иначе как под его председательством и что, кроме других соображений, считаю это необходимым для обеспечения правильного ведения дела – потому, что, по всем вероятиям, я недолго останусь в своей должности, и неизвестно, в какие руки придется мне передать Военное министерство. Великий князь убеждал меня не покидать места; но разговор этот был прерван входом Павла Николаевича Игнатьева.

От великого князя заехал я к Александру Алексеевичу Зеленому, чтобы в дружеской беседе облегчить сердце, переполненное досадой и желчью.

Перед обедом я был удивлен нежданным посещением шефа жандармов. Он приехал, чтоб объяснить мне непредвиденный исход истории с юнкером Михайловского артиллерийского училища Циммербергом, исключенным несколько недель тому назад из училища и арестованным в III Отделении по поводу найденных у него бумаг и книг преступного содержания (разные прокламации, возмутительные песни и т. п.). Его заподозрили в участии в раскрытой недавно шайке пропагандистов, но по расследованию оказалось, что юноша был легкомысленной жертвой злоумышленников.

Сегодня, по докладе об этом графа Шувалова, государь приказал привезти во дворец несчастного юнкера, который со страхом и трепетом предстал пред царем. Расспросив его, государь объявил ему полное прощение, приказал идти обратно в училище, чтобы докончить образование, даже подал руку изумленному и смущенному юноше, сказав, что уверен в том, что подает руку честному человеку и верному слуге. Тот упал к ногам царя, и можно быть уверенным, что такое движение великодушия со стороны государя спасло молодого человека от увлечений на будущее время.

Позвав к себе юнкера и поговорив с ним, я отправил его к генералу Баранцову при письме, в котором просил зачислить его снова в училище и забыть всё прошлое.

24 декабря. Понедельник. У великого князя Константина Николаевича происходило чтение журнала Государственного совета по делу о воинской повинности. При этом находились, кроме меня, граф Толстой, адмирал Краббе, государственный секретарь Сольский и помощник его Перетц, редактировавший журнал так же, как и весь проект закона. По окончании чтения, когда граф Толстой вышел, великий князь снова завел речь о вопросе, затронутом мною в разговоре с его высочеством третьего дня, то есть об учреждении особого присутствия или комитета по делам о воинской повинности наподобие существующего Главного комитета по делам крестьянским. Я, со своей стороны, повторил прежние свои слова, что буду очень рад учреждению подобного комитета только при условии, чтобы председательство принял сам великий князь. Мне кажется, что подобный комитет обеспечит дальнейший ход дела в том же духе и направлении, которые даны ему Государственным советом. Сколько ни было поползновений пошатнуть крестьянское дело и провести тайком, под сурдинку, противоположные тенденции, Главный комитет под председательством великого князя Константина Николаевича держался стойко на страже крестьянского положения и не допустил искажения его. То же самое желательно сделать и в отношении нового закона о воинской повинности.

Великий князь сначала отклонял от себя новую обузу, но согласился с моими доводами; а чтобы не возбудить тревоги в лагере всесильной шуваловской партии, мы пришли к заключению, что вместо учреждения нового комитета лучше испросить высочайшее соизволение на сохранение при Государственном совете временно прежнего Особого присутствия по делу воинской повинности с некоторым лишь изменением его состава. Этим путем цель будет достигнута вполне, не возбудив никаких толков.

25 декабря. Вторник. Несмотря на схваченную мною простуду, я все-таки поехал во дворец; необходимо было мне сделать доклад до четверга – дня, назначенного для торжественного открытия клиники Вилье[14]. Государь был разговорчивее, чем обыкновенно; прочел мне письмо, написанное им собственноручно к императору австрийскому Францу-Иосифу по случаю 25-летнего юбилея со времени назначения его шефом Кексгольмского полка. После доклада я представился принцу Альфреду Эдинбургскому, жениху великой княжны Марии Александровны, а потом поклонился императрице и прочим членам императорской фамилии. Во время же прохождения их в церковь поспешил уехать из дворца домой.

27 декабря. Четверг. Вчера просидел весь день дома и сегодня чувствую себя лучше. Утром ездил во дворец с докладом, а потом был на открытии клиники Вилье. Государь, наследник цесаревич, несколько других особ императорской фамилии и небольшое число приглашенных лиц после обычного молебствия осматривали строение. Всё обошлось благополучно и прилично. Когда же все разъехались, я объявил о наградах, пожалованных душеприказчикам баронета Вилье и всем, участвовавшим в постройке клиники. Как самое здание, так и внутреннее его устройство в самом деле прекрасны. Заведение это останется прочным памятником покойному лейб-медику императора Александра I.

Сегодня опубликован высочайший рескрипт на имя министра народного просвещения, читанный в прошлую пятницу в Совете министров. Хотя редакция рескрипта значительно изменена против прежней, однако ж сущность осталась та же. Это жалкая мистификация, которая, впрочем, может обольщать разве что самых наивных приверженцев аристократизма. Уже сегодня некоторые лица, прочитав рескрипт в газетах, издевались над ребяческой затеей. В числе их был даже наш градоначальник генерал Трепов.

31 декабря. Понедельник. В последний день года невольно мысли обращаются назад и быстро пробегают через целый ряд сохранившихся в памяти впечатлений. Для меня 1873 год прошел в виде темной полосы; от него остались только грустные впечатления. Ни в один из предшествующих годов не выносил я столько неприятностей, досад и неудач. Давно уже начатая против меня интрига созрела и разразилась во всей своей гнусности. Врагам моим не удалось вполне достигнуть своей цели; они не могут считать себя победителями, но все-таки успели повредить мне в глазах государя и сделать почти невозможным мое положение в составе правительства. Видя на каждом шагу нерасположение и недоверие со стороны того, чья воля окончательно, безапелляционно решает все дела, я парализован в своей деятельности. После печального исхода бывшего в начале года секретного совещания по военным делам и с установлением нормального бюджета Военного министерства мне уже невозможно вести дело военного устройства с той самостоятельностью и энергией, с которыми вел я его до сих пор в течение более 12 лет.

Что же касается общих дел государственных, выходящих из круга военного ведомства, то в этом отношении я совершенно устранен. Всё делается под исключительным влиянием графа Шувалова, запугавшего государя ежедневными своими докладами о страшных опасностях, которым будто бы подвергаются и государство, и лично сам государь. Вся сила Шувалова опирается на это пугало. Под предлогом охранения личности государя и монархии граф Шувалов вмешивается во все дела, и по его наушничеству решаются все вопросы. Он окружил государя своими людьми; все новые назначения делаются по его указаниям. Таким образом, уже теперь в Комитете министров большинство членов действует всегда заодно с графом Шуваловым, как оркестр по знаку капельмейстера. Тимашев, граф Толстой, граф Пален, Валуев – послушные орудия графа Шувалова. Эта клика собирается для предварительного соглашения во всяком предпринимаемом деле. В заговорах ее участвуют Грейг и граф Бобринский.

Министр финансов Рейтерн хотя и стоит более независимо, избегает, однако же, столкновений с всесильной шайкой и часто делает ей уступки, не совсем честные. Еще менее осмеливаются перечить Набоков и князь Урусов: у этих людей нет и капли того мужества, которое называется courage civique[15]. Абаза искусно лавирует, пользуясь своим нейтральным положением. Более всех мог бы держаться самостоятельно князь Горчаков по своему положению в свете и пред государем и по значению, приобретенному его именем в Европе; но он вовсе устраняется от дел внутренней политики, а подчас его аристократические инстинкты сближают его с ратоборцами обскурантизма и помещичьего режима.

Наконец, для полноты счета, надобно добавить графа Александра Владимировича Адлерберга и адмирала Николая Карловича Краббе. Первый вполне сочувствует аристократической партии и, быть может, готов бы был пойти гораздо далее шуваловских идеалов; но он прежде всего человек придворный, притом апатичен и лично не любит Шувалова, а потому не станет в ряды его шайки, хотя часто помогает ей, пользуясь своим исключительным положением в семейном кругу царского дома. Что же касается адмирала Краббе, то его едва ли можно считать в числе министров: принятая им на себя шутовская роль и эротические его разговоры ставят его вне всякого участия в серьезных делах государственных.

Вот та среда, в которой обречен я действовать. Есть ли возможность одному бороться против целой могущественной шайки? Какое поразительное и прискорбное сравнение с той обстановкой, при которой вступил я в состав высшего правительства 13 лет тому назад! Тогда всё стремилось вперед; теперь всё тянет назад. Тогда государь сочувствовал прогрессу, сам двигал вперед; теперь он потерял доверие ко всему, им же созданному, ко всему, окружающему его, даже к себе самому. При таком положении дел возможно ли мне одному устоять на обломках кораблекрушения и не будет ли извинительно, если я решусь сложить с себя оружие?.. Один в поле не воин.

Под влиянием этих грустных размышлений заканчиваю год с тоской в сердце. Невесело встречаю и наступающий 1874 год.

1874 год

1 января. Вторник. По заведенному порядку отправляясь в 10 часов утра к докладу в Зимний дворец, я взял с собою целый чемодан с подробным отчетом по Военному министерству за 1872 год и с планами крепостей. Краткого же отчета или обзора деятельности министерства за истекший год, обыкновенно представляемого мною в первый же день каждого года, на этот раз не было. Хотя государь и заметил это, однако же не спросил, почему нет означенного отчета, который двенадцать лет сряду представлялся мною аккуратно и на который всегда обращалось особенное внимание его величества.

Признаться, я доволен, что государь не вызвал меня на объяснения по этому предмету. При настоящем моем настроении я мог бы высказать много лишнего, неуместного. Пришлось бы объяснять, что до сих пор представляемые мною ежегодно всеподданнейшие доклады о ходе дел вверенного мне министерства являлись не столько отчетами за прошлое время, сколько программами дальнейшей деятельности министерства; что в этом ряде программ, удостаиваемых каждый год высочайшего одобрения, и заключался общий план произведенных в течение последних двенадцати лет обширных преобразований и улучшений по военной части; что постепенный, правильно соображенный ход этих преобразований разом обрывается с 1873 годом: военный министр лишается собственной инициативы, ему навязывают чужую программу, ему связывают руки сметой и, что всего важнее, он лишается мощной поддержки свыше. Какую же программу может он представить на наступивший 1874 год?..

Вот в каком смысле могли быть мои объяснения. Хорошо, что я воздержался от них. Государь сегодня, еще более чем во всё последнее время, озабочен и невесел: его встревожило нездоровье императрицы, которая со вчерашнего вечера слегла в постель. Его величество поздоровался со мною так же, как обыкновенно в новый год: обнял меня, пожелал счастливого года, но[16] сейчас же заговорил о болезни императрицы, а затем объявил, что подписал и пометил нынешним числом манифест о новом законе воинской повинности и рескрипт на имя его высочества председателя Государственного совета. Мне же – ни одного даже доброго слова! При всей моей философии, есть ли возможность оставаться равнодушным к такой явной несправедливости [и неблагодарности].

Новый закон о воинской повинности есть дело великое, мало уступающее другим главнейшим реформам[17] настоящего царствования. Оно велось три года под непосредственным моим руководством; продолжительные прения, происходившие в Особом присутствии Государственного совета и в Общем собрании, положительно вынесены на моих плечах. И что же? Все члены бывшей Комиссии получили щедрые награды, председателю Комиссии дан великолепный рескрипт (правда, по моему же только настоянию), теперь дается рескрипт председателю Государственного совета, объявляется высочайшая благодарность некоторым лицам, которые приглашались в заседания только в качестве экспертов… Один я позабыт, как будто дело вовсе до меня и не касается! Даже не сказано короткого «спасибо».

Со стесненным сердцем вышел я из кабинета императора и в приемной комнате нашел целую толпу раззолоченных сановников, приехавших благодарить за разные милости: кто по случаю назначения, кто за полученные награды. В числе первых был Александр Аггеевич Абаза, назначенный председателем Департамента экономии и произведенный в действительные тайные советники. Александр Аггеевич[18] – умный, даровитый человек и умеет жить в свете. [Вот единственные его достоинства, конечно, недостаточные для того, чтоб оправдать такое быстрое повышение.] С небольшим год тому назад он был частным лицом и, кажется, не имел даже генеральского чина (действительного статского советника), который получил только по званию гофмаршала при дворе великой княгини Елены Павловны. И вот уже занимает он такой пост, на котором привыкли видеть старых, заслуженных сановников. Таким чрезвычайно быстрым повышением он обязан великому князю Константину Николаевичу и поддержке Рейтерна. Впрочем, он человек, приятный для всех партий, не исключая и шуваловской: он умеет говорить спокойно, всегда в примирительном смысле; никогда ничего резкого; С’est un homm comme il faut[19], – говорят наши салонные государственные мужи.

Кроме Абазы, сиял радостью юродивый Делянов, назначенный членом Государственного совета. На место его товарищем министра народного просвещения назначен князь Ширинский-Шихматов.

Сходя с лестницы дворца, встретил я великого князя Константина Николаевича. Он был очень доволен рескриптом, которым обязан Сольскому. Без инициативы последнего, может быть, не было бы сказано спасибо и нашему председателю, который поистине заслужил его вполне. Он председательствовал отлично во всех отношениях; благодаря его умению вести дела коллегиально закон о воинской повинности прошел необыкновенно удачно. Сколько ни было попыток испортить дело – проект Комиссии сохранил вполне свои существенные черты.

После обычных в Новый год поздравлений я провел остальной день[20] спокойно дома.

3 января. Четверг. Сегодня в заключение обычного моего доклада государю я прочел целиком записку о финансовом положении Военного министерства на 1874 год. Сущность записки заключается в том, что при установленном с нынешнего года нормальном бюджете и при тех цифрах расходов, которые доселе уже выяснились, нет никакой возможности приступить к исполнению новых предположений об усилении наших вооруженных сил и обороны. Единственная мера, которую необходимо принять неотлагательно, есть преобразование местного военного управления в губерниях и уездах; мера эта вызывается введением нового закона о воинской повинности.

Государь выслушал доклад со вниманием; не только не было заметно неудовольствия или удивления, но, напротив, он отозвался одобрительно, подтвердив, что следует действовать осторожно и не предпринимать что-либо новое, пока не выяснится в течение года действительное положение финансовых средств Военного министерства.

Опять перемена в форме обмундирования: возвращение генералам прежних неуклюжих шарфов с кистями, и аксельбанты особого вида полковым адъютантам. [Какими соображениями можно оправдать подобную новую прихоть!]

Встреча на вокзале железной дороги принца и принцессы Валлийских[21] и принца Артура.

Сегодня в газетах напечатаны манифест, указ и часть положения о воинской повинности, а также рескрипт на имя великого князя Константина Николаевича.

4 января. Пятница. Совет министров по поводу предложения великого князя Константина Николаевича оставить при Государственном совете Особое присутствие по делу о воинской повинности – для рассмотрения дальнейших работ по этому предмету и согласования действий разных министерств по введению в действие нового закона. Предложение это было уже заранее одобрено государем и, стало быть, в Совете не о чем было и говорить. Тем не менее заседание продолжалось около часа; переливали из пустого в порожнее; но, слава богу, на сей раз кончилось всё благополучно, без всякой неожиданной засады.

5 января. Суббота. По окончании доклада подал я государю записку, в которой объяснены все неудобства передачи Медико-хирургической академии из военного ведомства в какое-либо другое. Государь оставил записку у себя, не сказав ни слова.

Обедал у Константина Карловича Грота, в приятельском кружке.

6 января. Воскресенье. Сегодня утром скончался фельдмаршал граф Берг после кратковременной болезни, продолжавшейся всего 4 дня. Старик до конца года всё еще был необыкновенно бодр, сохранял обычную свою живость и в самый день Нового года был утром в церкви во дворце. Но вечером того же дня почувствовал себя нехорошо. Я видел его 3-го числа; застал его хотя в халате, но сидящим в кресле за чашкой чая; говорил он со мной о делах совершенно так, как обыкновенно, только заметил я в его руке несколько усиленную температуру. Он жаловался, что доктора имеют привычку преувеличивать болезнь пациентов и за Боткиным послали без надобности. После этого я уже не видел его. Слышал, что болезнь приняла серьезный оборот, а сегодня утром он уже был в бессознательном состоянии. Государь приехал к нему (в гостиницу Демута, с Канавы[22]) и присутствовал при его агонии.

Неожиданная эта смерть не помешала совершению обычным порядком всей крещенской церемонии. Нынешний выход, хотя и без дам, получил особенный колорит из-за присутствия английских принцев и свиты. Погода была теплая, градуса 2 выше нуля. После церемонии государь позвал меня в кабинет и заговорил о кончине фельдмаршала. «У него были свои недостатки, – сказал он, – много мы смеялись над его слабостями, но тем не менее мне жаль его, я огорчен его смертью».

Затем государь сказал, что желал посоветоваться со мной насчет замещения открывшегося важного поста. Такое внимание меня удивило, потому что я уже давно отвык от него. Однако же оказалось, что государь желал не столько узнать мое мнение, сколько объявить готовое уже решение: выбор пал на генерал-адъютанта Хрущова, о котором государь выразился с большими похвалами. Мнения этого я не оспаривал, согласился вполне, что Хрущов пользуется общим уважением в армии; но не мог не прибавить, что при всех его достоинствах он едва ли подготовлен к управлению Царством Польским по части гражданской и политической; притом это человек простой, без того образования, которое требуется на предназначаемом ему посту в Варшаве, где он будет поставлен лицом к лицу перед Европой. [Притом он едва ли обладает достаточными способностями для гражданской администрации. Впрочем, прибавил я, если государю неугодно назначить в Варшаву кого-либо из особ императорской фамилии, то едва ли найдется генерал, который мог бы вполне удовлетворить всем условиям как по гражданской, так и по военной части.]

На это государь сказал, что [он решительно не хочет назначить кого-нибудь из великих князей, что] желает низвести пост в Варшаве до уровня обыкновенного генерал-губернатора, что полагает присвоить Хрущову просто титул генерал-губернатора Привислянского края и командующего войсками Варшавского округа, так чтобы самые наименования Царства Польского и наместника теперь же упразднить. [Всему этому я вполне сочувствую, и потому разговор наш был непродолжителен.] Получив от государя еще некоторые приказания, я поспешил домой, чтобы сделать необходимые распоряжения.

Тотчас после обеда я должен был покинуть своих воскресных гостей, чтобы ехать на панихиду покойного графа Берга. К удивлению моему, служба совершалась по православному обряду, русским духовенством. Мне сказали, что так желали родственники и приближенные покойника. Не заметно, чтобы кто-нибудь печалился о смерти графа Берга. Напротив, все говорят о покойном фельдмаршале с какой-то усмешкой и припоминают смешные стороны его. Действительно, странная была личность: нельзя отказать ему в уме, способностях, необыкновенной энергичности; но все эти хорошие качества принимали отрицательное значение при его[23] гибкости характера, изворотливости, неправдивости и необыкновенной живости в движениях. Эту живость и неутомимость сохранил он до конца жизни, хотя ему было уже 85 лет.

Возвратившись с панихиды домой, я застал у себя многочисленное общество. Много говорено было о покойном фельдмаршале, сообщались разные слухи о замещении его, толковали о новых затеях и интригах шуваловской шайки и т. д.

7 января. Понедельник. Большой парадный обед во дворце для английских принцев.

8 января. Вторник. Утром отпевание покойного фельдмаршала графа Берга в протестантской церкви Святого Петра, откуда погребальная процессия направилась по Невскому проспекту и Большой Садовой к станции Варшавской железной дороги. Государь с наследным принцем Валлийским и прочими принцами провожал процессию верхом до Пажеского корпуса.

Прямо с похорон я поехал во дворец к докладу. Представив государю опечатанные бумаги, найденные в кабинете покойного фельдмаршала, я доложил о полученных из Царства Польского сведениях касательно беспорядков, происходивших на днях среди униатского населения Седлецкой губернии по поводу изменений в церковной службе. Для усмирения крестьян применены войска, были раненые с обеих сторон и один или два убитых из крестьян; тем беспорядки и прекратились. Но при этом снова встретились недоразумения в соблюдении правил при применении войск. Гражданское и военное начальства различно понимают существующие правила. Случай этот подошел очень кстати – в подтверждение необходимости единства власти в этом крае.

Однако ж когда разговор обратился снова к вопросу о замещении покойного графа Берга, оказалось, что прежнее мнение государя, так положительно высказанное в воскресенье, уже поколебалось. Я предвидел это вследствие разговора, который имел вчера утром с графом Шуваловым в Государственном совете. Он мне доказывал выгоды отделения гражданской власти от военной и указывал на статс-секретаря Набокова для занятия должности генерал-губернатора в Привислянском крае. Сегодня точно то же услышал я и от государя.

Я возражал и отстаивал прежнее предположение его величества. Позвали Набокова, который произнес целый спич в пользу означенной шуваловской идеи, причем, конечно, прикинулся вовсе не подозревающим, что вопрос касается лично его самого. Государь объявил нам, что завтра будет по этому предмету совещание. Мы вышли с Набоковым в другую комнату и там еще долго спорили. Тот же разговор возобновился потом и в Комитете министров с графом Шуваловым и Тимашевым; я попробовал отклонить их от злополучной мысли разделения власти в Варшаве. Узнал я, что великие князья, присутствовавшие утром при докладе, вполне согласны с моим мнением.

По окончании доклада государь возвратил мне мою записку о Медико-хирургической академии, сказав, что всё изложенное в ней ему известно и он все-таки желает, чтобы мы (министры внутренних дел, народного просвещения и военный) обсудили вопрос; в случае если не придем мы к соглашению, его величество решит по своему усмотрению. По всему видно, что дело уже проиграно; однако ж попробую еще раз вступить в переговоры с моими противниками, хотя и знаю вперед, что всё напрасно.

В Комитете обменялся я несколькими словами с Тимашевым, а вечером послал ему записку для прочтения. С ним все-таки приятнее вести дело, чем с желчным и угловатым графом Толстым.

В Комитете министров обсуждалось предположение графа Шувалова о новой амнистии полякам по случаю предстоящей свадьбы в царском семействе[24]. Странно, что при всяком подобном торжественном событии оказываются новые милости и льготы одним только преступникам и почти исключительно полякам. Эту мысль заявляют многие, но тем не менее в Комитете почти не было возражений на шуваловский проект.

Заседание Комитета дало мне предлог, чтобы избегнуть дальней поездки на станцию Варшавской железной дороги для встречи германского наследного принца [Фридриха-Вильгельма] и принцессы [Виктории-Адельгейды]. Та же причина помешала мне ехать с поздравлением к генерал-адъютанту Лутковскому, который сегодня празднует 50-летний юбилей службы. Однако же я должен был участвовать в обеде, данном ему в ресторане Бореля членами Военного совета и некоторыми другими сослуживцами. Прямо с обеда отправился я на станцию Варшавской железной дороги для встречи наследного принца Датского Фридриха, приехавшего в 8 часов вечера с принцем Кобургским Эрнстом II. Тяжелый выдался денек. К тому же слякоть, ухабы, сверху и снизу мокро!

9 января. Среда. В 11 часу утра государь собрал у себя нас троих – графа Шувалова, Набокова и меня, чтобы снова посоветоваться относительно назначения нового начальства в Варшаву. И граф Шувалов, и Набоков по-прежнему настаивали на разделении властей, имея в виду назначить генерала Хрущова исключительно военным начальником, а самого Набокова – гражданским генерал-губернатором. Мне казалось, что вначале государь был в колебании; но после моих довольно пространных объяснений он заявил, что вполне разделяет мое мнение о невыгодах разделения власти в таком крае, какова Польша. При всем том, нельзя было не согласиться, что личность генерала Хрущова во многом не соответствует условиям предназначаемого ему поста. Он не имеет ни тех способностей административных [ни твердой воли], ни тех внешних качеств, какие требуются от представителя русской высшей власти в передовом пограничном крае; так, между прочим, он не знает ни одного иностранного языка.

Государь намеревался было сегодня же вытребовать сюда генерала Хрущова, чтобы лично переговорить с ним о будущем устройстве управления в Привислянском крае; но потом разговор свернул на другую личность – на генерала Коцебу, который соединяет в себе качества, недостающие генералу Хрущову, хотя в военном отношении пользуется менее завидной репутацией. Насколько назначение Хрущова было бы приятно для армии и насколько он оказался бы слабым в гражданской администрации, настолько же Коцебу был бы более подготовлен к этой последней роли и мало симпатичен войскам. В заключение разговора государь сказал, что пошлет за генералом Коцебу и переговорит с ним лично, однако всё же выразил сомнение в том, позволит ли генералу здоровье принять на себя новое тяжелое бремя.

При выходе из государева кабинета нашел я в приемной всю свиту прибывших вчера иностранных принцев; мы друг другу отрекомендовались, а потом я заехал расписаться у обоих наследных принцев: германского и датского. Первый помещен в Эрмитаже, а последний – в Аничковом дворце.

Сегодня же был я на панихиде по великой княгине Елене Павловне по случаю годовщины ее кончины.

10 января. Четверг. Решено окончательно назначение генерала Коцебу в Варшаву со званием генерал-губернатора и командующего войсками. В Одессе остается генерал Семека в звании командующего войсками округа; генерал-губернаторство же там упраздняется. По этому предмету было совещание у государя: после моего обыкновенного доклада в кабинет позвали графа Шувалова, Тимашева и Набокова, а потом и графа Адлерберга как министра двора (по случаю некоторых сокращений, предположенных в Варшаве в придворном штате тамошних дворцов). О новых назначениях приказано мне внести в завтрашний приказ.

Итак, вопрос о замещении должности, оставшейся вакантной за смертью графа Берга, разрешился проще, чем сначала предполагалось. Хотя личность генерала Коцебу и не вполне удовлетворяет желанным условиям, однако же решение это я все-таки предпочитаю всем другим обсуждавшимся предположениям. Боюсь только, что вопрос решен ненадолго: поборники разделения властей не считают себя побитыми; они прямо говорят, что назначение генерала Коцебу есть только переходное положение, которое впоследствии облегчит исполнение поддерживаемой ими комбинации.

Прибывшее в Петербург бухарское посольство представлялось мне в канцелярии Военного министерства; после того оно имело аудиенцию в Зимнем дворце.

11 января. Пятница. День начался для меня двумя сюрпризами (впрочем, не совсем неожиданными): получил извещение, что старшая дочь моя остается фрейлиной при императрице, и рескрипт, данный на мое имя по случаю нового закона о воинской повинности. Назначение дочери моей можно было предвидеть, но едва ли благоразумно было бы желать его. Тяжелая жизнь при дворе расстроила ее здоровье и оторвала от семьи. Она долго колебалась – принять или отклонить предложенное назначение, и дала министру двора уклончивый ответ. Тем не менее назначение состоялось; надеемся, что ей дадут некоторое время для отдыха и поправления пошатнувшегося здоровья.

Что касается рескрипта, то можно к нему вполне применить поговорку: il vaut mieux tard que jamais[25]. Получением рескрипта я обязан великому князю Константину Николаевичу, который напомнил о нем государю; еще более – адмиралу Краббе, который напомнил великому князю. Нет сомнения в том, что без этих напоминаний позабыли бы, кто был инициатором и главным работником в этом деле. Рескрипт сочинен в Государственной канцелярии несколько тяжеловатым слогом; но я мог бы вполне быть доволен им, если б редакция рескриптов имела ценность царского слова. Однако ж слышал я в течение дня, что многие отзываются с негодованием о рескрипте, находят его бесцветным и риторическим и сопоставляют с пожалованием сегодня же графу Адлербергу Андреевской ленты по случаю свадьбы в царской семье.

Такое сопоставление нахожу я совершенно неуместным. На всем своем долгом пути служебном никогда я не гонялся за наградами, никогда не придавал им значения. Скажу даже, что мне приятнее, чтобы в общественном мнении признавали мои труды недостаточно оцененными, чем считали меня награжденным свыше заслуг. Предпочитаю быть кредитором, чем должником. Почти весь день прошел в торжествах: в 12½ съезд во дворец для брачного обряда[26], сначала в русской церкви, потом по англиканскому исповеданию в Александровском зале Зимнего дворца.

В половине пятого назначено снова съезжаться к обеду; не стоило уезжать домой на короткое время, и я остался во дворце. Но когда в назначенный час я вошел в громадную Николаевскую залу, то нашел все места за столом уже занятыми. В таком же положении очутился и князь Суворов. [Таков ныне порядок при дворе!] Мы оба сочли за лучшее удалиться и отобедать дома.

13 января. Воскресенье. Вчера государь был на охоте с гостями, и потому у меня не было доклада. Вместо субботы доклад назначен на сегодня. Я пришел в полной форме, чтобы поблагодарить государя за рескрипт. Несмотря на холодную и сухую мою благодарность, государь (хотя также довольно сухо) сказал: «Я тебя благодарю как за это дело, так и за всё прочее. Теперь дай бог нам успешно привести в исполнение». Он дал мне руку и даже поцеловал, но так, что все-таки не могли мы оба и взаимно скрыть от себя, что отношения наши далеко уже не те, какие были в старые годы.

После доклада я дождался прохода императрицы в церковь; она любезно подала мне руку и сказала: «J'ai dit á Lise que j'espérais qu'elle me sera tout aussi fidèle qu'elle I ̀ а été pour ma fille»[27].

На разводе сегодня было общее представление всем трем наследным принцам – германскому, английскому и датскому. Бесчисленная свита и гвардейское начальство нескончаемой вереницей проходили мимо принцев, кланялись по три раза, и государь называл каждого.

14 января. Понедельник. Парад всем войскам на площади перед Зимним дворцом в присутствии всех трех наследных принцев. Погода довольно мягкая, но гололедица. Всё обошлось благополучно. Иностранцы, как водится, расхваливали.

15 января. Вторник. Доклад у государя; затем заседание Комитета министров с участием обоих генерал-губернаторов Западного края [Потапова и Коцебу]. Продолжительный спор о том, как понимать высочайшее повеление 11 мая 1873 года о прекращении конфискации имений. Обед у государственного канцлера для съехавшихся в Петербург иностранцев. Вечером раут у английского посла лорда Лофтуса. [Но я был уже не в силах туда собраться.]

16 января. Среда. Поздравление новобрачных (baisemain[28]). Вечером парадный спектакль, в который я не поехал.

17 января. Четверг. После обычного доклада у государя – совещание, в котором принимали участие, кроме меня, министры финансов и внутренних дел и Набоков. Шла речь о том, какое содержание должно быть назначено генерал-адъютанту Коцебу и какие суммы оставить в его распоряжении.

Затем заехал я к князю Дмитрию Александровичу Оболенскому, который желал показать мне некоторые места в годичном отчете графа Толстого по Министерству народного просвещения. Князь Оболенский назначен в комиссию, созданную для рассмотрения этого отчета. Председателем комиссии назначили, по примеру прежних лет, графа Сергея Григорьевича Строганова; но на днях он вдруг отказался от председательства под предлогом расстройства здоровья и просил государя освободить его вообще от всяких занятий, в том числе и от председательства в комитете железных дорог. Хотя граф Строганов отличается крайне узким, угловатым соображением, однако ж это человек характера независимого и честного, а потому жаль, что он устранился от рассмотрения отчета Министерства народного просвещения.

Прежде граф Строганов поддерживал графа Толстого, но в последнее время заметно переменил свое мнение, прямо порицает излишнее увлечение классицизмом и, как человек честный и прямой, не мог не высказаться в таком же смысле по поводу рассматриваемого комиссией отчета. Князь Оболенский весьма на это рассчитывал, судя по предварительным объяснениям с графом Строгановым; он надеялся, что комиссия в своем заключении чистосердечно выразит неодобрение образу действий Министерства народного просвещения и вместе с тем не оставит без порицания неуместные выходки, которые министр позволяет себе во всеподданнейшем отчете против «других ведомств», будто бы противодействующих введению в действие предначертанной учебной реформы. Под этими другими ведомствами, конечно, подразумевается Военное министерство.

Князь Оболенский показал мне в отчете графа Толстого те места, в которых выражается его злоба на военно-учебные заведения. Если он решился так резко писать в официальном своем всеподданнейшем отчете, то можно представить, что говорится при личных докладах государю с глазу на глаз. Наговоры эти на Военное министерство, будто бы систематически подрывающее доверие публики к классической системе, освященной высочайшим утверждением, конечно, не проходят бесследно. В подкрепление им государю подсовывают дерзкие и нахальные статьи, печатаемые против меня в некоторых газетах, и, без сомнения, не показывают тех газет, которые опровергают клеветы и вранье каких-нибудь «Московских Ведомостей», «Русского Мира» или «Гражданина».

У князя Оболенского были уже подготовлены некоторые заметки для включения в доклад комиссии; но с отказом графа Строганова от председательства и назначением вместо него принца Петра Георгиевича Ольденбургского, а в помощь ему Делянова, только что оставившего место товарища графа Толстого, сомнительно, чтобы князю Оболенскому удалось провести дело в предположенном им направлении. Почти наверное можно предвидеть, что комиссия расхвалит всё, что делается в Министерстве народного просвещения, и даже, чего доброго, еще подчеркнет жалобы на Военное министерство.

Вечером – большой бал в Зимнем дворце. Густая толпа, душно и скучно. Уехал я, не дождавшись ужина.

18 января. Пятница. Бал у наследника цесаревича.

20 января. Воскресенье. Большой обед при дворе, в Концертном зале. Возвратившись с обеда домой, нашел у себя многочисленное общество.

21 января. Понедельник. На подъезде Государственного совета посланный от принца Рейсса вручил мне записку, которой принц сообщает мне приглашение наследного германского принца быть у него в 4½ часа. Принц был очень любезен, продержал с полчаса; разговор переходил с одного предмета на другой; кажется, приглашение не имело никакой особенной цели, кроме простой любезности и желания видеть меня у себя перед отъездом. После меня также приглашен был Валуев. Принц с принцессой сегодня же в ночь, после бала у английского посла, выезжают в Москву, то есть сутками ранее всех прочих царственных особ. Говорят, причиной тому – желание принцессы побывать у Троицы.

Вечером пробыл с полчаса на балу у английского посла Лофтуса.

22 января. Вторник. Доклад у государя; в расположении духа его замечаю перемену к лучшему. Продолжительное заседание в Комитете министров; мне пришлось выдержать упорные прения по двум делам: одно – по несогласию Министерства внутренних дел на вознаграждение из земских сумм полков 1-й кавалерийской дивизии за пастбищные места (дело по существу неважное, но подавшее повод к резким выходкам со стороны Грейга); другое – о прекращении конфискации имений в Западном крае. Вторичное это прение привело к тому, что с обеих сторон сделаны уступки и по крайней мере устранены практические неудобства того решения, на котором настаивала шуваловская партия.

Вечером – бал у великого князя Николая Николаевича. Прямо с бала государь и его царственные гости отправились на Николаевскую железную дорогу; рано утром поезд двинется к Москве. Там празднества будут продолжаться четыре дня; возвращение назначено на будущий понедельник.

27 января. Воскресенье. Пятидневным отсутствием государя из Петербурга воспользовался я, чтобы посетить некоторые из дальних военно-учебных заведений, а сегодня присутствовал на Годичном акте в Медико-хирургической академии[29]. Всё обошлось чинно, обычным порядком, и я рад, что не послушался Козлова (главного военно-медицинского инспектора), полагавшего, не знаю, по какой причине, вовсе отменить акт в нынешнем году.

Вчера, во вторую годовщину кончины брата Николая, отслужили по нем панихиду.

29 января. Вторник. Вчера государь, великие князья, новобрачные и прочие гости возвратились из Москвы; все в восхищении от первопрестольной. Сегодня явился я с докладом к государю, нашел его в хорошем расположении духа. Перед заседанием Комитета министров имел разговор с графом Толстым о Медико-хирургической академии; он упорно стоит на своем.

Вечером – бал у принца Ольденбургского.

30 января. Среда. Смотрел на площади перед Инженерным замком привезенную из Италии любопытную лестницу, которая складывается и возится на повозке парой лошадей, а когда нужно, в несколько минут раздвигается.

До 17 сажен в длину и поднимается почти до вертикального направления. Лестница эта может быть весьма полезна как для пожарных команд, так и для военных действий в разных случаях. Поэтому назначена мною комиссия для испытания этого полезного изобретения и определения условий, на которых можно было бы войти в сделку с бароном Фитингофом, заявившим права на это изобретение.

31 января. Четверг. Бал у графа Воронцова-Дашкова (командира лейб-гвардии Гусарского полка) в честь новобрачных. В первый раз я был в его доме с двумя старшими дочерьми. Бал самый фешенебельный, присутствовала почти вся царская фамилия, за исключением самого государя, сильно простуженного.

1 февраля. Пятница. Приезд австрийского императора. Государь, несмотря на свою простуду, все-таки ездил навстречу до Гатчины. Встреча была совершенно сходна со всеми другими встречами царственных особ: почетный караул, гимн, бесчисленная свита, затем толкотня и разъезд. Император Франц-Иосиф, проходя мимо меня, узнал и подал руку. Андраши также подошел и сказал любезную фразу: «Je suis très heureux de pouvoir vous serrer la main ici, sur ce terrain»[30].

Большой обед у французского посла: приглашение было к 7 часам, а сели около 8 и разъехались в 9½. Приехавший из Парижа князь Орлов говорил в шутку, что Ле Фло развернулся для того, чтобы он, Орлов, рассказывал в Париже о блестящих приемах французского посла. [Несмотря на весь блеск обстановки и изысканность обеда, все-таки видно было, что и сам хозяин, и хозяйка, и дочка чувствуют себя не на месте. Это добрые и простые люди; в них нет ничего, что требуется от блестящего дипломата.]

2 февраля. Суббота. Император Австрийский рано утром поехал в крепость и в Петропавловском соборе возложил венок на гробницу императора Николая. При этом он сказал генералу Трепову, что считает Николая I своим благодетелем. Так по крайней мере рассказывал мне Трепов, которого я встретил во дворце, выходя после доклада из государева кабинета.

3 февраля. Воскресенье. На разводе представление австрийскому императору. Парадный обед в Концертном зале Зимнего дворца: император Франц-Иосиф отвечал на тост нашего государя довольно неудачно, закончив свой спич словами: «Que Dieu Vous bénisse»[31].

4 февраля. Понедельник. Утром в 10 часов австрийский император приехал в Инженерный замок; я встретил его в сенях вместе с генералом Тотлебеном и начальством училища; после уже приехал великий князь Николай Николаевич. Мы провели Франца-Иосифа по всему зданию; но более всего времени потрачено было на осмотр модели Севастополя, причем Тотлебен прочел целую лекцию. Император и его свита, в том числе Андраши, были очень любезны и так деликатны, что мимо моделей Бреста, Ивангорода и Киева прошли почти не останавливаясь.

Вечером – бал в Аничковом дворце.

5 февраля. Вторник. После доклада пробыл я только короткое время в Кавказском комитете и поспешил во втором часу пополудни в Кронверк, в Артиллерийский музей, куда ожидали австрийского императора. Однако же он отложил посещение музея, так же как и Главного штаба, куда предполагал приехать к трем часам. Таким образом, я один осмотрел и музей, и Военно-топографический отдел Главного штаба. Вечером император Франц-Иосиф выехал на охоту.

Сегодня я докладывал государю о новых основаниях разрабатываемого ныне положения о военной службе в Донском казачьем войске. Все изменения в прежних предположениях, предварительно уже высочайше утвержденных, ныне одобрены; в том числе и отмена прежнего предположения о формировании 3-го гвардейского полка. Государь сам поднял вопрос о том, следует ли конную артиллерию переформировывать в 6-орудийные батареи. Я не возражал, а, напротив, сказал, что и сам не вижу особенной пользы в этом изменении; вследствие того родилось экспромтом новое повеление: оставить конную артиллерию в прежнем составе. Таким образом, мало-помалу и само собою рушится всё то, что в прошлогодних злополучных совещаниях было постановлено сгоряча, без зрелого и спокойного обсуждения.

7 февраля. Четверг. Докладывал государю предположения об изменениях нашего военно-уголовного кодекса, вызываемых новым уставом о воинской повинности. Сокращение сроков службы и всесословность обязательной службы должны неизбежно повлиять на всю систему наказаний, так что предстоит переделать весь устав. Предположенные основания высочайше одобрены.

Во время моего доклада вошел в государев кабинет император Франц-Иосиф. Разговор был преимущественно о вчерашней охоте, на которой государь не мог присутствовать, так как всё еще не совсем избавился от простуды. Однако ж эта простуда не помешала ему быть сегодня верхом на общем смотру войск в честь австро-венгерского императора. Правда, погода была очень благоприятная, почти оттепель. Смотр удался вполне; иностранцы расхваливали, искренно ли – не знаю.

Вечером – бал в Концертном зале Зимнего дворца. Перед балом австрийский военный агент Бехтольсгейм привез мне от имени императора знаки ордена Святого Стефана. Во время бала я благодарил Франца-Иосифа, который очень любезно отвечал мне похвалами всему, что видел в Петербурге. Вообще, австрийцы держат себя очень любезно и, кажется, довольны приемом.

Во время бала приехал принц Вильгельм-Евгений Вюртембергский, жених великой княжны Веры Константиновны.

8 февраля. Пятница. Император Австрийский ездил в Кронштадт; его сопровождал генерал-адъютант Тотлебен; я же воспользовался свободным утром, чтобы переговорить с генерал-адъютантом Игнатьевым (Павлом Николаевичем) по одному делу Кавказского комитета, а потом провел часа два у Андрея Парфеновича Заблоцкого. Много говорили о покойном графе Киселеве и об оставшихся от него бумагах, которые теперь разбирает Заблоцкий, приступая к составлению биографии моего дяди.

9 февраля. Суббота. Император Австрийский осматривал Военно-топографический отдел Главного штаба;

был очень любезен, интересовался всем, что ему показывали. Кстати, были тут капитан Пржевальский, только что возвратившийся из смелого путешествия в Тибет, полковой барон Каульбарс, изучавший низовья Аму-Дарьи, и некоторые другие специалисты наши. Работы их действительно имеют значение научное. Пржевальский собрал огромную зоологическую коллекцию: целая зала была занята бесчисленными чучелами птиц и зверей. Император Франц-Иосиф, будучи страстным охотником, осматривал всю эту коллекцию с большим вниманием.

Слышно, что состоялось сегодня большое катание с гор, в котором участвовали особы императорской фамилии и иностранные гости.

10 февраля. Воскресенье. Бал у великой княгини Марии Николаевны; дворец необыкновенно изящный. Император Австрийский говорил со мною довольно долго; он сам и вся свита его (в том числе Андраши) говорят, что уезжают из Петербурга с самыми приятными впечатлениями. В час ночи они выехали по железной дороге в Москву, где пробудут всего одни сутки.

12 февраля. Вторник. Сегодня в числе докладов моих было предположение о переформировании гвардейских пехотных полков в 4-батальонный состав. По представленной справке выходит, что для приведения в исполнение[32] этого предположения потребуется единовременно около 450 тысяч рублей, а ежегодные расходы увеличатся на 125 тысяч. Я объяснил, что не ручаюсь, что можно покрыть такой значительный расход сметными ассигнованиями текущего года, и напомнил государю представленное мною в первых числах января и вполне одобренное им соображение, чтобы отнюдь не предпринимать ничего нового, пока не разъяснятся финансовые средства Военного министерства. При этом я позволил себе коснуться вообще предположений о 4-батальонных полках и между прочим – о невыгодах отделения стрелковых рот в состав особого, четвертого в полку батальона.

Всё это было заметно неприятно государю; с видимым неудовольствием он вынужден был отказаться от намерения сформировать четвертые батальоны в гвардейских полках к лету текущего года. Того же желал и наследник цесаревич. Какие побуждения к тому – мне неизвестно. Очень может быть, что всё дело сводится к увеличению в гвардии штатного числа офицеров и открытию большего числа вакансий для производства.

После доклада заезжал я к Валуеву навестить больного, а потом присутствовал на панихиде по генерал-адъютанту Назимову, скончавшемуся вчера после продолжительной болезни. Это был человек простой, но хороший, честный и правдивый.

В Комитете министров рассматривалось представление министра путей сообщения об уставе общества для постройки Сызрано-Оренбургской железной дороги. Это первая попытка устроить дело на совершенно новых основаниях – без предварительной выдачи концессии, с выпуском акций прямо от Министерства финансов и с абсолютной гарантией держателям акций. Я должен был сознаться, что подобная новая комбинация для меня совершенно непонятна; но не счел уместным возбуждать прения в Комитете министров, так как сущность дела уже предрешена в Главном финансовом комитете. Нам же предоставлялось только рассмотрение редакции самого устава.

14 февраля. Четверг. Похороны генерал-адъютанта Назимова.

16 февраля. Суббота. Перед докладом я был в Малой церкви Зимнего дворца, чтобы поздравить императрицу по случаю ее причащения и откланяться герцогу и герцогине Эдинбургским, которые сегодня же вечером выехали из Петербурга.

19 февраля. Вторник. После доклада и обедни в Малой церкви Зимнего дворца просидел я в Комитете министров. В заседании этом принял участие великий князь Константин Николаевич по случаю окончательных прений о дальнейшем направлении возбужденного Валуевым дела по исследованию сельского хозяйства в России. Дело это до сих пор кажется мне каким-то бесплодным толчением воды. Вот уже несколько недель, как в каждое заседание Комитета министров выделяется по целому часу и более на слушание графа Валуева, который своим гробовым басом излагает бесконечный перечень общеизвестных истин, выведенных им из объемистых работ трудившейся под его председательством комиссии.

По каждому из прочитанных Валуевым 70 или 80 пунктов завязывается более или менее продолжительная беседа, попросту говоря – переливание из пустого в порожнее. Канцелярия Комитета умудрилась, однако же, составить из этой болтовни журнал в палец толщиной, заключающий в себе разные неоспоримые истины: так, признается небесполезным сберегать леса, разводить новые, осушать болота, обводнять степи, поощрять коннозаводство и проч., и проч. Да кто же сомневался когда-нибудь в том, что всё это полезно и желательно! Задача – как достигнуть желанных целей? Казалось бы, почему не вести дело обычным порядком – постепенно разрабатывать один вопрос за другим через людей, специально изучивших каждое дело. Нет, тут не было бы эффекта… И вот выступает на сцену граф Шувалов со своими подручниками, раздувает дело, затевает созвать представителей от всех губерний! Тут встрепенулся председатель Комитета: ведь, пожалуй, затевается конституция! Начинается горячий спор, в котором никто не высказывает прямо своей заветной мысли.

Великий князь Константин Николаевич, поверив чистосердечию шуваловских речей в предварительных домашних совещаниях, явился в заседание Комитета, чтобы поддержать идею, по видимости столь либеральную. Спорим до шести часов, и только тогда, когда все уже истомлены спором, открывается, что мы играли в жмурки. Великий князь вообразил, что граф Шувалов действительно задумал по поводу возбужденных Валуевым чисто экономических вопросов обратиться к представителям земства. Казалось, чего же лучше; как не сочувствовать такой идее? Но вдруг оказывается, что хотят собирать в Петербург не представителей земства, а предводителей дворянства; всплывает вопрос дворянский! Вот и ключ шуваловского либерализма! Coup de théâtre![33] Заседание закрывается; окончание прений отлагается до следующего вторника.

Вчера я позабыл записать, что после заседания Государственного совета наконец состоялось совещание между мною и министрами внутренних дел и народного просвещения по вопросу о Медико-хирургической академии.

Разумеется, мы остались при своих мнениях: оба противника мои по-прежнему твердили, что нет ничего проще, как передать Академию в Министерство народного просвещения, оставив Клинический госпиталь в Военном министерстве; а я сохранил свое убеждение в совершенной невозможности этой смелой хирургической операции. Мы условились составить записку и изложить в ней оба противных мнения для представления на высочайшее решение.

22 февраля. Пятница. Первое заседание Особого присутствия, учрежденного при Государственном совете для обсуждения вопросов, возникающих при применении нового устава воинской повинности. Заседание происходило у великого князя Константина Николаевича запросто, в сюртуках. В числе обсуждавшихся дел было представление мое о программе экзаменов для желающих воспользоваться правами вольноопределяющихся 3-го разряда. И в этом пустом деле опять разногласие с министром народного просвещения, который выказал снова свое ослиное упрямство и фанатическое, доходящее до мономании пристрастие к древним языкам. Из всех присутствующих один граф Шувалов попробовал поддержать своего послушного клиента; но[34] весьма неудачно.

Председатель по-прежнему вел дело умно и логично; решено во всем согласно с моим личным мнением. Говорю «личным», потому что в этом деле я расходился во мнении и со своими соратниками, то есть с комиссией, предварительно обсуждавшей вопрос под председательством графа Гейдена, который со свойственным ему благодушием поддался назойливому представителю Министерства народного просвещения Георгиевскому. Мне пришлось собственноручно редактировать представление в Особое присутствие. Граф Толстой мог сегодня вывести из терпения и самого флегматического противника.

26 февраля. Вторник. После доклада ездил в Аничков дворец поздравить наследника, а затем сидел в Комитете министров, где окончательно решен вопрос по так называемому делу о сельском хозяйстве. Конец был миролюбивее, чем можно было ожидать; гора родила мышь: наши государственные мужи, испугавшие было председателя воображаемыми замыслами, наконец сформулировали письменно свое предложение. И тут только оказалось, что не стоило так горячиться и терять так много времени на бесплодные препирательства. Великий князь Константин Николаевич, по-видимому, предваренный об этом результате, вовсе и не приехал в заседание Комитета. Говорят, однако же, что дело это не кончено и будет еще обсуждаться в Совете министров.

4 марта. Понедельник. Утром, во время обычного моего приема в канцелярии Военного министерства, принимал я бухарское посольство по случаю отъезда его восвояси.

В Государственном совете состоялось продолжительное и интересное заседание: обсуждался новый проект об узаконении браков у раскольников и признании детей их законнорожденными. Дело это весьма важно; Победоносцев [опять] выступил со своим семинарским витийством, конечно, в смысле ретроградном; напротив, граф Шувалов проводил мысли либеральные! Спорили до шести часов и не кончили ничем; продолжение будет в следующий понедельник.

Обедал в Зимнем дворце (Кауфман, Головачев, Троцкий, князь Эмиль Витгенштейн).

5 марта. Вторник. Перед началом моего доклада в присутствии обоих великих князей государь решился наконец высказать прямо свое неудовольствие на то, что из предположенных в прошлогодних совещаниях разных мер по переформированию и усилению войск до сих пор не приводится в исполнение ничего, кроме только упразднения резервных батальонов и учреждения бригадных управлений. То же самое было высказано его величеством несколько дней назад графу Гейдену при представлении его по случаю отъезда в отпуск. Я должен был напомнить государю прежние доклады мои, по которым последовали высочайшие одобрения и разрешения; необходимо было повторить многое, что уже высказывалось не раз: что прежде желаемого формирования новых частей войск необходимо заготовить потребные для них вещевые запасы; что Военное министерство в своих хозяйственных распоряжениях не может выходить из пределов, ограниченных установленным ныне нормальным бюджетом, и т. д., и т. д. Убедился ли государь моими объяснениями – осталось мне неизвестным.

Большой и скучный обед у австрийского посла барона Лангенау.

8 марта. Пятница. Совещание у великого князя Константина Николаевича по вопросу о гидротехнических работах в устьях Волги.

Вечером был на публичном чтении капитана Генерального штаба Пржевальского (в Соляном городке) о его путешествии в Монголию и Тибет. В публике петербургской заметно развивается потребность в умственной пище; ежедневно на нескольких лекциях толпятся слушатели. Женщины особенно стремятся в эти собрания с истинной жаждой знаний. Пржевальский более всякого другого может привлечь слушателей и еще более слушательниц: во всей его фигуре, во всяком слова видна натура энергичная. После лекции я пригласил его к нам на чашку чая, чтобы познакомить с моею семьей.

9 марта. Суббота. Сегодня при докладе моем не присутствовали великие князья. Не знаю, этому случайному обстоятельству или же другой причине можно приписать заметное изменение в тоне государя: он говорил с прежней своей мягкостью и добродушием, несмотря на то, что с самого начала доклада завел я речь о Медико-хирургической академии. Я воспользовался удобным случаем, чтобы высказать откровенно государю всю суть дела, не скрывая закулисной грязи, из-за которой выходят все толки и сплетни, распространенные в последнее время в публике.

Государь выслушивал со вниманием, и не замечалось, чтобы в мыслях его вопрос о передаче Академии в Министерство народного просвещения был предрешен. Между прочим он сказал, что сами профессора имеют по этому вопросу мнения различные. Например, Красовский выступает против передачи, а Боткин – в пользу этой меры. Таким образом, подтверждается то, что поклонники Боткина считают выдумкой и клеветой; выходит, что он, несмотря на дружественное свое отношение ко мне и ко всей моей семье, действительно поддерживает замыслы графа Толстого и Тимашева.

Как ни прискорбно было для меня убедиться в этом, однако же чтобы не подавать повода с моей стороны к нарушению этих давнишних отношений, я поехал к Боткину под предлогом осведомиться о его болезни; но оказалось, что он уже поправился и выехал. Опять не удалось мне откровенно объясниться с ним.

10 марта. Воскресенье. Сегодня после развода собрал я у себя некоторых профессоров Медико-хирургической академии с тайным советником Козловым во главе для обсуждения записки графа Толстого о передаче этого учреждения в Министерство народного просвещения. Все без исключения восставали против этой меры и доказывали невозможность ее исполнения. [Не знаю, все ли были искренни в своих заявлениях.] Решено составить общими силами подробное, по пунктам, опровержение всех аргументов графа Толстого.

Большой парадный обед во дворце по случаю дня рождения императора Вильгельма.

11 марта. Понедельник. Большой дипломатический обед у князя Горчакова.

12 марта. Вторник. При докладе моем государь заговорил об униатских делах, подавших недавно повод к волнению в некоторых местностях Седлецкой и Люблинской губерний. К крайнему прискорбию, дело не обошлось без кровопролития благодаря мудрым распоряжениям того же графа Дмитрия Андреевича Толстого, который и в делах церковных проявляет такую же узость и такое же упорство, как по ведомству учебному. Дела униатские до того обострились, что признано необходимым обсудить их в особом совещании, назначенном в будущее воскресенье в квартире государственного канцлера. Государю угодно, чтоб в этом совещании и я принял участие, вероятно, как председательствующий в настоящее время в Комитете по делам Царства Польского.

По тому же Комитету представлены мною сегодня его величеству объяснения по поводу пререканий, возникших между управляющим Собственной его величества канцелярией по делам Царства Польского статс-секретарем Набоковым и министром юстиции графом Паленом. С упразднением звания наместника в Царстве Польском предположено изъять из ведения нового начальника края (генерал-губернатора) судебную часть и передать ее в ведение Собственной его величества канцелярии. Но против этого предположения восстал граф Пален, призвавший более правильным судебную часть в Царстве подчинить министру юстиции. Поэтому надобно ожидать препирательств между ними в одном из ближайших заседаний Польского Комитета.

У государя опять зародились новые проекты по части обмундирования войск: барону Штейнгелю (генерал-лейтенанту, управляющему Интендантским музеем) указано новое распределение мундирных отличек для разных родов и частей войск. Как всегда, в проектируемых нововведениях нет никакого рационального основания, а потому предвижу только новые усложнения и затруднения для интендантских складов.

13 марта. Среда. Присутствовал я при замечательной операции переливания крови из одного человека в другого, произведенной в больнице городской тюрьмы доктором Русселем, которого Военное министерство вызвало из Женевы для обучения наших врачей. Сегодня произведена им уже 18-я операция, и все исполнены благополучно; только один из оперированных больных не выжил вследствие крайнего истощения жизненных сил.

14 марта. Четверг. Доклад мой сегодня был продолжительнее обыкновенного. Независимо от большого числа текущих дел, много времени потрачено на разговоры о задуманных самим государем переменах в обмундировании (в цветах погон и воротников), а затем о другой давнишней мысли его величества: заменить наши русские штыки прусскими тесаками (sabre bayonette[35]). Уже три раза вопрос этот обсуждался лицами компетентными; все единогласно отдавали преимущество нашему штыку и восставали против примыкания штыков к ружьям лишь в момент действия холодным оружием. И, несмотря на все прежние доклады в таком смысле, вопрос снова поднимается в четвертый раз. С большой вероятностью можно тут предполагать настояния герцога Георга Мекленбург-Стрелицкого, который не может допустить, чтобы у нас что-либо было лучше, чем в прусской армии.

После доклада пробыл я некоторое время в Академии Генерального штаба на лекции одного из офицеров дополнительного курса, а затем снова возвратился во дворец, где в час пополудни назначено было представление государю разных предметов солдатского снаряжения, не окончательно еще утвержденных. Между прочим показано на людях всё неудобство нынешнего способа пригонки шанцевого инструмента, тесака, сухарного мешка, шинели (через плечо) и всего остального груза, обременяющего плечи и спину бедного солдата. Давно уже мы домогаемся окончательной отмены тесаков и возвращения к прежнему способу носки свернутой шинели на ранце; но государь, несмотря на очевидные неудобства теперешнего снаряжения солдата, [все-таки с упрямством] оставляет всё по-прежнему, не приводя другой причины, кроме той, что «так носили прежде» или что «так у пруссаков…». В подобных случаях всякие логические доводы бесполезны. Иная великая государственная реформа проводится легче, чем какое-нибудь изменение цвета погона или отмена тесака у барабанщика!

В одной из зал Зимнего дворца государь занимался распределением рекрутов по гвардейским полкам. Это уже четвертая или пятая смена приводимых во дворец рекрутов, представляемых его величеству по мере прибытия их в Петербург из разных округов. Я стараюсь по возможности уклоняться от присутствия при этой операции: мне тяжело видеть владыку 80 миллионов подданных, занятого таким ничтожным делом. Сегодня я имел уважительный к тому предлог – совещание, назначенное у министра финансов по поводу нескольких сомнительных вопросов, возникших при определении на нынешний год предельной цифры нормального бюджета Военного министерства. На этот раз дело улажено совершенно полюбовно.

15 марта. Пятница. Утром смотрел в орудийной мастерской (на Литейной) изобретенное механиком Барановским скорострельное орудие 2-дюймового калибра, а также крепостные ружья полковников Гана и Снессорева; потом в манеже Артиллерийского училища показывали мне некоторые новые приспособления в полевой артиллерии: сидения для прислуги на оси, конской упряжи, четырехколесного ящика и проч. В заключение присутствовал на экзамене в Артиллерийском училище.

17 марта. Воскресенье. Совещание у государственного канцлера по вопросу о положении дел и дальнейших распоряжениях в униатской епархии Царства Польского. Участвовали, кроме князя Горчакова, граф Шувалов, Тимашев, граф Толстой, Набоков и барон Фредрихс (бывший начальник Варшавского жандармского округа)[36]. Из всех рассуждений и объяснений одно не подлежит сомнению, что граф Толстой – плохой администратор, а граф Шувалов – легкомысленный и самонадеянный человек. Они не сумели вести такое щекотливое дело, какое задумал заведующий Холмской епархией Попель, желавший, по-видимому, разыграть роль Семашко[37]; но роль эта оказалась не по силам ему. Затеяли разом очистить обряды униатского богослужения от всех латинских примесей, ничего не подготовив к тому. В Седлецкой губернии дело положительно испорчено, поправить его будет нелегко. Все заключения нынешнего совещания состоят из одних фраз и общих мест; серьезных мер – никаких.

21 марта. Четверг. Сегодня, в заключение весьма продолжительного доклада, опять я должен был противоречить государю и тем вызвать снова заметное его неудовольствие. Дело шло опять о замене наших штыков тесаками и о мундирах.

Проверив картографические работы, приготовленные в залах дворца к завтрашнему высочайшему осмотру, я потом был в Михайловском манеже, где представляли государю новые образцы по артиллерийской части. Вечером присутствовал на музыкальном собрании во 2-й военной гимназии. Посещение этого заведения всегда доставляет мне истинное утешение.

22 марта. Пятница. Утром государь осматривал картографические работы в залах Зимнего дворца. К обеду я был приглашен во дворец вместе с несколькими другими лицами, в числе которых были генералы Баранцов и Вердер. После обеда, расположившись у камина, государь завел речь о штыках как будто для того, чтобы вызвать Баранцова и меня на очную ставку с Вердером. Его величество предложил последнему высказать мнение по спорному вопросу, и Баранцов возражал ему смело и дельно, повторив те же доводы, которые уже не раз представлялись мною государю против примыкания штыков лишь в ту минуту, когда приходится действовать холодным оружием. Пруссаки, быть может, и могли безнаказанно держаться такого правила, воюя с датчанами, австрийцами и даже с французами (впрочем, во Франко-прусской войне генерал Вердер не участвовал), но для нас, русских, было бы стыдно брать уроки у немцев в деле применения штыка. Разве мы сами не лучшие судьи в вопросе о том, какое оружие пригоднее для русского солдата? Достаточно было побывать хотя бы в нескольких экспедициях на Кавказе или даже в Средней Азии, чтобы вполне убедиться, как необходимо солдату всегда иметь в руках оружие, пригодное для рукопашной схватки. [Мне было как-то стыдно, неловко выходить на арену с Вердером в деле, касающемся вооружения русских войск[38]; поэтому во время разговора я не разинул рта.] Какое заключение окончательно вынес государь из сегодняшнего состязания – узнаю, вероятно, при завтрашнем докладе.

Прямо с обеда отправился я на музыкальный вечер в 1-ю военную гимназию.

23 марта. Суббота. La nuit porte conseil – говорят французы, утро вечера мудренее – говорят русские. Сегодня, в самом начале доклада моего, государь объявил свое решение по вопросу о штыках; он сделал важную уступку: во всей армии остаются прежние наши штыки, тесаки же взамен штыков предполагается дать только гвардии, гренадерам и стрелковым батальонам. Это, конечно, полумера, ни то ни се; но по крайней мере мы избегаем пертурбаций в заготовлении нового вооружения на целую армию и не останавливаем работ на наших оружейных заводах. Не отменяется и сделанное уже распоряжение о вооружении ныне же 1-й гвардейской дивизии малокалиберными ружьями с прежним штыком. Что будет в будущем – увидим в свое время. Время есть лучший советник.

Вообще, сегодня государь был в лучшем, чем прежде, расположении духа. Я уже и не прекословил ни в вопросе о штыках, ни в новых затеях относительно обмундирования.

Сегодня еще раз (в третий) был я на практических занятиях офицеров дополнительного курса Академии Генерального штаба. Присутствовал также и великий князь Николай Николаевич.

2 апреля. Вторник. Давно не раскрывал своего дневника: вся Страстная неделя прошла в полном спокойствии, исполнение религиозных обрядов не мешало обычному течению дел, теперь же наступило суетливое время Пасхи.

На прошлой неделе состоялось у меня совещание по поводу возникшего предположения о международной конвенции касательно прав и обязанностей воюющих сторон. Не помню, упоминал ли я прежде, что первая мысль об этом новом предположении дана была еще в прошлом году нашим молодым ученым Ф. Ф. Мартенсом, который в поданной мне записке изложил свои соображения по этому предмету. Тогда мне было не до того, теперь же в этом вопросе принял участие барон Жомини, с которым и вошел я в соглашение. Федор Федорович Мартенс взялся проектировать первоначальную канву предполагаемой конвенции. По докладу барона Жомини сочувственно принял наше предположение и князь Горчаков, доложил о нем государю, и мы принялись общими силами за разработку проекта.

Но совсем неожиданно на днях получаем из Парижа предложение от общества, которого мы не подозревали и существования; оно называет себя «Société pour l'amé, lioration du sort des prisonniers de guerre»[39] и приглашает все правительства прислать делегатов в Париж к 4 мая (нового стиля) для обсуждения составленного уже проекта.

Таким образом, нам перебили дорогу и не дали сделать первый шаг в этом человеколюбивом предприятии. Но присланный из Парижа проект менее обширен, чем наш; мы задумали более широкую задачу.

Сегодня при докладе моем и князя Горчакова государь изъявил согласие на наше предположение не только принять предложение парижского общества, но даже взять это дело в свои руки. Государственный канцлер обратится циркулярно ко всем кабинетам с предложением собрать конференцию в Брюсселе для совместного обсуждения как составленного парижским обществом проекта, так и наших дополнительных к нему статей. После доклада государю я имел совещание с бароном Жомини; мы сговорились насчет редакции нашего циркулярного предложения и вообще всего направления дела.

17 апреля. Среда. Опять большой промежуток в моем дневнике, в протекшие две недели я был завален работой. Ввиду скорого отъезда государя за границу надобно было торопиться с докладом о множестве скопившихся дел. В числе их были довольно серьезные: проект новой нормальной дислокации армии, переформирование кавказских войск, предположение об особом порядке отбывания воинской повинности башкирами и крымскими татарами, о вольноопределяющихся и много других.

Кроме того, пришлось мне приложить немало личного труда по двум делам: по проекту международной конвенции о правилах и законах войны и по вопросу о Медико-хирургической академии (возражения на записку министров народного просвещения и внутренних дел). Проект конвенции окончательно выработан объединенными силами нескольких собиравшихся у меня лиц; завтра я представлю эту работу на высочайшее одобрение. Что же касается Медико-хирургической академии, то вопрос этот принимает новое направление: в последнее время сам государь уже не вспоминал об этом деле, но когда противники мои подали свою записку, на которую и я представил возражения, то его величество решил, чтобы спорный вопрос обсудили в Комитете министров. Таким образом, решение отсрочивается, вероятно, на продолжительное время. В Комитете министров едва ли найду я союзников, хотя председатель его (генерал-адъютант Игнатьев, который сам был некогда попечителем Академии по званию дежурного генерала) обещает подать голос за Военное министерство.

В одном из последних заседаний Комитета министров председатель объявил нам высочайшее повеление, чтобы впредь все министры соблюдали в точности статью Свода законов, вменяющую им в обязанность представлять ежегодно не только отчет о действиях министерства за прошлое время, но и план дальнейшей деятельности его. При этом поставлено было в пример Военное министерство, которое одно исполняло эту обязанность в точности, начиная с 1862 и до 1873 года. Объявление председателя озадачило Комитет; некоторые из министров прямо доказывали бесполезность и даже невозможность исполнения объявленного поведения. Шеф жандармов молчал и саркастически улыбался. Впоследствии я слышал, что государь был весьма недоволен, узнав, как высочайшее повеление было встречено в Комитете министров.

Еще перед заседанием Комитета, при докладе моем, государь сам объявил мне о данном им генералу Игнатьеву приказании и при этом, улыбнувшись, заметил: «Один ты исполнял это до сих пор, кроме только нынешнего года». Я не нашелся и ничего не ответил, впрочем, и неловко было бы затронуть щекотливые вопросы в присутствии великих князей; но по крайней мере теперь я знаю, что государь не пропустил без внимания моей демонстрации и, по-видимому, даже понял смысл ее. В последнее время, как мне кажется, обращение его со мной сделалось несколько менее натянутым; но вообще он имеет вид озабоченный и грустный. Говорят, есть причины семейные.

Между прочим, [я узнал по секрету, что] на днях государь был глубоко огорчен неожиданным, почти невероятным открытием вора среди самой семьи царской! Случались не раз пропажи и в кабинете императрицы и в Мраморном дворце; строго приказано было полиции разыскать украденные вещи, и что же открылось? Похитителем был великий князь Николай Константинович! Я не поверил бы такому чудовищному открытию, если б слышал не от самого Трепова и если б не видел сам подтверждения тому: мне случилось два раза быть у государя после продолжительных объяснений его по этому прискорбному вопросу с великим князем Константином Николаевичем[40]; оба раза я видел на лице государя явные признаки возбужденного состояния и даже следы слез, а вчера, при докладе моем о предположенной ученой экспедиции на Аму-Дарью, государь с досадой и гневным голосом сказал: «Николай Константинович не поедет в экспедицию; я не хочу, не пущу его! – Но затем сейчас же прибавил: – Впрочем, пока не говори об этом; я переговорю с отцом его». И вслед за моим докладом произошло опять объяснение между братьями.

Сегодня был малый выход в Зимнем дворце: высшие чины двора и свита собрались в ротонде для принесения поздравления государю с днем его рождения.

18 апреля. Четверг. Сегодня утром государь растрогал меня своим глубоким огорчением; он не мог говорить без слез о позоре, распространившемся на всю семью гнусным поведением Николая Константиновича.

Государь рассказал мне всё как было; подробности эти возмутительны. Оказывается, Николай Константинович после разных грязных проделок, продолжавшихся уже несколько лет, дошел до того, что ободрал золотой оклад с образа у постели своей матери и похищал несколько раз мелкие вещи со стола императрицы. Всё краденое шло на содержание какой-то американки, которая обирала юношу немилосердно. Всего хуже то, что он не только упорно отпирался от всех обвинений, но даже сваливал вину на[41] других состоящих при нем лиц.

Государь довольно долго говорил об этом тяжелом для него семейном горе, несколько раз возвращался к нему в продолжение моего доклада, высказывал намерение исключить Николая Константиновича со службы, посадить в крепость, даже спрашивал мнения моего – не следует ли предать его суду. Я советовал не торопиться с решением и преждевременно не оглашать дела. Была речь о том, чтоб освидетельствовать умственные способности преступника: поступки его так чрезвычайны, так чудовищны, что почти невероятны при нормальном состоянии рассудка. Может быть, единственным средством к ограждению чести семьи царской было бы признание преступника помешанным (клептомания).

Сегодня состоялся парад на Марсовом поле. Погода серая и холодная; войска были в походной форме (в шинелях).

19 апреля. Пятница. По случаю предстоящего отъезда государя за границу имел я доклады два дня сряду. Сегодня государь опять говорил о Николае Константиновиче, уже с несколько бóльшим спокойствием, чем вчера. Три врача (Балинский, Карель и Здекауер) освидетельствовали преступного великого князя и доложили государю, что в речах и поступках Николая Константиновича нашли что-то странное: он не только не опечален всем случившимся, но шутит и кажется совершенно равнодушным. Ему объявлено было, что он лишен чинов и орденов и будет в заточении без срока. И это принял он совершенно равнодушно. Государь в семейном совете решил признать Николая Константиновича психически больным. Некоторые рассказанные государем случаи действительно очень странны. Женщина, с которой он связался, была арестована, но, говорят, сегодня освобождена и будет выслана из России с выдачей значительной суммы.

В 8 часов вечера государь выехал за границу с великими князьями Константином Николаевичем и Алексеем Александровичем. Великий же князь Владимир Александрович уехал еще вчера в Мекленбург к своей невесте.

9 мая. Четверг. Три недели я не заглядывал в свой дневник; в течение этого времени нечего было записывать. Текущие служебные занятия, почти ежедневные посещения экзаменов в военно-учебных заведениях, а затем домашние заботы по случаю предстоящего перемещения в казенный дом – всё это не оставляет никаких впечатлений. Не было ничего выдающегося и в заседаниях Государственного совета и Комитета министров.

Сегодня присутствовал я при церемонии освящения новых знамен, пожалованных Новочеркасскому пехотному полку. Церемония происходила перед казармами полка (так называемыми Аракчеевскими, близ Таврического дворца). Погода была холодная, и я сильно продрог.

После церковной и военной церемоний, выпив чарку водки у солдатских столов, я должен был выдержать длинный завтрак в помещении офицерского собрания. Хотя я вообще не охотник до всяких подобных торжеств, тостов, спичей, однако ж сегодняшнее торжество Новочеркасского полка оставило во мне приятное впечатление. Начальники частей 37-й пехотной дивизии и офицеры полка сделали всё, что могли, чтобы выказать мне свое сочувствие. Спичи кончились тем, что, несмотря на все мои протесты и просьбы, начали немилосердно меня подбрасывать. Насилу мог я отбиться от этих диких оваций и рад был, когда добрался до своего экипажа.

В полках 37-й пехотной дивизии состав офицеров весьма молодой; старики большей частью вышли вследствие перемещения полков из Пензенской губернии в Петербург, где дороговизна жизни и требования службы оказались им не по силам. Впрочем, в настоящее время в армейских полках уровень интеллектуальный заметно повысился. Учреждение офицерских собраний произведет благотворное действие в этом отношении. Армейские офицеры понимают, что сделано и что делается для облегчения их тяжкого положения; они ценят это и выражают свою признательность с трогательной наивностью.

13 мая. Понедельник. Три дня не выходил по причине простуды, схваченной на празднике Новочеркасского полка, и сегодня едва был в силах выехать в Государственный совет. Это последнее перед летним вакантом заседание, оно всегда бывает очень полновесно и продолжительно. Сегодня мы разъехались почти в 6 часов, и для меня было мучительно высидеть 5 часов с моими ревматическими болями во всех членах и в лихорадочном состоянии. Но по крайней мере сидели не напрасно: в числе решенных дел особенно интересовало меня новое положение о военной постойной повинности. Вопрос этот тянулся около 70 лет, и наконец удалось довести его до развязки. Отныне постой натурой для войск отменяется в мирное время, кроме немногих исключительных случаев. Можно надеяться, что на отпускаемые для найма помещений деньги мало-помалу перейдем окончательно к казарменному расположению всей армии, а это одно из важнейших условий для будущности нашей военной организации.

Другое решенное сегодня дело – упразднение в Царстве Польском мировых посредников и устройство гминных судов[42].

В нашем министерском кружке шепчутся и толкуют о предстоящем завтра в заседании Комитета министров щекотливом обсуждении вопроса о передаче Медико-хирургической академии в Министерство народного просвещения. Граф Толстой сильно волнуется и заранее извергает желчь. Валуев подходил ко мне с примирительными предложениями, [которых, конечно, я не отверг] но при всем его ораторском и дипломатическом искусстве сомневаюсь, чтоб удалось ему уладить предстоящее крайне неприятное столкновение. Я положительно объявил Валуеву, что смотрю на это дело как на свое личное, так что от решения его зависит непосредственно и мое решение – оставаться ли на своем посту или удалиться. Валуев отвечал, что вполне понимает мой взгляд.

Из Государственного совета возвратился я совсем больным. Не могу скрыть, что и толки о завтрашнем заседании Комитета министров немало способствовали усилению моего лихорадочного и нервного состояния.

14 мая. Вторник. Не спал почти всю ночь от боли в членах и волнения. Встал поздно и с трудом собрался в роковое заседание. Пока докладывались пустые текущие дела, многие из министров вышли из залы заседания: в соседней комнате слышны были громкие споры и рассуждения, граф Толстой горячился, готовясь к битве. Я сидел на своем месте неподвижно, совсем больной. Рейтерн, обыкновенно не участвующий в закулисных соглашениях известной партии и вообще относящийся к делам несколько флегматично, на сей раз принял на себя посредничество. Вызвав меня в другую комнату, он высказал мне свое опасение, чтобы предстоящее прение между мною и графом Толстым не приняло характера слишком резкого. Все члены Комитета поставлены в крайнее затруднение и желали бы под каким бы то ни было предлогом отложить решение вопроса. Я повторил ему то же, что отвечал вчера Валуеву; тогда Рейтерн сказал, что в случае моего согласия будет сделано предложение отсрочить решение вопроса и предварительно рассмотреть его в особой комиссии.

Среди разговора нашего мы были прерваны приглашением в залу заседания, чтобы приступить к роковому делу. Валуев, как, по-видимому, было уже условлено, заговорил первый: с обычным своим красноречием, пересыпая речь комплиментами и мне, и моему противнику, оратор высказал то, о чем, в сущности, говорено было вчера и сегодня, то есть закончил предложением передать дело в особую комиссию под председательством одного из членов Комитета, стоящих совершенно нейтрально (?!) и беспристрастно (?!). Затем, переглянувшись с некоторыми из присутствующих, он назвал наконец этого беспристрастного судью – Грейга, прибавив, что он согласен принять на себя председательство. Тут, разумеется, все в один голос одобрили выбор и признали, что такое со стороны Грейга самопожертвование заслуживает общей благодарности.

После еще нескольких слов некоторых из членов и какого-то нескладного предложения принца Ольденбургского председатель обратился к обоим противникам – к графу Толстому и ко мне. Граф и тут не мог удержать своей желчи, выказал досаду по поводу того, что предлагаемая отсрочка может надолго замедлить решение, и потребовал определения срока. Что касается меня, мне ничего другого не оставалось, как согласиться на предложение, хотя и мне не совсем приятно продление неопределенного положения, которое уже так давно тяготит меня. Личность Грейга не внушает мне доверия к его беспристрастию. Несмотря на это, было бы крайне неловко перед моими коллегами отклонить придуманное ими посредничество и отвергнуть их доброе намерение устранить резкую постановку вопроса, а может быть, даже и скандал в самом заседании. После нескольких еще толков о составе комиссии, о предстоящей ей задаче и так далее постановлено ничего не предрешать и положиться на соглашение Грейга с противными сторонами. Таким образом, дело на сей раз кончилось ничем. Туча отдалилась, но гроза еще впереди.

Если спорный вопрос неизбежно должен быть решен против меня, то в настоящее время года мне всего удобнее было бы сделать решительный шаг – оставить место военного министра; однако ж я не сетую на моих товарищей, напротив, их образ действий в настоящем случае несколько примиряет меня с ними. Зато граф Толстой, как слышу, кипятится еще более, чем прежде, уверяет, что пришел в заседание Комитета до такой степени вооруженный, что победа была для него несомненна. Да, судя по тому, что передавали мне из разговоров в соседней комнате, оружие его было всё то же, какое он всегда имеет привычку применять, – ложь и искажение фактов. [И мы пропустили случай увидеть на сцене этого православного иезуита.]

15 мая. Среда. Эту ночь я провел лучше предшествующих; утром чувствовал себя гораздо бодрее, так что без труда выехал из дому в Мраморный дворец в заседание Особого присутствия по воинской повинности. Дел важных не было, и, вероятно, это последнее наше собрание до вакантного времени. Великий князь Константин Николаевич переезжает в Павловск, а потом едет в Вену. О Николае Константиновиче как-то перестали говорить.

18 мая. Суббота. Последние дни прошли преимущественно в хлопотах по случаю переезда на другую квартиру, во вновь выстроенный дом; переселились туда 16 мая, в четверг, но далеко еще не устроились на новоселье.

1 июня. Суббота. Опять большой пропуск в моем дневнике – ровно две недели. Бóльшая часть этого времени прошла в заботах домашних; с трудом удалось уладить разные недоразумения и выпроводить всю семью из Петербурга: две старшие дочери уехали на Кавказские минеральные воды вследствие внезапного решения врачей; прочие члены съедутся в Одессе, откуда отправятся в Крым и там встретят сына, который прибудет туда из Поти. Со вчерашнего вечера я остаюсь совершенно одиноким в новом обширном жилище.

30 июня. Воскресенье. Ровно месяц не заглядывал в свой дневник; во всё это время нечего было записывать. Кроме обычных своих служебных занятий, все остающиеся свободные часы проводил в своем кабинете за разборкой библиотеки; только сегодня окончил эту нелегкую работу и то еще не совсем. [Остались неразобранными три ящика с картами и картинами, принадлежавшими покойному дяде, графу Киселеву. Я воспользовался случаем (может быть, единственным), чтобы привести в порядок и прежнюю собственную библиотеку, для которой не было до сих пор каталога.]

Однако ж время это прошло не совсем без забот: из Крыма получал от жены весьма неутешительные известия о небрежной постройке дома в Симеизе; работы приостановлены, и хотя строительное общество обещает принять надлежащие меры, тем не менее нельзя уже и помышлять о том, чтобы дом был готов к назначенному сроку, то есть к осени текущего года.

Около 20-го числа возвратился в Петербург из командировки на Волгу и на Кавказ мой сын, так что с этого времени я уже не совсем один. Приезжала также сестра Мордвинова[43] на несколько дней. Сегодня уже кончилось мое вакантное время: вечером ездил в Царское Село встретить государя на станции железной дороги. С его величеством приехал австрийский эрцгерцог Альбрехт, носящий звание фельдмаршала австрийской и русской армий и пользующийся в Австрии репутацией человека военного. Он пробудет здесь, как говорят, до конца лагерного сбора под Красным Селом.

Государь, которого я видел только одно мгновение, имел вид здоровый; проходя мимо меня, подал мне руку и сказал, что был очень доволен войсками в Варшаве. Тут узнали мы самые свежие новости: генерал Коцебу получил графский титул, граф Петр Шувалов назначается послом в Лондон, на его место – Потапов, на место последнего в Вильну – Альбединский.

Перемещениям этим, о которых говорили уже в городе, можно только порадоваться. Потапов, при всех своих недостатках, будет, разумеется, несравненно менее зловредным, чем граф Петр Шувалов, уже по самому ничтожеству своему. Вся эта [зловредная] шайка, которой вожаком был Шувалов, распадется. Едва верится такому счастливому перевороту в нашей внутренней политике.

8 июля. Понедельник. Всю протекшую неделю провел я в беспрерывных переездах: вторник – доклад в Петергофе, откуда переехал прямо в Красное Село; вечером – объезд лагеря и парадная заря; среда – большой парад на военном поле; четверг – доклад в Царском Селе, потом заседание Особого присутствия Государственного совета по воинской повинности в Петербурге, в Мраморном дворце; пятница – Военный совет; суббота – весь день в Царском Селе, обед со всеми приехавшими пруссаками; наконец, воскресенье – в Красном Селе, церковный парад и лагерный развод. Сколько убито времени!

При первом же докладе государь объявил мне о предположенных перемещениях графа Шувалова, Потапова и Альбединского; объявление об этих назначениях в приказе отложено на 22 июля. Кроме того, решено еще увольнение графа Бобринского (Алексея Павловича) от должности министра путей сообщения и назначение на его место адмирала Посьета. В городе только и разговоров об этих новостях; все недоумевают, как объяснить назначение графа Шувалова: одни видят в этом хитрый расчет с его стороны, шаг в министры иностранных дел; в подтверждение такого толкования приводят факт, что жена графа Шувалова не едет с ним, а ищет новую квартиру в Петербурге.

Другие думают, что назначение в Лондон – это почетное удаление, опала, что государь уже тяготится опекой графа Шувалова, его нахальством, его интригами. Некоторые же приписывают удаление графа тому, что он открыто отзывался о государе крайне непочтительно и неприлично, о чем дошло до сведения его величества через дам. По мнению Трепова, государь решился избавиться от слишком уже усилившегося влияния временщика и, как будто сбросив камень с плеч, заметно сделался веселее и спокойнее. Трепов думает, что не удержатся и некоторые другие из министров, посаженные Шуваловым, из числа их граф Бобринский уже уволен, дойдет очередь и до графа Толстого.

В последние дни мне случалось несколько раз быть наедине с графом Шуваловым, в вагоне; он с насмешкой говорил о назначении Посьета министром путей сообщения;

рассказывал иронически, будто государь, объявляя графу Бобринскому об увольнении, мотивировал необходимостью назначения на его место моряка, дабы заняться преимущественно водными путями сообщения. Такой предлог, конечно, довольно странен, действительная причина удаления графа Бобринского, по словам того же Шувалова, заключается в разрыве его с Рейтерном, который будто бы заявил, что одному из них двоих надобно удалиться, так как железнодорожное дело не может идти успешно при постоянном разладе между двумя министрами.

Другие сторонники графа Бобринского намекают на какие-то особые поводы к личному против него неудовольствию государя. Что граф Бобринский вообще не пользовался царским расположением – это всем известно, но причиной тому может быть не что иное, как одна слабая черта его характера, признаваемая даже друзьями, – привычка говорить часто наобум, так что на слова его никто не полагается. Черта эта, по всем вероятиям, была замечена и государем. Граф Бобринский держался, пока был в силе Шувалов, как один из самых ретивых сподвижников последнего. Говорят даже, что в шуваловской группе граф Бобринский играл роль нимфы Эгерии, поднимая разные политические вопросы и внушая всё новые затеи.

Со времени возвращения государя из-за границы обращение его со мною, как мне кажется, сделалось менее холодно и натянуто. Однако ж я [не намерен поддаваться] сохраняю свое сдержанное и строго официальное положение. По всем вероятиям, не придется мне иметь частые сношения вне срочных докладов: теперь государь вполне занят своими иностранными гостями, с будущей недели начнутся ежедневные смотры и учения, потом большие маневры, а затем, наконец, свадебные торжества и отъезд в Крым. Сегодня государь ездил с пруссаками в Кронштадт; я не был приглашен на эту поездку, чему, впрочем, очень рад; желал бы и впредь оставаться несколько поодаль.

Эрцгерцог Альбрехт со свитой после красносельского парада уехал в Москву, возвращается завтра; а в среду ждем наследного принца Мекленбург-Шверинского [Фридриха-Франца III]. Эрцгерцог держит себя очень любезно.

11 июля. Четверг. Сегодня имел доклад в вагоне, на пути от Царского Села (Александровской станции) до Михайловского, куда государь ездил с эрцгерцогом поздравить великую княгиню Ольгу Федоровну с именинами. В Михайловском собралось многочисленное общество; нас угостили завтраком и отпустили.

14 июля. Воскресенье. В пятницу утром эрцгерцог Альбрехт прислал спросить, застанет ли он меня дома вечером, по возвращении из Кронштадта. Само собою разумеется, я ответил, что приеду к нему, и в десятом часу вечера явился в Зимний дворец. Эрцгерцог принял необыкновенно любезно, продержал часа два, и тут мы перебрали всевозможные вопросы по военной части. Я мог убедиться по его дельным замечаниям, что он основательно знаком с современными вопросами нашей военной администрации; вообще он отзывался очень лестно об успехах, замечаемых в нашей армии сравнительно с прежним временем, когда он был в первый раз в России (в 1839 году). Расстались мы очень дружелюбно.

Вчера, в субботу, на Александровской станции встречали императрицу, возвратившуюся из-за границы. После того я имел доклад у государя и между прочим представил записку по вопросу о дозволении военным носить бороду. Поводом к возбуждению этого вопроса послужил недавний случай с одним матросом из раскольников, который воспротивился бритью бороды. Подобные случаи неизбежно будут повторяться чаще прежнего при новом законе о воинской повинности, так как раскольники не будут уже иметь возможности откупаться от военной службы. Государь оставил записку у себя; любопытно знать, как взглянет он на этот вопрос!

На пути в Царское Село мне пришлось быть опять вдвоем с графом Шуваловым, и опять зашел разговор о смене графа Бобринского и назначении Посьета. По своему обыкновению, граф Шувалов говорил о государе не стесняясь; рассказывал разные случаи, вследствие которых граф Бобринский впал в немилость; приписывал смену уже не раздору и разномыслию с министром финансов, а тому, что граф Бобринский будто бы не хотел быть беспрекословным исполнителем желаний государя по выдаче некоторых железнодорожных концессий. [Еще в прошлом году был подобный случай по поводу концессии на Ландварово-Роменскую линию, а потом на Муромскую, которую государь обещал княгине Гагариной… Граф Шувалов подробно рассказывал этот последний случай так вероподобно, что нельзя усомниться в верности рассказа и остается только дивиться, как самодержавный повелитель 80 миллионов людей может до такой степени быть чуждым обыкновенным, самым элементарным началам честности и бескорыстия.

В то время как, с одной стороны, заботятся об установлении строжайшего контроля за каждой копейкой и с негодованием указывают на какого-нибудь бедного чиновника, обвиняемого или подозреваемого в обращении в свою пользу нескольких сотен или десятков казенных или чужих рублей, с другой стороны, с ведома высших властей и даже по высочайшей воле раздаются фаворитам и фавориткам концессии на железные дороги для поправления их финансового положения, для того именно, чтобы несколько миллионов досталось в виде барыша тем или другим личностям. (Например, графу Бобринскому приказано было сделать очень крупный заказ подвижного состава заводам Мальцова, но с тем, чтобы последний обязался подпиской выдавать ежегодно по столько-то тысяч рублей своей жене, приятельнице императрицы, неразлучной с нею и не живущей с мужем.)]

Таки наслушался я сплетен на эту тему, что было бы невыносимо грустно, если б в них заключалась какая-либо доля правды. В рассказах графа Шувалова граф Бобринский выставляется жертвой неподкупной честности и гражданской доблести, между тем как сам же Шувалов признает, что друг его много вредит себе недостатком правдивости и основательности в речах, что не раз он был прямо уличаем в неверных ложных показаниях. [Всё это так, но я, со своей стороны, не могу уверить себя в том, что и в Министерстве финансов железнодорожные дела ведутся вполне законно и честно. В последнее время было много таких случаев, что невольно рождается подозрение относительно не только второстепенных чинов этого министерства, но и самого министра, который в прежнее время слыл совершенно надежным и честным. Всё это крайне грустно.]

Отъезд генерала Грейга в отпуск прервал на несколько месяцев занятия комиссии, назначенной для обсуждения вопроса о Медико-хирургической академии. Хотя я не имел случая видеться с Грейгом наедине, однако же полагаю, что он докладывал государю об истинном положении дел, и если решение отложено на долгое время, то одно это уже дает повод думать, что сам государь не особенно интересуется им; со мною же его величество вовсе о нем не говорит.

Семейные письма, получаемые из Крыма и с Кавказа (из Железноводска), успокоительны. Затруднения, возникшие при постройке дома в Симеизе, кажется, улаживаются; делу этому дано новое направление, но нет и речи об окончании постройки к осени нынешнего года.

21 июля. Воскресенье. Неделя прошла с последней заметки в моем дневнике; ничего примечательного не происходило. Несколько дней провел я в Красном Селе, присутствовал на учениях и обедах с австрийцами и пруссаками; при обычных моих докладах государю не было никаких особенных объяснений. Вчера, в субботу, устроили обед для пруссаков в Царском Селе, так как некоторые из них должны уехать домой. Эрцгерцог Альбрехт со своею свитой уже уехал в пятницу. [Граф Шувалов и Потапов продолжают любезничать со мной. По многим признакам мне кажется, что действительно граф Шувалов уже далеко не в прежних отношениях к государю.]

27 июля. Суббота. Бóльшую часть недели государь провел в Красном Селе, занимаясь смотрами и учениями. Я же ездил туда преимущественно в дни моих докладов. Ничего любопытного не произошло. Вчера граф Шувалов уехал за границу; еще факт, имеющий значение в придворной сфере: уехал накануне дня рождения императрицы. Сегодня был я в Царском Селе для принесения ее величеству поздравления, а потом участвовал в совещании, происходившем у великого князя Михаила Николаевича по делам Закаспийского края. В совещании участвовали великий князь Константин Николаевич, товарищ министра иностранных дел Вестман, барон Остен-Сакен (за отсутствием директора Азиатского департамента Стремоухова), адмирал Лесовский, генерал-майор Франкини и полковник Проценко. Мне пришлось опровергать предположения кавказского начальства и поддерживать взгляды Министерства иностранных дел. Затеи Франкини и Ломакина могут опять завести нас гораздо далее, чем мы сами ожидаем. В заключение пришли к соглашению и положили составить протокол за общей подписью; но не думаю, чтобы великий князь Михаил Николаевич остался совершенно доволен результатом совещания.

1 августа. Четверг. С понедельника был на маневрах под Ижорой и Царским Селом, очень утомился; а сегодня участвовал в торжественной встрече в Царском Селе принцессы Марии Мекленбург-Шверинской, невесты великого князя Владимира Александровича. Церемониал был тот же, как и при встрече цесаревны.

8 августа. Четверг. Большие маневры окончились вчера, после празднеств 5 и 6 августа в Ропше, куда прибыл весь двор. На маневрах двумя противными сторонами командовали великие князья Николай Николаевич и Михаил Николаевич. Оба брата вполне серьезно отнеслись к роли главнокомандующих в этой мнимой войне, а Михаил Николаевич, принужденный (в силу самого предположения) всё отступать перед превосходящими силами старшего брата, не мог скрыть досады, как будто в самом деле терпел поражение. Только в последний день предназначалось ему перейти в наступление и движением от Ропши к Красному покончить маневр генеральным боем на военном поле. Тут только он несколько повеселел. [Никто, конечно, не выскажет ему откровенно, что даже и в этих ребяческих подражаниях настоящей войне выказались вполне неспособность и непривычка его к командованию войсками. Николай Николаевич, при всей ограниченности ума, имеет гораздо более военных свойств и приобрел, очевидно, некоторую опытность в искусстве ведения войск.] На маневрах присутствовало много иностранных офицеров; не раз приходилось перед ними краснеть за наших генералов и командиров частей. Несмотря на это, маневры кончились к общему удовольствию; всем объявлена похвала и благодарность.

Моя роль на маневрах бывает довольно неловкая: каждый раз государь назначает меня в число посредников, несмотря на все старания мои уклониться от этой обязанности, несовместимой с массой лежащих на мне более серьезных занятий и забот. Во всё продолжение маневров езжу я безучастно позади государя в несметной его свите, с белой повязкой на рукаве. Два дня я даже вовсе не присутствовал на маневрах по разным поводам.

Сегодня докладывал государю предположенное разделение империи на участки для комплектования войск в мирное время и для приведения на военное положение. Несмотря на весьма поверхностные объяснения мои по краткости времени, государь, однако же оценил сложность этой работы Главного штаба. Я воспользовался случаем, чтобы выставить труды одного из лучших сотрудников Главного штаба – генерал-майора Величко.

9 августа. Пятница. Утром получил по телеграфу из Царского Села приглашение к обеду в честь депутации от Австрийского уланского полка, прибывшей по случаю 25-летнего юбилея со времени назначения его величества шефом этого полка. Я должен был уклониться от этого приглашения по случаю назначенного сегодня заседания Военного совета по преобразованию местных военных управлений и местных войск. Дело это необходимо решить безотлагательно, до предстоящего отъезда государя в Крым.

10 августа. Суббота. Сегодня докладывал государю составленные вновь положения об управлениях корпусном и дивизионном. Нужно было провести это дело теперь же, так как на 30 августа имеется в виду назначение наследника цесаревича командиром гвардейского корпуса. Это будет первым приступом к формированию корпусов. Государь, зная, что мера эта противна моим убеждениям, видимо, был доволен моим докладом. Я утвердил проект положения беспрекословно.

Сегодня же государь ездил на Кронштадтский рейд для осмотра флота; с ним были иностранные гости, в том числе приехавшие на днях принц Нидерландский Александр и принц Павел Мекленбург-Шверинский. [В прежние годы удостаивался и я приглашения на морские смотры; даже и в прошлом году ездил я в Транзунд; ныне же не было и слова, о чем, впрочем, я не сетую. И без того не хватает времени на свое дело.]

15 августа. Четверг. В прошлый вторник поехал я в Царское Село совсем больной. В конце моего доклада государь спросил, не желаю ли я ехать на смотр флота, назначенный в тот день (в субботу он не состоялся по случаю поднявшейся свежей погоды), но я должен был отказаться по болезни.

Сегодня представил государю всю работу по преобразованию местных войск и местных военных управлений. Он оставил ее у себя, чтобы прочесть в пути. Я намеревался сегодня проситься в отпуск, но государь сам заговорил об этом, сказав, что мне нужно отдохнуть. Я воспользовался случаем и испросил дозволения уехать даже днем ранее отъезда самого государя.

Сегодня состоялся торжественный въезд в Петербург невесты великого князя Владимира Александровича. Церемония была блестящая; погода благоприятствовала.

17 августа. Суббота. Крайне утомительные дни. Вчера в 9½ часов утра я был уже у великого князя Михаила Николаевича, который желал переговорить со мной о некоторых кавказских делах. В первом часу пополудни – съезд в Зимний дворец: продолжительный обряд свадьбы со всеми обычными церемониями; в пятом часу – парадный обед, а в 8 часов вечера – так называемый куртаг, переименованный ныне в «бал».

Сегодня утром доклад очень продолжительный. Государь был любезен и под конец, когда я напомнил, что делаю последний доклад, сказал, улыбаясь: «Надеюсь, что иногда будем видеться в Ливадии». После доклада надобно было заехать в Главный штаб, затем, едва успев переодеться, – на полковой праздник лейб-гвардии Егерского полка; затем до шести часов принимал всех начальников главных управлений министерства, а вечером до поздней ночи подписывал бумаги, указы и грамоты (по случаю наград на 30 августа).

18 августа. Воскресенье. Сегодня утром участвовал в совещании у великого князя Михаила Николаевича по делу о фамилии Шервашидзе, которая домогается капитализации назначенной всем членам ее пенсии. Кавказский комитет уже прежде два раза постановлял заключение в отрицательном смысле, но великий князь снова возбудил тот же вопрос в надежде воздействовать лично на членов Комитета. Однако ж мы (П. Н. Игнатьев, товарищ министра финансов, и я) остались при прежнем мнении, что явно было для великого князя неприятно. Он подчинился нашему единогласному заключению – предложить князьям Шервашидзе, если желают получить капитал, просить об установлении над ними опеки.

После совещания откланивался их величествам и их высочествам, а затем занялся приготовлениями к завтрашнему отъезду. Вырываясь из Петербурга, как школьник на каникулы, чувствую неодолимую потребность отдыха на свежем воздухе, среди семьи. Выезжаю завтра в 8 часов утра с курьерским поездом через Белосток, Брест в Одессу.

24 августа. Суббота. Симеиз. Вчера вечером прибыл на пароходе «Михаил» из Одессы в Ялту и оттуда на лошадях в Симеиз. Всю семью свою нашел в сборе, за исключением сына, которого ожидаем сюда через неделю. Сегодня в первый раз осматривал постройку дома вместе с архитектором Голиковым и агентом строительного общества Поплавским.

30 августа. Пятница. Почти неделю провел совершенно спокойно, вполне наслаждаясь деревенской свободой. Для помещения моей семьи нанят на всё лето отдельный уютный домик (известный под названием Потоцкого) в имении Ивана Сергеевича Мальцова, соседнем с купленным нами участком. Отсюда менее версты до того места, где строится наш будущий дом. Ежедневно по утрам хожу смотреть постройку и занимаюсь съемкой плана своего участка; вечера проводим в семейном кружке, читаем вслух или просто болтаем.

Но вчера я должен был отлучиться из своего тихого гнезда, чтобы посетить невестку свою Марию Аггеевну Милютину в Урзуфе, где она поселилась на осенние месяцы в доме владельца этого прелестного имения Ивана Ивановича Фундуклея. Пробыв целый день в Урзуфе с невесткой и племянницами, возвратился вечером в Ялту, чтобы там переночевать и на следующее утро ехать в Ливадию для принесения поздравления государю. Каково было мое удивление, когда вдруг явился ко мне в гостиницу фельдъегерь из Ливадии с грамотой и знаками ордена Святого Андрея. [В первые минуты этот сюрприз навел на меня какое-то грустное настроение; мне было почти неприятно получить эту высокую награду после всех нанесенных мне в последние годы огорчений и оскорблений.]

Сегодня утром, разумеется, я надел на себя новое украшение и отправился в Ливадию, где немедленно же был принят государем чрезвычайно милостиво. Его величество, радушно обняв меня, сказал, что пожалованием мне Андреевского ордена желал показать перед всеми, как ценит мои заслуги и как мало действуют на него наговоры и нарекания моих врагов. Государь рассказывал с удовольствием, в каком превосходном виде нашел он все войска, осмотренные на пути в Крым; говорил просто, непринужденно; видна полная перемена в отношениях его ко мне. Отпуская меня, повторил еще выражения благодарности и расположения.

После обедни и завтрака во дворце я сделал несколько визитов как в Ливадии, так и в Ялте, а вечером возвратился в свой отрадный симеизский уголок.

31 августа. Суббота. Неожиданный гость – генерал-адъютант граф Остен-Сакен. На смотру в Елизаветграде он напросился проводить государя в Крым. Не знаю, чему я обязан особенным расположением ко мне почтенного старика; при всех наших встречах он всегда чрезвычайно любезен, а вчера при свидании нашем в Ливадии заявил намерение посетить меня в Симеизе, несмотря на все мои старания отклонить его от этой поездки. У графа Дмитрия Ерофеевича всегда замечались некоторые странности и мании, теперь же, достигнув глубокой старости, он впал почти в детство.

Поздно вечером приехал сюда и сын мой.

24 октября. Четверг. Москва. Два месяца не заглядывал я в свой дневник. Время протекло незаметно: ежедневно с 8 часов утра я отправлялся из мальцовского Симеиза в свой участок для съемки, присмотра за строительными работами и проложения дорог. Так проводил я всё утро до 2 часов и усталый, буквально «в поте лица», возвращался домой к обеду. В Ливадию ездил три раза: в первый раз – чтобы откланяться императрице, уехавшей в Англию, другой раз – по случаю приглашения на бал с дочерью Ольгой и, наконец, в третий, 16 октября, – чтобы откланяться государю перед своим отъездом из Крыма. Кроме того, совершил я поездку в горы верхом с молодежью: двумя дочерьми, графиней Александрой Федоровной Гейден, сыном и племянником; проехали мы через Кокос на Бахчисарай, потом через Каралез на Байдары. Вся эта приятная прогулка исполнена была в три дня. Наконец, еще раз ездил я верхом с Черепановым в Мшатку, к почтенному ученому Н. Я. Данилевскому.

После двухмесячного приятного отдыха в Крыму надобно было возвратиться к обычным служебным делам. В этот раз особенно было мне тяжело выехать из Крыма: я оставил дома четырех дочерей больными, в сильной лихорадке; в работах по постройке дома произошла опять остановка, ожидали приезда уполномоченного от строительного общества, так что присутствие мое при подобном кризисе было бы почти необходимо. Но делать нечего, отлагать отъезд нельзя, и 20-го числа вечером покинул я наш милый Симеиз.

Переночевав в Ялте, на другой день сделал на пароходе «Митридат» весьма спокойный переход в Севастополь, откуда отправился по новой железной дороге. До Симферополя провезли меня в экстренном поезде, так как езда для публики открыта пока только от Симферополя. Проездом через Харьков виделся на станции со старым своим товарищем и другом Александром Петровичем Карповым (командующим войсками Харьковского округа), а сегодня рано утром остановился в Туле и осмотрел оружейный завод. Хотя я видел его и в прошлом году, однако же с тех пор завод получил окончательное устройство, и только в текущем году началось валовое производство новых ружей. Позавтракав у начальника завода генерал-лейтенанта Нотбека, я поспел к курьерскому поезду, с которым и прибыл в Москву в шестом часу вечера.

Здесь на станции железной дороги встретил меня командующий войсками Московского округа генерал Гильденштуббе с целым синклитом и проводил меня до гостиницы «Дрезден». В тот же вечер посетил меня генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгоруков.

27 октября. Воскресенье. Вот третий день, что я в Москве: по утрам объезжал военно-учебные и другие заведения военного ведомства, был на двух больших парадных обедах – у генерала Гильденштуббе и у князя Долгорукого, а вчера вечером в опере, в генерал-губернаторской ложе.

Вчера виделся с сыном, проехавшим через Москву в Оренбург, куда он командирован по случаю рекрутского набора. Получил телеграмму из Симеиза, успокоившую меня насчет оставленных там больных дочерей. Зато из Петербурга известия крайне для меня неприятные – о беспорядках, бывших в Медико-хирургической академии. Не знаю еще подробностей дела, но имею предчувствие, что в этой новой студенческой истории скрывается опять интрига: по всем вероятиям, студенты были легкомысленным орудием скрытых вожаков из той профессорской партии, которая недовольна существующим в Академии порядком и домогается передачи ее в Министерство народного просвещения. Они не могли выбрать для этого лучшего момента, когда прерванная летними каникулами административная деятельность возобновляется, когда должны начаться снова заседания комиссии Грейга, притом в мое отсутствие и перед приездом государя в Петербург. Важно первое впечатление: какой-нибудь дерзости, оказанной несколькими студентами перед профессором, уже достаточно, чтобы раздули подобный пустой случай в целую историю.

29 октября. Вторник. Петербург. Вчера опять всё утро потратил на осмотр московских учебных заведений, а вечером выехал из Москвы и сегодня прибыл в Петербург. Здесь с первой же минуты и до восьмого часа вечера принимал начальников разных частей министерства. Одним из главных предметов совещаний были, разумеется, последние происшествия в Медико-хирургической академии. Заведение это пришло в такое расстроенное состояние из-за раздоров между профессорами (так же как между начальником академии тайным советником Чистовичем и главным военно-медицинским инспектором тайным советником Козловым), что трудно и придумать, как поправить дело.

Когда все начальники ушли, я принял депутацию от студентов Академии, состоявшую из 5 человек, по одному от каждого курса. Они говорили со мной очень спокойно, излагали откровенно свои жалобы на академическое начальство, и я нашел в них настроение более спокойное и примирительное, чем в начальстве их. Конечно, взгляды и суждения их отзываются юношеской неопытностью, но жалобы их нельзя не признать в некоторой степени основательными. Генерал Трепов, встретивший меня на вокзале железной дороги, сказал, что брожение существует также между студентами университета и Технологического института.

3 ноября. Воскресенье. В течение минувшей недели я объезжал военно-учебные заведения, делал визиты и ежедневно имел совещания с начальниками главных управлений Военного министерства. В особенности много было толков о делах Медико-хирургической академии, хотя и водворился в ней наружный порядок. Пришлось входить в весьма щекотливые объяснения с главным военно-медицинским инспектором Козловым, с начальником Академии Чистовичем и профессорами Дионом и Грубером. Все эти совещания и объяснения окончательно убедили меня в необходимости коренного переворота в Академии и в особенности приостановки, хотя бы на время, действия конференции. Образовавшиеся между профессорами две партии до того уже дошли в своей вражде, что с обеих сторон прибегают к самым непозволительным средствам: ругательствам, лжи, клевете. Я перестал верить и тем и другим.

Впрочем, в настоящее время о Медико-хирургической академии уже перестали говорить; гораздо серьезнее волнения в других высших учебных заведениях, особенно в Технологическом и Горном институтах. Сегодня утром приехал ко мне министр внутренних дел Тимашев с известием, что, по секретным сведениям полиции, готовится большая уличная демонстрация, в которой хотят принять участие студенты всех учебных заведений разных ведомств.

Тимашев предложил назначить у меня сегодня же совещание между всеми министрами, в ведении которых состоят учебные заведения. К часу пополудни съехались ко мне Рейтерн, граф Толстой, Тимашев, Валуев, Мезенцов (заступающий место Потапова), Селифонтов (товарищ министра путей сообщения), градоначальник Трепов, а также приехали неожиданно великие князья Константин Николаевич и Николай Николаевич. Каждый из министров рассказал, что делается в подведомственных ему заведениях; один граф Толстой [как подобает иезуиту] лицемерил, выгораживая университет, как будто в нем всё обстоит благополучно и в полном порядке.

Затем начались горячие споры о том, как следует действовать в случае демонстраций или беспорядков в каком-либо из заведений. Более всех ярыми и суровыми против студентов явились Валуев и граф Толстой; напротив, великий князь Константин Николаевич поддерживал меня в том, что правительству надобно прежде всего действовать хладнокровно, спокойно и, главное, справедливо, что молодежи следует оказывать некоторое снисхождение и прибегать к закрытию курсов и целых заведений можно только в крайних случаях. Мы разъехались, не сговорившись и ничего не решив положительно.

Вечером у меня был обычный воскресный кружок знакомых.

4 ноября. Понедельник. В Государственном совете узнал, что Горный институт сегодня закрыт и из Петербурга высылают всех иногородних студентов этого заведения. Технологи продолжают волноваться.

Обедал я сегодня у принца Ольденбургского.

С 1 ноября началась повсеместно операция призыва к воинской повинности по новому положению. В Петербурге дело ведется в большом порядке и подобающей обстановке. Всех поражает резкая противоположность со стародавними варварскими порядками рекрутских наборов.

Возвращение государя в Петербург отложено до 13-го числа. Императрица останется на некоторое время на юге Европы.

19 ноября. Вторник. Возвращение государя еще отложено на неделю – до 20-го числа; императрица, по совету доктора Боткина, после крестин в Лондоне отправилась через Париж в Сан-Ремо. Неизвестно, долго ли она там останется.

Протекшие две недели я провел довольно спокойно. Студенческие волнения подавлены, но едва ли совсем прекращены, ибо неудовольствие осталось. В городе опять распространяются разные нелепые толки против меня, как будто я потворствую молодежи и чуть ли не я виновен во всех возникавших и возникающих смутах. Низкие эти козни я презираю и продолжаю действовать по своим убеждениям. Считаю вопиющей несправедливостью и жестокостью выгонять студентов только для того, чтобы показать пример строгости, когда расследование дела не указало ни одного из них более виновного, чем все прочие. Но знаю вперед, что государю опять наговорят против меня, и придется мне снова бороться со зловредными наговорами.

В записке, посланной мною в Ливадию, изложено мое мнение о существе бывших в Медико-хирургической академии беспорядков; я указал, что корень зла заключается в раздорах между профессорами, в их [неприличных и] бестактных выходках, а потому предложил приняться за пересмотр устава Академии, чтобы возложить это дело на особую комиссию, которая временно приняла бы на себя заведывание Академией. Через это я имею в виду временно устранить и необидной форме главного военно-медицинского инспектора, тайного советника Козлова, против которого существует в Академии какое-то личное озлобление. Предположенная мною комиссия, составленная из разнообразных элементов под председательством генерал-адъютанта Непокойчицкого, человека дельного и спокойного, будет гораздо более удобным для меня орудием, чем тайный советник Козлов.

Не знаю, как это предложение мое будет принято государем; без сомнения, он вспомнит, что остается еще нерешенным вопрос о передаче Медико-хирургической академии в Министерство народного просвещения. Рассмотрение этого вопроса в комиссии Грейга затянулось непомерно благодаря назойливости Георгиевского – делегата от графа Толстого. Ходят слухи, будто положение самого графа поколеблено; но в городе толкуют так много вздоров, что никакому слуху нельзя придавать значение.

20 ноября. Среда. Рано утром ездил в Колпино встречать государя и цесаревну. Прибывший с ними доктор Карель привез мне не очень утешительные известия из Симеиза о моих больных дочерях.

21 ноября. Четверг. Ездил с докладом в Царское Село. Государь был любезен и в хорошем расположении духа, но по вопросу о Медико-хирургической академии не дал разрешения на мое предположение, находя неудобным принимать радикальные меры, пока еще не решен окончательно вопрос о предполагавшейся передаче Академии в другое ведомство. Поэтому государь находит нужным, чтобы подлежащие министры собрались для обсуждения общего вопроса об образе действий в отношении к учащейся молодежи.

После доклада я поехал вместе с государем в город, прямо на парад лейб-гвардии Семеновского полка по случаю полкового праздника. Между парадом и обедом в Зимнем дворце заехал ко мне Потапов и передал приказание государя, чтобы означенное выше совещание прошло под председательством Валуева и с приглашением Грейга. Видимо, дело коснется и щекотливого вопроса об отторжении Медико-хирургической академии от военного ведомства.

23 ноября. Суббота. Доклад в Царском Селе. Переезд государя в Петербург. Принц Альбрехт Прусский. Большой парад на Марсовом поле. Оттепель и слякоть.

24 ноября. Воскресенье. В манеже Инженерного замка (или Михайловского) государь смотрел команды, приготовленные для парада во дворце в день праздника Святого Георгия. Эти так называемые репетиции проводятся каждый год, так что выходит двойной парад.

В 6 часов большой обед в Зимнем дворце в честь принца Альбрехта.

В промежуток времени между парадом и обедом происходило в помещении Комитета министров совещание под председательством Валуева о причинах беспорядков между учащейся молодежью и мерах к предотвращению их на будущее. На сей раз мы ограничились только тем, что каждый из министров, имеющих в ведении высшие учебные заведения, высказал свое мнение о том, что подало повод к означенным беспорядкам, и при этом, разумеется, затронули некоторые щекотливые вопросы о недостатках в существующих порядках; но к средствам исправления их не успели приступить.

Грейг, однако же, заявил, что решение вопроса относительно Медико-хирургической академии нельзя откладывать даже на несколько дней и необходимо теперь же дать мне возможность привести в исполнение предположенную мною меру, то есть закрытие академической конференции. Когда же я возразил, что мое предположение заключается не в том, чтобы только закрыть конференцию, но чтобы взамен ее учредить особую временную комиссию, которой и подчинить Академию, тогда Грейг и Валуев высказали мнение, что учреждение этой комиссии также может быть приведено в исполнение, но лишь бы при этом не возлагали на комиссию переделку устава Академии, так как подобное направление дела было бы предрешением вопроса, еще обсуждаемого в особой комиссии.

В таком смысле Валуев намеревается доложить завтра государю, дабы дать мне возможность во вторник при моем докладе испросить окончательное разрешение на исполнение предположенных мною мер. Такое направление дела развяжет мне руки, чтобы сделать что-нибудь решительное в Академии для прекращения теперешней неурядицы; но впереди все-таки остается по-прежнему зловещий вопрос о передаче Медико-хирургической академии, и, таким образом, над моей головой продолжает висеть этот дамоклов меч. Грейг тянет дело; думаю, что надобно теперь подтолкнуть его к решению так или иначе – лишь бы вывести Академию из того неудобного, неопределенного положения, в котором она находится уже целый год.

Сегодняшнее совещание происходило в самых приличных формах и в примирительном духе. [Валуев разыграл роль председателя со свойственным ему величием и велеречием. Мне пришло на мысль: не готовят ли его в председатели Комитета министров?]

26 ноября. Вторник. Вчера целый день я был озабочен поиском приличной формы для объявления о новой комиссии, на которую собираются возложить заведывание Медико-хирургической академией. Только уже вечером, перед самым сном, внезапно напал я на искомую формулу и немедленно же набросал новую редакцию, которую сегодня утром прочел государю. Он одобрил ее так же, как и самый состав комиссии, и сегодня же я объявил уже об этом решении тайному советнику Козлову. Я предполагал, что решение это несколько оскорбит его, так как устраняется влияние главного военно-медицинского инспектора на Академию; но вместо того Козлов принял это известие не только очень хладнокровно, но даже с одобрением. Видно было, что ему всего более пришлось по сердцу закрытие конференции.

Но как принята будет такая строгая мера в среде самой конференции? Не сомневаюсь, что поднимутся снова крики и появятся злобные газетные статьи, благоразумные же люди одобрят принятую меру. Нынешний день был утомителен. Утром доклад, потом парад в залах дворца и, наконец, большой парадный обед.

28 ноября. Четверг. После доклада у государя я открыл комиссию для временного заведывания Медико-хирургической академией. В зале Военного совета я объяснил членам комиссии предстоящую ей задачу и указал на главнейшие вопросы, которые подлежат обсуждению. После того было второе совещание у Валуева по общему вопросу о высших учебных заведениях. Говорили очень много, и, между прочим, министром внутренних дел возбужден вопрос о том, не следует ли снять запрещение газетам печатать что-либо по поводу бывших между учащимися волнений. Решено дать печати свободу, и надобно ожидать, что немедленно поднимется снова газетная война со всевозможными сплетнями и скандалами.

Другой, более существенный вопрос был поставлен нашим председателем: следует ли оставить в высших учебных заведениях нынешнюю систему полной автономии или нужно придать более силы административной власти? Хотя по этому вопросу пошли бесконечные толки, но, в сущности, все были за утвердительное разрешение вопроса; все соглашались в том, что ученое сословие мало способно к администрации. Разошлись мы в шестом часу. [Сегодня, наконец, получил я телеграмму от жены о благополучном переезде семьи из Ялты в Одессу.]

1 декабря. Воскресенье. После развода был в совещании у Валуева. Говорилось много, слишком много, но толку мало. Граф Толстой, по своему обыкновению, занимал нас очень долго многоречивыми рассказами, напоминающими сказки старой нянюшки; Валуев высокопарно сводил вопрос к отвлеченным принципам и общим взглядам.

Затронули предметы очень щекотливые: где корни современного настроения русской молодежи? Отыскивая эти корни, коснулись и духовенства, и семейного быта, и школьной дисциплины, и проч., и проч. Но к положительному выводу все-таки не пришли. Одно только выразилось довольно ясно: затаенное желание некоторых из министров воспользоваться случаем, чтобы поднять заветный вопрос об ограничении «массы» учащейся молодежи, о предоставлении высшего образования только привилегированным сословиям. Мужик должен оставайся мужиком; зачем ему тянуться за господами? Досадно и грустно слушать.

5 декабря. Четверг. Сегодня опять совещание у Валуева. После долгих рассуждений о стипендиях затронули самый трудный вопрос о том, какие отношения должны быть установлены между учащейся молодежью и заведениями, в которых они получают высшее образование. Я предложил на обсуждение основной вопрос: как следует смотреть на студентов – единично ли, как на посетителей лекций в открытых для них аудиториях, или коллективно, как на совокупность юношей, которых не только образование умственное, но и воспитание нравственное возложены на попечение и ответственность заведения? От решения этого вопроса должно зависеть и разрешение другого, как последствия: следует ли преследовать всякий признак какой-либо корпоративной связи между посетителями лекций, или, напротив, следует сплотить учащихся организацией, какая необходима для поддержания авторитета и нравственного влияния начальства и преподавателей? Суждения по этим вопросам за поздним временем отложены до следующего заседания.

Наконец семья моя приехала из Крыма. Одна дочь Ольга не избавилась еще от лихорадки и снова слегла в постель.

Обедал сегодня у великой княгини Екатерины Михайловны.

9 декабря. Понедельник. Обедал в Зимнем дворце с генералом Баранцовым и адмиралом Лесовским.

11 декабря. Среда. Вчера и сегодня присутствовал в Академии Генерального штаба на чтениях офицеров дополнительного курса.

Сегодня же было совещание под председательством государственного канцлера с участием министров финансов и путей сообщения (Посьета), генерал-адъютанта князя Мирского (как уполномоченного от наместника кавказского) и меня – по вопросу о сооружении русским инженером Фалькенгагеном железной дороги в Тавриз. Финансовые соображения Рейтерна взяли верх, и так как персидское правительство выключило из представленного Фалькенгагеном проекта концессии главное условие – гарантию с обеспечением таможенными доходами, то постановлено объявить тегеранскому двору, что без этого условия русское правительство не может поддерживать предположение о постройке дороги. Такое решение, может быть, и весьма благоразумное, будет все-таки неудачей для нашей дипломатии и, без сомнения, обрадует англичан.

12 декабря. Четверг. Сегодня полковой праздник гвардейского Финляндского полка и 50-летний юбилей генеральства графа Дмитрия Ерофеевича Остен-Сакена. По этому случаю я был целый день в полной форме: в десятом часу ездил поздравить юбиляра, потом доклад у государя, в час пополудни церковный парад, с 2 до 5 часов – совещание у Валуева, а в 6 – обед в Зимнем дворце. Старик Остен-Сакен совсем впал в детство: считает себя обиженным тем, что получил алмазные знаки Святого Андрея; говорят, ожидал фельдмаршальского чина; пристает ко мне просьбой о разрешении носить кавказский казачий мундир.

Совещание у Валуева было последнее; соберемся еще раз только для прочтения протокола. Опять говорили много, и, как всегда, благодаря искусству председателя все споры и разногласия приведены к нулю. Ровно никакого положительного результата, одни фразы и общие места.

13 декабря. Пятница. По заведенному порядку, государь распределял сегодня в одной из зал Зимнего дворца новобранцев по гвардейским полкам, но нынешнее распределение имело несколько новый характер: в первый раз в массе новобранцев среди тулупов и кафтанов стояли молодые люди во фраках и пиджаках. В числе их был только один, кончивший курс по 1-му разряду в училище правоведения, состоявший уже в гражданской службе; затем было до сотни молодых людей, кончивших курс в заведениях 2-го и 3-го разрядов. Только на немногих физиономиях выражалось некоторое смущение и неловкое положение, вообще же эта молодежь смиренно и простодушно подчинялась непривычной солдатской обстановке.

Опыт первого призыва по новому уставу о воинской повинности так удался, как трудно было даже ожидать. Самые закоренелые консерваторы, противники реформ, с боязнью относившиеся к нововведению, грозившему, в их глазах[44], распространением в целой армии заразы нигилизма, теперь замолчали и с улыбкой смотрят на этих мнимых революционеров в шеренгах между тулупами.

20 декабря. Пятница. Сегодня вторично государь распределял новобранцев по гвардейским полкам; было свыше 900 человек. Опять были фрачники.

Телеграмма из Мадрида заключает в себе совершенно неожиданное известие о падении республиканского правительства и провозглашении Альфонса XII королем Испании. Надолго ли?

23 декабря. Среда. Сегодня не мог явиться во дворец для обычного поздравления с праздником по весьма неожиданному обстоятельству: оказалось, что у меня украдены знаки Андреевского ордена (цепь). Такое открытие неприятно вдвойне: кроме чувствительного ущерба материального, покража эта из комода во внутренней комнате производит тяжелое нравственное впечатление, бросая подозрение на всю домашнюю прислугу. Полиция принялась усердно за розыски.

27 декабря. Пятница. Целое утро прошло в совещаниях с моими ближайшими сотрудниками о предстоящей Военному министерству обширной работе – нужно составить план мобилизации армии. Для этого собрались у меня начальники главных управлений, до которых этот вопрос преимущественно относится, и некоторые другие лица, прикосновенные к делу. Толковали более пяти часов и, чем более входили в подробности, тем более убеждались в огромности предстоящей задачи и в неудобствах настоящего переходного положения нашей военной организации вследствие прошлогодних злополучных совещаний. Не имея возможности в короткое время осуществить все наши затеи при ограниченном нормальном бюджете, мы осудили себя на долгое бессилие: по всем частям готовятся новые положения, перерабатываются штаты, придумываются решения новых сложных вопросов военной администрации; нет ни одной части в законченном виде.

При таком положении дела мы лишены прочного основания, на котором могли бы построить полный план мобилизации, сколько-нибудь похожий на прусский Mobilmachung. Тем не менее необходимо во что бы то ни стало предпринять работу, хотя бы приближающуюся к немецкому образцу. Поэтому пришли мы к заключению, что следует ныне же образовать в составе Главного штаба особый отдел, который специально занялся бы разработкой нашего плана мобилизации армии, насколько окажется это возможным при настоящих условиях.

Затем было у меня другое, довольно продолжительное совещание с генералом Мордвиновым и доктором Козловым по вопросу о Медико-хирургической академии.

28 декабря. Суббота. После доклада нанес визит киевскому митрополиту Арсению: умный старик, с которым беседа может быть весьма разносторонней.

Чрезвычайное заседание Государственного совета для утверждения финансовой росписи и сметы земских расходов на 1875 год. Продолжительные и оживленные прения возникли по поводу годичного отчета государственного контролера за 1873 год. Грейг с обычной своей самонадеянностью и развязностью позволил себе обвинить всех министров поголовно в расточительности, основывая свой приговор на том лишь факте, что остатки от сметных ассигнований с каждым годом уменьшаются. Такое огульное и безосновательное обвинение вызвало энергичные протесты со стороны министров юстиции, народного просвещения, внутренних дел и других. Я также вынужден был сказать несколько слов. Председатель (великий князь Константин Николаевич) положил конец этой буре, угрожавшей обратиться в скандал.

Сегодня я должен был обедать у турецкого посла [Киамиль-паши], но вместо того получил перед самым обедом приглашение в Зимний дворец. При всех встречах мне надоедают расспросами о случившейся у меня покраже. Известие о ней появилось уже в газетах.

1875 год

1 января. Среда. Наступивший год встречаю если и не радостно, то по крайней мере спокойнее духом, чем встретил год минувший. Если б не болезнь дочерей, из которых одна (Ольга) и до сих пор не поправилась после вынесенной в Крыму лихорадки, то я мог бы сказать, что домашняя обстановка улучшилась против прежнего. Положение служебное также изменилось к лучшему. С удалением графа Шувалова в Лондон враждебная мне партия укротилась, интрига заглохла; в Зимний дворец вступаю со спокойным настроением.

Сегодня представил я государю, по примеру прежних лет, кроме обширного официального отчета за 1873 год и краткие отчеты или «всеподданнейшие доклады» за два последних года: 1873-й и 1874-й. Доклад за 1873 год, хотя и составленный в свое время, не был мною представлен, как объяснено было в моем дневнике. Не знаю, прочтет ли теперь государь оба доклада подряд, но они в тесной связи между собой. В новом докладе объясняется снова, что Военное министерство так ограничено теперь нормальной сметой на пятилетие 1874–1878, что не имеет возможности покрыть самую даже незначительную часть расходов, которые требуются для исполнения утвержденных в начале 1873 года [громадных] предположений. Небольшой остаток, который можно ожидать (впрочем, весьма гипотетически) по смете наступившего 1875 года, может быть обращен только на единовременные расходы по заготовлению вещевых запасов.

Мысль эта была уже заявлена в прошлом году в особом докладе и одобрена государем; но тем не менее приходится снова повторить ее, дабы предупредить возобновление требований неисполнимых. Вопрос о том, к каким именно из предположенных новых мероприятий следует прежде всего приступить, обсуждался вчера собранными у меня начальствующими лицами разных частей министерства, и вслед за сим будет представлен особый по этому предмету всеподданнейший доклад.

Государя я видел сегодня только во время большого выхода, а потому все необходимые объяснения по поводу представленных отчетов должен отложить на завтрашний доклад.

2 января. Четверг. При докладе государю не было особого разговора по поводу представленных мною отчетов. Его величество заметил только, что с каждым годом размер картона с отчетами увеличивается. После доклада прошел я к великому князю Алексею Александровичу, чтобы поздравить его по случаю дня рождения; потом было заседание Военного совета, а затем большой парадный обед в Зимнем дворце по случаю 25-летия назначения великого князя Алексея Александровича шефом лейб-гвардии Московского полка.

3 января. Пятница. Совещание у государственного канцлера по поводу предложенного Лесепсом химерического проекта соединения Индии с Европой железной дорогой через Гималайский хребет и среднеазиатские степи. Участвовали в совещании генерал-адъютанты Чевкин, Посьет, Кауфман (Константин Петрович), министр финансов, генерал Мельников и я. Все единогласно признали этот проект неосуществимым и самую мысль соединения Индии с европейской железнодорожной сетью более вредной, чем полезной для России. Один генерал Кауфман попытался поддержать предложение о соединении Туркестанского края с Европейской Россией, а генерал Мельников заговорил о несбыточных мечтах судоходства по старому руслу Аму-Дарьи, но оба эти вопроса были устранены как выходящие из задачи совещания.

23 января. Четверг. Три недели не открывал я своего дневника: ничего не было примечательного. При последнем моем докладе во вторник государь сказал, что окончил чтение моего краткого отчета за 1874 год и приступил к чтению доклада о финансовом положении Военного министерства. В тот же день я обедал в Зимнем дворце. Сегодня же государь, возвратив мне этот доклад, одобрил изложенные в нем соображения относительно видов на наступивший 1875 год, однако ж снова заявил свое желание не отлагать образование корпусов, хотя бы только в западных пограничных округах, а также формирование в гвардии четвертых батальонов.

Не возобновляя неприятных для государя возражений, я ограничился несколькими общими объяснениями и обещал представить дополнительные справки и соображения. Приведение в исполнение обеих указанных мер в наступившем году расстроило бы все расчеты Военного министерства и отозвалось невыгодно на последовательном ходе его деятельности, направленной преимущественно на то, чтобы привести армию в бóльшую готовность к войне. С установлением нормального бюджета министерству, безусловно, необходимо строго держаться предначертанного плана.

В этих видах я представил сегодня же государю два доклада: один – с расчетом комплектования войск в мирное и военное время, другой – об устройстве при Главном штабе особого комитета для сосредоточения всех работ по мобилизации армии. Государь остался доволен этими докладами и благодарил за них.

25 марта. Вторник. Совсем было забросил свой дневник: не раскрывал его два месяца! В продолжение этого долгого промежутка не произошло ничего, что выходило бы сколько-нибудь из обычного течения петербургской жизни. Затрудняюсь теперь и припомнить что-нибудь особенное, заслуживающее занесения в дневник задним числом. Но сегодня я должен отметить знаменательное событие: представление государю депутации от униатского населения Люблинской и Седлецкой губерний по случаю присоединения этого населения к православию. После обедни и молебствия (по случаю родившейся у цесаревича сегодня же утром дочери, названной Ксенией) государь принял депутацию в так называемой Арабской комнате; тут было до 12 духовных лиц (во главе их Попель) и человек 20 мирян. Попель произнес речь и подал адрес, а государь и императрица вручили депутатам несколько богатых икон для бывших униатских церквей.

Такая развязка униатского дела тем замечательнее, что в последнее время можно было скорее ожидать совершенно противного, то есть обращения униатов в католицизм. Они действительно близки были к тому вследствие бестактных распоряжений графа Толстого, имевших последствием открытое сопротивление, применение войск и кровопролитие. После того в течение нескольких месяцев в большей части униатских приходов церкви были пусты, новорожденные дети оставались некрещеными, не было браков – одним словом, несчастное это население было в самом безвыходном положении. Правительство со своей стороны стало в тупик. [Отступить было неудобно, настаивать – невозможно.]

Тут помог нам сам Ватикан. Прошлогодняя безрассудно резкая энциклика[45] папы, отлучение влиятельнейших лиц униатского духовенства, наглость иезуитских проделок заставили униатов окончательно отшатнуться от папизма и броситься в православие – в веру русского царя. Замечательно, что движению этому всячески препятствовал обер-прокурор Святейшего Синода граф Толстой, а орудовал им – протестант Коцебу.

Сегодня же обычным порядком отпраздновали полковой праздник Конной гвардии.

29 марта. Суббота. После поздравления двух юбиляров – генерал-адъютанта Веригина и генерала Назимова (Владимира Николаевича, члена Военного совета) – сидел я в Соединенных департаментах Государственного совета, где рассуждали о проекте образования новой губернии – Таганрогской. Я должен был отстаивать донских казаков и опровергать предположение министра внутренних дел об отделении от Донской области Миусского округа с двумя станицами в гирлах Дона[46]. Вопрос этот возбудил горячие споры.

Члены Военного совета собрались на обед в честь юбиляра Назимова в ресторане Бореля.

1 апреля. Вторник. Вчера в Государственном совете рассматривалось положение о воинской повинности Донского казачьего войска; прошло без всяких споров.

Сегодня после моего доклада было у государя совещание по азиатским делам. Присутствовали наследник цесаревич, государственный канцлер князь Горчаков, посол в Лондоне граф Шувалов, генерал-адъютанты Кауфман и князь Мирский, тайный советник Стремоухов и я.

Поводом к этому совещанию стал приезд графа Шувалова, которые просил положительных указаний по некоторым вопросам, наиболее тревожащим англичан. После продолжительных объяснений по поводу отличия английской точки зрения от нашей на установленную по обоюдному соглашению «промежуточную зону», образуемую Афганистаном, и замеченной нашим послом чрезвычайной чуткости англичан ко всякому нашему шагу в Средней Азии, в особенности же в сторону города Мерв[47], государь постановил такое заключение: послу нашему в Лондоне поручается успокоить подозрительность англичан объявлением положительной воли русского царя не подвигаться вперед в крае, но вместе с тем не налагать на себя никаких обязательств на будущее, в случае каких-либо новых обстоятельств.

После совещания я должен был прямо перейти в Комитет министров, где обсуждалось представление министра путей сообщения о новых железных дорогах, постройка которых предполагается в первую очередь. Долго спорили о так называемых каменноугольных дорогах Новороссийского края и Донской области и на этом остановились, отложив дальнейшие прения до экстренного заседания, предположенного в воскресенье.

Вечером был во 2-й военной гимназии на концерте, ежегодно посещаемом мною. Только в прошлом году я не был по особым причинам.

2 апреля. Среда. С 10 часов утра был в Зимнем дворце по случаю осмотра государем топографических, картографических и гидрографических работ.

Две дочери мои (Надежда и Елена) и племянница окончили свои экзамены на звание учительницы. В последнее время они были очень озабочены, и я рад, что всё обошлось вполне удачно.

3 апреля. Четверг. После доклада у государя участвовал я в совещании у князя Горчакова опять по вопросу о железных дорогах на Кавказе. В совещании этом принимали участие великие князья – наследник цесаревич и Константин Николаевич, Чевкин, граф Шувалов, князь Мирский, министры финансов и путей сообщения, барон Жомини и Стремоухов. После продолжительных прений о том, вести ли дорогу в Персию через Джульфу, или через Асландуз (то есть с западной или с восточной стороны от горной страны Малого Кавказа) и строить ли прежде дорогу к границе Персии, или от Тифлиса в Баку, первый вопрос решен был единогласно в пользу Джульфы, несмотря на то, что вначале очень горячо оспаривали это направление князь Мирский и великие князья. Таким образом, с помощью графа Шувалова, подробно объяснившего, какое впечатление произвело в Англии и в Берлине известие о намерении нашем вести дорогу на Таврис, нам (князю Горчакову и мне) удалось убедить прочих членов в том, что соединение с Персией может быть не иначе, как через Джульфу. Решение это противоречит постановленному в предыдущем нашем совещании, в котором князь Горчаков уступил настойчивости князя Мирского, поддержанной обоими великими князьями в угоду великому князю Михаилу Николаевичу.

Что же касается второго вопроса – которую линию строить прежде, то голоса разделились: пятеро высказались за Бакинскую дорогу, а четверо – за Джульфинскую. В числе последних, кроме нас двоих, были Чевкин и граф Шувалов. Засим последнее слово будет зависеть уже от высочайшей воли.

Вечером опять должен был слушать музыку воспитанников 1-й военной гимназии, конечно, не для удовольствия своего, а для поощрения юных виртуозов.

4 апреля. Пятница. Сегодня утром проводил на вокзал жену и двух старших дочерей, уехавших за границу из-за болезненного состояния Ольги, которая с самого возвращения из Крыма не может отделаться от лихорадки [и во всё это время не выходила из комнаты. Грустно видеть ее, и кто знает, поможет ли ей поездка за границу]. Прежний наш план – провести лето в Симеизе – расстроился, к тому же и постройка дома всё еще не окончена. [Дом всё еще не готов, и трудно сказать, когда можно будет войти в него. Прискорбнее же всего, что у некоторых из членов семьи поселилось с прошлой осени предубеждение против Крыма и опасение так называемой «крымской» лихорадки.]

6 апреля. Воскресенье. Вчера был я в заседании Соединенных департаментов Государственного совета: рассматривалось мое представление о введении земских учреждений в Область Войска Донского. Я ожидал упорных прений по вопросу о том, должны эти новые учреждения оставаться в ведении Военного министерства или перейти под начало Министерства внутренних дел, как доказывали Тимашев и граф Пален. Однако же, к удивлению моему, вопрос этот совсем пройден молчанием. Позже узнал я, что пред самым заседанием Потапов доложил государю о предстоявшем споре и получил от его величества положительное заявление: он желает, чтобы земское дело в Области Войска Донского оставалось в руках Военного министерства. Таким образом, еще до начала заседания условлено было не поднимать спорного вопроса, заранее уже предрешенного. Тем не менее заседание продолжалось до 5 часов.

Сегодня утром представлял я государю разные интендантские образцы, в том числе новое шинельное сукно темно-серого цвета. После обедни представлялись его величеству офицеры, кончившие курс в Академии Генерального штаба.

Сегодня же, несмотря на Вербное воскресенье, было экстренное заседание Комитета министров, на котором в последний раз рассматривалось представление министра путей сообщения о новых линиях железных дорог. Опять пришлось мне выдержать жаркие прения. По одному из вопросов вышло разногласие: со мною подали голоса пятеро, все остальные 20 голосов – против меня. Впрочем, я уже привык к тому, что при суждениях о железных дорогах военные интересы не только не находят защитников, но вызывают прямое противодействие со стороны большинства моих коллег. Думаю, что ни в одном правительстве нет такой односторонности во взглядах на государственные нужды и интересы.

В особенности возмутительны лицемерные речи тех ораторов, которые стараются мнимыми экономическими и финансовыми соображениями маскировать закулисные побуждения, частные корыстные интересы. Удастся ли кому-либо из влиятельных лиц выхлопотать, чтобы выдали концессию на постройку железнодорожной линии, проходящей через его имение или его заводы, и вот эта линия провозглашается крайне необходимой для процветания целого края, для развития промышленности и т. д. Если при этом напомнишь о другой, соседней линии, более необходимой не для местных только интересов, а для целей общегосударственных, то возражают, что речь о той линии еще впереди; а когда через несколько времени напомнишь снова, без зазрения совести объявляют, что она сделалась уже невозможной за проведением той, на которую только что перед тем выдана концессия. Такова в общих чертах история всей нашей железнодорожной сети. Досадно и прискорбно. Я вышел сегодня из заседания в шестом часу, усталый и озлобленный.

8 апреля. Вторник. В Комитете министров обсуждались два представления министра государственных имуществ о продаже в частные руки двух казенных горных заводов – Богословского и Луганского. Последний из них чуть было не подал повода к новому скандалу, которого мы избегли только благодаря случайности. Когда Комитет уже пришел к окончательному заключению и председатель готов был прекратить заседание, неожиданно приехал великий князь Константин Николаевич. Председатель вышел к нему навстречу. Великий князь был крайне озадачен, узнав, что опоздал: он намеревался настаивать, чтобы в этом же заседании Комитет прямо решил продажу Луганского завода адъютанту великого князя Семечкину, без всякой конкуренции.

[К счастью, дело уже было решено в противном смысле. В городе давно уже говорили, что под именем Семечкина желает приобрести завод сам великий князь Константин Николаевич, что он же намерен приобрести и постройку Каменноугольной железной дороги, поскольку будто бы выгоднее, чтобы эта железная дорога была в одних и тех же руках с Луганским заводом, тогда железная дорога будет подвозить к заводу топливо от каменноугольных копей и руду от Кривого Рога. Говорят, что Семечкин и Киреев, другой адъютант великого князя, уже имели наглость предлагать на бирже акции этой железной дороги и приискивать капитал на приобретение Луганского завода.]

Не поспев к рассмотрению дела о Луганском заводе, великий князь все-таки желал, чтобы приезд его не был напрасным: он занялся другим делом, которое также затрагивает интересы некоторых высокопоставленных лиц, – вопросом о кавказских железных дорогах. Недовольный результатом последнего нашего совещания у государственного канцлера, великий князь домогался изменения составленного Стремоуховым протокола. Подстрекаемый князем Мирским и телеграммами из Тифлиса, Константин Николаевич настаивает, чтобы государю был поднесен на утверждение полный трактат о кавказских железных дорогах, разумеется, в том смысле, в каком желает кавказское начальство.

Князь Горчаков, оскорбленный резкими и бесцеремонными приемами великого князя, подстрекаемый, в свою очередь, Стремоуховым, объявил наотрез, что поднесет государю краткий протокол заседания в той форме, в какой он был составлен, – то есть как простой перечень действительно высказанного в совещании каждым из членов. [Не знаю, чем кончится это препирательство, но настойчивость и назойливость, выказываемые в этом деле великим князем Константином Николаевичем, и отчасти поддержка, оказываемая наследником цесаревичем в пользу протежируемой Михаилом Николаевичем и князем Мирским Бакинской дороги, подтверждают слухи, прежде уже ходившие, о том, что в этом деле, к прискорбию, также есть своя корыстная подкладка: уверяют, что акции Бакинской дороги уже вперед разобраны и в числе акционеров – члены царской семьи. Говорят, великий князь Михаил Николаевич бомбардирует великих князей Константина Николаевича и наследника цесаревича телеграммами, в которых убедительно упрашивает их во имя дружбы отстоять Бакинскую дорогу.

Крайне прискорбно и грустно, что дух спекуляции и жажда наживы до такой степени обуяли всех не только государственных людей, но даже членов царской фамилии. Об этом говорят громко в публике, так же как об их любовных проделках, которые всем известны. Скандальные эти сплетни колеблют прежнее благоговение к царскому дому и то обаяние, которым он был окружен в представлении народном.]

13 апреля. Светлое воскресенье. Последние дни Страстной недели были отчасти заняты обрядами говенья, отчасти обычными делами. Из-за дела о кавказских дорогах чуть было не разыгралась открытая ссора между великим князем Константином Николаевичем и государственным канцлером. У них, говорят, произошла горячая стычка из-за журнала нашего совещания; однако же кончилось тем, что журнал дополнен аргументацией обеих сторон и в таком виде представлен вчера государю.

Эту ночь, по заведенному порядку, я был во дворце; после церковной службы и христосования разговлялся за царским столом в так называемой Золотой гостиной императрицы, которая по слабости здоровья не присутствовала в Большой дворцовой церкви, но вышла разговляться.

14 апреля. Понедельник. Полковой праздник лейб-гренадерского полка справлялся обычным порядком; обед во дворце.

15 апреля. Вторник. Обед у французского посла Ле Фло.

17 апреля. Четверг. Выход во дворце и крестины великой княжны Ксении Александровны.

18 апреля. Пятница. Сегодня утром государь собрал под личным своим председательством всех лиц, участвовавших в совещаниях у государственного канцлера по вопросу о закавказских железных дорогах. К сожалению, Чевкин отсутствовал по болезни. Государь предложил каждому из нас высказать, что нужно в дополнение к изложенному в журнале совещания.

Первым начал говорить князь Горчаков о политической стороне вопроса; после него я объяснил сравнительное значение обеих линий, насколько это было важно для суждения о том, которую из них следует строить прежде. Государь перебивал меня несколько раз; однако ж нельзя было еще заметить, на которую сторону он клонит, ибо, когда после меня заговорил министр финансов, государь также перебивал и его аргументы.

Затем говорили граф Шувалов и Посьет, несколько слов сказали князь Мирский и великий князь Константин Николаевич. Видно было, что государь колебался и затруднялся, на которую сторону склониться. К счастью, Посьет, говоривший, как всегда, очень нескладно[48] попал случайно на мысль, которую я поспешил поддержать: зачем спорить о том, которая из двух дорог важнее, нужнее и выгоднее, почему не решить теперь же строить обе дороги? Таким образом, политические наши цели относительно Персии и Англии будут достигнуты одним этим заявлением; для успокоения же министра финансов можем условиться, что приступим теперь к постройке Бакинской линии, а Джульфинскую будем изучать и подготовлять, чтобы персидское правительство видело, что мы не оставляем дела и не уклоняемся от обещания идти навстречу будущим персидским дорогам.

Такая мысль, видимо, понравилась всем, она давала выход из трудного положения. Государь поспешил одобрить предложенный способ решения и тем прекратил прения. Министрам финансов, путей сообщения и иностранных дел поручено сформулировать заключение: будет дана общая концессия на обе дороги, но капитал на первый раз будет определен по размеру одной Бакинской линии, а приступить к постройке Джульфинской условятся, когда правительство признает это возможным после надлежащих изысканий.

Постановленное решение успокоило и князя Мирского, и обоих великих князей, которые по окончании заседания очень любезно выразили мне свое удовольствие. [Засим останется следить за самым исполнением постановленного ныне решения, а именно: настаивать, чтобы Джульфинская линия не оставалась надолго величиной «мнимой», утвержденной только в теории, на бумаге.]

После совещания осматривал я в Соляном городке, в Педагогическом музее, выставку учебных пособий по части географии. Бóльшая часть выставленных предметов предназначается для отправления на Парижскую географическую выставку. В последние годы у нас вообще сделано много по части педагогии и учебных пособий, в особенности же по предмету географии. Можно сказать, что теперь в учебных пособиях по этой части у нас почти роскошь.

19 апреля. Суббота. При докладе моем государь с удовольствием показывал мне ответную телеграмму великого князя Михаила Николаевича по поводу вчерашнего решения вопроса о закавказских железных дорогах. Кавказское начальство в восторге. Но оказывается, решение сформулировано министром финансов совсем не в том смысле, в каком вчера, по моему предложению, было постановлено в Совете министров. О Джульфинской дороге сказано только, что будет приступлено к изысканиям, тогда как вчера говорилось, что на обе дороги разом будет дана концессия. Таким образом, наша сторона, сделав вчера уступку, дала себя провести. Князь Горчаков сегодня повторил мне, что недоволен решением.

В час пополудни происходила в Георгиевском зале Зимнего дворца церемония прибивки нового штандарта, данного лейб-гвардейскому Казачьему полку по случаю завтрашнего торжества – 100-летнего его юбилея. После того я высидел до 5 часов в Соединенных департаментах Государственного совета по делу об изменении областного правления Донского войска, а затем был на дипломатическом обеде у германского посла принца Рейсса.

Прямо с обеда ездил на станцию Варшавской железной дороги встречать жену, которая возвратилась из-за границы, оставив больную дочь Ольгу в Висбадене на попечении старшей сестры ее.

20 апреля. Воскресенье. Бóльшая часть дня прошла на торжестве казачьего юбилея: утром парад на площадке перед дворцом, позже обед во дворце, в Гербовом зале. Казаки осыпаны милостями.

21 апреля. Понедельник. После общего собрания Государственного совета было продолжительное заседание Соединенных департаментов с Польским комитетом для обсуждения предложения Набокова о введении в Царстве Польском судебной реформы. Спорили много, потому что реформе этой, видимо, не сочувствует Министерство юстиции. С тех пор как тянется это дело, граф Пален всё время старается тормозить его, предвидя, вероятно, что всякая мера, отождествляющая судебную часть в Царстве Польском с устройством ее в империи, будет шагом к такому же отожествлению и в прибалтийских губерниях. [Не видя возможности сопротивляться реформе, он начал уклоняться от личного участия в деле и вместо себя прислал сегодня своего товарища Эссена, такого же, как он сам, остзейца.] Однако ж дело пошло благодаря настойчивости и твердому направлению председательствовавшего в заседании Чевкина; решено ввести новый устав в Царстве Польском не позже, чем через год [и без малейшего поползновения к поддержанию сепаратизма].

После заседания я должен был ехать на большой обед, данный казаками атаману своему, наследнику цесаревичу, в доме графини Елизаветы Алексеевны Орловой-Денисовой. Обед был такой, как все обеды в подобных случаях: с музыкой, тостами [приторными выражениями поддельных чувств] и проч.

22 апреля. Вторник. Продолжительный доклад у государя. Утверждено предположение о переформировании кавалерии. Вновь возбужденный генерал-адъютантом Баранцовым вопрос о переформировании Конной артиллерии остался пока нерешенным.

В заседании Комитета министров читались выборки из доклада комиссии, рассматривавшей отчет министра народного просвещения за 1873 год. В среде самой комиссии возникла ожесточенная полемика по поводу отдельного мнения, поданного одним из членов, князем Оболенским. По своему обычаю, граф Толстой написал толстую тетрадь в опровержение замечаний князя Оболенского по поводу образ действий Министерства народного просвещения и, как всегда, наполнил свою записку искаженными фактами и неверными цифрами, чтобы оправдать себя и обвинить своего противника. И на этот раз он достиг своей цели: в резолюциях, положенных государем на обеих записках, обвинен князь Оболенский, а граф Толстой вышел с похвалой. Обе эти записки с резолюциями выслушали мы среди глубокого молчания; по окончании чтения безмолвно встали и только пожали плечами.

24 апреля. Четверг. Сегодня доклад мой был продолжителен и выходил из ряда обыкновенных. Между прочим, представлен был мною на высочайшее решение спорный вопрос о допущенных в практике Военного министерства долгосрочных подрядах провианта, против которых государственный контролер ежегодно восстает в своих всеподданнейших отчетах. Я прямо высказал, что не могу признать генерал-адъютанта Грейга или товарища его Островского более компетентными судьями в деле военного хозяйства, чем Военный совет в полном составе и лица, специально заведующие интендантской частью. Ныне, по случаю близкого окончания срока такого долгосрочного контракта, заключенного на петербургскую провиантскую поставку, предполагается опять внести в Военный совет предположение об устройстве подобной же долгосрочной поставки, открыв для того надлежащую конкуренцию между благонадежными торговцами или известными коммерческими фирмами. Но, прибавил я, прежде чем подвергнуть это предположение обсуждению Военного совета, считаю необходимым заранее удостовериться, не противна ли личному мнению его величества означенная система долгосрочных договоров.

После моих объяснений государь сказал, что хотя ему и кажется, что я прав, однако ж он не считает себя довольно близко знакомым с делом, чтобы сказать решительное слово, и потому желал бы для устранения всякого сомнения, чтобы вопрос был рассмотрен в финансовом комитете, с приглашением главного интенданта. Я должен был подчиниться такому решению, сказав только, что рассмотрение в финансовом комитете не должно иметь гласности и формальности, дабы не подать повода к нарушению прав и компетенции Военного совета.

Я доложил государю также о ложных слухах, распущенных в городе по поводу найденного при аресте купца Овсянникова списка интендантских чиновников, которые будто бы брали взятки от его приказчика[49]. Действительно, в этом списке оказались почти все смотрители магазинов и даже три чиновника окружного интендантства; им уже предложено подать в отставку; но сплетники и злые языки выдумали, будто в этом списке оказались имена «высокопоставленных лиц», называли окружного интенданта Скворцова и генерал-адъютанта Мордвинова. Наглая эта ложь и клевета, разумеется, произвели сильное волнение в интендантской сфере и в канцелярии Военного министерства. Для прекращения этих слухов просили меня выхлопотать теперь же, в неурочное время, награды как Мордвинову, так и Скворцову, однако ж государь не согласился на это, а разрешил только напечатать в «Правительственном Вестнике» краткую заметку в опровержение распущенных ложных толков.

Кстати о толках: вчера, после разговора с туркестанским генерал-губернатором Кауфманом 1-м, государь приказал Потапову призвать к себе генерал-майора Черняева и намылить ему голову за неприличные генеральскому званию выходки в печати против всего управления генерала Кауфмана. Сомневаюсь, чтоб это объяснение Потапова с Черняевым имело какой-нибудь практический результат; думаю, Потапов разыграет роль повара в басне «Повар и кот».

Во время доклада государь говорил о странном слухе, будто Пруссия намеревается снова разгромить Францию и только ищет предлога к нападению. Князь Орлов сообщает, что Дерби предварил об этом Деказа (французского министра иностранных дел); в среде же французского правительства ходит слух, будто Пруссия намерена напасть на Австрию. Государь смущен этими слухами и, говоря об образе действий Бисмарка, сравнил его с Наполеоном I, который по окончании каждой войны сейчас же искал предлога к началу новой. Странно слышать такое мнение из уст государя – друга и верного союзника императора Вильгельма.

Цесаревич вмешался в разговор и заметил, что всё дело заключается в католическом вопросе. Я воспользовался случаем и сказал, что за несколько дней перед этим генерал Обручев подал мне записку, в которой развивает ту же мысль – что затруднения, в которые Пруссия ныне поставлена борьбой с папизмом, должны повести к общей европейский войне, которая, по мнению Обручева, может оказаться ближе, чем мы думаем. Сначала я положил эту записку под спуд, думая, что Обручев фантазирует, но теперь решаюсь представить записку для прочтения государю.

После доклада моего было у государя совещание, в которое приглашены были министры внутренних дел и юстиции и шеф жандармов. Речь шла о том, военным или гражданским судом судить пойманных на днях в казармах лейб-гвардии Московского полка нескольких молодых людей, покушавшихся устроить пропаганду между нижними чинами. Уже несколькими днями ранее я объяснял государю, что при теперешнем устройстве судов гражданских и военных нет никакой цели отступать от общего порядка подсудности. То же самое объяснил и граф Пален. Решено вести дело законным порядком, но при этом были снова высказаны некоторые мысли относительно вредной пропаганды, производимой нашими нигилистами, о мерах к ограничению зла и т. д. Государь указал на необходимость скорейшего разрешения вопроса о том, как избегнуть рассеяния по всей России людей, высылаемых за вредный образ мыслей и противозаконные стремления. Поручено подлежащим министрам обсудить, нельзя ли образовать нечто вроде пенитенциарных колоний.

В час пополудни – большой парад на Царицыном лугу (Марсовом поле); погода прекрасная, и всё обошлось вполне удачно.

Вечером мой сын уехал на Дон.

25 апреля. Пятница. Был на экзамене в Артиллерийском училище, потом на смотру молодых солдат последнего призыва.

26 апреля. Суббота. При докладе государь опять заговорил о слухах, будто Пруссия ищет предлога к новой войне с Францией, и опять заметил, что Бисмарк, подобно Наполеону I, придирается ко всякому пустому предлогу, чтобы только затеять войну. Государь приводил слова Мольтке, который находил, что для Пруссии выгоднейший операционный путь во Францию – через Бельгию. Не совсем понятно, почему германской армии нужно искать какого-нибудь нового пути через нейтральную страну, когда у нее теперь такой превосходный базис, как Рейн от самого Базеля до Кобленца, с несколькими первоклассными крепостями и, кроме того, с передовым сильным пунктом – Мецом. Государь закончил этот разговор, сказав: «Вот узнаем завтра в Берлине».

Вечером ездил я на станцию Варшавской железной дороги проводить государя. Он едет в Эмс и полагает возвратиться 23 июня.

5 мая. Понедельник. С отъезда государя не заглядывал в свой дневник. Дни текли в обычных занятиях, которые прерывались только хлопотами домашними. Остававшаяся еще в Петербурге часть моей семьи выехала по Николаевской железной дороге в прошлую среду, 30-го числа. Вчера же утром проводил я за границу сестру Мордвинову. Оставшись в совершенном одиночестве среди обширного пустого дома, не успеваю скучать за множеством разнообразных занятий. По утрам почти ежедневно бываю на экзаменах в учебных заведениях, затем в разных заседаниях и т. д.

Политические известия в последнее время успокоительнее; опасения войны, кажется, рассеялись. В значительной степени приписывают этот оборот свиданию нашего императора с германским. Посол наш в Париже, князь Орлов, в одной из последних своих депеш в Министерство иностранных дел пишет, что во Франции серьезно озабочены войной, а маршал Мак-Магон в разговоре с ним, князем Орловым, выражал надежду на заступничество нашего государя. «Je placela France sous la protection de l’Empereur»[50]. Такая фраза со стороны президента Французской республики выказывает вполне, в какое жалкое положение поставлено это государство, так недавно еще кичившееся своим первенством между всеми европейскими державами.

В газетах французских, так же как в немецких и английских, прославляют Россию и императора Александра, выставляют его миротворцем Европы; даже враждебные России органы печати сделались до приторности любезны к нам. Давно Россия не была в такой выгодной роли. Воспользуется ли ею наша дипломатия и поддержит ли такое положение? Невольно родится сомнение, когда видишь, что государственный канцлер, доехав с государем до Берлина, оттуда отправился в Баден и Швейцарию на всё лето, наслаждаться беззаботным far niente[51]; что при государе в Эмсе нет никого, кроме добродушного Амбургера, вся служебная деятельность которого состоит только в писании под диктовку князя Горчакова; здесь же во главе Министерства иностранных дел остается барон Жомини, не выучившийся даже говорить по-русски.

6 мая. Вторник. Сегодня в Комитете министров были продолжительные и горячие прения о направлении Северной железной дороги. Под этим названием разумелась предлагаемая Министерством путей сообщения линия от Ярославля через Вятку и Пермь на Тюмень, в отличие от южного направления через Казань или через Самару. В совещаниях участвовали и члены прежнего железнодорожного комитета, в том числе четыре инженера путей сообщения: генерал Мельников, Герстфельд, тайный советник Кербетц и Шернваль. И, несмотря на это, представление министра путей сообщения, ратовавшего за северное направление, провалилось перед атакой почти всего комитета. Посьет выказался и тут крайне слабым[52]; за его представление подали голоса только Мельников (который один, собственно, и говорил в пользу северного направления), Герстфельд и Шернваль. Даже Кербетц подал голос против. Абаза в длинной и превосходной речи совершенно уничтожил эту странную линию, так что прочим членам мало оставалось прибавить к его аргументам. Великий князь Константин Николаевич, принявший участие в заседании, также высказался весьма решительно за южное направление.

Сегодня же были еще два непродолжительных заседания: Польского комитета – в квартире Чевкина (который серьезно болен), и Кавказского.

Обедал я у Александра Аггеевича Абазы.

7 мая. Среда. По официальным сведениям Министерства иностранных дел, император Вильгельм в разговоре с нашим государем положительно отрекся от всякого намерения начать снова войну с Францией. Бисмарк в беседе с князем Горчаковым разразился негодованием на клеветы и сплетни, распускаемые газетами и самим правительством французским. «Он решительно заявил, что приписывать ему агрессивные действия против Франции означает обвинять его в идиотизме, в отсутствии ума»[53]. «Маршал же Мольтке (по выражению Бисмарка) компетентен в вопросе будущей борьбы с Францией с точки зрения военного, но в политике он – просто молодой человек, лишенный всякого влияния».

В официальной депеше наших дипломатов говорится далее: «Из всех этих деклараций, заявленных в самых решительных выражениях, следует, что наш августейший монарх полностью достиг цели своего приезда в Берлин и его присутствие и тон утвердили основы, на которых зиждется мир. Среди правительств, озабоченных угрозой нападения Германии на Францию, более всего обеспокоен С. – Джеймский кабинет. В противоположность своим выступлениям, обычно сдержанным и даже несколько неясным, на этот раз лорд Дерби дал приказание лорду Одо Русселю до последнего поддерживать усилия императора в отношении мира и представить в распоряжение его величества всю военную мощь Англии, если бы мы потребовали этого у английского посла. Дело нашего августейшего монарха было таким образом завершено, и у них не оставалось оснований предаваться тщеславию».

8 мая. Четверг. Утром был на экзаменах в Медико-хирургической академии и на Женских курсах. Нашел более порядка, чем бывало прежде.

Потом председательствовал в совещании, составленном из делегатов разных министерств и нескольких военных лиц для обсуждения основных начал военно-конской повинности[54]. Самое деятельное участие в прениях приняли сотрудники Министерства внутренних дел Беклемишев, Барыков и Семенов (Петр Петрович, статистик). Спорили почти до 6 часов; к счастью, совещание не осталось без результата.

Обедал у Елизаветы Павловны Эйлер с Грейгом и Гротом. Из рассказов Грейга о комиссии, обсуждающей под его председательством вопрос о передаче Медико-хирургической академии в Министерство народного просвещения, можно догадываться, что он клонит в пользу оставления Академии в военном ведомстве и что сам граф Толстой уже охладел к этому делу, которое прежде так горячо принимал к сердцу.

20 мая. Вторник. С высочайшего разрешения собираясь в продолжительную поездку по некоторым округам для осмотра военных учреждений, предполагал выехать еще 14-го числа, но с 9-го занемог бронхитом и рожистым воспалением на лице, так что не мог и думать о выезде в назначенный день. Врачи приговорили меня к заточению, ежедневно утром и вечером навещали меня профессора Боткин и Тарновский.

Выдержав 10-дневный карантин и не совсем еще оправившись, я решился, однако же, выехать вчера, чтобы воспользоваться приездом в город великого князя Константина Николаевича и откланяться ему здесь, взамен поездки в Павловск. К тому же на нынешний день назначено было в Комитете министров обсуждение злополучного дела о Медико-хирургической академии. Дело это тянулось так долго, что, казалось, не было уже и повода торопиться c решением его. Но сейчас многие из членов Комитета министров, не исключая и самого Грейга, а также председателя, генерал-адъютанта Игнатьева, готовятся покинуть столицу на всё летнее время; да и я только ожидаю выздоровления, чтобы также уехать. Приходилось или отложить дело до осени, или немедленно же разрешить его в нынешнем заседании Комитета.

Генерал Игнатьев и Грейг приезжали ко мне под предлогом визита к больному, но в действительности – чтобы предварить меня о предстоявшем заседании и получить мое согласие на немедленное внесение дела на обсуждение Комитета. Я изъявил согласие, хотя здоровье мое далеко еще не поправилось; но для меня слишком тягостна продолжительная неопределенность судьбы Академии, так же как и для нее самой.

Давно уже известно моим коллегам, что вопрос этот я считаю своим личным вопросом и в случае передачи Академии в Министерство народного просвещения не останусь военным министром. Поэтому сегодняшнее заседание имело исключительное значение. Посетившие меня еще вчера Игнатьев и Грейг предупредили, что в заседании примет участие великий князь Константин Николаевич.

Это крайне удивило меня, тем более что при вчерашнем моем свидании с его высочеством была речь о назначенном на сегодня заседании и ни малейшего с его стороны намека на намерение участвовать в заседании. Да и какой для него интерес могло представлять дело о Медико-хирургической академии? Теперь припоминаю, что уже гораздо ранее доходили до меня слухи, будто великий князь поддался влиянию одного врача из академических профессоров, горячо ратовавшего за передачу Академии. Умалчиваю о том случайном поводе, которому сплетни приписывают это влияние ученого врача на великого князя. [История несколько скандалезная: у любовницы Константина Николаевича (актрисы Кузнецовой) заболел ребенок; великий князь встревожился, рассылал ночью за докторами; двое отказались приехать, но третий, Флоринский, приехал, и хотя ребенок все-таки умер, однако же случай этот сблизил Флоринского с великим князем, и раз, находясь с ним в среде незаконной его семьи, доктор занялся внушением великому князю необходимости отделения Академии от Военного министерства. Константин Николаевич, легко увлекающийся посторонними влияниями и действующий всегда порывами, без сдержанности, исполнил обещание, данное Флоринскому, и совершенно неуместно явился в заседание Комитета министров.]

Как бы то ни было, появление в Комитете его высочества было невыгодным для меня предзнаменованием. Министр финансов Рейтерн, на которого я мог рассчитывать более, чем на других, не приехал в заседание, а прислал за себя Гирса. Также и представителями министерств внутренних дел и юстиции явились в заседание товарищи министров – князь Лобанов-Ростовский и Эссен. Напротив, Абаза приехал, несмотря на болезнь.

Перед открытием заседания я заявил коллегам, что постараюсь воздержаться от всякого участия в прениях и ограничиться представлением Комитету тех объяснений или справок, какие могут понадобиться. Граф Толстой, к удивлению моему, заявил то же самое в начале заседания. Комитет как будто готовился к сражению. Первым начал говорить Грейг как председатель комиссии, на которую было возложено предварительное разъяснение обстоятельств спорного дела; он являлся в качестве следователя, которого голос имел особенное значение; он один из всего Комитета изучил дело, выслушав в течение почти целого года бесконечные толки, показания и справки обеих сторон. Можно было думать, что он будет клонить на сторону графа Толстого, давнишнего своего приятеля и товарища по морскому министерству. Каково же было общее удивление [и, не скрою, мое удовольствие], когда Грейг начал положительно вести речь в пользу оставления Академии в военном ведомстве.

Длинная и дельная речь такого компетентного судьи дала вопросу решительный оборот; прочие члены Комитета – Валуев, Абаза, даже князь Сергей Николаевич Урусов – заговорили в том же смысле; даже сам граф Толстой и союзник его – представитель Министерства внутренних дел князь Лобанов-Ростовский – сделались уступчивыми и, казалось, готовы уже были отступиться от своего домогательства, как напоследок поднял голос великий князь Константин Николаевич в смысле диаметрально противоположном всему, что говорилось до него.

Тогда и Грейг, и я были вынуждены выйти из нашей сдержанной роли. Грейг выказал при этом много достоинства, вступив в живое, даже несколько резкое препирательство с великим князем, несмотря на свои близкие с ним отношения. Тем не менее граф Толстой и князь Лобанов-Ростовский снова оперились и заявили, что не видят причины отказываться от своего прежнего мнения. Председатель пустил вопрос на голоса; на сторону графа Толстого и князя Лобанова-Ростовского стали только трое: великий князь, адмирал Лесовский (тут же откровенно объявивший, что считает себя обязанным подать голос заодно со своим начальством) и Эссен; на моей же стороне оказались все прочие 20 голосов. Такой результат был для меня совершенно неожидан.

После заседания многие из коллег подходили ко мне с выражением своего удовольствия. Подошел и великий князь с вопросом, не сержусь ли я на него. «Сердиться не смею, – отвечал я, – но удивляюсь». «Почему же? Разве я мог говорить противно моему убеждению?» – «Этого никто не может требовать; но для чего нужно было вашему высочеству внести в это дело ваши убеждения?

Вы знали, что это вопрос личный для меня; приехав нарочно, чтобы подать голос против меня, вы, может быть, способствовали моему удалению из министерства…»

Великий князь начал уверять меня в своем ко мне расположении и убеждал, чтобы я не связывал дела Академии с вопросом личным. Прощаясь со мной, великий князь сказал: «Надеюсь, мы будем еще многие годы идти вместе, рука в руку». На это я ответил, что теперь решение уже зависит не от нас.

Таким образом, сегодняшнее заседание прошло гораздо благоприятнее для меня, чем я мог ожидать; я доволен уже тем, что дело не было отложено; теперь буду с бóльшим спокойствием ожидать из-за границы окончательного решения. Утвердит государь заключение большинства – в таком случае вся история с Академией скоро будет забыта, как лихорадочный бред; утвердит мнение меньшинства – я перестаю быть министром и с удовольствием избавлюсь от всех забот и треволнений, не дававших мне в продолжение стольких лет ни отдыха ни покоя. Настоящее время самое удобное для меня в этом отношении: высочайшая резолюция будет получена в отсутствие мое из Петербурга; узнав о ней, я могу просто донести о своей болезни и просить увольнение за границу. В этих видах, готовясь к отъезду, привожу свои дела в такой порядок, чтобы оставляемыми в петербургской квартире бумагами и вещами можно было в случае надобности распорядиться заочно.

22 мая. Четверг. Происходившее во вторник заседание Комитета министров, со всеми его перипетиями, не оставило по себе следов на состоянии моего здоровья; на другой же день, то есть вчера, я чувствовал себя настолько удовлетворительно, что ездил прощаться с близкими своими знакомыми, а сегодня в Царское Село – откланяться находящимся там членам царского семейства. По возвращении в Петербург заехал к великому князю Николаю Николаевичу, а потом на Каменный остров к герцогу Георгу Мекленбург-Стрелицкому. Через час отправляюсь на Николаевскую железную дорогу.

24 мая. Суббота. Пароход на Волге. Вчера, в пятницу, в Москве провел я всё утро в военных гимназиях и Юнкерском училище; потом сделал несколько визитов, заехал к своей невестке Марии Аггеевне Милютиной, отобедал запросто у генерала Гильденштуббе и в 8 часов вечера был уже на станции Ярославской железной дороги.

Сегодня в седьмом часу утра прибыл в Ярославль, остановился в военной прогимназии у директора ее, полковника Боголюбова. До двух часов осматривал это заведение, потом нанес визиты архиерею, губернатору (адмиралу Унковскому) и городскому голове (Шубину) и, наконец, осмотрел казармы. Ни в одном городе квартирующие войска не имеют такого удовлетворительного помещения.

В 8½ часов вечера я был уже на пароходе общества «Самолет» и отчалил от ярославской пристани «вниз по матушке по Волге».

Еду я с адъютантом моим полковником Араповым и поручиком фельдъегерского корпуса Даниловым. В Нижнем должен присоединиться еще инженер-полковник Покотилов, командированный от Главного управления военно-учебных заведений для объяснения мне некоторых вопросов по строительной части.

5 июня. Четверг. Станция Лозовая. В ожидании отхода железнодорожного поезда пользуюсь продолжительной остановкой на станции, чтобы внести в свой дневник отчет за целых двенадцать дней путешествия.

Плавание мое по Волге совершилось вполне удачно и быстрее, чем я рассчитывал. 26 мая (понедельник) рано утром прибыв в Нижний, отправился прямо в военную гимназию, где директор, генерал-майор Носович, приготовил мне пристанище. Это одна из лучших военных гимназий; я любовался превосходными отношениями, установившимися между воспитанниками и директором: это почти отношения детей к отцу. В течение дня я успел осмотреть город, помещения войск, лазареты, офицерское собрание, нанести визиты вице-губернатору барону Фредрихсу (за отсутствием губернатора), городскому голове (Губину) и начальнику дивизии генерал-лейтенанту Ганецкому; затем выдержал парадный обед, данный в мою честь городским обществом. Тут, разумеется, не обошлось без тостов и спичей. Городской голова выказал при этом много такта, взяв темой своей речи Сибирскую железную дорогу: вопрос этот, конечно, давал мне в глазах нижегородского купечества гораздо более права на его сочувствие, чем новый закон о воинской повинности, с которой Губин начал было свой спич. Вечер провел в среде воспитанников военной гимназии, которые угощали меня пением и музыкой.

27 мая (вторник) в 8 часов утра распростился я с приветливыми юношами, с их начальством и педагогами и продолжал путь на пароходе. После суточного плавания, в седьмом часу утра 28-го числа прибыл в Казань. Здесь пробыл я двое суток, осматривал помещения войск, госпиталь, юнкерское училище, интендантский склад, пороховой завод, лагерь 2-й пехотной дивизии и проч. Всюду сопровождал меня командующий войсками Казанского округа генерал Бруннер. Это личность мало симпатичная, много слышал жалоб на его резкость и грубость, но, с другой стороны, надо отдать ему справедливость: он своей строгостью водворил между военными несколько более порядка и дисциплины, чем было до него. 29-го числа он дал большой обед, к которому были приглашены высшие военные начальники и губернатор Скарятин. В Казани, как и в других посещенных мною городах, старался я уладить дело постройки казарм для устранения крайних неудобств существующего ныне порядка размещения войск в частных домах по найму от города.

30 мая, в пятницу, выехав в 8 часов утра из Казани опять на одном из маленьких пароходов «Самолета», я успел в тот же день осмотреть в Симбирске военную гимназию и помещения местной команды. Гимназия представляется пока только в зачаточном виде: она временно помещена в тесном частном доме и не имеет собственного интерната; только небольшое число воспитанников (преимущественно иногородних родителей) помещено в соседнем доме, в пансионе, содержимом одним из преподавателей. Директор новоучрежденной гимназии полковник Альбедиль, к сожалению, человек болезненный.

Возвращаясь под вечер на пароход, я осмотрел место, назначенное для постройки гимназии по проекту, составленному полковником Покотиловым.

31 мая, в субботу, к часу пополудни прибыл я в Вольск, где меня особенно интересовала военная прогимназия, устроенная в виде исправительного заведения для тех воспитанников, которые удаляются из военных гимназий и прогимназий за какие-либо предосудительные наклонности или пороки. Заведение помещено в старинном ветхом доме, по возможности приспособленном к настоящему назначению; вся обстановка очень скудная, но местоположение прекрасное: большой сад, огород и всё, что нужно для занятий воспитанников физическим трудом. Директор, полковник Остелецкий, – отличный специалист по своей части, вполне преданный делу.

Воспитанников нашел я гораздо лучшими, чем ожидал: окончившие курс и только что сдавшие экзамен воспитанники были мне представлены с отличными отзывами начальника, двое из них были даже удостоены поступления в Московскую военно-учительскую семинарию, приготовляющую учителей и воспитателей для военных прогимназий. Приписать ли такой успешный результат умению и стараниям начальства и воспитателей Вольской военной прогимназии, или же тому, что заведения, из которых воспитанники переведены сюда для исправления, не совсем основательно выбрасывают этих детей, – вопрос этот не мог я разъяснить в те немногие часы, которые провел в Вольске.

В ночь на 1 июня пароход тронулся далее, и часов в 7 утра в воскресенье я был в Саратове. На пристани встретили меня губернатор Галкин-Врасский (давнишний мой знакомый), начальник 40-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Шатилов, которого также я знал еще в Тифлисе, и прочее местное военное начальство. В числе встретивших меня лиц находился и зять мой Семен Александрович Мордвинов.

Приходилось мне оставаться в Саратове до четырех часов, в ожидании отхода поезда на Лозовую. День был праздничный (Троицын). В лагере под самым городом один из полков 40-й пехотной дивизии, Кутаисский, справлял свой полковой праздник. По приглашению генерала Шатилова я обещал принять участие в этом празднестве; но так как час был еще ранний, то я успел вместе с губернатором объехать и осмотреть в городе помещения войск, затем заехал на железнодорожную станцию, чтобы переодеться (в мундир), а в 11 часу отправился в лагерь, прямо к церковному параду. После продолжительной службы в лагерной церкви пригласили меня к завтраку, приготовленному в бараке офицерской столовой. Завтрак, как водится, сопровождался оживленными тостами и речами; искреннее радушие было выказано мне всем обществом офицеров полка, особенно же молодежью. Возвратился я на железнодорожную станцию как раз к отходу поезда.

2 июня (понедельник) приехал я в Воронеж в третьем часу дня. На станции, по обыкновению, встретило меня всё местное начальство; у здания же военной гимназии, где было приготовлено для меня помещение, выставили почетный караул (вопреки сделанному общему распоряжению). Несмотря на праздничный день, я нашел воспитанников гимназии в сборе, так что имел возможность, кроме осмотра помещений, также видеть работы воспитанников – письменные и рисовальные, причем некоторых проэкзаменовать, затем послушать пение и музыку.

В промежутке этих занятий успел я нанести визит вице-губернатору Левшину (за отсутствием губернатора), побывать с ним в военно-исправительной роте, осмотреть интендантский склад и переговорить с кем следовало по казарменному вопросу. Военную гимназию нашел я в полном порядке; директор ее, генерал-майор Тыртов, кажется, ведет дело хорошо, но, на мой взгляд, держит себя как-то важно и сухо. Тут уже совсем не те отношения, что в Нижегородской военной гимназии.

Из Воронежа выехал я 3 июня (вторник) в 10 часов утра на Грязи, Елец, Орел, Харьков и сегодня, 5-го числа, добрался рано утром до Лозовой, где приходится сидеть целых четыре часа. [Пользуюсь этим досугом, чтобы внести в свой дневник отчет за последние двенадцать дней путешествия.] Воронежем закончилась официальная часть моего путешествия; оттуда отпустил я всю свою свиту и теперь еду уже частным человеком. Завтра утром рассчитываю быть на пароходе в Севастополе, а к вечеру – в Ялте или, может быть, в Симеизе.

18 июня. Среда. Симеиз. С 6-го числа живу я здесь с женой и одной из дочерей – Надеждой. Старшие две за границей, а две меньшие и племянница с Ольгой Ивановной Винтер проводят лето в Бессарабии, в имении моего шурина Евгения Михайловича Понсэ. Здесь мы поместились кое-как в двух комнатках верхнего этажа еще не отделанного дома. Кругом нас идет работа: стукотня, пыль, мусор, грязь. За неимением еще кухни мы должны ежедневно ездить или ходить обедать за три версты – в гостиницу Алупки. Погода жаркая. Много забот с постройкой дома, разведением сада и обзаведением новым хозяйством. [По временам бывают у нас посетители, которые напоминают поговорку: незваный гость хуже татарина. Но в особенности досаждают архитектор и строители. Работа дома подвигается крайне медленно, хотя все условленные сроки давно миновали; однако же архитектор (Голиков) не торопится и ведет дело спустя рукава.] Мечта наша – иметь с нынешнего же лета спокойное и уютное пристанище – не осуществилась, семье приходится оставаться еще разбросанной.

В продолжение моего здесь пребывания ожидал я с нетерпением известия о решении государя по делу Медико-хирургической академии. Я приготовился и к тому и другому исходу. Из Петербурга присылали ко мне двух фельдъегерей с маловажными бумагами, а рокового известия всё еще не было. Только вчера наконец пришла телеграмма от графа Гейдена, что государь решил согласно с мнением большинства, то есть оставить Академию в Военном министерстве. Таким образом, злополучный этот вопрос, тянувшийся почти два года, решен в пользу Военного министерства; вместе с тем отдаляется на неопределенное время и мое освобождение из петербургского омута интриг и треволнений.

[Не могу еще отдать себе положительного отчета в том, доволен я или нет полученным известием. С одной стороны, удовлетворено мое самолюбие, поддержан мой авторитет, дело военно-медицинского ведомства выиграно, целое, обширное учреждение спасено от когтей графа Толстого; с другой же стороны – упущен мною еще раз случай удалиться с арены, tirer mon épingle du jeu[55]. Я мечтал уже о близкой свободе, спокойном отдыхе и вот снова обречен вертеть колесо еще, может быть, многие годы.

Отбрасывая, однако же, в сторону всякие эгоистические впечатления, должен сознаться, что в этом решении вопроса нахожу две немаловажные выгоды: во-первых, Военное министерство избегает общей пертурбации и в направлении дел, и в личном составе; во-вторых, семья моя не подвергается тем последствиям, которые отразились бы на ней в случае оставления мною министерского поста. Конечно, в том и в другом отношении дело только в отсрочке, но по крайней мере не ляжет на мою совесть и нравственную ответственность участь многих из моих сослуживцев и семьи.]

Итак, решено; я должен быть в Петербурге ко времени возвращения туда государя, то есть к 25-му числу. Выезжаю отсюда в пятницу, 20-го.

24 июня. Вторник. Петербург. На пути с юга на север останавливался в нескольких пунктах. В Севастополе осмотрел казармы и лазарет, обедал у генерала Рихтера (начальника 13-й пехотной дивизии). В Симферополе, в ожидании отхода поезда, пришлось довольно долго беседовать с губернатором, генералом Кавелиным. [Это человек ни к чему не способный и смешной.] Затем в Харькове провел полдня не без пользы: вместе с командующим войсками округа генерал-адъютантом Карповым осмотрел существующие жалкие помещения войск и места, где предполагается возводить новые казармы. Везде одни и те же жалобы и сетования военного начальства на то, что городские управления не заботятся о размещении войск; но Харьков в этом отношении может быть поставлен на первое место. Здесь жалуются даже на губернскую администрацию и на самого губернатора, который поставил себя во враждебные к военному ведомству отношения, хотя сам – военный, Свиты его величества генерал-майор (князь Крапоткин).

На всем пути до самого Курска слышал я сетования на засуху и опасения плохого урожая; только ближе к Туле нашел дождливую погоду. В Москве посетил невестку Марию Аггеевну Милютину, а сегодня утром прибыл в Петербург.

Только здесь узнал я довольно важные новости, не доходившие до меня в Крыму. Старый экс-император австрийский Фердинанд умер, и наследник цесаревич поехал в Вену на погребение. Волнения и неповиновение в Уральском казачьем войске принимают всё большие размеры: приходится выселять уже не сотни, а тысячи казаков, сопротивляющихся введению нового положения о военной службе Уральского войска[56]. Несчастные эти действуют по неразумию, под влиянием стариков-фанатиков.

После обеда еду в Петергоф повидаться со старшей дочерью, останусь там переночевать, чтобы завтра утром встретить государя.

25 июня. Среда. Встреча государя на станции железной дороги в Петергофе в 10½ часов утра. После того ездил расписываться в разных дворцах. Остальную часть дня провел в Петербурге за бумагами.

28 июня. Суббота. В прошлый четверг имел первый доклад у государя; доложив о результатах своей поездки, спросил, как велено мне будет поступить относительно председательствования в Комитете министров и других комитетах, так как я остаюсь старшим из министров в отсутствие председателя генерал-адъютанта Игнатьева, а между тем заседания в Комитете бывают по вторникам – то есть в день моего доклада. Я надеялся, что это совпадение избавит меня от новой временной обузы; однако же государь решил иначе, приказав переменить день доклада со вторника на понедельник.

Государь вообще был благосклонен ко мне; о деле Медико-хирургической академии заговорил только сегодня при втором докладе, заявив, что напрасно я полагал, будто вопрос о передаче этого учреждения в другое министерство был вызван недоверием[57] к Военному министерству. Оказывается, великий князь Константин Николаевич уже имел разговор с государем об этом деле; не знаю, от него ли, или через Потапова (которому писал Мезенцов), его величеству уже известно, что вопрос об Академии я считал своим личным вопросом.

Впрочем, объяснения по этому делу были непродолжительны; я нашел неуместным входить снова в существо дела, тем более что не было времени; доклад мой начался позже обыкновенного по случаю приезда из Лондона герцога Альфреда Эдинбургского с великой княгиней Марией Александровной, которых встретили мы на петергофской пристани.

30 июня. Понедельник. После доклада моего в Петергофе я возвратился в город на царском пароходе; государь ездил в Петропавловскую крепость на панихиду. В 2 часа отправились в Красное Село, где был назначен объезд лагеря. По окончании объезда государь совершенно неожиданно вызвал по тревоге все войска и произвел большое учение, окончившееся только к 7 часам вечера. Возвратился я в город поздно вечером [весь изломанный и почти больной от усталости].

1 июля. Вторник. Сегодня председательствовал я в Комитете министров; важных дел не было, но после заседания я попросил некоторых из моих коллег остаться для обсуждения трех вопросов, по которым государь поручил мне с ними посоветоваться, а именно: о мерах к удержанию крымских татар от переселения в Турцию, о уральских казаках, оказывающих упорное сопротивление введению нового положения, и, наконец, о квартирном размещении войск и средствах к постройке казарм.

2 июля. Среда. Встреча короля Шведского Оскара на станции Николаевской железной дороги. Потом заседание в Военном совете.

3 июля. Четверг. Утром доклад в Петергофе. Большой обед там же в честь шведского короля. После обеда он разговаривал весьма любезно со многими из присутствовавших; я стоял рядом с бароном Жомини (который теперь, в отсутствие князя Горчакова, заведует делами Министерства иностранных дел); подойдя к нам обоим, король заговорил о Брюссельской конференции и выразил свое удивление слепоте некоторых государств, противодействующих человеколюбивому и великодушному предложению русского императора.

После обеда отправились все в Красносельский лагерь к парадной заре. Церемония эта совершилась безупречно заведенным порядком.

4 июля. Пятница. Сегодня на Красносельском военном поле происходил большой парад всем собранным в лагере войскам. Погода была прекрасная, парад – блистательный. Съехалось множество иностранцев всех национальностей.

Вечером в Петергофе – музыкальный вечер. Король Оскар – сам хороший музыкант и поэт.

5 июля. Суббота. Я поленился ехать на смотр флота и после доклада в Петергофе возвратился спокойно в город, чтобы заняться делами после трехдневного отсутствия из Петербурга.

Все эти дни при дворе было грустное настроение по случаю смерти князя Владимира Ивановича Барятинского. Его любили как человека благородного и честного. Сегодня отпевали его в Царском Селе перед отправлением тела для погребения в курское имение.

7 июля. Понедельник. Вчера вечером в Петергофе было устроено для шведских гостей празднество, блистательное в буквальном смысле слова. Весь парк был иллюминован, на одном из островков устроили сцену и представление (балет), на другом – хор цыган и угощения. Погода была как по заказу.

Сегодня государь с иностранными своими гостями ездил в Красное Село: был смотр учебного батальона и учение лейб-гвардии Конно-гренадерского полка по новому, только что проектированному уставу и одной из гвардейских конных батарей. Король желал видеть подробности наших строевых уставов.

Вечером король Оскар уехал через Кронштадт в Швецию. Я находился в числе провожавших его на пристани. Он был постоянно весьма любезен со мной; прощаясь, извинялся, что не может лично возложить на меня свой орден Серафима, так как не взял с собой достаточно орденских знаков. Бедный король не мог предвидеть, что ему придется быть таким щедрым на свои ордена, он не приучен к нашим широким во всем размерам.

Вообще, король Оскар оставил по себе благоприятное впечатление. Наружность его весьма благообразна: он высокого роста, с черной подстриженной бородой, слегка смуглый, с умными глазами, обходительный, учтивый, любезный, всем интересуется и желает всё видеть. Он известен как поэт и музыкант, но изящные искусства не мешают ему заниматься и государственными делами: к примеру, он напечатал брошюру по проектированной в Швеции военной реформе. В разговоре со мной он сказал, что, несмотря на всё встречаемое сопротивление, настоит на введении в своем государстве обязательной воинской повинности.

13 июля. Воскресенье. Почти целую неделю не открывал своего дневника, что служит признаком отсутствия чего-либо заслуживающего быть вписанным. Неделя прошла обычным порядком. Только вчера, в условленный час, приехал шведский посланник Дуэ, чтобы лично вручить мне от имени короля знаки ордена Серафима. Разумеется, мы обменялись взаимными любезностями и расстались друзьями.

На этой неделе получил из Крыма известие о первых результатах моих распоряжений относительно постройки дома в Симеизе. Заведующий инженерной частью в Севастополе полковник Гемельман принял непосредственное участие в этом деле в ожидании прибытия в Крым одного из главных деятелей строительного общества Миллера, также бывшего военного инженера.

15 июля. Вторник. В то время как в Западной Европе льют беспрерывные дожди и жалуются на холодное лето, у нас небывалая засуха. В Южной России погибли все хлеба и плоды, а в окрестностях Петербурга такие лесные пожары, что в самом городе, особенно по вечерам, стоит густая мгла от дыма и гари. Вчера пожар пней и торфяных болот на поле нового артиллерийского полигона угрожал пороховым погребам и даже Охтенскому пороховому заводу. Командированы в разные стороны войска для тушения страшных пожаров.

В последних двух моих докладах окончательно решено переформирование кавалерии и конной артиллерии. Отныне мы будем иметь кавказские дивизии в четыре полка с двумя батареями 6-орудийного состава.

При вчерашнем докладе моем государь заговорил о великом князе Николае Константиновиче – очевидно, под влиянием отца его, великого князя Константина Николаевича, который домогается восстановления репутации своего сына и возвращения ему прежнего служебного и общественного положения. [Возмутительное отсутствие всякого нравственного чувства и логики: можно ли так разыгрывать фарс, издеваясь над общественным мнением?]

Чему же надо верить? Если Николай Константинович признан психически больным, то может ли он пользоваться полной свободой, путешествовать, принимать депутации с хлебом-солью, осматривать заводы и т. д.? Такое умственное расстройство, какое может оправдывать кражи и всякого рода бесчестные поступки, не излечивается в несколько недель. Если ж болезнь его фиктивная, то как же вводить снова вора и негодяя во все права особ императорской фамилии?!

Хотя я поставил себе правилом сколь можно далее держаться от дел такого рода и остаюсь в стороне от всего, что совершается при дворе, однако же когда сам государь заговорил со мной о подобном щекотливом предмете, я не мог не высказать откровенно своего мнения о том, что слишком еще рано забыть случившееся с этим несчастным молодым человеком.

19 июля. Суббота. В среду, четверг и сегодня утром был в Красном Селе, а вчерашний день провел в городе по случаю заседания Особого присутствия по воинской повинности в Мраморном дворце. Сегодня вместо назначенных учений государь поднял ночью по тревоге все войска лагерного сбора и произвел общий односторонний маневр.

Пожары продолжаются; сгорел город Брянск, опасность угрожала тамошнему арсеналу.

26 июля. Суббота. Вся неделя прошла в беспрерывных передвижениях между Петергофом, Царским Селом и Петербургом. 22-го числа, в день именин императрицы и трех великих княгинь, происходил в Петергофе красивый бал на открытом воздухе, на берегу моря, у павильона Монплезир. В этот вечер императрица была почему-то более обыкновенного ко мне внимательна.

Среду, четверг и утро пятницы провел в Красном Селе и после корпусного учения (в пятницу), на котором присутствовали императрица и много дам, возвратился к обеду в Петербург. Сегодня ездил к докладу в Петергоф, завтра опять придется ехать туда же, по случаю дня рождения императрицы.

28 июля. Понедельник. Три дня сряду пришлось быть в Петергофе: вчера – по случаю дня рождения императрицы, а сегодня – для обычного доклада и по случаю приглашения к царскому обеду.

4 августа. Понедельник. Почти всю неделю провел в Гатчине и на маневрах. В огромном гатчинском замке собралось многочисленное общество: кроме особ императорской фамилии и придворной и военной свиты – много иностранных гостей и посторонних приглашенных. После утренних ратных зрелищ многочисленное общество собиралось к общему столу, а потом вторично – к вечернему чаю. Тут придумывались всякие развлечения и забавы: шарады, живые картины, танцы; два раза были балетные представления, на которые привозили генералов и офицеров из окрестностей, с разных биваков.

Присутствие большого числа иностранцев (французских офицеров – 6 или 7, румын – 5, итальянцев – 2, сербов – 2, не говоря уже о немцах) придавало обществу наружную пестроту, но не способствовало оживлению его; даже молодежь забавлялась как будто по приказанию.

Самые маневры шли не совсем удачно, по крайней мере с придворной точки зрения. Два раза вывозили императрицу и дам в экипажах, и оба раза им не удалось видеть войска. Противными сторонами начальствовали наследник цесаревич и великий князь Владимир Александрович; ни с той ни с другой стороны не было выказано искусства. Диспозиции ежедневно писались умно, но не исполнялись на деле: встречи противников выходили совершенно случайные, иногда довольно неудачные. Маневры наши, вообще, выходят более похожими на игру, чем на серьезное обучение войск. Неопытным офицерам они могут дать превратные понятия о военном деле. Сегодня маневры закончились у Красного Села, откуда все и разъехались немедленно по домам.

5 августа. Вторник. Председательствовал в Комитете министров. Заседание длилось до 6 часов, более всего спорили по двум представлениям Министерства путей сообщения: о передаче Либавской железной дороги обществу Ландварово-Роменской и о постройке Бакинской линии.

6 августа. Среда. Половину дня провел в Красном Селе, где справлялся полковой праздник лейб-гвардии Преображенского полка и Гвардейской артиллерии. После раннего обеда под большим шатром все разъехались, распростившись тут же с иностранными гостями.

7 августа. Четверг. Доклад в Царском Селе.

8 августа. Пятница. Ездил в Кронштадт с генерал-адъютантом Баранцовым и генерал-лейтенантом Зверевым. Осматривал форты и крепостную артиллерию, но стрельбу боевыми зарядами не было возможности производить по причине сильного ветра и волнения на рейде. Много сделано в Кронштадте в последние 15 лет как по инженерной части, так и по артиллерийской, но много еще остается доделать по обоим ведомствам.

Получена телеграмма о том, что, по случаю возмущения коканцев[58] против своего хана (Худояра), генерал Кауфман собирает отряд [и, кажется, военные действия неизбежны].

В Герцеговине народное восстание принимает серьезные размеры.

10 августа. Воскресенье. Ездил в Царское Село в неурочный день, по случаю представления императрице бывших камер-пажей, произведенных в офицеры, и вновь произведенных в камер-пажи. После представления был приглашен к царскому завтраку.

11 августа. Понедельник. Три дня сряду пришлось ездить в Царское Село. Сегодня во время доклада государь, читая вслух письмо, полученное им от великого князя Михаила Николаевича, сказал, что некоторые затронутые в письме вопросы намерен обсудить при личном свидании с его высочеством в Ливадии. После доклада я должен был остаться на весь день в Царском Селе, получив приглашение к царскому столу. За обедом императрица также спросила, когда я поеду в Крым; вероятно, государь слышал этот разговор и после обеда спросил о моих намерениях. Я воспользовался случаем, чтобы испросить разрешения ехать в Крым вслед за отъездом его величества в Москву. На вопрос государя, не желаю ли я доехать туда с его величеством, я, конечно, ответил выражением благодарности за такое предложение, причем напомнил, что с 1872 года не имел случая видеть армейские войска, бывшие на высочайших смотрах. Тогда государь предложил мне находиться при его величестве и на смотрах в Москве.

Телеграммы от генерала Кауфмана продолжают оставаться тревожными. Дела в Герцеговине также расстраивают государя; но сегодня ему приятно было узнать, что английский посол в Константинополе Элиот присоединился к послам русскому, германскому и австрийскому для совместного воздействия на турецкое правительство в видах умиротворения восставшего населения и вообще улучшения положения христиан в Европейской Турции.

16 августа. Суббота. Сегодня я остался после доклада в Царском Селе, ездил верхом с дочерью; обедал у Шторха в Павловске, в небольшом приятельском кружке. Возвратился домой только вечером и едва справился с накопившимися делами.

Из Симеиза наконец получил письма несколько успокоительные. Кажется, постройка пошла на лад благодаря вмешательству полковника Гемельмана.

18 августа. Понедельник. Москва. Вчера был полковой праздник лейб-гвардии Егерского полка. Обычный парад на сей раз ознаменовался особенным эпизодом. Государь торжественно вручил полку лоскут, уцелевший от старого знамени, утраченного 2-м батальоном лейб-егерского полка в несчастном деле 10 сентября 1828 года под Гасан-Ларом. Случайно этот лоскут отыскался после смерти одного из тогдашних офицеров Сабанина, который спас, сберег его на себе во время плена и потом хранил, как святыню, живя в глуши своей деревни. Государь воспользовался этим случайным открытием, чтобы восстановить знамя 2-го батальона с прежней надписью за 1812 год. Праздник получился оживленным, несмотря на дождливую погоду.

В 6 часов вечера я выехал из Петербурга в царском поезде, на который государь сел в Колпине. В Москву прибыли сегодня в 9½ часов утра.

Уже в вагоне облеклись мы в парадную форму, чтобы не опоздать к выходу, назначенному в 11 часов в Большом Кремлевском дворце. После обычного обхода соборов государь поехал на Ходынское поле, где был смотр всем собранным в лагере войскам. Смотр удался вполне, погода была очень хорошая, а после смотра всё начальство пригласили к обеду в Петровском дворце.

Чувствуя себя утомленным и не совсем здоровым, я остался дома, то есть в Петровском же дворце, пока государь и вся свита наслаждались балетом в Большом театре. Было у меня и дело. Утром перед приездом в Москву я имел довольно продолжительный доклад в вагоне и между прочим прочел государю телеграмму, полученную в Клину от генерала Кауфмана. Он извещал, что коканские толпы, вторгнувшиеся в наши пределы, везде понесли поражение и наши отряды гонят их к границе. К этому успокоительному известию Кауфман прибавляет, что последствием преследования должно стать окончательное занятие ханства Коканского, для чего он и просит дополнительные войска. Дело довольно серьезное – новое осложнение в нашей азиатской политике, новые против нас крики в Англии!

Государь принял это известие совершенно равнодушно, как ожидаемое, и, не колеблясь, разрешил готовить войска для отправления в Туркестанский край. Таким образом, в пять минут, без всяких рассуждений решился вопрос о присоединении к империи новой области – ханства Коканского.

Сообщив немедленно генералу Кауфману по телеграфу высочайшее разрешение, я счел, однако же, не лишним предварить его[59], что просимые им подкрепления могут подойти нескоро; что до лета будущего года ему придется изворачиваться имеющимися у него средствами и он должен иметь это в виду, решаясь на новое завоевание.

Нынешняя путевая свита государя гораздо симпатичнее мне, чем прежняя: вместо графа Адлерберга исполняет обязанности министра двора и гофмаршала граф Баранов (Эдуард Трофимович) – человек в высшей степени благородный, обходительный, достойный полного уважения; место интригана и честолюбца графа Шувалова занял Потапов – человек бесцветный, но не гоняющийся за влиянием и властью; затем – чиновники Главной квартиры и военно-походной канцелярии.

В Москве мы застали герцога Эдинбургского с его свитой (адмирал Попов, флигель-адъютант граф Ламсдорф и несколько англичан); он только что возвратился с Нижегородской ярмарки, где его чествовали свыше[60] меры. Англичане остались очень довольны приемом.

Москва пуста; кроме начальствующих лиц, нет никого из тузов. У меня также не нашлось близких знакомых, и потому приходится все пять дней пребывания здесь проводить исключительно в военной среде. Это будет продолжением красносельской лагерной жизни.

21 августа. Четверг. Три дня проведены в беспрерывном движении и суете. Во вторник было назначено учение кавалерии, но по случаю дождливой погоды отменено; к тому же в ночь получено по телеграфу известие о родах великой княгини Марии Павловны. По этому случаю было молебствие в дворцовой церкви Кремлевского дворца. После того я сделал несколько визитов и заехал в 3-ю военную гимназию, еще не совсем отстроенную и не доведенную до полного состава. После парадного обеда в Петровском дворце я опять ездил в город и провел вечер в Русском театре.

На другой день, в среду, погода разгулялась; государь произвел общее учение всем войскам, собранным в Ходынском лагере, и остался очень доволен. После учения я завтракал у государя, имел доклад и затем ездил в город на закладку Исторического музея, основание которому положено по инициативе генерал-адъютанта Зеленого; потом осматривал Архив Министерства иностранных дел, вновь устроенный с большими затеями директором его, бароном Бюллером. К обеду возвратился в Петровский дворец, а вечер вторично провел в Русском театре.

Сегодня утром стрельба в цель, завтрак в Петровском дворце, доклад у государя; затем отправился в город, побывал в Донском монастыре, чтобы взглянуть, как установлен памятник графу Павлу Дмитриевичу Киселеву; потом осматривал строящийся еще Храм Спасителя, был на парадном обеде у князя Долгорукова (генерал-губернатора), а вечер провел опять в театре. Таким образом, три вечера сряду я любовался превосходной здешней русской труппой. Наслаждение это для меня – редкость, в Петербурге мне не случается бывать в театре по целым годам.

23 августа. Суббота. Вчера после утреннего маневра и доклада объехал я некоторые из московских заведений военного ведомства; обедал у государя; в 8 часов вечера назначен выезд из Москвы.

26 августа. Вторник. Петербург. Приехал сюда в субботу утром, на другой день ездил в Царское, чтобы представиться императрице по случаю приезда и поздравить великого князя Владимира Александровича. Возвратился оттуда вместе с дочерью Лизаветой; обедали дома в маленьком кружке хороших приятелей.

Вчера, в понедельник, провел всё утро в военно-учебных заведениях, которые посещаю всегда с удовольствием.

Сегодня ездил в Царское по случаю доклада и годовщины коронации. Государь очень обрадован вчерашней телеграммой генерала Кауфмана о поражении, нанесенном им коканцам 22-го числа. Судя по телеграмме, дело необыкновенно удачное: неприятеля было будто бы до 30 тысяч, потеря его неисчислима, трофеями осталось 39 пушек и фальконетов, у нас же убитых всего 1 штаб-офицер и 5 нижних чинов. С трудом верится таким легким победам. Барон Жомини справедливо заметил, что подобные победы приносят вред войскам, которые при встрече с серьезным противником бывают озадачены непривычным отпором.

Государь слишком поддается обаянию таких успехов и спешит расточать награды, не дождавшись даже обстоятельного донесения о бывшем деле. Поспешность эта не раз вводила в ошибочную и несправедливую оценку оказанных заслуг. Но государю доставляет удовольствие награждать и оказывать милости, особенно за военные отличия.

30 августа. Суббота. Доклад в вагоне, на пути из Царского Села в Петербург. Затем обычное торжество в Александро-Невской лавре. [В четверг я счастливо избег серьезной опасности: приехав в Царское Село, едва я вошел в коляску и прежде чем сел, лошади дернули и я полетел из коляски головою вниз, ударился о мостовую лбом, одним коленом и кистью руки. К удивлению, не было других последствий, кроме ссадин, которые, конечно, не помешали мне немедленно явиться к государю с докладом.]

По возвращении домой принимал я кашгарского посланца Якуб-хана, приехавшего в Петербург через Константинополь. Этот азиатский дипломат показался мне человеком разумным, без того коварного и хитрого выражения, которое присуще большей части азиатцев.

9 сентября. Вторник. Симеиз. Вот опять я в своем тихом приюте, вдали от треволнений официальной и придворной жизни.

В самый день отъезда государя из Царского Села, 31 августа, совершилось с обычной торжественностью крещение новорожденного великого князя Александра Владимировича. Я возвратился в Петербург только в 3 часа пополудни, а в 6 часов вечера был уже на станции Николаевской железной дороги. От Колпина, куда прибыл государь, поезд тронулся в 7 часов; на другой день утром мы проехали через Москву, не останавливаясь, и к 2 часам пополудни были в Туле. Здесь сделали остановку. Государь быстро обошел оружейный завод, которому разрешил присвоить наименование «императорского».

С Тулы нас преследовала дождливая погода; 2 сентября, когда мы приехали в Конотоп и оттуда в экипажах в Батурин, всё время шел проливной дождь; пришлось отменить назначенный на тот день смотр собранной в лагере под Батурином 5-й пехотной дивизии с ее артиллерией. На другой день погода прояснилась, смотр состоялся совершенно удачно, и вслед за тем произведен небольшой маневр, а в 4 часа мы были уже опять в Конотопе на железной дороге.

В тот же день, 3 сентября, царский поезд прибыл в 10 часов вечера в Киев, где государь оставался три дня. Утреннее время проходило в смотрах, учениях и в объезде разных заведений; затем парадные обеды во дворце; вечера же заканчивались в опере, весьма удовлетворительной для провинциального города.

6-го числа вечером государь выехал из Киева, 7-го, в воскресенье, к 7 часам утра мы были уже в Одессе, на пароходе. После обычных встреч государь посетил собор, слушал обедню в институте, присутствовал при открытии нового городского сада, названного Александровским, и, наконец, произвел смотр собранным в лагере войскам. В 3 часа пароход снялся с якоря, и, после довольно спокойного плавания, мы были 8-го числа в 7 часов утра в Ялте.

В течение всей недели, проведенной в пути, не произошло ничего замечательного, кроме, разве, телеграфных известий, получаемых по нескольку раз в день от генерал-адъютанта Кауфмана о ходе дел в Кокане. На занятие Кокана нашими войсками уже последовало предварительное высочайшее соизволение, но сам Кауфман воздержался пока от такой меры; он предпочел возвести на Коканское ханство одного из сыновей прежнего хана Худояра. Тем не менее решено в подкрепление войскам Туркестанского округа сформировать новые два батальона и командировать четыре сотни оренбургских и уральских казаков.

Свиту государя в настоящую поездку составляют, кроме меня, генерал-адъютант Потапов, генерал-адъютант Посьет (в качестве министра путей сообщения), Амбургер как чиновник Министерства иностранных дел и лица постоянного путевого персонала: генерал-адъютант Рылеев, генерал-майор Воейков, Салтыков, доктор Карель, генерал-майор Вердер, прусский агент, и проч. Кроме того, присоединялись временно: в пределах Киевского округа – генерал-адъютант князь Дондуков-Корсаков (киевский генерал-губернатор), а на пароходе от Одессы до Ялты – генерал-адъютант Семека (командующий войсками Одесского округа). [Таким образом, общество наше было мало интересно.]

По приходе парохода в Ялту я просил у государя позволения отдохнуть среди своей семьи и получил отпуск на два месяца. Однако же прежде чем отправиться к семье, я должен был бóльшую часть дня сперва заезжать в парадной форме к великим князьям Михаилу Николаевичу и Константину Николаевичу, поселившимся в Ай-Тодоре и Орианде, а потом встречать на ялтинской пристани императрицу, прибывшую из Севастополя на пароходе «Эреклик». Только к 8 часам вечера добрался я до Симеиза.

Сегодня произведен мною общий осмотр нашего обзаведения. Работы в доме продолжаются по-прежнему довольно вяло, многое еще недоделано. К устройству сада только что приступили. К сожалению, недавние ливни и сильные ветры причинили много повреждений и на дорогах, и в саду, и даже в самом доме. В постройке выказались многие серьезные недостатки, требующие исправления.

Семью свою застал в тесном помещении, в нескольких маленьких комнатках верхнего этажа, однако же все-таки несколько удобнее прежнего, по крайней мере теперь уже не приходится ежедневно ездить обедать в Алупку.

9 октября. Четверг. Ровно месяц наслаждался я полным отдыхом в своей семье. День за днем протекали незаметно в прогулках, чтении, надзоре за постройками и другими работами. По временам фельдъегеря из Ливадии и Петербурга привозили бумаги, письма, газеты. Посещали нас соседи, которым приходилось отдавать визиты. Раза три ездил я в Ливадию, навещал приехавшую из-за границы старшую дочь мою, которая встревожила нас своим падением с лошади, оставившем по себе довольно серьезные следы.

Почти во всё время погода была холодная и дождливая. Несколько раз случались даже сильные ураганы; в горах, к общему удивлению, выпал снег. Впрочем, не у нас одних замечается в нынешнем году что-то ненормальное в природе; везде холода, ливни, во многих местностях большие наводнения.

С возвращением старшей моей дочери из-за границы, другая дочь, Ольга, осталась в Бадене с близкими нашими друзьями – Марией Николаевной Вельяминовой и молодой княжной Лидией Дмитриевной Вяземской, больной племянницей ее. Еще в прошлом месяце получил я от дочери письмо, в котором она просила, чтобы я приехал за нею и отвез назад в Россию. Тогда же приготовился я к поездке за границу. Теперь получаю известие, что дочь вместе с княгиней Вяземской и княжной Вельяминовой уже переехала в Ниццу, куда и приходится ехать теперь мне. Со мною едет и дочь Надежда, очень дружная с бедной больной княжной Лидией.

Сегодня покидаем мы свой безмятежный приют. Заеду еще раз в Ливадию проститься со старшей дочерью, переночую в Ялте, а завтра утром сядем на пароход.

13 октября. Понедельник. Вена. В пятницу, 10-го числа, переночевав в Ялте, отправился с дочерью Надеждой на пароходе «Михаил» в Одессу. Переход морем был сносный. В Одессе пробыли несколько часов, которые потратили на разные покупки и справки; в 9 часов вечера (11-го числа) выехали по железной дороге на Волочиск. Погода была скверная, а с переездом через границу нашли в Галиции настоящую зиму: всё кругом покрыто снегом; мы могли вообразить, что едем в окрестностях Петербурга, да не в октябре месяце, а в ноябре или декабре. Только с приближением к Вене увидели поля, свободные от лежавшего недавно снега; однако же и здесь дождь, слякоть, холодный ветер. Остановились на один день в гостинице «Hôtel Impérial». Завтра намерены осмотреть город и сделать кое-какие покупки.

21 октября. Вторник. Ницца. Пробыв в Вене весь день 14-го числа (вторник) и утро следующего дня, мы выехали в среду (15 октября) во втором часу пополудни по железной дороге через Зиммеринг в Венецию, куда прибыли 16-го в третьем часу дня. По всему пути преследовало нас ненастье; в Венеции же за несколько часов до нашего приезда город был наводнен морской водой, которая поднялась так высоко, что мы нашли еще лужи на мозаичном полу базилики Святого Марка. В пятницу погода поправилась, и мы любовались красотами Венеции, насколько было возможно в короткое время до отхода поезда в Милан.

Железные дороги в Италии не отличаются исправностью движения, каждый день испытывали мы невыгоды беспорядочной эксплуатации их: вместо 11 часов вечера приехали в Милан в 2 часа ночи, так что едва достучались в «Hôtel Cavour». В Милане пробыли весь день субботы, осмотрели кое-что из наиболее замечательного в городе и провели вечер у наших приятелей Прянишниковых.

В воскресенье, 19-го числа, выехали в 7 часов утра по дороге в Ниццу, через Геную. В этот день опять мы испытали неприятности неисправного движения на итальянских дорогах, а также неудобства таможенного устройства на французской границе. Поезд наш опоздал на 4 часа, в Ниццу прибыли около часа ночи и опять не достучались в гостинице («Hôtel de Nice»). Только тогда отворили нам дверь, когда дочь моя, услышав наши голоса, вскочила с постели и разбудила прислугу.

Свидание мое с дочерью после 7 месяцев разлуки было, конечно, большой радостью для нас обоих. Я нашел здоровье ее в удовлетворительном состоянии. Живет она в семье Вельяминовых и Вяземских как среди близких родственников. Грустно мне было увидеть бедную княжну Лидию Вяземскую, которая вынесла столько страданий, что сделалась более похожей на мертвеца, чем на молодую, красивую девушку, какой была несколько месяцев назад. С трогательной заботливостью ухаживают за больной тетка, брат и дядя. В течение целого дня вся семья только и занята больной.

2 ноября. Воскресенье. Прожив здесь ровно две недели, покидаю сегодня Ниццу. Обе дочери, Ольга и Надежда, остаются здесь в семействе Вяземских и Вельяминовых. Было бы рискованно для Ольги подвергаться перемене климата в теперешнее время года. Если б не грустная обстановка, среди которой я провел время в Ницце, можно сказать, у кровати умирающей, то двухнедельное пребывание в этой благословенной местности было бы для меня истинным наслаждением.

9 ноября. Воскресенье. Петербург. Вот я снова у себя дома. В одну неделю резкий переход: от температуры +22° в тени к полной зиме с −10° мороза, снегом, обледеневшей рекой, санями, шубами, от полного dolce far niente[61] к непрерывной и напряженной обязательной работе.

В Париже я пробыл двое суток; много ходил по городу, много видел знакомых и, усталый, выехал из Нового Вавилона в среду вечером; проехал Берлин не останавливаясь и вечером в субботу, то есть вчера, возвратился к своим пенатам. Сегодня же – уже был в Царском Селе, представился наследнику и цесаревне.

В Петербурге главный предмет разговора со вчерашнего дня – высылка Числовой – любовницы великого князя Николая Николаевича. Сам он вызван был внезапно в Ливадию, откуда ему велено ехать на Кавказ и там провести некоторое время, пока возлюбленная его будет удалена из Петербурга. Арбитральное это распоряжение признано необходимым для прекращения открытого скандала и предохранения великого князя от разорения. Сегодня был у меня генерал Трепов, который рассказал мне всю эту драму. Потапов, с которым я ехал в Царское Село, прислан сюда из Ливадии со словесным высочайшим повелением по этому делу.

Из Крыма получил сведения не совсем успокоительные относительно здоровья старшей дочери, которая до сих пор не может оправиться от ушиба при падении с лошади. Однако ж вечером получил я от государя следующий ответ на мою телеграмму, которой спрашивал высочайшего соизволения на вступление в должность: «Разрешаю вступить в должность. Радуюсь новым молодецким успехам Скобелева (в Кокане). Дочери твоей, благодаря Бога, лучше. Надеюсь воротиться 22-го утром».

22 ноября. Суббота. Две недели провел я спокойно, в служебных занятиях. 20-го числа приехали из Крыма сын и младшая дочь, а сегодня утром встречал на станции Николаевской железной дороги их величества и приехавшую с ними старшую мою дочь.

Немедленно по приезде государя я был приглашен к его величеству с докладом. Государь находился в хорошем расположении духа, выражал удовольствие по поводу последних военных действий в Кокане и довольно равнодушно выслушал мои доклады о некоторых не очень приятных случаях и вопросах. Между прочим я представил государю письма генерала Кауфмана, который, по совершенно расстроенному здоровью, настоятельно просит об увольнении его от должности. Государь согласился на эту просьбу, но отложил окончательное решение до ожидаемого приезда Кауфмана в Петербург. Немедленно же я телеграфировал генералу о дозволении прибыть сюда.

Сегодня было в Государственном совете довольно тяжелое заседание Соединенных департаментов по выработанному особой комиссией (под председательством статс-секретаря Сельского) проекту изменений в паспортных правилах. Дело это вызвало продолжительные прения, в которых и я принял участие, указав на многие слабые стороны проекта; меня поддержали многие члены, но заседание, длившееся до 5 часов, не привело к окончательному заключению. Положено продолжать прения в будущую субботу.

23 ноября. Воскресенье. Репетиция предстоящего парада георгиевских кавалеров в Михайловском манеже.

25 ноября. Вторник. Вчера была встреча на станции железной дороги прусского принца Карла (с принцессой Марией-Луизой-Александрой), а сегодня – австрийского эрцгерцога Альбрехта. Оба приехали как георгиевские кавалеры.

26 ноября. Среда. Празднование дня Святого Георгия совершилось с обычной торжественностью. За обедом государь и эрцгерцог провозглашали тосты и произносили речи в смысле дружественных отношений между тремя соседними империями. Невольно вспомнил я и сказал своей соседке за столом, что перед самой Крымской войной Наполеон III произнес пресловутую фразу: «L’empire c’est la paix»[62].

27 ноября. Четверг. После доклада у государя я заехал к государственному канцлеру, который только недавно возвратился из-за границы. Каждый год он дает себе отдых в продолжение почти 7 месяцев и возвращается к посту в конце ноября с обновленными силами. Такое продолжительное отсутствие казалось несколько странным в нынешнем году, при затруднительных политических обстоятельствах. Князь Горчаков во всё пребывание свое за границей не занимается делами. Говорят, он всё ожидает, чтобы его вызвали как спасителя, без помощи которого обойтись нельзя; но он ошибся и ныне, как ошибался в прежние годы при подобных же обстоятельствах: государю приятно показать, что он сам лично ведет дипломатические дела без помощи советников.

Так велось до сих пор лично государем и сложное дело по поводу восстания в турецких областях (Герцеговине и Боснии). При первом моем свидании с князем Горчаковым после продолжительного отсутствия его, разумеется, речь зашла прежде всего об этом деле. Я спросил мнение государственного канцлера о том, можно ли надеяться, что герцеговинские дела разрешатся без военного вмешательства других держав. Князь Горчаков, как и следовало ожидать, дал понять, что без него дело было несколько испорчено, но теперь, взяв его в свои руки, он надеется всё уладить и не довести до военного вмешательства.

Государственный канцлер с самодовольством говорил о своих беседах в Веве с Тьером и Деказом (французским министром иностранных дел, нарочно приезжавшим туда для свидания с князем Горчаковым), а потом в Берлине с Бисмарком. Я не догадался спросить, правда ли то, что рассказывают в городе: будто князь Горчаков, расставаясь с Бисмарком (который, как известно, иногда заявлял, что считает себя учеником князя Горчакова), отпустил такую остроту: «J'éspère que mon cher Raphaël n'oubliera pas son Peruggino»[63].

Сегодня был назначен большой парад войскам на Марсовом поле, но его отменили по случаю сильного мороза.

29 ноября. Суббота. Сегодня я не имел доклада по случаю охоты, на которую государь пригласил своих иностранных гостей. Соединенное присутствие департаментов Государственного совета имело вторичное заседание по делу о паспортной системе; сидели мы опять до пятого часа, но дело подвигается туго.

Получено из Харькова печальное известие о смерти генерал-адъютанта Карпова после тяжелой болезни. Карпов был один из немногих остающихся в живых товарищей моих по Гвардейскому генеральному штабу. Мы были дружны с ним и с его семьей более 30 лет, иногда живали вместе. В молодых летах он был преподавателем тактики, учил в разных учебных заведениях и в Академии Генерального штаба, давал уроки великим князьям, а в 60-х годах был назначен на место генерала Филипсона начальником Главного штаба на Кавказе. Впоследствии, принужденный оставить тот край, был членом Военного совета и, наконец, командующим войсками Харьковского округа. Это был прежде всего человек честный, правдивый, здравого ума. Грустно видеть, как мало-помалу сходят в могилу один за другим сверстники мои, с которыми связаны воспоминания молодых лет.

30 ноября. Воскресенье. При докладе государю перебирали разных кандидатов для замещения генерала Карпова в Харькове. Выбор государя остановился на графе Сумарокове-Эльстоне, давно жаждущем назначения.

Сегодня был большой парадный обед во дворце по поводу праздника в честь ордена Святого Андрея. Приглашены были андреевские кавалеры и иностранные гости.

2 декабря. Вторник. После доклада у государя я зашел к эрцгерцогу Альбрехту, желавшему видеться со мной. Едва мы разговорились о некоторых подробностях военного дела, как вошел наследник цесаревич, и я поспешил удалиться.

3 декабря. Среда. В 10 часов утра я представлял эрцгерцогу Альбрехту начальника и профессоров Академии Генерального штаба по случаю поднесения ему звания почетного члена Академии. Генерал-лейтенант Леонтьев прочел составленный на французском языке адрес, в котором вспоминалось о заслугах отца эрцгерцога Альбрехта – известного полководца эрцгерцога Карла, числившегося также почетным членом нашей прежней Военной академии. Эрцгерцог Альбрехт отвечал французской же речью и был очень любезен; в тот же день около 2 часов он сам посетил Академию и пробыл в ней более часа.

С эрцгерцогом Альбрехтом можно вести серьезный разговор обо всех предметах военного дела, но сегодня наша беседа несколько вышла из военной сферы и перешла на политику. Мы коснулись щекотливого вопроса о нынешнем восстании славян в Турции. Эрцгерцог выразил полную надежду на поддержание единства в действиях трех императорских кабинетов, а вместе с тем и на сохранение мира в Европе.

Вечером получил я телеграмму из Крыма с прискорбным известием о вчерашней страшной буре, которая сорвала с нашего дома почти всю крышу. Бедная жена должна быть крайне озабочена и огорчена. Невзгода эта может еще надолго задержать ее в Крыму.

7 декабря. Воскресенье. В пятницу, 5-го числа, мы простились с эрцгерцогом Альбрехтом, который уехал в Вену.

Вчера опять заседание Соединенных департаментов Государственного совета по делу о паспортах, и опять те же бесплодные споры, то же толчение воды. Не решаются прямо сказать, что проект, составленный государственным секретарем Сольским, никуда не годится. Однако ж когда я позволил себе выразить нечто близкое к этому, оказалось, что почти все были того же мнения.

Известия из Крыма успокоительны; приняты меры к исправлению повреждений в доме, но продолжаются жалобы на небывалый холод.

18 декабря. Четверг. Сегодня было заседание Совета министров для окончательного решения вопроса о направлении Сибирской железной дороги. Наш добродушный министр путей сообщения Посьет с помощью своего союзника Мельникова прилагал все усилия, чтобы защитить северное направление (от Ярославля на Вятку и Пермь), но в Совете никто не поддержал их; даже патриарх бывшего железнодорожного комитета граф Строганов, приглашенный в Совет как авторитет в таком деле, стал на сторону южной линии. После объяснений Рейтерна, Абазы, Валуева и моих государь объявил, что остается при прежнем своем мнении и утверждает окончательно южную линию. Решение это вызовет общее удовольствие в публике.

20 декабря. Суббота. Второй день празднуем юбилей – 50 лет, протекшие со времени назначения государя шефом лейб-гвардии Павловского полка. Вчера утром была сначала прибивка знамени, данного вновь сформированному 4-му батальону этого полка, причем государь обратился к собравшимся служащим и служившим в полку с прочувствованной речью; затем молебствие и парад в манеже, а потом большой обед в Зимнем дворце. Сегодня же государь посетил казармы Павловского полка, где приготовлен был обед нижним чинам, служащим и служившим в полку, а также завтрак для офицеров. Мы обошли все казармы при оглушительных криках «ура!», а затем за роскошным завтраком провозгласили обычные тосты. Само собой разумеется, были щедрые награды, в том числе назначение разом четырех флигель-адъютантов.

Торжества этого рода отнимают много времени от серьезного дела, они повторяются слишком часто и потому обратились в какую-то формальность. Несмотря на это, для войска они все-таки имеют свое значение – как средство, которым пользовались с давних времен наши государи и члены царской семьи для поддержания нравственной связи с войсками (конечно, преимущественно гвардейскими).

27 декабря. Суббота. Только на днях (24-го числа) приехала наконец из Крыма моя жена с одной из дочерей и племянницей. Они много натерпелись и в Крыму, и на пути от необычайных холодов, бурь и непогод.

В самое Рождество приехал из Варшавы фельдмаршал князь Барятинский. Как ни желал бы я избегнуть встречи[64] с ним, однако ж должен был соблюсти внешнее приличие и сегодня, после доклада, пошел в занимаемое им во дворце помещение с намерением расписаться в книге посетителей. Но попал я неудачно: фельдмаршал был у себя и принял меня. Встреча с ним для меня крайне тяжела, мне даже неприятно подавать руку человеку, который из каких-то своих личных затей не устыдился писать пасквили на того, кто был в продолжение нескольких лет его правой рукой[65]. К счастью, мы не были с глазу на глаз, я застал у него князя Горчакова, так что после нескольких минут общего разговора смог уйти без всяких объяснений. Для чего он приехал в Петербург – никто не знает. Не затевает ли опять какой-нибудь интриги?

29 декабря. Понедельник. Вчера был у нас в доме спектакль; молодежь забавлялась от души, и после представления затеяли экспромтом танцы, продолжавшиеся до трех часов ночи.

31 декабря. Среда. Вот и 1875 год канул в вечность. Завтра вступаем в новый год: каков он будет? Лучше или хуже прожитого? Вот обычные вопросы, которые задает себе каждый, переходя этот условный рубеж времени. Лично для меня истекший год не представляет ничего выдающегося; я не могу назвать его ни особенно благополучным, ни несчастливым. С одной стороны – продолжительная разлука с семьей, болезни дочерей, мелкие невзгоды хозяйственные; с другой же стороны – большее, чем в прежние два года, спокойствие душевное, что, конечно, имеет в жизни первостепенное значение.

1876 год

1 января. Четверг. По заведенному порядку, явился я сегодня к государю с громоздким багажом разных отчетов. Представляя краткий свой отчет за 1875 год, я доложил, что будущий, 1876 год начинается для Военного министерства при благоприятных в финансовом отношении условиях, потому что от предыдущих смет открылись значительные и совершенно неожиданные сбережения, позволяющие исполнить в наступившем году многие из предположенных мер для развития наших вооруженных сил, но подробный доклад по этому предмету будет представлен особо. Государь был явно доволен таким заявлением и вообще в последнее время был в отношении ко мне любезен и внимателен.

Объехав все дворцы с поздравлениями, то есть записав свое имя у всех швейцаров, я должен был еще поздравить юбиляра – князя Суворова, который сегодня празднует 50-летие службы. Я застал у него множество посетителей; небольшая зала его квартиры была набита битком; депутации от разных учреждений, обществ, городов одна за другой подносили ему адресы, и он с самодовольствием обнимался то с одним то с другим. Казалось, в самом деле чествуют мужа государственного, оказавшего важные услуги. Можно ли после того придавать серьезное значение всем подобным манифестациям в нашей официальной жизни?

4 января. Воскресенье. Опять военные торжества и церемонии, повод к тому – выдача нового знамени вновь сформированному 4-му батальону лейб-гвардии Финляндского полка. Вчера была прибивка знамени во дворце великого князя Константина Николаевича, шефа полка, а сегодня – освящение знамени с обычным по этому случаю молебствием и парадом в Манеже.

Новый год начался погребальными церемониями. Почти в одно время скончались граф Армфельд (министр – статс-секретарь Великого княжества Финляндского), генерал-адъютант Краббе и граф Модест Андреевич Корф. Первые два долго страдали, и смерти их ожидали ежедневно. Особенно для Краббе надобно было желать скорейшей кончины, потому что под конец жизни он впал в идиотическое состояние, едва узнавал людей, не мог произнести ни одного слова, а между тем по временам приходил в ярость и с последними остатками прежней силы вымещал свою злобу на прислуге и врачах. Напротив, граф Корф умер тихо, как будто заснул, от старческой слабости.

Эти два человека – Краббе и Корф – были две противоположности в нравственном отношении: один – топорный, малообразованный, другой – с высокой культурой и государственным умом; один – грубый до цинизма, шутник, сквернослов, другой – олицетворение деликатности, приличия в формах и речах. Краббе прикрывал свою хитрость и изворотливость постоянным юмором и паясничанием; никто не говорил с ним серьезно, а между тем он сумел забрать в свои руки всё морское ведомство, сделаться правой рукой генерал-адмирала Константина Николаевича и пользовался расположением всех членов императорской фамилии.

Граф Корф всю жизнь провел за кабинетной работой; много важных дел государственных прошло через его руки и по званию государственного секретаря, и по заведыванию II Отделением Собственной е. в. канцелярии, и по председательству в Департаменте законов; он был человек тонкий, обладал способностью хорошо говорить и писать; но, воспитываясь в школе Сперанского и Блудова в эпоху Николая I, барон Корф, как и все современные ему государственные люди, отличался ловкостью в ведении дела, прилаживанием к чужим взглядам и неустойчивостью собственных убеждений. До высших чинов и званий он оставался ловким чиновником и потому не пользовался тем уважением, которого заслуживал по своим способностям, образованию и уму.

[Никогда не забуду фразы, сказанной им раз в Государственном совете. Когда по какому-то делу, поступившему в Общее собрание через департамент законов, барон заметил, что председатель, великий князь Константин Николаевич, не одобряет заключения департамента и некоторые члены также говорят против него, то он спокойно встал и своим мягким голосом объявил: «Всё, что до сих пор я слышал, не убеждает меня… в необходимости остаться при моем мнении». Это отречение от своего мнения было высказано так плавно и спокойно, что многие из членов Совета, не имеющие привычки скоро схватывать смысл слышанных слов, не поняли настоящего значения высказанных Корфом слов и почти готовы были удивиться его гражданскому мужеству.]

5 января. Понедельник. Сегодня состоялось погребение графа Корфа в Александро-Невской лавре. Государь был утром на выносе из дома, а в лавру не приехал; от этого отпевание происходило без особенной торжественности; съехалось не много народу, и мне казалось, что тень государственного мужа, целую жизнь искавшего почестей, обижена невниманием к почившему. Даже товарищ графа Корфа по выпуску из лицея князь Горчаков не почтил покойника своим присутствием.

7 января. Среда. Каждый день что-нибудь заставляет терять время и отвлекает от дела. Вчера по случаю праздника Крещения бóльшая часть утра проведена во дворце; обычный выход на иордань обошелся благополучно благодаря довольно теплому времени (градуса 2 мороза). Сегодня же весь день был занят разными церемониальными обязанностями: утром погребение адмирала Краббе и поздравление князя Николая Сергеевича Голицына с 50-летним юбилеем, а вечером – свадьба молодого офицера гвардии Финляндского полка Иванова, пасынка моего брата Бориса.

Генерал-лейтенант князь Голицын[66] – почтенный, высоконравственный человек. Я знаю его с 1835 года, когда учился в Военной академии, он же был тогда адъюнкт-профессором по кафедре стратегии и военной истории и составлял по лекциям барона Медема записки, отличавшиеся сухостью и длиннотой.

По выходе моем из Академии я принимал некоторое время участие в составлении князем Голицыным полного курса военной истории, от древнейших времен до наших дней. На мою долю досталась Тридцатилетняя война; но я недолго оставался участником этой работы: уезжая на Кавказ, я предоставил подготовленную мною статью в полное распоряжение главного редактора и позабыл совсем о предпринятом составлении Курса военной истории; да и сам князь Голицын должен был покинуть эту пенелопину работу, получив место директора Училища правоведения.

Лет пять тому назад, то есть по прошествии более 30 лет после прекращения работы, князь Голицын задумал вернуться к ней и докончить ее единоличным трудом. Когда он заявил мне об этом намерении, признаюсь, я усомнился в осуществлении такого обширного предприятия. И что же? С тех пор он ежегодно печатает по нескольку томов, так что теперь уже появилось томов 8 или 9. Читать эту сухую компиляцию, конечно, невозможно; но труд добросовестный и по крайней мере может служить справочной книгой. Не могу не преклониться перед такой выдержкой и усидчивостью.

Сегодня, приехав к князю Николаю Сергеевичу с поздравлением, я с удовольствием припоминал ему давнопрошедшие времена и выражал с искренностью удивление мое его постоянству и терпению. Замечательно, что он с тех же времен не только не изменил своего образа жизни, но даже живет в той же самой квартире, в доме Анненской церкви. Это тип своего рода. Последние 10 или 12 лет он добросовестно исполнял обязанность председателя в учрежденной мною Комиссии для раздачи пособий отставным военнослужащим и семействам их.

9 января. Пятница. Бóльшую часть утра провел в клинике баронета Вилье, составляющей часть Медико-хирургической академии. Слушал лекции Красовского, Боткина и Корженевского, обходил их больных и присутствовал при операции Красовского над женщиной, у которой посредством прокола выпущено из живота громадное количество жидкости. Вильевская клиника выстроена уже при мне; это прекрасное лечебное заведение, устроенное со всеми удобствами и для больных, и для профессоров.

Перед обедом было у меня совещание с генерал-адъютантом Кауфманом, Крыжановским, графом Гейденом и генерал-лейтенантом Богуславским по делам туркестанским: о средствах к усилению войск в том крае ввиду необходимого занятия всего ханства Коканского. Последние известия оттуда подтверждают неизбежность этой меры, несмотря на всё сопротивление со стороны Министерства иностранных дел.

После совещания участвовавшие в нем остались у меня к обеду.

10 января. Суббота. Утром доклад, потом заседание Соединенных департаментов Государственного совета по делу о новом положении найма рабочих и прислуги. По всему видно, что дело это протянется долго и потребует немало заседаний. Решено собираться по два раза в неделю. Не знаю, откуда я возьму время. Мне не удалось устранить себя от этого дела, мало касающегося военного ведомства.

Вечером был приглашен к генералу Баранцову на бал, а после того ездил к новому турецкому послу Кабули-паше, у которого назначен был официальный прием. Я приехал, когда уже никого не было; вообще, говорят, съезд был не блестящий.

15 января. Четверг. Получена телеграмма из Ташкента о новом успехе наших войск против коканцев: генерал-майор Скобелев овладел Андижаном, где сосредоточились враждебные нам скопища кипчаков[67] Абдурахмана Автобачи. Судя по телеграмме, наши войска овладели городом без больших потерь; штурм был подготовлен продолжительным бомбардированием.

С этой телеграммой явился я к государю вместе с генералом Кауфманом. Пользуясь случаем, я доложил государю представление Кауфмана о необходимости окончательного занятия всего ханства Коканского и выработанное вместе с ним предположение о средствах к усилению войск Туркестанского края. Государь изъявил согласие на занятие Кокана предстоящей весной и поручил нам, мне и Кауфману, объявить об этом решении государственному канцлеру, который постоянно противился и противится всякому распространению наших владений в Азии. Меры к усилению войск также утверждены.

Я имел сегодня еще затруднительный доклад относительно военно-судной части, на которую повторяются по временам нападки со стороны строевых начальников, поддерживаемых в этом отношении молодыми великими князьями. Такие же нападки выдерживает и гражданское судебное ведомство; на военный суд жалуются с точки зрения мнимого нарушения дисциплины; из-за этого готовы поколебать все основания нового суда. При последнем моем докладе, во вторник, государь прочел мне письмо великого князя Михаила Николаевича, который пишет, что всё было бы на Кавказе благополучно и прекрасно, если б не военный суд, который навлек на себя неудовольствие августейшего главнокомандующего двумя своими решениями.

По этим-то двум делам я и должен был представить объяснения, а также еще по третьему делу, которое еще в 1874 году производилось в Петербурге над одним гвардейским солдатом и возбудило негодование наследника цесаревича и великого князя Владимира Александровича. Рассмотрев все эти три дела, я не нашел в них ничего неправильного или ошибочного и вынужден был в этом смысле объяснять всё государю, в присутствии обоих великих князей, которые вмешались в дело очень горячо и заставили также и меня погорячиться. Они не имеют ни малейшего знания о юридической постановке вопросов, хотя Владимир Александрович несколько лет заседал в Сенате. Государь скорее усваивает представляемые ему объяснения и, несмотря на свое предубеждение против нового военного суда, не настаивал на своем прежнем взгляде. Тем не менее все эти препирательства явно были ему неприятны.

Уже был 1-й час, когда мы с Кауфманом приехали к государственному канцлеру. По обыкновению своему, он принял нас любезно, с шуточками, даже без неудовольствия выслушал привезенное нами известие о решении государя относительно Кокана и, не слишком внимательно войдя в наши объяснения, предпочел прочесть вслух отправленную им на днях в Вену инструкцию нашему послу Новикову относительно турецких дел, в особенности же Черногории.

В час пополудни приехал я в Государственный совет, в заседание Соединенных департаментов по делу о найме рабочих. Заседание это имело особый характер: приглашены были в качестве экспертов некоторые из лиц, принимавших участие в разработке проекта под председательством Валуева. От них мы должны были выслушать объяснения по основным вопросам, постановленным в предшествующем заседании. В числе этих экспертов были: петербургский предводитель дворянства граф Андрей Павлович Шувалов, московский предводитель граф Бобринский, известный строитель мостов и заводчик инженер-полковник Струве, московский гласный Наумов и еще несколько других. Показания этих лиц были довольно интересны; почти все говорят складно и толково. Вообще, сегодняшнее заседание выходило из ряда обыкновенных сухих заседаний департаментов Государственного совета.

16 января. Пятница. Сегодня на Дворцовой площади был смотр большей части войск Петербургского гарнизона. После смотра все начальствующие лица были приглашены во дворец к завтраку.

Киевский генерал-губернатор князь Дондуков-Корсаков (который некогда был в числе коноводов враждебной мне партии) вошел ко мне крайне взволнованный, бросился мне на шею, рыдая и с трудом высказывая свое горе. Я был крайне удивлен такому патетическому состоянию его, пока не понял, в чем дело. Оказалось, старший сын его, которого он и жена его обожали, едва только произведенный в офицеры Кавалергардского полка, на 22 году, тайно женился на какой-то певице, десятью годами старее его, и вследствие того должен был выйти в отставку. Отец и мать в отчаянии, не хотят видеть сына, хотя и сознают, что он поступил как легкомысленный и слабохарактерный мальчишка, которого провела хитрая и ловкая женщина. Князь Дондуков приехал ко мне прямо от государя, у которого он просил помилования сыну за противозаконное вступление в брак на службе и определения его снова на службу в армию.

Тяжело было видеть огорченного отца; я обещал ему всё содействие, какое от меня зависит в этом щекотливом деле.

17 января. Суббота. В числе дел, о которых я докладывал сегодня государю, было проектированное особой комиссией положение о воинской повинности в Финляндии. Проект этой комиссии, состоявшей исключительно из одних финляндцев, прислан был на мое заключение. В заготовленном отзыве моем я должен сделать много замечаний и возражений, но в особенности восстать против общего направления этого проекта, создающего новую армию, совершенно независимую от центрального правительства империи и не имеющую ничего общего с Русской армией. Такой отзыв я не решился подписать, не удостоверившись в том, что смысл его согласен с взглядом государя. Он одобрил его безусловно и даже сказал, что сам не раз высказывал финляндцам те же самые мысли.

После доклада я поспешил навестить князя и княгиню Дондуковых, чтобы объявить им об окончательном разрешении государя определить снова на службу сына их, не ожидая истечения годичного срока, и не поднимать дела о противозаконной женитьбе.

Сегодня было опять заседание Соединенных департаментов Государственного совета по делу о найме рабочих, с участием тех же экспертов.

20 января. Вторник. Опять горячие прения в Комитете министров по поводу представленного государственным контролером во всеподданнейшем отчете обвинения Военного совета в неправильных решениях по одному пустому подрядному делу (в Виленском округе, в период 1867–1870 годов). Не в первый раз поставленный в необходимость отстаивать права Военного совета и опровергать универсальную компетентность Государственного контроля, я старался быть сколько можно хладнокровным и спокойным; однако ж не выдержал роли и, по мере того как говорил, чувствовал сам, что невольно горячусь и не достигаю своей цели. И нынешний контролер (Грейг), и прежний (Абаза), а также Рейтерн упорно отстаивали неограниченные права Государственного контроля во всё вмешиваться и быть судьей во всех делах и распоряжениях кого бы то ни было. Валуев попробовал вмешаться в прения в смысле примирительном. Кончилось тем, что дело, подавшее повод к этим прениям, было отложено до другого заседания.

Сегодня происходили похороны рижского генерал-губернатора князя Багратиона. Я не был на этой церемонии, так как имел доклад у государя, а потом следовало быть в Комитете. Во время доклада государь заговорил о князе Багратионе и сказал: «Теперь надобно подумать, кем заменить его». Я позволил себе отвечать на это: «Не изволите ли признать своевременным оставить место незамещенным?» Государь не согласился с этим мнением, которое уже не раз высказывал и министр внутренних дел Тимашев. Об этом была речь еще при назначении князя Багратиона (на смену Альбединского); тогда прежний Рижский военный округ был упразднен, и можно было рассчитывать, что такое распоряжение по военной части наведет на соответственную меру и по гражданскому управлению в Прибалтийском крае; но на представление Тимашева не последовало высочайшего согласия.

Как объяснить систематическое потворство стремлениям прибалтийских немцев к сепаратизму? Неужели объяснение это заключается в одном личном сочувствии немецкому элементу, властвующему до сих пор в финском крае, завоеванном русской кровью? Надобно сознаться, что немецкие бароны так называемого «Остзейского» края, чувствуя за собой опору германского императора, умеют хитрее и искуснее вести свои дела, чем польские иезуиты и паны, которым папа мало может оказать помощи.

Сегодня я обедал у герцога Георга Мекленбург-Стрелицкого; обед был парадный, в честь гостя его, старшего брата [Фридриха-Вильгельма-Карла], совершенно слепого. Хозяева очень любезны и хорошо кормят, но до крайности скучны.

22 января. Четверг. Государь был на охоте вместе с приехавшим новым гостем – великим герцогом Мекленбург-Шверинским. Поэтому я, вместо обычного доклада, потратил свободное утро на объезд военно-учебных заведений; но потом должен был снова сидеть в заседании Соединенных департаментов по делу о найме рабочих. Заседание это происходило без участия экспертов.

23 января. Пятница. Сегодня был второй высочайший смотр на Дворцовой площади тем войскам петербургским, которые не были на первом смотру в прошлую пятницу. Погода была теплая, около 0°. Присутствовали на смотру великий герцог Мекленбург-Шверинский и принц Александр Гессенский. Всё обошлось удачно, к концу смотра были внезапно вызваны по тревоге полки Кавалергардский и Конногвардейский.

В 6 часов был большой парадный обед в Зимнем дворце. Не знаю, с какой целью и в честь кого был этот обед. Ни иностранные принцы, ни королева Ольга Николаевна не присутствовали, а приглашены были послы, все министры и некоторые высшие сановники с их женами.

Тимашев с торжеством объявил мне, что ему удалось наконец убедить государя не замещать должности генерал-губернатора прибалтийских губерний. Известие это обрадовало и удивило меня. Немцы опять поднимут тревогу.

24 января. Суббота. Доклад сегодня был продолжительнее, чем обыкновенно, за пропуском четверга. Потом было опять заседание по вопросу о найме рабочих; мы должны были выслушивать многоречивых экспертов относительно введения рабочих книжек: одни доказывали необходимость обязательного введения этого документа, другие опровергали это мнение. В окончательном выводе оказалось разногласие только в практическом применении предположенной книжки.

27 января. Вторник. В воскресенье, после развода, было у меня совещание по вопросу об устройстве железнодорожной части в военное время. Вопрос этот уже несколько лет не подвигается вперед из-за того, что Главный штаб и инженерное ведомство препираются между собой, в чьем ведении должна быть эта часть, а в последнее время еще заявило притязание и ведомство путей сообщения. Так или иначе, приходилось рассечь узел: предложенная мною комбинация, кажется, удовлетворила все три стороны. [Железнодорожные батальоны будут в составе саперных бригад, и назначение их будет исключительно строительное; для эксплуатации железных дорог в военное время, в районе действий армии, будут формироваться в ведении инспектора военных сообщений особые команды, приготовление которых в мирное время будет возложено на попечение Главного штаба и непосредственно на состоящих при железных дорогах офицеров штаба. Ведомство же путей сообщения при мобилизации армии откомандирует требуемое число инженеров и техников в распоряжение инспектора военных сообщений, а кроме того, обязано будет устанавливать непосредственно от себя эксплуатацию железных дорог в тылу армии.] Разработка на постановленных основаниях подробного проекта распределена между Главным штабом, Главным инженерным управлением и Главным военно-кодификационным комитетом.

Сегодня после доклада я осматривал в здании Соляного городка некоторые из коллекций, предназначенных Военным министерством для филадельфийской выставки. Наше время можно назвать эпохой выставок; кроме универсальных, открываемых периодически то в одной стране, то в другой, устраиваются в течение года в разных пунктах специальные выставки. Так, в нынешнем году готовятся выставки: в Лондоне – педагогическая, в Брюсселе – санитарная, в Берне – выставка обуви! Наше Военное министерство не отстает от других и везде является экспонентом.

В Комитете министров происходило довольно продолжительное заседание: главными предметами прений были – представление министра внутренних дел об ограничении празднования юбилеев, размножившихся в последнее время до смешной мании, и представление министра путей сообщения по вопросу о концессии на Сумскую железную дорогу. Я ожидал возобновления препирательства моего с Грейгом по делу, оставшемуся нерешенным в предыдущем заседании, но об этом деле не было речи, может быть, вследствие вчерашнего моего разговора с Грейгом a parte в Государственном совете.

К обеду я был приглашен к их величествам.

29 января. Четверг. После доклада, продолжавшегося опять довольно долго (по случаю полученных генералом Кауфманом телеграмм о новых успехах Скобелева в Кокане), я осматривал в здании Главного артиллерийского управления предназначенные к отправлению на выставку предметы по артиллерийской части. Затем сидел опять в присутствии Соединенных департаментов Государственного совета. На этот раз по крайней мере пришли хоть к какому-то заключению: о значении, которое следует придать в новом законодательстве «рабочей книжке». В этом спорном вопросе пришли неожиданно к единогласному мнению: рабочая книжка необязательна ни для нанимателя, ни для работника, но книжке этой следует присвоить значение документа на случай возникновения каких-либо недоразумений или столкновений между двумя сторонами, так чтобы обе они находили выгодным для себя пользоваться таким документом. В чем именно должно выражаться это полезное для обеих сторон значение рабочей книжки – об этом речь впереди, и, вероятно, предстоит еще много долгих прений по этому вопросу.

Обедали у меня сегодня генерал Драгомиров, Константин Дмитриевич Кавелин и еще кое-кто.

Возвратившись домой перед обедом, я нашел у себя на столе знаки Мекленбургского ордена Вендской короны[68]. Потом узнал, что орден этот привезен генерал-адъютантом гроссгерцога Мекленбург-Шверинского Цюловым.

30 января. Пятница. Утро провел в клиническом госпитале и на лекциях Медико-хирургической академии. Потом ездил к гроссгерцогу Мекленбург-Шверинскому благодарить за оказанный мне знак внимания. Затем принимал доклады по разным частям министерства.

31 января. Суббота. Утром было торжество 50-летнего юбилея II Отделения Собственной е. в. канцелярии; впрочем, довольно скромное.

Вечером раут у австрийского посла барона Лангенау.

3 февраля. Вторник. Вчера был на балу у наследника цесаревича.

Получены довольно важные известия из Кокана: смуты и раздоры дошли до такого предела, что обе соперничающие партии оказались вынуждены сложить оружие перед русской силой. Предводитель кипчаков Абдурахман Автобачи сдался Скобелеву; претендент на ханство Фулат-бек бежал в горы, а шайка его разбита флигель-адъютантом ротмистром Меллером-Закомельским у подошвы Каратегенских гор. В то же время из Кокана пришло приглашение Насреддин-хану вступить снова на престол; но когда он подошел к Кокану, враждебная партия напала на него, так что он едва спасся. Депутации от разных городов просят о принятии ханства в подданство русского царя.

Генерал Кауфман приехал ко мне с этими известиями, и мы согласились между собой ныне же по телеграфу испросить высочайшего дозволения разрешить генералу Колпаковскому лично ехать в Кокан и объявить народу, что Белый Царь, снисходя к его просьбе и желая положить конец бедствиям, принимает его в свое подданство. Прежнее ханство Коканское присоединяется к Российской империи под названием области Ферганской (древнее название страны в верховьях Оксуса[69] – Фергана).

Государь одобрил наше предположение, и телеграмма вчера же отправлена к Колпаковскому. Министерство иностранных дел уже не возражает и само пришло к убеждению в неизбежности присоединения Кокана к империи. Но что скажут англичане? Уже и теперь английская пресса злобствует; надобно ожидать еще большего ожесточения.

Между тем общие дела политические запутываются. Сегодня при докладе государь говорил, что, несмотря на советы наши, сербский и черногорский князья вошли в соглашение между собой и отправили агентов в Грецию, чтобы заключить с нею оборонительный и наступательный союз. По-видимому, инсургенты не намерены слагать оружие, и с весною может вспыхнуть война на всем Балканском полуострове. Русское правительство заявило обоим князьям, что все последствия падут на их ответственность и они могут не рассчитывать на помощь России.

При таком обороте дела, угрожающем весьма серьезными осложнениями, я спросил государя, не полагает ли его величество нужным приступить к каким-нибудь предварительным приготовлениям по военной части. Государь положительно выразил, что не видит никакой надобности, прибавив, что уже и без всяких с нашей стороны приготовлений не перестают распускать слухи о том, будто мы вооружаемся.

Сегодня в Комитете министров опять было горячее заседание, продолжавшееся до шести часов. Вопрос о добавочном отпуске сумм из облигационного капитала на Лозово-Севастопольскую дорогу возбудил довольно оживленное и резкое препирательство между Посьетом и Грейгом. На этот раз министр финансов изменил своему союзнику, приняв сторону министра путей сообщения. Под конец же заседания назначено было обсуждение внесенного мною, по особому высочайшему повелению, вопроса о том, выгодны ли для заготовления провианта долгосрочные поставки, подобные, например, 9-летней операции петербургской (1867–1876 годов). Вопрос этот возбужден мною вследствие ежегодно повторяющихся в отчетах Государственного контроля нападок на эту операцию. Ввиду близкого истечения срока заключенного контракта необходимо разъяснить положительно, кто ошибается: Военное министерство или Государственный контроль.

По моей просьбе в заседание был приглашен главный интендант генерал-адъютант Кауфман (Михаил Петрович). Прения продолжались более двух часов; Грейг, как всегда, был беззастенчив до нахальства. Разъяснения, данные Кауфманом дельно и спокойно, не укротили ярого судью всех министров. На сей раз даже оба союзника – Рейтерн и Абаза – не поддержали его и высказались в смысле умеренном и примирительном. В том же смысле говорил и Валуев; совершенно в пользу Военного министерства заявили мнения Тимашев, Потапов и принц Ольденбургский.

На беду, когда уже почти приходили к соглашению, вдруг сам председатель Игнатьев поднимает голос против Военного министерства. Он прямо напоминает, что уже много лет назад, председательствуя в комиссии, разбиравшей по высочайшему повелению годичные отчеты Военного министерства, он являлся противником новой системы долгосрочных поставок, но тогда мнение его не было уважено. Вследствие того теперь он предлагает поместить в журнале что-то вроде порицания долгосрочности всяких поставок.

Услышав это, Грейг, который совсем было утих, опять заартачился, и буря едва не возобновилась; но час был уже поздний, решили составить журнал в смысле большинства, к которому и я охотно присоединился, с тем, однако же, чтобы председатель и Грейг имели возможность, смотря по тому, как будет редактировано мнение большинства, согласиться с ним или высказать в журнале свои отдельные мнения. Таким образом, надобно ожидать, что будущее заседание Комитета начнется с тех же желчных и раздражительных прений, которыми закончилось нынешнее.

Сколько времени и сил тратится на подобную бесполезную борьбу в самой среде министров!

5 февраля. Четверг. Состояние великой княгини Марии Николаевны возбуждает опасения; государь и императрица вчера были у нее поздно вечером, она едва узнала их. Приехав сегодня во дворец, я узнал, что назначенный на завтрашний день большой бал во дворце отменен.

Перед докладом я был у государственного канцлера, который болен, не выезжает и желал со мною видеться, чтобы условиться по некоторым вопросам, касающимся как турецких дел, так и среднеазиатских. Порта с покорностью приняла ноту, предъявленную ей тремя императорскими кабинетами и поддержанную прочими государствами; но теперь задача – склонить самих инсургентов к прекращению военных действий и привести в исполнение требуемые Европой от Турции реформы в восставших областях. Об этом идет теперь дипломатическая переписка. С другой стороны, получены из Лондона депеши графа Шувалова, возбуждающего некоторые новые вопросы по поводу назначения Лито генерал-губернатором Индии.

По тому и другому предмету я доложил государю соображения государственного канцлера и, получив одобрение его величества, заехал опять к князю Горчакову, чтобы передать ему слова государя.

Сегодня было опять заседание в Государственном совете по делу о найме рабочих. Дело подвигается медленно, каждая статья проекта подает повод к бесконечным прениям.

8 февраля. Воскресенье. Вчера после доклада присутствовал в Николаевском кавалерийском училище на просмотре сочинений юнкеров по темам из военной истории и тактики; при этом находился капитан Клепш, австрийский второй агент. Потом был в заседании Государственного совета; дело о рабочих тянется невыносимо тяжело.

Сегодня утром осматривал в Интендантском музее вещи, отправляемые на филадельфийскую выставку. Обычный воскресный развод был отменен по тому случаю, что государь и императрица немедленно после обедни поехали к великой княгине Марии Николаевне; говорят, она приобщалась (уже вторично).

9 февраля. Понедельник. В прошедшую ночь скончалась великая княгиня Мария Николаевна после продолжительной и мучительной болезни. Эта женщина совершенно выделялась из той среды, в которой родилась и выросла: страстная и своеобычная натура ее не могла подчиниться условному, стесняющему, лишенному внутреннего содержания формализму дворцовой жизни и царской семьи. Еще в царствование отца своего, несмотря на тогдашнюю суровую дисциплину, она одна решилась сбросить с себя путы, увлеклась любовными своими наклонностями и вышла замуж за графа Григория Строганова. С тех пор великая княгиня держала себя почти как обыкновенная смертная; тон ее, речи, обращение были крайне развязны и бесцеремонны; жила она большей частью за границей, позволяла себе разные эксцентричности; только профиль ее напоминал, что она дочь императора Николая. В молодости она была красива, но и тогда этот профиль придавал ее облику некоторую жесткость и строгость.

В последние годы она вдруг сильно опустилась и так исхудала, что трудно было узнать ее. Муж ее, граф Григорий Строганов – личность весьма типичная: в молодости он был красавец, всегда добрый малый и кутила. Несмотря на свою связь с царской семьей, он всегда держал себя чрезвычайно просто, без принуждения и остается до сих пор прежним добрым малым и кутилой.

Утром, во время моего обычного (по понедельникам) приема в канцелярии Военного министерства, дали мне знать, что в час пополудни назначена панихида во дворце великой княгини Марии Николаевны у Синего моста, а заседание Государственного совета начнется только в 2 часа. Едва поспел я на панихиду; по окончании же ее поехал в Государственный совет, где пришлось немного поспорить по делу об улучшении положения врачей, служащих в разных ведомствах, преимущественно в военном и по Министерству внутренних дел. К сожалению, дело это не получило окончательного разрешения; пришлось ограничиться полумерой и обещаниями на будущее, более благоприятное время. Авось когда-нибудь и наступит то время, когда министр финансов, государственный контролер и другие влиятельные члены правительства будут шире понимать интересы государственные.

10 февраля. Вторник. После доклада был в Инженерном замке, где показывали мне вещи, предназначенные к отправлению на филадельфийскую выставку по инженерной части. Кстати обошел Инженерную академию и училище. Затем был на панихиде по великой княгине Марии Николаевне, а потом в заседаниях трех комитетов, происходивших один за другим – Комитете министров, Кавказском и Польском.

В Комитете министров между прочим читался журнал прошлого заседания по делу о долгосрочных поставках. Грейг опять покушался вставлять свои наглые нападки против Военного министерства; но так как никто не поддерживал его и общее настроение в Комитете было примирительное, то строгий цензор укротился и отказался от всех своих претензий. Заключение Комитета вышло более в пользу Военного министерства, хотя и с разными оговорками: существенно важно то, что Комитетом признаны некоторые преимущества и выгоды за подрядами, заключаемыми на несколько лет, наперекор государственному контролеру, который в своих всеподданнейших отчетах не переставал заявлять о мнимых убытках, наносимых казне долгосрочной провиантской операцией в Петербурге. Контролер до конца продолжал настаивать, что ежегодные поставки выгоднее, однако ж решил подписать журнал, составленный в противоположном смысле.

12 февраля. Четверг. Доклад обыкновенным порядком, а потом процессия перевозки в крепость тела покойной великой княгини Марии Николаевны. Погода теплая, градуса два мороза. Государь сел верхом в 12½ часов у Зимнего дворца, откуда мы проехали галопом по фронту войск, расставленных шпалерами до дворца покойной великой княгини. Около часа пополудни шествие тронулось по обычному церемониалу, а в 2 часа тело было уже внесено в Петропавловский собор (в крепости).

13 февраля. Пятница. Погребение великой княгини Марии Николаевны происходило с обычным обрядом в соборе Святых Петра и Павла.

14 февраля. Суббота. Получено по телеграфу известие из Ниццы о кончине княжны Вяземской. Бедняжка много настрадалась, и для нее смерть была избавлением от мучительной болезни; но окружавшие и сердечно любившие ее будут в отчаянии, в том числе и дочери мои, особенно же Надя, которая была с нею очень дружна. Теперь тревожит нас вопрос – как устроить Ольгу и Надю, которые с отъездом Вяземских и Вельяминовых останутся в Ницце совершенно одни.

16 февраля. Понедельник. Вместо общего собрания Государственного совета назначено было заседание Соединенных департаментов опять по делу о найме рабочих. На этот раз заседание заключалось в том, что разыграна была пьеса, заранее сочиненная в домашнем совещании у великого князя Константина Николаевича: убедившись в невозможности продолжения споров по каждому пункту объемистого проекта, великий князь вместе с князем Урусовым и некоторыми другими членами Соединенных департаментов уговорили Валуева и Тимашева отказаться от дальнейшего рассмотрения проекта в настоящем его виде и передать в канцелярию Государственного совета для извлечения из него некоторых только основных статей, подлежащих утверждению в законодательном порядке; а разработку всей прочей мелочной регламентации предоставить подлежащим министерствам.

Такой оборот дела, конечно, не мог быть приятен для самолюбия Валуева, неприятен был также и Тимашеву и даже составителю первоначального проекта П. Н. Игнатьеву. Тем не менее они должны были покориться необходимости и, как говорят французы: faire bonne mine а mauvais jeu[70]. Притом же представление было разыграно в таких ловких формах, с такими заранее условленными речами, что не было и предлога обижаться. И всё же мы назвали нынешнее заседание похоронами проекта, похоронами с церемонией и почестями.

Из Ниццы получена телеграмма, несколько успокоившая нас относительно положения моих дочерей: Мария Николаевна Вельяминова решилась там остаться на 2 месяца ради своего брата, страдающего легкими. Таким образом, нам уже нечего заботиться о том, с кем останутся Ольга и Надя.

19 февраля. Четверг. Во вторник, на 9-й день по смерти великой княгини Марии Николаевны, отслужена была по ней панихида в Петропавловском соборе. Прямо из крепости отправился я в Комитет министров, где происходило опять очень продолжительное заседание.

Сегодня после доклада остался я во дворце, выстоял обедню и молебствие. 19 февраля будет надолго великим днем в памяти русского народа[71]. Но государь обыкновенно в этот день неохотно принимает поздравления, а сегодня в особенности он показался мне сумрачным и грустным. Впрочем, он в таком настроении уже несколько дней. Все замечают сильную перемену в его лице, он как будто разом постарел на несколько лет. Напротив, императрица, несмотря на недавнюю еще простуду, имеет вид более оживленный и здоровый, чем привыкли мы видеть.

Сегодня при докладе моем окончательно последовало высочайшее повеление о присоединении к империи бывшего ханства Коканского под именем области Ферганской. Губернатором назначен генерал-майор Скобелев, завоевавший с ничтожными силами эту новую территорию.

22 февраля. Воскресенье. Обычный наш воскресный вечер принял сегодня необычную форму: молодежь моя давала представление, в котором отличались Василий Евдокимович Давыдов (полковник, состоящий при начальнике Главного штаба), Александра Петровна Арапова, Павел Николаевич Попов, маленькая Алека Гейден, племянница моя Паша Милютина, брат ее Юрий и сын мой. Гости разъехались далеко за полночь.

23 февраля. Понедельник. В Особом присутствии Государственного совета по воинской повинности рассматривался проект положения об ополчении; окончательные заключения отложены до получения письменного отзыва от министра финансов.

Обедал в Зимнем дворце.

25 февраля. Среда. Вчера в Комитете министров; окончательно решена железная дорога от станции Ворожбы (Курско-Киевской дороги) до Мерефы (Азовской дороги) через Сумы.

Обед у принца Петра Георгиевича Ольденбургского.

26 февраля. Четверг. После доклада был с поздравлением в Аничковом дворце по случаю дня рождения наследника цесаревича.

27 февраля. Пятница. Совещание у министра финансов Рейтерна касательно результатов экспедиции полковника Сосновского, который был командирован для исследования торгового пути из северо-западных областей Китая к границам Семипалатинской области. Сосновский прошел по этому пути с доктором Пясецким и заключил в Лан-Чеу[72] с китайским генерал-губернатором договор, на основании которого обязался доставить для его армии известное количество продовольствия по баснословно высокой цене. Нам предстояло обсудить значение этой спекуляции и сообразить, можно ли извлечь из нее пользу для установления на будущее время постоянных торговых сношений с этой частью Китая. В совещании участвовали, кроме Рейтерна и меня, Гирс (товарищ министра иностранных дел), Казнаков (генерал-губернатор Западной Сибири), граф Гейден, Бутовский и Ермаков.

28 февраля. Суббота. При докладе моем государь заговорил о теперешнем положении дел в Герцеговине и Боснии и прочел телеграмму, полученную из Вены от нашего посла Новикова, о том, в каком смысле Андраши дал поручение генералу Родичу к князю Черногорскому Николаю. Телеграмма эта возбуждает некоторые темные опасения насчет политики Австрии: не хочет ли она опять разыграть двуличную роль. В таком смысле пишет и наш посол Игнатьев из Константинополя.

Государь, как мне показалось, не так спокойно смотрит на эти дела, как прежде. Очевидно, нота Андраши, поддержанная почти всеми европейскими кабинетами, и вынужденная уступчивость Порты не поведут к спокойному разрешению турецкого вопроса. Инсургенты не верят никаким обещаниям турок, да и не могут удовольствоваться никакой полюбовной сделкой со своими исконными притеснителями. Со своей стороны и турки, даже при самом искреннем желании примирения, не могут исполнить своих обещаний. Уладить запутанные дела Турции невозможно одной лишь доброй волей султана и его министров. Тут в основе лежат такие затруднения, присущие самому организму мусульманской державы, которых нет возможности преодолеть иначе, как полным государственным и социальным переворотом. Надобно рассечь мечом гордиев узел.

С этими размышлениями поехал я после доклада к князю Горчакову, который заболел и не мог приехать во дворец с докладом. Однако ж я нашел государственного канцлера на ногах, в кабинете, в длиннополом сюртуке его и туфлях. По обычаю своему, он ходил по комнате и что-то диктовал Амбургеру. После первых же слов канцлер выложил предо мной свою последнюю переписку с Игнатьевым и Новиковым. Заметно, что и князь Горчаков начинает смотреть на теперешнее положение дел с меньшей самоуверенностью, чем прежде. Да чего же и мог он ожидать от одного «дипломатического давления» на Порту? Разве можно было рассчитывать на магическое действие султанского ираде[73]?

Государственный канцлер уже понимает, что европейской дипломатии не удастся удержать Сербию, Черногорию, а быть может, и Румынию от явного вмешательства в борьбу. Если весной все славянские области Турции возьмутся за оружие, то наш канцлер полагал бы оставить обе стороны на произвол судьбы: пусть оружие решит, которая сторона одолеет, а которая погибнет. Чтобы эта местная борьба не превратилась в общую европейскую войну, нужно только удержать от всякого вмешательства Австрию. Князь Горчаков ссылается на какой-то «безмолвный» уговор свой с Андраши (convention tacite[74]); но что может значить подобная загадочная сделка, когда и формальные, самые торжественные договоры не обеспечивают точного исполнения.

В заседании Соединенных департаментов Государственного совета снова рассматривалось предположение Министерства внутренних дел об образовании новой губернии – Таганрогской. В марте прошлого года по этому же делу случились разногласия: я был в меньшинстве, с 6 другими членами, против большинства из 15 голосов, поданных тогда в пользу учреждения этой безобразной губернии. Так как мысль о включении в новую губернию Миусского округа Донской области была уже признана окончательно устраненной, то в новом проекте Таганрогской губернии вышла еще бóльшая, чем ныне, чересполосица. Присоединяемые к Ростовскому уезду три других уезда Екатеринославской губернии – Мариупольский, Бахмутский и Славяносербский – были бы отрезаны казачьими землями от предполагаемого губернского города.

Я решил сегодня восстать сильнее прежнего против этого нелепого проекта: первым поднял голос и с радостью увидел, что многие из членов прежнего большинства объявили тут же, что отступают от своего мнения. Защита проекта Тимашевым была крайне слаба, в моем же смысле говорили барон Николаи и Грейг, и кончилось тем, что все единогласно забраковали проект.

Положено новой губернии не учреждать, а предоставить министру внутренних дел придумать другие меры для устранения местных неудобств, встречаемых в Ростове-на-Дону и в Таганроге от чересполосного географического положения этого оторванного от Екатеринославской губернии уезда.

Сегодня приехала в Петербург великая княгиня Мария Александровна со своим супругом герцогом Альфредом Эдинбургским.

2 марта. Вторник. После доклада заехал к государственному канцлеру, который всё еще не выезжает из дому по болезни. Дела герцеговинские запутываются. Из секретных телеграмм, получаемых от консулов в Белграде и Цетинье, от послов в Константинополе и Вене, можно предположить, что затевается какой-то закулисный план, а наши братья-славяне нас морочат. Сербия с Черногорией ведут тайные переговоры о войне против турок. Намерения Венского кабинета также не совсем ясны. Можно опасаться, что с весной разыграется кровавая драма и наше положение в отношении славян будет самое фальшивое.

В Комитете министров сегодня в присутствии великого князя Константина Николаевича обсуждался вопрос о том, на каких основаниях продолжать правительственную субсидию «Русскому обществу пароходства и торговли на Черном море» по истечении в будущем году 20-летнего срока договора. Вопрос этот давно уже составляет предмет горячей журнальной полемики. Общественное мнение сильно раздражено против Общества, которое злоупотребляет своим привилегированным положением как самый бесцеремонный монополист. Однако ж надобно было ожидать, что в Комитете министров Общество найдет сильную поддержку. Всем известно, что в числе его акционеров есть высокопоставленные особы, начиная с самого великого князя Константина Николаевича. Так и оказалось.

Долго и горячо рассуждали и препирались, но в результате вышло, что Обществу и на будущее время сохранена почтенная субсидия в форме помильной платы за дальние рейсы. Нам удалось выторговать только незначительные изменения в проекте, составленном особой комиссией под председательством Грейга: ввести несколько обязательных для Общества рейсов из Севастополя, чтобы хотя сколько-нибудь поддержать этот воскресающий город, и постановить некоторые условия, чтобы хоть сколько-нибудь ограничить произвол управления Общества.

6 марта. Суббота. Сегодня был у меня датский генерал Raasloff, бывший военным министром, а теперь возвратившийся в Европу из Японии и Китая, куда был послан датским правительством для приведения в лучшее положение телеграфного сообщения, устроенного Датским обществом через всю Россию и Сибирь до японских и китайских портов. Генерал Рааслоф – человек умный и энергичный.

На этой неделе (3-го числа) сын мой отправился за границу, куда командирован для изучения паровозов, двигающихся без рельсов (routières) и, как кажется, весьма пригодных для военных целей. В Италии уже решено ввести их в употребление в обширном размере.

9 марта. Вторник. Доклад мой вместо вторника был вчера, по случаю поездки сегодня государя на охоту. После доклада присутствовал я в Военно-топографическом училище на экзамене, а потом в Государственном совете. После общего собрания было заседание Особого присутствия по воинской повинности. Пришлось мне поспорить по делу о выкупе квитанций[75], однако ж решено противно моему мнению.

Сегодня было опять бурное заседание в Комитете министров. Из-за журнала о прошлом заседании по делу Общества я был выведен из спокойного состояния систематическим устранением любого предложения, которое имеет в виду интересы военного ведомства. У некоторых из наших государственных мужей вошло в привычку подниматься на дыбы, лишь только касается дело военных надобностей; c’est un parti pris[76]. К числу их в особенности принадлежат Рейтерн и Грейг. По поводу сделанного мною замечания о необходимости выговорить, чтобы войска перевозились по уменьшенному тарифу, Рейтерн позволил себе отвечать таким тоном, что я вспылил и потребовал в случае отказа со стороны Комитета занести мое особое мнение в журнал.

Эта стычка стала только прелюдией к другой, более продолжительной баталии по делу о виленской провиантской поставке 1868–1870 годов, по которому состоялось уже в одном из прежних заседаний Комитета министров, несколько недель тому назад, весьма горячее объяснение между мною и Грейгом. Я надеялся, что доставленные мною в Комитет обстоятельные разъяснения по этому делу укротят нападки государственного контролера на решения Военного совета; однако ж надежда моя не сбылась: Грейг по-прежнему доказывал правильность нападок и, несмотря на общее согласительное настроение Комитета, упорствовал в обвинении Военного совета в неправильных решениях, имевших будто бы последствием ущерб казны.

Председатель наш на сей раз склонял суждения Комитета в пользу Военного министерства и затронул вопрос о компетентности Комитета министров в делах, окончательное решение которых предоставлено Военному совету. Кончились прения составлением заключения в такой неопределенной редакции, которая казалась совершенно безобидной для той и другой стороны.

10 марта. Среда. Большой парадный обед во дворце по случаю дня рождения германского императора. В первый раз явился в своей роли новый посол генерал Швейниц, заместивший недавно принца Рейсса. Лет шесть тому назад Швейниц был здесь прусским военным агентом; тогда он был в чине полковника, держал себя скромно и более походил на школьного учителя, чем на дипломата. И действительно, начал он свою службу учителем; это человек весьма образованный, даже ученый; никому тогда не могло прийти в голову, что он будет послом.

С поста военного агента в Петербурге он сначала был назначен послом в Вену; здесь он выказал свои дипломатические способности и, как говорят, обнаружил в некоторых случаях не совсем дружественное расположение к России, где столько лет пользовался радушным гостеприимством. В начале текущего года принц Рейсс женился на одной из принцесс Саксен-Веймарского дома, родственного с нашим императорским домом, вследствие чего признано было неудобным оставить его послом в Петербурге. И вот перевели его в Вену, а на место его в Петербург – Швейница. Последний заметно постарел и изменился с тех пор, как оставил Петербург.

11 марта. Четверг. Вчера после обеда во дворце принц Петр Георгиевич Ольденбургский сказал мне, что имеет надобность переговорить со мною о каком-то серьезном деле; я обещал приехать к нему сегодня в пятом часу, недоумевая, какой может быть предмет нашего разговора. Полагал, что он возобновит прерванные переговоры о подчинении ему наших женских медицинских курсов. Вышло не то: он завел речь о давнишнем предмете своей мании – о вечном мире и необходимости разоружения Европы, о том, что государь должен при настоящих обстоятельствах взять на себя великую роль примирителя, а для этого немедленно собрать в Петербурге конгресс. Всё это говорилось до такой степени нескладно, несвязно, перепутывалось самыми нелепыми суждениями о посторонних предметах, чтением собственных сочинений и даже своей эпитафии, что можно было усомниться в нормальном состоянии его рассудка. С полчаса продолжался этот бред больного мозга; я молчал всё время и вышел от него с таким чувством, какое выносишь из больницы умалишенных.

12 марта. Пятница. В Большой церкви Зимнего дворца отслужена в присутствии государя панихида по умершем генерал-адъютанте Витовтове, который пользовался особой милостью государя как потому, что 14 декабря 1825 года командовал гвардейским саперным батальоном, с которым явился одним из первых на защиту дворца и царской фамилии, так и потому, что был начальником штаба гвардейского корпуса, когда нынешний государь был корпусным командиром. Витовтов был человек малообразованный, но добрый, честный и здравого ума. Он уже многие годы сошел со сцены и жил в Москве, в постоянных страданиях от водяной.

15 марта. Понедельник. Сегодня я имел доклад у государя вместо завтрашнего дня. Это не помешало обычному моему приему в канцелярии Военного министерства. Затем было заседание в Государственном совете, весьма короткое, а после него – совещание по амурским делам, под председательством великого князя Константина Николаевича. Совещание это продолжалось до пятого часа; долго не могли сойтись во мнениях, но спор велся в пределах приличия и без раздражения.

Признаюсь, я готовился к более горячим прениям, зная по прежним совещаниям, как великий князь мечтает о том, чтобы всю приморскую полосу по берегам Восточного океана[77] подчинить исключительно морскому начальству, изъяв из ведения восточно-сибирского генерал-губернатора. Я был постоянным противником этой комбинации, не обещающей ничего хорошего для благосостояния и развития края. Притом же я убежден, что в подобной отдаленной окраине невозможно оставить рядом два независимых друг от друга начальства: одного – в приморской полосе, подчиненного непосредственно Морскому министерству, другого – в Благовещенске, подчиненного иркутскому генерал-губернатору. Нахожу непрактичными заявленные предположения о переделе Азиатской России с уничтожением генерал-губернаторств. Проект комиссии, существовавшей в 1874 году под председательством действительного статского советника Деспот-Зеновича, был совершенно несообразный.

К счастью, Тимашев почему-то отступился от прежних своих предположений и, к удивлению моему, явился сегодня моим союзником. Мы оба предложили принять проект теперешнего иркутского генерал-губернатора барона Фредрихса. К нам присоединился и Потапов. Рейтерн искал только, как бы уладить дело в угоду великому князю, но сознавал несообразность его предположений. Посьет путал дело, придумывая то одну, то другую комбинацию, всегда невпопад. Гирс говорил мало и неудачно.

Мы уже отчаивались прийти к какому-либо заключению; наконец остановились на том, чтобы области Амурскую и Приморскую оставить в теперешних границах, но отделить их от Восточно-сибирского генерал-губернаторства, образовав особое генерал-губернаторство в Благовещенске; губернатора Приморской области перевести в Хабаровку, отделив эту должность от командира морской станции во Владивостоке, заведующего только морской частью и Владивостокским портом с ближайшей его окрестностью, на правах градоначальника.

Такое решение, конечно, устранило все затруднения и несообразности прежних предположений, но сопряжено со значительным увеличением расходов, и я не мог не подивиться сговорчивости министра финансов, который обыкновенно так горячо отстаивает интересы государственного казначейства.

16 марта. Вторник. Погребение генерал-адъютанта Витовтова происходило обычным порядком, в присутствии государя.

В Комитете министров опять была у меня схватка с Грейгом. Не могу равнодушно выносить нахальный тон этого человека и, к крайнему своему сожалению, выхожу иногда из пределов подобающей в официальных заседаниях сдержанности. Потом сам упрекаю себя в излишней горячности. Особенно сегодня досадую на себя потому, что не было прямого повода к возобновлению препирательств. Читались выборки из всеподданнейшего отчета государственного контролера за 1875 год, и общее внимание обратили на себя, с одной стороны, чрезмерные и неуместные восхваления, воздаваемые Министерству государственных имуществ, а с другой – нападки на Министерство путей сообщения.

Некоторые из министров поставили вопрос: не имел ли в виду государственный контролер восхвалением одного ведомства косвенно сделать упрек всем другим? Тогда я не вытерпел и высказал всё, что у меня давно накипело по поводу неподобающей роли судьи, присваиваемой себе государственным контролером в отношении к министрам. Посьет, со своей стороны, также вышел из обычной своей флегмы и горячо сцепился с Грейгом.

Вот на что тратятся и время и силы министров. Не было бы ничего подобного, если б государственный контролер держался в пределах своей компетентности, ограничиваясь проверкой правильности и законности расходования казенных сумм. Но в таком случае, какие же заслуги мог бы он выставлять в своих ежегодных всеподданнейших отчетах? [Роль государственного контролера такова, что ему нет другого средства выказать свои заслуги в отчетах, как выставляя вкривь и вкось всё, что только может выкопать сомнительного в делах министерств; причем он бесцеремонно и нахально постановляет свои приговоры, набрасывающие тень на действия и распоряжения то одного, то другого министра. И всё это прикрывается маской спартанской добродетели – говорить всю правду царю и помимо всех личных соображений оберегать казенные интересы!]

Дело именно в том, что в эти отчеты включаются преждевременные заключения контроля по вопросам спорным, еще не разъясненным, и суждения не об одной правильности расходов, но вообще об образе действий управлений, министерств, даже высших коллегиальных учреждений, пользующихся по закону правом окончательного решения. Вот эти-то притязания Государственного контроля на универсальную компетентность, на высшую авторитетность и подают повод к беспрестанным пререканиям между министрами и государственным контролером.

18 марта. Четверг. Перед докладом заехал к канцлеру, который желал переговорить со мной о двух заботивших его предметах: во-первых, по случаю приезда генерал-майора Франкини, которого великий князь Михаил Николаевич прислал сюда, чтобы лично настоять на проведении задуманной кавказским начальством новой экспедиции от Красноводска к текинцам, на что не последовало высочайшего соизволения в прошлом феврале; а во-вторых, по делам Герцеговины. Князь Горчаков очень опасается, чтобы государь не поколебался в прежних своих решениях: всякое наше движение в сторону Мерва встревожило бы опять английское правительство; опасно было бы растравлять эту больную рану англичан, и приехавший на днях из Лондона наш посол граф Шувалов весьма прямо выражал по этому предмету свои опасения. Осторожный и сдержанный лорд Дерби в разговоре с графом Шуваловым сказал, что движение наше к Мерву есть casus belli[78].

Канцлер убедительно просил меня при докладе государю отстоять прежнее решение, сообщенное мною великому князю Михаилу Николаевичу в письме от 19 февраля. Я исполнил желание канцлера и через час обрадовал и успокоил его, привезя известие, что государь остается твердо при прежнем своем приказании, чтобы кавказское начальство в точности руководствовалось инструкцией, данной в начале прошлого года относительно образа действий в Закаспийском крае.

Что касается герцеговинских дел, то князя Горчакова тревожила мысль, вынесенная им из последнего разговора с императрицей: по ее представлениям, дипломатия наша не довольно энергично действует в пользу христианского населения Турции. Этот взгляд может иметь влияние и на самого государя. Канцлер прочел мне последние свои инструкции нашим послам в Вене и Константинополе (Новикову и Игнатьеву), в которых развивалась та основная мысль, что нам нет повода не доверять австрийской политике, пока во главе ее стоит Андраши; что враждебные ему партии стараются раздуть славянский вопрос в надежде сломить шею Андраши, которому, по чувству самосохранения, необходимо искренно и решительно вести дело в том именно смысле, в каком мы желаем.

Я старался успокоить князя Горчакова, так как при всех разговорах во время моих докладов о современном положении дел на театре восстания замечал в государе самое твердое, непоколебимое желание не допустить общего разгара войны на Балканском полуострове.

Сегодня был я на экзамене в Артиллерийском училище, а вечером – в 1-й военной гимназии на годичном музыкальном вечере.

19 марта. Пятница. Утром присутствовал на разборе практических задач у выпускных офицеров Академии Генерального штаба, потом на практических упражнениях с судопроизводством в Военно-юридической академии, а затем было у меня совещание по делам азиатским, по вопросу о нашем дальнейшем образе действий относительно Китая и Кашгара. В этом совещании участвовали три генерал-губернатора – туркестанский, западно-сибирский и оренбургский – со своими начальниками штабов, товарищ министра иностранных дел Гирс с директором Азиатского департамента Мельниковым и чиновником Вейнбергом и некоторые лица от Главного штаба.

22 марта. Понедельник. В субботу получено из Берлина печальное известие о кончине Юрия Федоровича Самарина. Проездом через этот город, на возвратном пути из Парижа в Россию, он попал в какую-то больницу, где ему провели хирургическую операцию на руке, вопреки предостережениям парижских врачей. Говорят, после этой опасной операции сделалась у него гангрена, от которой он и умер в самое короткое время. Жаль этого умного и даровитого человека; горячо преданный России, он был замечательный писатель и необыкновенно остроумный собеседник.

Незадолго до смерти он отпечатал за границей последнюю, 6-ю книжку своих «Окраин России» – издания, из-за которого Самарин приобрел несметное множество врагов. Немцы Прибалтийского края ненавидели его за то, что он беспощадно изобличал их антирусские тенденции. Благодаря им же он прослыл в высших сферах либералом, человеком задорным, крайним славянофилом. В действительности же Самарин был далек от этой репутации. Он отличался редкой диалектикой, блестящей способностью вести спор о предметах самых разнообразных; выражался изящно на многих языках: по-немецки и по-французски говорил с такой же легкостью, как по-русски. Эта личность сохранится неизгладимо в памяти многочисленного кружка его приятелей и почитателей. Вчера и сегодня повсюду не было другого разговора, как о кончине Юрия Федоровича.

23 марта. Вторник. После доклада был в Академии Генерального штаба, где молодой великий князь Николай Николаевич читал решение последней заданной ему стратегической задачи. При этом чтении и разборе решения присутствовали отец молодого великого князя Николай Николаевич, принц Петр Георгиевич Ольденбургский и много других лиц. Решение задачи признано весьма удовлетворительным, и, после сделанных поочередно профессорами частных замечаний, начальник Академии генерал-лейтенант Леонтьев очень ловко высказал общее заключение о занятиях и работах великого князя в продолжение трехлетнего пребывания его в Академии. Заключение это было так лестно для молодого великого князя, что не только он сам, но и отец его прослезились и бросились в объятия друг другу. Остается пожелать, чтобы познания, приобретенные великим князем в Академии, дали ему серьезное направление в дальнейшей жизни и службе и вышел из него человек дельный, не похожий на двоюродного его брата Николая Константиновича, также кончившего довольно успешно курс Академии несколько лет тому назад.

Во всяком случае, пример двух великих князей, прошедших курс Академии Генерального штаба, имеет в моих глазах особенное значение: далеко ли то время, когда и Академия, и весь Генеральный штаб были в загоне, когда каждый офицер, носивший мундир Генерального штаба, считался бесполезным теоретиком, скучным педантом, самонадеянным либералом?.. Я помню, как великий князь Михаил Павлович, удостаивавший меня милостивым вниманием в первые годы моего офицерства, огорошил меня, когда в первый раз увидел в мундире Генерального штаба.

Впрочем, надобно сказать, что в то время и Генеральный штаб стоял совершенно иначе, чем теперь: офицеры штаба ограничивались в своих знаниях и служебных обязанностях самой узкой специальностью – расстановкой «жалонеров»[79], ведением маневров, составлением планов учений и т. п. В войсках их прозывали то «планщиками», то свитскими чиновниками и давали им всякие sobriquet[80]. Как изменилось всё это в настоящее время! Счастливому этому изменению более всего содействовала Академия, получившая в последние лет 15 практическое и разностороннее развитие.

В Комитете министров сегодня обсуждалось опять дело «Черноморского пароходного общества»; но я должен был уйти из заседания ранее конца, чтобы предварительно осмотреть размещение картографических работ, приготовленных к завтрашнему осмотру государем.

Закончил день на музыкальном вечере во 2-й военной гимназии.

24 марта. Среда. С 10 часов утра и до четвертого часа был на ногах в залах Зимнего дворца по случаю высочайшего осмотра картографических и других работ. В нынешнем году выставка была обширнее, чем обыкновенно: целая Георгиевская зала была занята китайскими вещами и картинами, привезенными подполковником Сосновским и доктором Пясецким. Государь был очень доволен выставленной массой разных работ.

25 марта. Четверг. В числе докладов сегодня взял я с собой составленную генералом Обручевым записку о том, какие политические соображения и данные следует принять в основание плана мобилизации нашей армии в случае войны. После неоднократных наших бесед по этому предмету мы с Обручевым пришли к заключению, что необходимо приготовить несколько планов мобилизации на разные, наиболее вероятные случаи при тех или других политических обстоятельствах и ясно определить эти различные комбинации прежде, чем приступить к сложной и копотливой работе. Но подобная постановка основных задач, конечно, должна быть указана теми, кто ведет внешнюю нашу политику, а потому мы и решились просить предварительно указаний у государственного канцлера и самого государя.

Едва я завел об этом речь, полагая оставить государю записку Обручева для прочтения, его величество прервал меня приблизительно такими словами: «Могу тебе сказать только, что признаю войну в близком будущем невозможной, и совершенно уверен, что мы избегнем ее». Меня несколько удивил самоуверенный, почти торжественный тон этих выражений; я позволил себе сказать, что если можно иметь подобное положительное убеждение, то нужно ли нам и составлять какие-нибудь планы мобилизации, даже нужно ли продолжать в таких размерах и с такими громадными пожертвованиями приготовления на случай войны?

Тогда государь сказал: «Так я тебе открою то, что никому не известно, кроме меня, князя Горчакова и наследника. – (Цесаревич присутствовал при этом разговоре, так же как и великий князь Владимир Александрович.) – Только я прошу вас всех троих отнюдь не открывать никому того, что я скажу». Затем государь рассказал такие обстоятельства, которые совершенно изменяют общие соображения и взгляды на европейскую политику. Дав обещание хранить тайну, не считаю себя вправе сказать что-нибудь лишнее даже в своем дневнике, хотя веду его не для публики. Сожалею, что через это умолчание лишаю себя возможности сохранить для истории некоторые любопытные данные. Конечно, сущность дела рано или поздно сделается известной, но жаль будет, если утратятся некоторые подробности, характеризующие личные отношения.

Выказанное мне сегодня государем доверие тронуло меня и навело на мысли, которые во многом изменяют мои убеждения и взгляды. К сожалению, мне трудно входить в дальнейшее развитие этих размышлений, не касаясь самого существа дела, о котором писать не считаю себя вправе. Скажу только, что высоко ценю этот знак царского доверия, эту откровенность в столь важном деле. До сих пор, то есть до поздней ночи, остаюсь еще под впечатлением утреннего знаменательного разговора, несмотря на всю внешнюю суету нынешнего дня.

Сегодня полковой праздник Конной гвардии; по заведенному и неизменному порядку надобно было ехать в час к церковному параду, происходившему в полковом манеже, убранном еще наряднее, чем в прежние годы. Из манежа прошли вслед за государем через все казарменные помещения полка до квартиры полкового командира, полковника барона Фредрихса; здесь ожидал роскошный завтрак; а в 6 часов вечера обед в Зимнем дворце.

Сегодня же утром узнал о смерти нашего хорошего приятеля Захара Николаевича Мухортова, прострадавшего целую зиму. Жаль бедную вдову и детей.

Вчера забыл записать любопытный разговор с графом Шуваловым, послом нашим в Лондоне. В ожидании выхода государя для осмотра картографических работ мы довольно долго расхаживали по приемной комнате и беседовали о современных настроениях в Англии и Берлине. Шувалов со свойственной ему болтливостью пересказал мне разговоры с князем Бисмарком во время двух вечеров, проведенных у него проездом через Берлин. Германский канцлер прикинулся простодушным добряком и развивал мысль, что настоящая эпоха есть самая выгодная для России, чтобы распорядиться Турцией совершенно по своему усмотрению. Бисмарк говорил, как он поступил бы на месте русского императора, и ручался за то, что ни Австрия, ни Германия не помешают нам.

Что касается Англии, то граф Шувалов сам отзывался о нынешних ее государственных людях почти иронически: англичане, говорил он, не имеют другой точки зрения, кроме денежной; по их понятиям, человеку можно простить самые ужасные преступления, кроме одного – если он не платит по своим счетам. Сказать о человеке, что он не платит по счетам или не дает знакомым обедов, есть самый обидный отзыв.

Такой взгляд британцев отражается и на политических делах: давно ли Англия была горячей заступницей Турции и поддерживала все безобразия, все бесчинства, какие только ни творились под властью султана над угнетенными райями[81]. Но вот Турция обанкротилась, перестала платить по своим счетам – и общественное мнение всей Великобритании перевернулось: теперь уже не слышно в Англии ни одного голоса за Турцию; даже Россия никогда не была так беспощадна в своих требованиях к туркам в пользу христиан, как ныне английское общественное мнение.

Граф Шувалов высказал и князю Горчакову, и самому государю впечатления, вынесенные им из Лондона и Берлина; но, – прибавлял он, – «кажется, в Петербурге настроение иное, на слова мои не обращается внимания». Я же прибавлю, что было бы крайне прискорбно, если б придавалось значение словам такого легкомысленного человека, каков граф Петр Шувалов. Теперь, после того что слышал сегодня утром, я убедился, что не только в Лондоне, но и здесь, в Петербурге, на посла нашего не смотрят серьезно. Странно, что наша дипломатия вверена таким личностям, которым само высшее правительство не доверяет и от которых скрывает существенные начала своей политической системы. Посла в Лондоне остерегаются как болтуна, который часто проговаривается за стаканом вина, а посла в Константинополе признают лгуном и хвастуном.

26 марта. Пятница. Утром был на экзамене в Артиллерийской академии и в училище, а в час пополудни представлял императрице выставленную в Георгиевской зале китайскую коллекцию. Императрица была любезна, внимательно рассматривала картины доктора Пясецкого и вещи Сосновского.

Заехал к бедной Александре Николаевне Мухортовой. Вечером был на большом обеде у французского посла Ле Фло.

27 марта. Суббота. Несколько дней тому назад, при одном из моих докладов, государь заговорил о статьях в газете «Русский мир», исполненных злобных нападок на наши военно-учебные заведения. Хотя государю хорошо известно, что эта газета имеет специальную цель извергать хулы на Военное министерство и лично на меня, однако ж помещаемые[82] в ней почти ежедневные клеветы и порицания, доводимые добрыми людьми до высочайшего сведения, не проходят бесследно, и мне казалось, что статьи в нескольких последних номерах действительно произвели некоторое впечатление. Иначе государь не стал бы и говорить о них.

Между прочим «Русский мир» порицал и занятия музыкой в военных гимназиях, выставляя их в том смысле, будто занятия эти отвлекают учеников от серьезного учения и ведутся только напоказ, чтобы давать перед публикой концерты. Такое толкование очевидным образом лишено всякого основания, тем не менее заметно было, что у государя зародилось сомнение.

Так как мною принято за непременное правило не входить в полемику с враждебными Военному министерству газетами, то ничего другого не остается, как представлять опровержения статей «Русского мира» в записках, составляемых собственно для государя. Такую записку, написанную генералом Исаковым, и представил я сегодня, при докладе. Через несколько часов, еще до возвращения моего домой, записка эта была возвращена мне со следующей собственноручной резолюцией: «Дай Бог, чтобы и впредь военно-учебные наши заведения приносили ту пользу, которую они приносят и о которой свидетельствуют почти все начальники строевых войск». Конечно, я поспешил отослать эту резолюцию к генералу Исакову, чтобы успокоить его и достойных его помощников, так усердно и разумно потрудившихся, чтобы довести наши военно-учебные заведения до настоящего их превосходного состояния.

Между этими заведениями низшее место занимают военные прогимназии, которые были учреждены с весьма малыми средствами на развалинах прежних батальонов кантонистов. Батальоны эти еще в 1857 году были переименованы в «училища военного ведомства»[83]. Военные прогимназии, естественно, унаследовали много нехорошего от прежнего уродливого учреждения кантонистов, и нужно было много усилий, много настойчивости, чтобы искоренить прежний дух и характер этих солдатских училищ.

Петербургская прогимназия и до последнего времени удерживала этот характер, несмотря на частые с моей стороны внушения. Только с прошлого года, с увольнением прежнего начальника (полковника Гарина), зачерствевшего в старой школе, и с назначением на его место полковника Генерального штаба Рудановского Петербургская военная прогимназия начала принимать другой вид, так что я стал уже охотно посещать это заведение. Затронутое самолюбие Рудановского дало очевидные результаты: сегодня я имел удовольствие в этом удостовериться. Рудановский пригласил меня послушать составленный из воспитанников прогимназии хор и оркестр; я был удивлен успехами, достигнутыми в несколько месяцев. Конечно, тут для меня имела важность вовсе не музыка, а та перемена, которую я нашел в воспитанниках сравнительно с недавним еще временем: они облагорожены, смотрят весело, смело, а не имеют вида забитых и осолдаченных кантонистов. Мы с Исаковым предполагаем пойти далее: некоторые из теперешних военных прогимназий обратить в гимназии, а другие – слить с последними в виде вспомогательных отделов их, собственно для малоспособных детей.

Сегодня же после доклада представлял я государю топографические работы, произведенные в Азиатской Турции офицерами Кавказского округа. Ими пройдены многие пути по разным направлениям, и снятые маршруты составляют уже богатый материал для карты. При этом представлялся государю генерал Франкини, которому его величество лично объявил свою непременную волю: в Закаспийском крае ни под каким предлогом не предпринимать никаких движений к Мерву.

Во втором часу назначена была панихида на станции Николаевской железной дороги по умершем Самарине. Тело его перевозят в Москву. На панихиду собралось довольно большое число его родных, приятелей и почитателей. Известный проповедник и профессор богословия Янишев сказал перед панихидой речь не совсем удачную, а по окончании панихиды отец Горчаков, профессор богословия в здешнем университете, произнес короткое, но сильное надгробное слово. В обеих речах преобладала, разумеется, религиозная сторона характера и жизни покойного Юрия Федоровича: ему воздавалась хвала как бойцу за православие в тех окраинах империи, где оно было подавлено иноземным влиянием.

Вечером был на панихиде по Захару Николаевичу Мухортову.

28 марта. Воскресенье. Утром был на отпевании покойного Мухортова, а потом на разводе.

30 марта. Вторник. Посещая сколь возможно чаще военно-учебные заведения уже много лет сряду, я постоянно твержу начальству их и преподавателям, что в этих заведениях, более чем в каких-либо других, по специальному их характеру и назначению, необходимо обратить особенное внимание на два предмета: 1) в классах русского языка и словесности приучать воспитанников к толковому, правильному и сжатому изложению на темы научного или практического характера; развивать в них не столько фантазию и воображение, сколько логичность мышления и систематичность изложения; и 2) в курсе математики не ограничиваться теоретическим заучиванием теорем и формул, но сколь можно более упражнять в механизме вычислений и в применении теории к решению разнородных задач.

К сожалению, до сих пор я замечаю мало успеха в обоих этих требованиях; указания мои остаются без исполнения. Учителя словесности продолжают задавать темы на сюжеты, заимствованные из сочинений Гоголя и Грибоедова, теряют дорогое время на пустую болтовню под фирмой «разбора образцов»; а учителя математики не уделяют довольно времени механизму вычислений и графическим решениям задач.

В прошлом году в журнале Министерства народного просвещения обратила мое внимание статья об испытаниях выпускных воспитанников гимназий; в этой статье между прочим были указаны и темы, которые задавались по разным предметам преподавания и решение которых обусловливало получение свидетельства зрелости. Мне пришла мысль провести опыт в военных гимназиях и выяснить, насколько наши воспитанники развиты, чтобы удовлетворительно решать такие же задачи.

Для этого я распорядился, чтобы из старшего (VII-го) класса 1-й и 2-й военных гимназий и Пажеского корпуса отобрали четвертую часть воспитанников, лучших по баллам, в назначенный мною день и час собрали их в одном из заведений и чтобы в моем присутствии они решили одну и ту же задачу из каждой части гимназического курса математики. Я сам придумал задачи, которые дали бы возможность испытать, насколько воспитанники усвоили пройденное из математики, насколько находчивы они для приложения своих знаний к вопросам совершенно для них новым и, наконец, насколько приучены к механизму вычислений.

Это сравнительное испытание происходило вчера, 29-го числа, в библиотеке 2-й военной гимназии. Собрано было 35 воспитанников от всех трех названных заведений. Темы были нелегкие, и потому бедные мальчики с трудом справились с ними. Я не мог дождаться конца их работы и приказал дать им время до 5 часов, после чего отобрать тетради, хотя бы и недоконченные. Вчера же вечером мне были доставлены эти работы, и сегодня немало стоило мне труда пересмотреть целую пачку испещренных цифрами и фигурами листков. Я имел терпение исполнить сам эту скучную работу и написать подробную рецензию.

Произведенный опыт убедил меня в верности прежних замечаний моих: даже лучшие воспитанники оказались очень слабыми в механизме вычислений, многие не решили даже арифметической задачи. Сравнительно более успеха заметно в 1-й военной гимназии; воспитанники же 2-й гимназии, вопреки моим ожиданиям, оказались самыми слабыми. Такой результат, конечно, прискорбен для меня, но я воспользуюсь настоящим опытом, чтобы побудить преподавателей и начальников исполнить давнишние мои требования. Я объявил, что на будущее время буду повторять подобные испытания.

Сегодня же назначено было воспитанникам тех же заведений писать сочинение на данную мною тему: «Географическое и историческое значение Средиземного моря». Они должны были исполнить это в своих заведениях, в присутствии начальников; тема была послана мною прямо в каждое заведение к тому часу, который назначили для сбора воспитанников. Сегодня же вечером получил я толстый пакет с полусотней тетрадей. Я, конечно, не успел еще рассмотреть их, да едва ли и найду время, чтобы внимательно исполнить такую работу; однако ж, сколько можно судить по поверхностному взгляду, мне кажется, что этот опыт дал результат более утешительный, чем вчерашний по математике. В особенности произвели на меня хорошее впечатление работы пажей.

Вчера опять возобновились в Государственном совете заседания Соединенных департаментов по вопросу о найме рабочих. На рассмотрение предъявлен уже новый, сокращенный проект, выработанный в Государственной канцелярии. Он наполовину короче прежнего; однако все-таки не обошлось без продолжительных споров по каждой статье.

Сегодня я[84] пропустил заседание Комитета министров; никакого не было дела, для которого мое присутствие было бы нужно.

31 марта. Среда. По случаю говенья был сегодня два раза в церкви, вечером исповедовался. Однако ж заседание Военного совета прошло своим порядком.

1 апреля. Четверг. После обедни и причащения в Большой церкви Зимнего дворца имел, по обыкновению, доклад. Государь заговорил о делах герцеговинских и выразил сомнение в том, чтобы можно было ожидать успешного исхода дела на основании предложенного в ноте Андраши соглашения. По мнению государя, следовало бы прямо требовать полной автономии областей, населенных христианами, наподобие Сербии. Когда я заметил, что на такое предположение едва ли согласится Австрия, государь сказал, что надеется уладить это дело с Андраши лично, во время предстоящего проезда своего через Берлин, куда приглашен к тому же времени и австро-венгерский министр иностранных дел.

После доклада был у меня барон Жомини, привез переделанный проект международной конвенции относительно прав и обязанностей воюющих сторон. В разговоре с ним я узнал, что от Андраши уже получен ответ: он с радостью принял приглашение; но в нашем Министерстве иностранных дел несколько озабочены тем, что предположенное в Берлине соглашение между тремя империями может возбудить неудовольствие и претензии в других кабинетах, не призванных к участию в соглашении.

2 апреля. Пятница. Утром осматривал во всей подробности вновь возведенное здание для военной тюрьмы. Постройка громадная, со всеми современными усовершенствованиями, но стоила дорого – до 650 тысяч рублей.

3 апреля. Суббота. После доклада заехал к государственному канцлеру для объяснения с ним по одному делу. Князь Горчаков показал мне последнюю дипломатическую переписку по делам Герцеговины и Боснии и говорил о затруднительности настоящего политического положения, о том, что не по силам оно 80-летнему старику. Фраза эта часто повторяется, собственно для того, чтобы вызвать комплимент. На сей раз, однако ж, старика тревожило предположенное совещание в Берлине, где в один или два дня пребывания государя, среди суеты и треволнений, трудно вести серьезное дело с Бисмарком и Андраши, не возбудив ревности представителей Франции, Англии и других. Наш государственный канцлер надеется, что Австрия заодно с нами пойдет к предположенной цели, то есть к дарованию автономии Герцеговине и Боснии; но ему не хотелось бы допустить Бисмарка разыграть любимую им роль посредника и примирителя, вершителя судеб Европы.

Я спросил канцлера, считает ли он возможным, добившись от турок автономии христианским областям, предоставить затем этим областям полную свободу устраиваться собственными своими средствами и по своему разумению? Могут ли они организоваться сами в самостоятельные государства, без постороннего материального вмешательства? Князь Горчаков сказал мне, что государь не прочь допустить вступление австрийских войск в Боснию на определенных, точных условиях.

После этого разговора, возвратившись домой, я застал у себя полковника Кишельского, родом болгарина, поступившего в русскую службу после Крымской войны и с тех пор деятельно игравшего роль нашего секретного поверенного по делам христианских областей северной Турции. Настоящие обстоятельства заставляют его покинуть русскую службу, чтобы принять непосредственное участие в событиях, готовящихся на Балканском полуострове.

Согласно желанию князя Горчакова и самого государя, я отклонил Кишельского от намерения выйти в отставку, но при этом выслушал от него крайне печальные известия о современном положении Болгарии. Положение ее еще труднее других областей потому, что христианское население обезоружено, а мусульманское (меньшинство) всё вооружено. Кишельский говорит, что там ежедневно опасаются поголовного истребления христиан. Я советовал ему, для блага его земляков, предостеречь их от неосторожной, преждевременной вспышки и выждать еще несколько времени, ввиду неизбежного близкого разъяснения дел в Боснии и Герцеговине. Если суждено решить вопрос оружием, то Болгария должна последней примкнуть к общему вооружению.

Заезжал к барону Жомини, чтобы сообщить ему замечания на составленную им новую редакцию статей Брюссельской конференции. Он безусловно принял все мои указания.

6 апреля. Вторник. Первые дни праздника Пасхи прошли обычным порядком: заутреня на Светлое Воскресенье во дворце, потом розговенье в Белой зале, утром разъезды по дворцам, семейный обед и т. д. Сегодня после обыкновенного доклада представлял я государю офицеров, окончивших курс в Академии Генерального штаба; в числе их, третьим по экзаменационному списку, стоял великий князь Николай Николаевич (младший), уже в мундире Генерального штаба.

8 апреля. Четверг. После моего доклада происходило в кабинете государя совещание по поводу случившейся на днях уличной демонстрации при похоронах бывшего студента Медико-хирургической академии Чернышева, высидевшего 2 года в крепости и тюрьме, освобожденного на поруки и по прошествии нескольких дней кончившего жизнь в сильнейшей чахотке (в клинической больнице Вилье). Так как в похоронной процессии участвовали некоторые студенты Академии и, как говорили, слушательницы состоящих при Академии женских курсов, то, вероятно, именно по этому поводу я был приглашен в совещание.

Участвовали в нем, кроме великих князей, наследника цесаревича и Владимира Александровича, министры внутренних дел и юстиции, шеф жандармов, статс-секретарь князь Урусов и петербургский градоначальник Трепов. Государь выразил мнение о необходимости принятия мер, чтобы на будущее время полиция имела возможность не допускать уличных демонстраций, подобных означенной похоронной процессии. Граф Пален первый просил слова и объяснил, что, по его мнению, необходимо установить законодательным порядком то, что уже существует во всех государствах: предоставить полицейскому начальству право устанавливать и объявлять правила или запрещения касательно соблюдения внешнего порядка и благочиния и чтобы в законе были установлены и наказания за нарушение полицейских распоряжений.

С этим мнением согласились все, но Тимашев и Потапов подняли другой вопрос, не относящийся прямо к предмету совещания: они настаивали, чтобы лица, арестованные по политическим делам, не освобождались от ареста на поруки до окончания дела. Граф Пален, к чести его, возражал довольно настойчиво, князь Урусов, по своему обыкновению, извернулся общей фразой, а Трепов настаивал на одном: чтобы всех сколько-нибудь скомпрометированных лиц высылать из Петербурга. На это возразили граф Пален и я, и вследствие этого государь сказал, что в этом вопросе есть и рrо и contra и на сей раз ничего не решается окончательно, но министрам внутренних дел и юстиции поручается войти в ближайшее между собою соглашение по затронутым вопросам и обратиться с представлениями в установленном порядке.

Я порадовался тому, что совещание имело спокойный и безличный характер, что не было вовсе никаких нареканий Медико-хирургической академии, несмотря на то, что первоначально на нее сваливали всю вину случившейся демонстрации. Приученный уже к нападкам по всякому поводу, я ожидал, что не обойдется без них и сегодня. Однако ж не было сказано ни слова. Вообще, сегодня было заметно со стороны государя более обыкновенного любезное ко мне расположение. По выходе из совещания я получил приглашение к царскому столу.

Пользуясь часом промежутка между совещанием и назначенным сегодня же, в час пополудни, осмотром графических работ Корпуса путей сообщения, я заехал к генеральше Ермоловой, инспектрисе женских курсов при Академии. Эта почтеннейшая, благородная личность, принявшая на себя безвозмездно тяжелую ответственность за слушательниц женских курсов, была встревожена дошедшими до нее слухами об участии в бывшей уличной демонстрации некоторых из ее «студенток» (как их называют в обыкновенном разговоре) и желала увидеться со мною. Я успокоил ее, но воспользовался случаем, чтобы предостеречь на будущее время от справедливых нареканий на поведение «студенток».

В час пополудни государь вышел вместе с императрицей в зал, где были разложены работы Корпуса путей сообщения. Императрица пожелала видеть некоторые из топографических работ военного ведомства. Эти работы и были выложены в концертном зале; подобрали, разумеется, только то, что могло заинтересовать императрицу. Более всего внимание ее величества остановилось на карте Турции, показывавшей нынешнее распределение турецких войск, направленных против Боснии, Герцеговины и Сербии. Императрица близко к сердцу принимает нынешние дела турецких славян и не скрывает своего негодования тем, что наша дипломатия держится в этом вопросе такой пассивной роли. Государыня выражалась в этом смысле при многих офицерах Генерального штаба и при других лицах, присутствовавших во время осмотра карт; в том же смысле возобновила она разговор со мною и позже, перед обедом. С глубокой скорбью говорила императрица о страшном кровопролитии, которое именно теперь происходит на театре войны. По последним телеграммам, инсургенты четыре дня дрались с сильными турецкими войсками и, не имея уже боевых припасов, бились на ятаганах. Когда я сказал, что надобно возлагать надежды на лучший оборот дел, если государь поедет за границу, императрица со вздохом заметила: «А до тех пор?.. Сколько бедствий вынесут эти несчастные!»

За обедом я сидел между императрицей и великой княгиней Марией Александровной. К обеду были приглашены великий князь Николай Николаевич, принцесса Баденская Мария Максимилиановна, княгиня Мария Васильевна Воронцова и граф Ламберт как дежурный генерал-адъютант. Кроме того, обедали фрейлина великой княгини Марии Александровны и брат ее, молодой офицер английской конной гвардии. Они уезжают завтра в Англию, и по этому случаю сегодня для них дали прощальный обед. За обедом много было разговора о картографических работах, представленных утром императрице; великая княгиня Мария Александровна также выразила желание видеть завтра некоторые из означенных работ, обратившие на себя особенное внимание императрицы.

9 апреля. Пятница. Утром осматривал Николаевский военный госпиталь, в котором не бывал уже несколько лет. Главной целью моего посещения было сообразить, как приспособить верхний этаж госпиталя к предположенному перемещению туда женских курсов из клинического госпиталя. Перемещение это признано необходимым для того, чтобы завести более порядка на женских курсах и устранить нарекания по поводу сближения слушательниц с академическими студентами.

В 1½ часа был у великой княгини Марии Александровны с полковниками Штубендорфом и Жилинским. Первый объяснял ее высочеству устройство голубиной почты, а второй – работы по нивелировке и осушению Припятских болот. Молодая герцогиня Эдинбургская выслушала эти объяснения с большим вниманием и любезностью.

10 апреля. Суббота. Я нашел государя озабоченным более обыкновенного вчерашней телеграммой из Константинополя от посла Игнатьева о том, что в диване взяла верх партия воинственная и решено объявить войну Черногории. Если это справедливо, то, по-видимому, турки ставят последнюю свою карту; надобно полагать, что нападение их на черногорцев будет сигналом войны для Сербии, а может быть, и Дунайских княжеств и Болгарии. Европа не может остаться равнодушной зрительницей этого общего кровопролития и предоставить случаю будущие судьбы Балканского полуострова.

Вместе с тем посол наш в Берлине Убри сообщает, что день, назначенный по маршруту государя для приезда в Берлин, очень неудобен для берлинцев: это церковный праздник, который проводится обыкновенно в молитве и уединении. Государь сказал, что, быть может, изменит день отъезда своего, назначив его ранее или позже 25-го числа. Я воспользовался случаем, чтобы отпроситься в отпуск, сначала за границу, а потом в Крым, на всё время отсутствия государя. На это он сказал мне, что «согласен, разумеется, если только политические обстоятельства не воспрепятствуют».

После доклада ездил поздравить великого князя Владимира Александровича.

13 апреля. Вторник. Известия из Константинополя о воинственных решениях Порты оказались преувеличенными; последние известия успокоительнее, хотя все-таки мало еще вероятия, чтобы дела в Турции уладились мирным путем. Ожидают приезда государя в Берлин, чтобы рассечь гордиев узел; но, к сожалению, отъезд его не только не ускорен, но даже замедлен на два дня и назначен на 27-е число. Эта перемена заставляет и меня выехать за границу несколько позже, чем я рассчитывал.

При докладе моем государь объявил свое решение по спорному вопросу о штыках. Он давно уже склонился к мнению герцога Георга Мекленбург-Стрелицкого, чтобы в пехоте нашей, по примеру прусской, был принят вместо нашего прекрасного трехгранного штыка немецкий тесак-штык (sabre-bayonette) и стрельба производилась без примкнутого штыка. Великий же князь Николай Николаевич и почти весь генералитет (за исключением стрелковых) отстаивали наш штык и стрельбу с примкнутым штыком. Я был того же мнения и старался, по возможности, отклонить государя от предположенного изменения.

По настоянию герцога вопрос этот был снова возбужден в последнее время и по моему предложению подвергнут обсуждению в многочисленном собрании компетентных военных лиц под председательством великого князя Николая Николаевича. Участвовали в этом совещании и наследник цесаревич, и великий князь Владимир Александрович. Вопрос был решен почти единогласно в пользу стрельбы с примкнутым штыком. Только два стрелковых генерала и великий князь Владимир Александрович подали отдельное мнение. Наследник, склонявшийся прежде на их сторону, отступился от этого мнения, убедившись доводами большинства.

Все протоколы совещания, с приложением отдельных записок, были представлены мною государю, который принял среднее решение, приказав ввести новые штыки-тесаки и стрельбу без примкнутых штыков только в стрелковых батальонах и в гвардии; во всей же армии – оставить всё по-прежнему. Таким образом, является новое усложнение, новая пестрота; опять отсутствие единства и единообразия, столь важных в деле организации и образования войск. Тем не менее решение это все-таки предпочитаю тому, которого опасался и к которому государь заметно склонялся до сего времени.

Сегодня полковой праздник Лейб-Гренадерского полка. Я уклонился от парада под предлогом двух заседаний – Комитета министров и Польского (в последнем я председательствую), но должен был явиться на обычный в дни полковых праздников парадный обед во дворце.

15 апреля. Четверг. Вчера государь смотрел на дворцовой площадке молодых солдат гвардии, поступивших в последний призыв. Новобранцы возбуждают общее удивление: так скоро они принимают солдатскую осанку и усваивают строевое образование.

Сегодня при докладе государь прочел две полученные вчера от посла нашего в Вене телеграммы. Он сообщает о новом предложении Андраши относительно условий замирения Герцеговины и Боснии. Предложение это не имеет никакого практического значения, и если б турки согласились, то оно осталось бы мертвой буквой. В таком смысле заготовлена ответная депеша от государственного канцлера. Видно, в Вене очень легко смотрят на настоящее положение дел и не видят еще необходимости обратиться к более радикальным мерам лечения больного.

После доклада заехал я к князю Горчакову, чтобы узнать подробнее настоящее положение дел. Застал его одного и просидел у него часа полтора; разговор был весьма интересный. Князь Горчаков вошел в самые откровенные объяснения своих соображений относительно программы предстоящих совещаний в Берлине и дал мне прочесть секретную записку, составленную им по этому предмету для государя. В этой записке он разбирает различные предположения для дальнейшего направления дела, сознавая важность настоящего момента для решения судьбы Турецкой империи в Европе. Государственный канцлер рассчитывает на безусловную поддержку нашей политики со стороны Пруссии; графу Шувалову поручено было, при проезде его через Берлин на обратном пути в Англию, выразить князю Бисмарку благодарность за его открытое положительное заявление готовности Германии идти заодно с Россией, даже служить ей всей своей армией в случае надобности.

Продолжительные дружеские беседы Бисмарка с графом Шуваловым в оба проезда последнего через Берлин возбудили ревность в нашем после при берлинском дворе. Убри написал князю Горчакову, что чувствует себя оскорбленным, так как Бисмарк не удостаивает его почти никогда прямых объяснений, тогда как с графом Шуваловым проводит целые вечера в конфиденциальных беседах обо всех вопросах современной политики. Убри просит увольнения от должности. Князь Горчаков в ответе своем, весьма ловко редактированном, старался успокоить посла и считает дело улаженным.

Князь Горчаков не в первый раз рассказывает мне о своих разговорах с императрицей, которая ставит его в неприятное положение, говоря с упреком о нашей примирительной и сговорчивой политике. Но государь твердо держится этого направления и не поддается женским влияниям. Князь Горчаков рассказал мне несколько очень характерных анекдотов о государе и о некоторых своих с ним столкновениях. У государя часто проявляется прекрасная черта характера: он великодушно делает уступки, жертвуя своим самолюбием, когда признает это нужным для пользы государственного дела. У него много мягкости и гибкости в характере и образе действий. Я вспомнил 1873 год, когда сам имел случай испытать это лично на себе.

16 апреля. Пятница. Экстренное заседание Военного совета для рассмотрения некоторых законодательных дел по военно-учебным заведениям. Горячие прения возбудило представление Главного управления о распределении малолетних по разрядам для приема на казеннокоштные вакансии в военных гимназиях[85]. Кроме генерал-адъютанта Непокойчицкого, все прочие члены согласились на новые правила.

Вечером проводил на Николаевскую железную дорогу жену, которая с младшими дочерьми отправилась на лето в Крым.

22 апреля. Четверг. Целую неделю не заглядывал в свой дневник; время было хлопотливое; собираясь вскоре в путь, заканчиваю дела, которые как-то особенно плодятся. В политическом мире мало примечательного: то телеграмма из Константинополя возвещает блистательную победу Мухтар-паши и занятие им Никшича, то из Рагузы приходит опровержение мнимых успехов турок и, наоборот, известие о торжестве инсургентов. Все ожидания и надежды сосредоточиваются на близком свидании императоров и канцлеров в Берлине.

Назначенный сегодня парад войскам отменен по случаю холодной погоды. Врачи оберегают здоровье государя.

29 апреля. Четверг. Париж. Последние дни минувшей недели провел в прощальных визитах, откланивался особам императорской фамилии, имел в субботу последний доклад у государя, а в воскресенье, 25-го числа, утром выехал из Петербурга. Не останавливаясь нигде, прибыл в Париж утром 28-го числа; на станции железной дороги встретили меня сын и адъютант мой барон Фредрихс, проживающий в Париже уже несколько лет в должности второго военного агента. Немедленно по приезде поехал я к графине Ольсуфьевой, у которой остановились дочери мои, выехавшие ко мне навстречу из Ниццы. До Парижа доехали они вместе с Марией Николаевной Вельяминовой при гробе покойной княжны Вяземской.

Утром мы навестили графа Муравьева-Амурского, обедали вместе с графиней Олсуфьевой и Арапетовым в ресторане, а вечер закончили у Олсуфьевых за чайным столом.

Здесь узнал я новость о том, что консулы германский и французский в Салониках убиты турками и европейские эскадры отправлены к берегам Турции. Этот случай может послужить для более решительной развязки турецкого вопроса в Берлине. Сегодня наш государь должен приехать туда, и через несколько дней, может быть, в газетах начнут толковать о результате самых секретных дипломатических совещаний.

Вчера, по приезде в Париж, нашел записку ко мне от княгини Трубецкой, известной под именем Лизы Трубецкой. Она живет здесь уже несколько лет и старается играть роль в политической жизни; в гостиной ее собираются политические фигуры разнообразных оттенков из Франции и со всей Европы. Княгиня Трубецкая возымела странную идею – познакомить меня с Гамбеттá[86]. Я уклонился от этой встречи, которая неизбежно была бы истолкована в неблаговидном смысле, так как я, находясь в Париже только проездом, ни у кого из политических лиц не буду и даже, может быть, не увижу нашего посла князя Орлова, которого сегодня утром не застал.

8 мая. Суббота. В прошедшую пятницу, 30 апреля, утром был у нашего посла князя Орлова, завтракал у него с советником посольства Фонтоном, секретарем Бутеневым и консулом Кумани. Главным предметом разговора, конечно, были турецкие дела и свидание императоров и канцлеров в Берлине.

В тот же день, отобедав у Олсуфьевых, вечером выехал из Парижа вместе с обеими дочерьми. 2 (14) мая, в воскресенье, рано утром прибыли мы в Вену, где наш военный агент полковник Фельдман приготовил нам помещение в «Hôtel Impérial». Везде преследовала нас холодная погода; мы зябли даже в комнатах и по случаю дурной погоды бóльшую часть дня провели в гостинице. На другой день, едва успев сделать кое-какие закупки, выехали из Вены в 11 часов утра через Краков и Львов и ровно через сутки были в Волочиске, где для нас ждал особый вагон.

В среду, 5 мая, в 9½ часа утра мы были в Одессе. На станции встретил меня генерал-адъютант Семека с главными лицами Военно-окружного управления и войск. Евгений Михайлович Понсэ приготовил нам помещение в гостинице «Швейцарской», но, к сожалению, мои вещи из Петербурга получены были только на другой день утром, так что весь день среды, не имея военного костюма, я не мог никуда выйти из гостиницы. В четверг посетил я генерала Семеку и вместе с ним осмотрел новые постройки юнкерского училища и госпиталя, а затем самое училище, где застал экзамены. Училище это, так же как и все другие юнкерские училища, поставлено весьма удовлетворительно и успешно выполняет свое назначение.

В 3 часа пополудни мы вышли из одесской гавани на пароходе «Коцебу»; до ночи имели самое спокойное плавание, но утром следующего дня (в пятницу) нас несколько покачало между Евпаторией и Севастополем. В Севастополе я не выходил на берег, но виделся на пароходе с тамошними властями и полковником Гемельманом. В шестом часу вечера мы прибыли в Ялту, где уже ожидала нас жена с экипажем, и мы все немедленно отправились в Симеиз.

С любопытством ждал я встречи с нашим жильем в оконченном и благоустроенном виде. Однако ж сегодня утром, к великой нашей досаде, не удалось вполне насладиться прелестями нашего скромного, но живописного приюта: поднялся страшный ветер с дождем и к полудню обратился почти в ураган, так что трудно было удержаться на ногах вблизи дома. Таким образом, мы должны были целый день оставаться в комнатах, занимаясь приведением в порядок своей домашней обстановки.

Проездом через Одессу узнал я о последних политических новостях. В Болгарии решительно готовится восстание; в Константинополе – волнения, уличная толпа осмелилась даже остановить султана и заставила его выйти из кареты – случай небывалый. Послы и посланники, по слухам, переезжают на ночь на пароходы, считая опасным оставаться в городе; однако ж генерал Игнатьев, как говорят, решил переехать, по обыкновению, в место загородного пребывания посольства – Буюкдере.

В газетной телеграмме из Берлина говорится, что на конференции, по соглашению между тремя империями, постановлено «возложить на Россию принятие энергичных мер для приведения в исполнение решений Конференции по турецким делам». Телеграмма эта несколько встревожила меня; не совсем еще отдаю себе отчет в значении ее, не зная, в чем именно заключается постановленное в Берлине разрешение турецкого вопроса. Если под словом «энергичные меры» можно подразумевать применение оружия, то, вероятно, мне не удастся воспользоваться своим двухмесячным отпуском и придется поспешить обратно в Петербург ранее срока.

14 июня. Понедельник. Более месяца не заглядывал в свой дневник, предавшись полному far niente в своем безмятежном уединении. А между тем было что записывать в дневнике за это время. Неожиданная для всех революция в Константинополе, свержение одного султана и возведение на престол другого, потом подозрительное самоубийство свергнутого калифа, убийство новых министров; в то же время проделки английского правительства, разыгравшего в Константинополе комедию для усиления своей популярности, с высылкой сильной английской эскадры в Безикскую бухту в видах поддержания распадающегося государства и наперекор последним стараниям пяти больших континентальных держав уладить мирным путем дела на Балканском полуострове – всё это составит любопытную главу в истории нашего времени. Вся Европа пришла в тревожное состояние; заговорили о неизбежной войне; уже толковали о том, что Англии удастся снова, по примеру Восточной войны 1853–1855 годов, восстановить всю Европу против России; опять поднялась враждебная нам газетная полемика.

Обо всем этом я узнавал частью из газет, частью из письменных сообщений генерала Семеки из Одессы; из Петербурга же сведения приходили редко. Однако я ни на минуту не терял уверенности в сохранении мира, с тех пор как узнал в общих выражениях о результате бывшего месяц тому назад берлинского совещания. После того что я слышал от самого государя об установившемся секретном соглашении между тремя императорами, я не имел до сих пор повода усомниться в прочности этого союза. Ни переворот в Константинополе, ни самодурство англичан не представляют пока достаточных причин к изменению политики трех империй.

Поэтому, несмотря на получаемые животрепещущие новости, я спокойно оставался в своем Симеизе, занимаясь устройством библиотеки и стараясь позабыть о делах, ожидающих меня по возвращении в Петербург. Однако ж в продолжение этого времени ко мне присылали двух фельдъегерей с деловыми бумагами и письмами; навещали меня, кроме некоторых ялтинских старожилов, проезжавшие случайно генерал Семека, генерал Кауфман (Михаил Петрович), Данилевский (Николай Яковлевич) из Мшатки.

Припоминаю еще, что получил письмо от сербского военного министра Николича, который просит моего ходатайства в том, чтобы русское правительство не препятствовало доставке в Сербию всего нужного ввиду предстоящего разрыва с Турцией. Письмо это я отправил государственному канцлеру в Эмс. С подобной же просьбой обращались ко мне болгары; приезжал полковник Кишельский, чтобы лично просить о выпуске из одесской таможни конфискованного оружия, предназначавшегося для болгар несколько лет тому назад; а также о снабжении болгар старым русским оружием и о дозволении самому Кишельскому окончательно выйти в отставку, чтобы открыто принять деятельное участие в восстании.

Возвращение государя из-за границы отсрочено до 28 июня, однако ж я все-таки считаю своей обязанностью быть в Петербурге не позже 25-го или 26-го числа, то есть к сроку моего отпуска. Поэтому мне остается наслаждаться отдыхом еще одну неделю. В будущий понедельник выеду из Ялты на пароходе в Одессу, завезу младшую дочь Лёлю и племянницу Аню к графине Гейден, в деревню в Киевской губернии, и затем направлюсь через Киев и Москву к своему рабочему месту.

30 июня. Среда. Петербург. Пароход «Юнона», на котором я должен был отправиться 21-го числа из Крыма в Одессу, задержан бурей у кавказских берегов и вышел из Ялты сутками позже назначенного по расписанию. Поэтому я должен был отказаться от своего намерения заехать в имение графа Гейдена, где предполагал провести день; вместо того на ближайшей от этого имения станции Гнивань я расстался с моими спутницами, передав их на попечение графини Елизаветы Николаевны Гейден, встретившей нас на станции с обычным своим радушием.

Приехав в Петербург в прошлую субботу, 26 июня, был встречен на станции старшей моей дочерью и адъютантами. С первого же дня меня завалили бумагами. В воскресенье утром поехал я в Петергоф представиться императрице и другим членам царской фамилии и оставался там до вторника. В понедельник встречали государя, а вчера, во вторник, я имел первый доклад у его величества и затем должен был остаться у обедни и на завтраке по случаю дня Святого Павла (именины великого князя Павла Александровича). К обеду вернулся в город и нашел здесь сына, только что возвратившегося из поездки за границу и в разные губернии.

В Петергофе, так же как и здесь в Петербурге, исключительные предметы разговоров и толков – здоровье государя и восточный вопрос. До приезда государя ходили самые зловещие слухи о расстроенном здоровье и нравственном упадке; с прибытием его несколько успокоились, однако нашли его сильно исхудавшим. Доктор Боткин (осмотревший государя во вторник) говорил мне, что не нашел никаких опасных симптомов [и намекнул, что истощение его может отчасти происходить от излишеств в отношении к женщинам. Говорят, что, кроме постоянных сношений с княжной Долгорукой, бывают и случайные любовные «авантюры». Рассказывают, что, например, в Эмсе, где государь бóльшую часть времени проводил у княжны Долгорукой, за ним бегали стаи женщин разного сорта. Впрочем, мне кажется, что тут есть некоторое преувеличение: не всякая встреча в саду, не всякая беседа с глазу на глаз имеют значение любовной связи. Можно даже приписывать эти рассказы о любовных похождениях государя более назойливости самих женщин, чем его похотливости.]

Возвращения государя ожидали с нетерпением, чтобы узнать что-нибудь верное о настоящем положении дел. В последние дни телеграммы с театра войны не заключали в себе никаких примечательных известий. С объявления войны Сербией и Черногорией (о чем я узнал только в Одессе) и с перехода сербских войск через границу прошло уже 9 дней; по первым телеграммам о наступлении Черняева в обществе уже составилось представление о победоносном его шествии прямо к Константинополю. Но в последующих телеграммах видно, что наступление сербов не имеет такого решительного характера, и теперь можно догадываться, что оба противника выжидают, пока стянутся их силы.

При этом фазисе войны, как всегда бывает, получаемые с той и другой стороны известия нередко противоречат друг кругу. Вчерашние телеграммы дают повод думать, что западная колонна сербов имела успех в Боснии и Герцеговине и вошла в связь с черногорцами. Из этого можно также заключить, что Мухтар-паша с войсками своими потянулся из Боснии к главной армии в Нише. По имеющимся в Главном штабе сведениям кажется, что силы обеих сторон почти уравновешиваются, с малым разве перевесом на стороне турок. В Болгарии восстание пока в малых размерах. Бедняки эти не имеют оружия, а потому турки и черкесы производят везде возмутительные жестокости, тысячами истребляя безоружное и беззащитное население. Никто не приходит на помощь болгарам, а, напротив, говорят, что шайки мадьяр, переходя из Венгрии в Турцию, помогают туркам.

При таком положении дел, естественно, возникает вопрос: неужели Европа, и в особенности Россия, могут продолжать твердо сохранять принцип невмешательства, особенно ввиду явного и гласного сочувствия, оказываемого туркам Англией и Венгрией? Любопытно было бы узнать, на чем же остановились союзные императоры после последних свиданий в Эмсе и Рейхенберге. В понедельник, когда я мимоходом спросил барона Жомини (приехавшего с государем и князем Горчаковым), он, конечно, не дал мне определенного ответа, а вместо того кинул какую-то странную фразу о нашей неготовности к войне.

Так как я замечал уже, что и в публике слышались смутные толки о том, будто бы Россия не может воевать и вынуждена во что бы ни стало избегать войны по расстройству военных сил, то я счел нужным при первом же моем докладе государю взять с собой работы, подготовленные Мобилизационным комитетом при Главном штабе, чтобы объяснить государю и великим князьям истинное положение дел и устранить в них по крайней мере ту тревожную мысль, будто мы теперь уже вовсе не можем вести войны. Из означенных работ ясно видно, что, несмотря на многие еще остающиеся в нашей военной организации недостатки, никогда армия наша не была в такой готовности к войне, как теперь. Конечно, мы находимся в переходном положении, всё у нас еще в разработке, и мы не можем выставить армию в том идеальном составе и устройстве, которое проектировано; но все-таки можем выставить несравненно бóльшие и лучше устроенные силы, чем когда-либо в прежние времена, и в особенности в несравненно более короткие сроки.

Всё это я доложил вчера государю, присовокупив, что если в скорой мобилизации армии в нынешнем ее составе можно ожидать серьезных затруднений, то, разве, со стороны финансов и, кроме того, по неразрешению Государственным советом давно уже разработанного проекта закона о военно-конской повинности.

Государь выслушал мои объяснения без особенного внимания, как бы оставаясь по-прежнему в убеждении, что войны не будет. Он прочел, разумеется, под условием соблюдения строгой тайны, составленный после Рейхенбергского свидания протокол, в котором подтверждалось желание трех императоров воздерживаться от вмешательства в происходящую на Балканском полуострове борьбу, однако ж уже не безусловно, а с оговоркой, что такой образ действий будет соблюдаться только до тех пор, пока можно будет смотреть равнодушно на эту борьбу. При этом предусматриваются два случая: решительного перевеса турок над христианами или христиан над турками. На тот и другой случай установляются на сей раз уже более определенно намерения трех императорских кабинетов: если восторжествует мусульманство, то Европа потребует восстановления quo ante bеllum[87]; в противном случае намечены в общих выражениях следующие предположения: расширение пределов Сербии и Черногории, возможность образования отдельных государств Болгарии, Румынии и Боснии и присоединения Фессалии и Македонии к Греции, образование вольного города в Константинополе, присоединение некоторых клочков турецкой территории к Австрии (на берегу Адриатического моря и в северо-западной Боснии), а также возвращение России отторгнутой части Бессарабии на левом берегу Дуная и присоединение Батумского порта.

Таким образом, теперь по крайней мере выяснилось, чего можно ожидать или на что надеяться в будущем. Однако ж по выслушании этого любопытного акта я позволил себе сделать некоторые замечания: во-первых, что система невмешательства возможна лишь при условии, что и другие европейские державы будут строго соблюдать ту же систему и не будут даже косвенно помогать одной из сторон; а во-вторых, что уже в настоящее время совершаются в Болгарии и в других частях Турции такие возмутительные жестокости над беззащитным христианским населением, что христианские державы едва ли могут оставаться равнодушными зрительницами. Вместе с тем я коснулся и двусмысленного отношения Австро-Венгрии к настоящей борьбе славян с турками: если даже и не сомневаться в чистосердечии и твердости самого императора Франца-Иосифа и Андраши, то остается еще вопрос, в какой мере их личные виды и желания могут служить гарантией будущего в конституционном государстве при существующем дуализме и известном настроении Венгрии.

В разговоре государь коснулся еще некоторых частностей, которых я уже не припомню; но общее впечатление, вынесенное мною из государева кабинета, было таково: сохраняя по-прежнему надежды на продолжение мира в Европе, он уже не так спокойно смотрит на близкую будущность. Между прочим государь говорил о предложении Игнатьева собрать под видом учебного лагеря сильный корпус в Закавказье, на турецкой границе; с негодованием отзывался о поступке Черняева, которому через Потапова объявили высочайшее воспрещение уезжать в Сербию; упомянул о какой-то записке Фадеева (вероятно, той, которую он подал недавно наследнику), о занятии нами Дарданелл и проч. Замечательно, что о последнем химерическом предположении государь упомянул с некоторым сочувствием – и это в то время, когда в Безикской бухте стоит сильный английский флот и в Англии сделаны все приготовления к высадке, в случае надобности, 27 тысяч войска на любом пункте Архипелага.

Прежде выезда из Петергофа я посетил князя Горчакова и имел с ним продолжительный разговор. Он несколько раздосадовал меня своими бессмысленными упреками военному ведомству: зачем оно, издерживая ежегодно до 180 миллионов рублей, не имеет там, где оказывается нужным, ни одной части войск в полной готовности к войне? Зачем, например, три дивизии в Одесском округе находятся в слабом численном составе и зачем нужны особые денежные средства для приведения этих войск на военное положение? Как ни пытался я объяснить великому нашему дипломату всю несообразность его упреков и требований, он, как и всегда, не хотел слушать, говоря, что не понимает моих объяснений и не его дело входить в наши военные вопросы. Напрасный был бы труд настаивать, так как мне уже хорошо знакомо легкомыслие, с которым наш знаменитый канцлер говорит обо всех предметах, сколько-нибудь выходящих из тесных рамок дипломатической канцелярии. Впрочем, мы и на сей раз расстались друзьями. Я успел переговорить с ним о просьбах болгар относительно пропуска оружия через наши таможни, хотя мало ожидаю успеха в этом деле для несчастных.

1 июля. Четверг. Доклад в Петергофе. Ничего нового по делам политическим. Телеграммы с театра войны неопределенны и противоречивы. По-видимому, обе стороны стягивают свои силы. Сербы организуют партизанские отряды и народную войну. Румыния, как кажется, намерена держаться в стороне; может быть, до тех пор, пока не выкажется явный перевес в пользу той или другой партии.

Сегодня государь мало говорил о делах политических; у меня в докладе было много мелких дел, занявших всё время. После меня вошел в кабинет князь Горчаков, но оставался у государя не более 10 минут; мы вышли с ним вместе, и я подвез его в своем экипаже до его квартиры.

Он говорил мне о стараниях сербов сделать заем или получить пособие от России; князь отклоняет всякое официальное содействие славянскому делу.

Посетив летнее помещение воспитанников военных гимназий и прогимназий, я возвратился в Петербург к обеду. Со мною ехал Валуев, и всю дорогу мы проговорили о положении дел. Валуев видит всё в мрачном цвете, критикует нашу дипломатию; досталось и графу Шувалову, с которым во время оно Валуев шел рука в руку. На станции я познакомился с новым итальянским послом Нигрой.

От генерал-майора Горлова я получил письмо (из Лондона) о том, что англичане не на шутку заняты военными приготовлениями.

Завтра государь с императрицей отправляются в Финляндию дней на пять. Я полагал, что не избегну этой поездки, тем более что имеются в виду смотры войск Финляндского округа. Однако же и на этот раз меня оставляют в покое; ни слова не было мне сказано о предстоящей поездке. Всё больше и больше склоняюсь к тому предположению, что присутствие мое во время «высочайших путешествий» неприятно для графа Адлерберга. Я же, конечно, не стану плакать, оставаясь спокойно дома.

8 июля. Четверг. Ничего замечательного в течение целой недели. Можно, разве, упомянуть о побеге из Николаевского военного госпиталя одного из главных политических арестантов, обвиняемых в революционной пропаганде среди народа, – князя Кропоткина. Обстоятельства этого побега явно выказывают искусно замышленную подготовку.

Восточный вопрос в каком-то застое: ни сербы, ни турки ничего решительного не предпринимают; по-видимому, обе стороны чего-то поджидают. Только черногорский князь продолжает двигаться в северную часть Герцеговины и уже подошел к Мостару. Турки оказывают ему слабое сопротивление; кажется, Мухтар-паша пошел на помощь главным турецким силам против Черняева. Из Главной же сербской квартиры получаются неутешительные известия: Черняев уже успел перессориться со своими подчиненными. Один из них, Стратимирович, напечатал в иностранных газетах статью, в которой упрекает Черняева в нерешительности, колебаниях и бестолковости. Да чего же ждали от него? На чем была основана громкая его слава? Вероятно, увидим еще развенчанный кумир.

В прошедший вторник государь возвратился из Финляндии. Сегодня я был с докладом в Петергофе. У государя флюс и маленькая лихорадка. Сегодня же состоялся официальный прием турецкого посла с новыми верительными грамотами. Говорят, что новый султан в полном идиотизме и в Константинополе уже поговаривают о том, не следует ли опять сменить повелителя правоверных. Все признаки конечного разложения империи Османов. Румыния заявила Порте требования, похожие на ультиматум перед объявлением войны. Вмешательство Румынии даст христианам заметный перевес.

В прошедший понедельник, 5 июля, я закончил последние расчеты с Миллером по крымской постройке.

10 июля. Суббота. Весь день провел в Петергофе. Утром доклад и визиты, потом большой парадный обед во дворце для итальянского наследного принца и, наконец, вечер с цыганами в Александрии у наследника цесаревича. К обеду были приглашены, кроме свиты итальянского принца, и другие иностранные генералы и офицеры, прибывшие на красносельские маневры: французы, австрийцы и германцы. Вечер был устроен для принцессы Маргериты, которая особенно желала видеть и слышать цыган. Не знаю, какое вынесла она впечатление, прослушав всю коллекцию бессмысленных романсов и пошлых солдатских песен, гнусливым голосом распеваемых цыганками и цыганами. Мне всегда совестно, что мы угощаем иностранцев такими безобразиями.

При докладе моем государь заговорил о неблагоприятном для сербов ходе дела; в высшем петергофском обществе я также слышал общее сокрушение о том, что славянам не везет; начинают осыпать Черняева упреками и только теперь спрашивают, на чем же основана была вся его громкая слава. Впрочем, в газетных телеграммах я не нахожу еще ничего такого, что оправдывало бы тревогу; ничего решительного до сих пор еще на театре войны не произошло, и вольно же было публике по первым телеграммам вообразить, что Черняев так и пойдет вперед триумфатором прямо в Константинополь. Худо только то, что он перессорился с людьми, на которых должен был опираться; худо, что начались раздоры в славянском стане.

С другой стороны, я узнал сегодня под строгой тайной, что государственный канцлер несколько отступил уже от своей системы безусловного нейтралитета и согласился на то, чтобы смотреть сквозь пальцы на провоз оружия сербам и болгарам. Государь разрешил министру финансов дать соответственные секретные инструкции нашим таможням. Императрица усугубляет свое сочувствие к балканским славянам, посылает от общества Красного Креста врачей и госпитальные вещи.

12 июля. Понедельник. Вчера вечером в Красном Селе был объезд лагеря и обычная парадная заря, а сегодня утром состоялся большой смотр. Не знаю, какое впечатление произвели оба эти угощения на итальянских гостей. Погода благоприятствовала, и войска представились во всем блеске. Прямо с парада итальянские принц и принцесса отправились в Петербург; улицы на пути их были разукрашены флагами. Они пробудут здесь весь завтрашний день.

13 июля. Вторник. Сегодня доклад мой был очень продолжителен (полтора часа), так что пришлось некоторые дела отложить до другого раза. Получив приглашение к обеду у их величеств, я должен был остаться в Петергофе почти на весь день. Кроме меня, за обедом присутствовали барон Жомини и граф Григорий Александрович Строганов. Императрица с особенной скорбью говорила о неблагоприятном для турецких славян ходе дел, о последних неудачах, о новых пособиях, приготовляемых по санитарной части как в Петербурге, от общества Красного Креста, так и в Москве.

14 июля. Среда. Приглашение на спектакль и иллюминацию, приготовленные сегодня вечером в Петергофе, пришло так поздно (по возвращении моем из заседания Военного совета), что я воспользовался этим предлогом, чтобы совсем не ехать туда, и, спокойно оставшись дома, имел время приготовиться к завтрашнему докладу.

15 июля. Четверг. Приехав в Петергоф в обычный час (с первым поездом), я узнал, что сегодня, в 10 часов утра, итальянские принц и принцесса уезжают из Петергофа на пароходе в Петербург и вся царская фамилия съехалась в Большой дворец, чтобы проститься с гостями. К тому же сегодня именины великого князя Владимира Александровича, а потому должна быть обедня. Доклад назначен мне после обедни.

Я воспользовался свободным временем, чтобы повидаться с государственным канцлером и поговорить с ним о настоящем положении дел. Передав ему сведения, полученные в Военном министерстве из Лондона, я навел разговор на возможность разрыва с Англией и крайнее возбуждение общественного мнения в этой стране против России. Князь Горчаков хотя и возражал мне, что, напротив, теперь заметна в Англии сильная реакция против воинственных затей Дизраэли, который уже рассорился с министром иностранных дел Дерби и, быть может, близок к падению, однако же выражал опасение, что при всем нашем твердом намерении избегнуть войны могут возникнуть такие случайные, непредвидимые обстоятельства, которые сделают войну неизбежной для нас.

Для примера он указал на возможность оскорбления нашего посла в Константинополе и радовался тому, что отъезд Игнатьева в Россию устранил на время хотя бы эту случайность. Вообще, я заметил, что взгляд государственного канцлера теперь уже не совсем тот же, какой был у него в первые наши с ним свидания: он уже иначе говорит о допущении неофициальной помощи турецким христианам, о пропуске к ним оружия и военных запасов под видом транзитного товара. В довершение князь признался, что виделся с Ростиславом Фадеевым и даже принял от него записку, которую тут же и дал мне прочесть. По всему видно, что этот краснобай обладает талантом пускать пыль в глаза; наш канцлер признал его человеком умным, хотя и не заслуживающим доверия[88]. Фадеев хвастался, будто имел огромное влияние на египетского хедива[89] Измаил-пашу и вел его к тому, чтобы он воспользовался нынешними трудными обстоятельствами Турции для приобретения новых для себя выгод. По-видимому, и в записке, поданной Фадеевым наследнику цесаревичу, проводилась та же мысль – будто по милости его, Фадеева, хедив поможет христианским подданным султана освободиться из-под ига мусульманского и доконает Блистательную Порту.

Князь Горчаков, впрочем, находит, что совершившиеся уже факты не подтверждают мечтательных надежд Ростислава Фадеева. Тем не менее заметно, что этот нахал все-таки несколько заморочил престарелого канцлера.

Перед концом обедни я отправился в Александрию, дождался возвращения из церкви всей царской фамилии, поздравил именинника, позавтракал и затем потребован был в кабинет государя с докладом. После первых незначительных предметов доклада пришлось, конечно, коснуться нынешних политических отношений, и тогда у государя невольно вырвались слова о затруднительности настоящей минуты. Давно уже не случалось мне слышать от него такого искреннего, откровенного излияния мыслей и задушевных забот. «Постоянно слышу я упреки, зачем мы остаемся в пассивном положении, зачем не подаем деятельной помощи славянам турецким. Спрашиваю тебя, благоразумно ли было бы нам, открыто вмешавшись в дело, подвергнуть Россию всем бедственным последствиям европейской войны? Я не менее других сочувствую несчастным христианам Турции, но ставлю выше всего интересы самой России».

Тут государь обратился к воспоминаниям Крымской войны; слезы навернулись на глаза его, когда он заговорил о тогдашнем тяжелом положении покойного императора Николая, об упреках, которыми осыпали его друзья и недруги за то, что он вовлек Россию в бедственную войну. Затем государь, отвечая на мои вопросы, сказал: «Конечно, если нас заставят воевать, мы будем воевать; но я не должен сам подать ни малейшего повода к войне. Вся ответственность падет на тех, кто бросит вызов, и пусть тогда Бог решит дело. И потом не надо забывать, что секретный союз, заключенный мною с Германией и Австрией, есть исключительно союз оборонительный; союзники наши обязались принять нашу сторону, если мы будем атакованы; но они не сочтут себя обязанными поддерживать нас в случае инициативы с нашей стороны, в случае наступательных наших предприятий, и может выйти то же, что было в Крымскую войну – опять вся Европа опрокинется на нас…»

В таком смысле разговор, или, лучше сказать, монолог государя продолжался с полчаса, так что мне трудно припомнить все его слова; он был растроган, минутами не мог говорить. Он сознался, что эти именно заботы и беспокойства постоянно гложут его и расшатывают его здоровье. «Может быть, внешне я кажусь спокойным и равнодушным, но именно это и тяжело – показывать лицо спокойное, когда на душе такие тревожные заботы. Вот отчего я и худею, отчего и лечение мое в Эмсе не пошло впрок».

Это искреннее излияние, этот скорбный голос, вырвавшийся так неожиданно из глубины сердца, растрогал меня и оставил сильное впечатление. Доклад нынешнего дня останется у меня всегда в памяти.

Замечательный этот разговор не помешал, однако же, мне докончить мой доклад, и государь выслушал его со вниманием до последнего дела. После меня еще были другие доклады: Посьета, барона Шернваль-Валлена (по делам Финляндии) и т. д.

Возвратившись в Петербург в 5 часов, я как-то неохотно принялся после обеда за текущие дела и поехал развлечься на Аптекарский остров к Андрею Парфеновичу Заблоцкому. Он показывал мне свои работы по жизнеописанию графа Павла Дмитриевича Киселева и прочел несколько отрывков. Уже прежде он присылал мне некоторые главы, относящиеся к пребыванию графа в Париже в качестве посла. Судя по поверхностному обзору этих отрывков, можно надеяться, что сочинение, за которое взялся Заблоцкий, будет в высшей степени интересно в историческом отношении. Это будет не только изображение одной замечательной личности, но и материал для изучения целой эпохи.

16 июля. Пятница. Утром заехал в Зимний дворец расписаться у принца Гумберта, который сегодня же в 9 часов вечера уезжает в Москву. Весь остальной день сидел дома за бумагами, в полном одиночестве.

17 июля. Суббота. Утром, по обыкновению, был в Петергофе с докладом. Государь был сегодня бодрее и в лучшем расположении духа, чем прежде. Он рассказал мне во всех подробностях, как вчера ночью нежданно приехал в Красное Село, поднял войска по тревоге и затем произвел общий маневр. Сегодня ожидали прибытия датских и греческих королевских особ с датской принцессой Тирой. Но я не остался в Петергофе для встречи их.

Известия с театра войны очень неутешительны. Черногорцы, кажется, побиты Мухтар-пашой. Но прискорбнее всего то, что князь Николай оказался плохим полководцем: при первой неудаче он растерялся, бросился поспешно отступать, и храброе его воинство несколько упало духом. У сербов дела идут не лучше. Зато в самом Константинополе страшный ералаш: уже открыто заявляют, что Мурад V не может долее оставаться султаном и вскоре предстоит новая перемена царствования.

18 июля. Воскресенье. Напрасно съездил утром в Красное Село. Назначенный там церковный парад и лагерный развод отменены по случаю дождя.

19 июля. Понедельник. В Петергофе парадный обед для королей и королев датских и греческих[90]. После обеда сам государь представлял им министров и других приглашенных к обеду. Король Георг узнал меня.

Поздно вечером я отправился из Петергофа в Красное Село.

21 июля. Среда. Весь вчерашний день и сегодняшнее утро провел я в Красном Селе. Вчера два раза был на учении, сегодня опять часа три сидел верхом. Верховая езда начинает отзываться на здоровье моем; кроме большой усталости, сегодня почувствовал сильнее, чем когда-либо, геморроидальные страдания.

В последние дни получены с театра войны довольно благоприятные для славян телеграммы: черногорцы (судя по всему) сильно побили Мухтар-пашу под Билечей.

В понедельник в Петергофе я виделся с Игнатьевым (Николаем Павловичем), только что вернувшимся из Константинополя. После обеда он приехал ко мне, и мы проговорили с ним часа полтора. По его рассказам, разумеется, всё дело на Балканском полуострове пошло бы совсем иначе, если б послушались его, а не передали в руки Андраши. Игнатьев рассказал мне много интересных подробностей; жаль только, что, слушая его, не знаешь, сколько в словах его правды и сколько хвастовства.

Вчера были наконец прения в обеих английских палатах по восточному вопросу. По телеграммам трудно составить верное понятие о характере этих прений; надобно дождаться подробных отчетов.

22 июля. Четверг. После обычного доклада в Петергофе и принесения поздравлений императрице, цесаревне и герцогине Эдинбургской возвратился в город, уклонившись от приглашений к министерскому столу и на бал к наследнику цесаревичу. Мне так нездоровилось, что я даже отпросился у государя на некоторое время от учений в Красном Селе.

Впрочем, кроме физического расстройства, и настроение душевное как-то не гармонирует ни с придворными обиходами, ни с пустотой красносельских упражнений. Мне показалось, что и при дворе какое-то мрачное настроение; императрица удостоила меня выражениями скорби о бедственном положении дел в Сербии; государственный канцлер, обыкновенно лучезарный и шутливый, сегодня говорил как-то шепотом, нахмурившись; все, до самой молодой фрейлины, спрашивают, нет ли новых телеграмм с театра войны.

Но главное дело не в том, сербы ли вчера атаковали турок, или турки вторглись на сербскую территорию и разорили несколько деревень, а в том, что вообще европейский политический горизонт явно омрачается. У нас начинает колебаться прежнее безграничное доверие к непоколебимости тройственного союза и даже к немецкой дружбе. Кажется, у самого государя уже нет полной уверенности в сохранении европейского мира, и появляется опасение, что нас вовлекут в войну даже против нашей воли.

В таком же смысле выражался князь Черкасский, приехавший из Москвы и навестивший меня перед обедом. Он является как бы представителем общественного мнения в Москве и, по-видимому, приехал на самое короткое время, только для того, чтобы понюхать, что делается у нас в высших правительственных сферах. Он передал мне толки, которые ходят в публике, недовольной безучастным отношением правительства к делу турецких славян; говорил, что и мне как военному министру достается сильно.

Хотя я пробовал опровергать эти суждения, выставляя их неосновательность и легкомысленность, однако ж поневоле, увлекшись приятельским разговором, не мог сам не сетовать на полное расстройство нашей административной машины, на непростительную апатию и бездействие правительства в общей его совокупности. Приведу маленький образчик: на Южном берегу Крыма давно уже жалуются на то, что под предлогом ловли рыбы и дельфинов турецкие промышленники нахально пристают к берегу, выходят на взморье и распоряжаются как у себя дома. В прошлом году и в нынешнем бывали даже примеры насилия и грабежей.

Ровно год тому назад, возвратившись из Крыма, я докладывал государю о бессилии там русских властей; тогда же, по высочайшему повелению, обсуждали этот вопрос в особом совещании подлежащих министров; мне казалось, что объяснения мои произвели на них впечатление; признали нужным принять разные меры по министерствам: иностранных и внутренних дел, финансов, морскому, по корпусу жандармов и т. д. Началась переписка, обменялись значительным числом бумаг – и в течение целого года ровно ничего не сделано ни по одному министерству. Теперь же вдруг встрепенулись: министр внутренних дел и шеф жандармов одновременно получают официальные донесения о недавних происшествиях на берегу; вооруженные турки начинают уже открыто нападать на жителей. Об этих происшествиях пишет мне и жена в последнем письме, к которому приложено письмо к ней от нашего хорошего знакомого, Николая Яковлевича Данилевского, из Мшатки, где произошел один из случаев грабежа.

И вот, тот же министр внутренних дел, который не признавал нужным принять какие-либо меры к усилению полиции, тот же министр финансов, который не хотел подкрепить таможенную стражу, тот же министр иностранных дел, который затруднялся возбудить вопрос о пересмотре законов о правах иностранцев в отношении рыбной ловли, – все разом обращаются к военному министру и заявляют о необходимости военных мер к охранению берега. Хотя и не дело войск исполнять обязанности полиции и таможенной стражи, однако ж я воспользовался случаем и принял на себя распоряжения: сегодня же испросил высочайшего повеления учредить по всему берегу кордон из пехоты и казаков и уже отправил соответствующие приказания начальству Одесского округа.

Другое распоряжение, с высочайшего дозволения, сделано по Кавказскому округу: предписано войска, собранные в лагере под Карабулаком, немедленно передвинуть к Александрополю. Давно уже генерал Игнатьев и полковник Зеленый писали из Константинополя, что было бы полезно устроить со стороны Закавказского края демонстрацию, чтобы удержать в Азиатской Турции хотя часть войск турецких и тех полудиких орд, которые нахлынут на Балканский полуостров против несчастных славян. Лагерь под Александрополем мог бы держать турок в недоумении относительно наших намерений.

Однако же мысль эта до сих пор оставалась без исполнения. Великий князь Михаил Николаевич за границей объяснил государю, что и лагерь под Карабулаком не далек от границы (Карабулак в 70 верстах от Александрополя). Таким образом, упустили много времени, и вся сволочь азиатская уже выброшена на Балканский полуостров.

Я снова поднял вопрос о лагере под Александрополем, и хотя государь сначала полагал это ненужным, однако потом согласился дождаться приезда Игнатьева, который, разумеется, поддержал свою прежнюю мысль. Таким образом, дано наконец по телеграфу приказание князю Мирскому исполнить предположенное передвижение войск.

24 июля. Суббота. Утром ездил в Красное Село с докладом, но не был на учениях и возвратился в город с намерением оставаться здесь спокойно и завтра, и в понедельник, хотя в эти дни государь находится в Красном Селе. Я почти рад, что имею предлог (расстройство здоровья) уклониться от красносельской суеты и скачки.

27 июля. Вторник. По случаю дня рождения императрицы был выход в Большом Петергофском дворце. Государь принял мой доклад перед выходом, в том же дворце. Я был немало удивлен, услышав от его величества, что он открыто объявил в Красном Селе разрешение офицерам выходить временно в отставку, чтобы ехать на театр войны, с обещанием, что каждый возвратится потом в свой полк, не потеряв своего старшинства. Таким образом, то, что до сих пор допускалось только негласно, на что смотрели сквозь пальцы, обратилось теперь в открытое, официальное разрешение непосредственно от самого императора. Говорят, что множество охотников воспользуется этим дозволением; даже из царского Конвоя несколько мусульман вызываются ехать в Сербию, и во главе их второй сын Шамиля, уверяющий, что соберет шайку черкесов для действий против турок. Можно ли тому поверить?

Пока шла обедня, я вел в одной из зал дворца разговоры с князем Горчаковым и с Игнатьевым (послом) – разумеется, с каждым отдельно. Первый положительно отвечал на мой вопрос, что не намерен брать на себя инициативу каких-либо новых дипломатических переговоров; Игнатьев же, разумеется, осуждает все действия Министерства иностранных дел. Теперь он опять настаивает на усилении войск наших, выдвинутых к Александрополю, куда уже перемещен лагерный сбор Кавказской гренадерской дивизии из Карабулака. После обедни, при baisemain императрица подошла ко мне и высказала свое удовольствие по поводу отправления в Сербию многочисленного санитарного персонала, снаряженного обществом Красного Креста.

После выхода было совещание под председательством великого князя Константина Николаевича, в занимаемых им комнатах в Большом дворце. Участвовали в этом совещании князь Горчаков, Рейтерн, Игнатьев (посол), Лесовский, Грейг и я. Речь шла об усилении денежных средств, ассигнуемых Морскому министерству на кораблестроение, дабы ныне же воспользоваться выгодным случаем и, по предложению Игнатьева, купить три судна, заказанные в Англии турецким правительством: за неимением финансовых средств оно отказалось от уплаты за эти суда.

Строитель судов продает их со скидкой 40% от условленной им с Портой цены. Однако же и с этой уступкой все-таки требуется за все три судна до 6 или 7 миллионов рублей, а за одно из них, самое большое, приходилось бы уплатить около 3½ миллионов.

Суждения по этому вопросу, как и следовало ожидать, привели к отрицательному заключению: министр финансов объявил, что при настоящем положении финансов он признает решительно невозможным перевод за границу какой-либо значительной суммы, как бы расход ни был полезен. Когда же перешли затем к другому вопросу – о добавочном чрезвычайном ассигновании по нескольку миллионов ежегодно сверх нормальной сметы Морского министерства (20½ миллиона), собственно на постройку броненосных судов для Балтийского и Черного морей, – то Рейтерн, с поддержкой своего постоянного союзника Грейга, указал на нерациональное расходование Морским министерством отпускаемых ему сумм по нормальной смете и привел к заключению, что для увеличения кораблестроительных расходов можно найти средства в самой смете. Решено доложить государю с тем, чтобы для изыскания этих средств образована была особая комиссия.

По окончании совещания я обратил внимание генерал-адмирала и Лесовского на два общих дела обоих министерств – военного и морского: во-первых, об охранении крымского берега и, во-вторых, о взаимном содействии ведомств в укладке, в случае надобности, подводных мин в наших портах и приморских крепостях.

Я не остался в Петергофе ни к министерскому обеду, ни на вечерний праздник на Ольгином и Царицыном островах и возвратился к обеду в Петербург. Чувствую себя не в силах прикидываться спокойным и веселым среди пустого общества придворного и пестрой кучки иностранных гостей. Мне даже противно видеть в других это напускное благодушие, эту поддельную беззаботность в такое время, когда у каждого порядочного человека сердце обливается кровью при мысли о событиях на Востоке, о бессовестной, презренной политике европейской, об ожидающей нас близкой будущности.

Мрачному моему настроению немало содействует и личная досада, причиняемая беспрестанно доходящими до меня толками о том, что мы будто бы не готовы к войне, что у нас нет ни армии, ни пороха, ни ружей… Почему и кем распускаются подобные толки – не берусь доискиваться; но разве не больно слышать подобные речи не только в праздной и легкомысленной толпе, но даже от высших государственных сановников, которые распускают эти вредные и ложные сведения даже за границей? Мне случается получать анонимные письма, наполненные самыми грубыми, площадными ругательствами, и всё это после 16-летних тяжелых забот об устройстве и усилении наших военных сил. Никогда еще Россия не имела в готовности такой силы, со всеми материальными средствами, как теперь; никогда и не могло быть прежде такой подготовки к быстрой мобилизации.

Досадно, что на все превратные толки, клевету и ругательства приходится отвечать молчанием. Не публиковать же наш план мобилизации, цифры наших сил, наших запасов. Да если б и публиковали – ничему не поверили бы, когда атмосфера пропиталась уже зловредными миазмами недоверия, подозрений и порицания. Одна война может фактически выказать, насколько мы готовы к ней. Но ужели для своего оправдания, для удовлетворения своего оскорбленного самолюбия желать бедствия России? А по моему убеждению, война была бы для нас неизбежным бедствием, потому, что успех и ход войны зависят не от одной лишь подготовки материальных сил и средств, но и от подготовки дипломатической, а с другой стороны – от способности тех лиц, в руках которых будет самое ведение военных действий. К крайнему прискорбию, должен сознаться, что в обоих этих отношениях мало имею надежд: дипломатия наша ведется так, что в случае войны мы неизбежно будем опять одни, без надежных союзников, имея против себя почти всю Европу; а вместе с тем в среде нашего генералитета не вижу ни одной личности, которая внушала бы доверие своими способностями, стратегическими и тактическими. У нас подготовлены войска и материальные средства, но вовсе не подготовлены ни главнокомандующие, ни корпусные командиры. Мне даже неизвестно, есть ли в потаенном ящике государевого письменного стола список генералов, которым он намерен, в случае большой войны, вверить свои армии.

30 июля. Пятница. В нескольких газетах одновременно появились наконец статьи по поводу распространившихся толков о нашей неготовности к войне. Статьи эти явно написаны лицами невоенными и не имеющими никакого отношения к военному ведомству. Это дало мне повод написать князю Горчакову, чтобы он прочел одну из таких статеек в «Новом времени». При этом я высказал ему несколько элементарных понятий о том, что значит быть готовым к войне и быть подготовленным. «Смело могу сказать, что никогда еще военные силы России не были так подготовлены к войне, как теперь, – писал я и в конце прибавил: – Мне казалось нелишним, чтоб всё это было известно русскому государственному канцлеру».

Кроме того, я поручил редакции «Русского инвалида» собрать некоторые данные о нынешних наших военных силах и средствах сравнительно с эпохой 1853 года и предложить этот материал редакции одной из газет, например, «Голоса». Надобно же наконец хоть что-нибудь сказать в опровержение ложных и крайне невыгодных для нашей политики толков.

Дела у сербов положительно идут плохо: они уже вынуждены покинуть оборонительную линию по Тимоку; турки жгут, режут и опустошают в пределах Сербского княжества. Общественное мнение в России всё громче и громче выказывает неудовольствие бездействием нашей дипломатии. Популярности и славе нашего государственного канцлера грозит опасность.

Сегодня ездил я в Красное Село по случаю общего корпусного маневра. Ровно неделю я не садился верхом. Первый опыт обошелся удачно; учение было непродолжительно, большой скачки не случилось. Маневр был более похож на спектакль, приготовленный для дам: греческая королева, цесаревна и сестра ее, принцесса Тира, с обоими королями и многочисленной свитой любовались зрелищем под приготовленными навесами на возвышенных местах. Государь вспомнил, что в этот самый день, ровно 50 лет тому назад, когда ему было 8 лет от роду, в первый раз надели на него мундир Павловского полка и поставили в строй, рядом со старыми гренадерами. В память такого события будущего наследника российского престола, старшего сына нынешнего наследника цесаревича, облекли сегодня в первый раз в форму лейб-гвардейского Павловского полка, и, когда в заключение всего маневра Павловский полк бросился с криком «ура!» на штурм высоты, на которой стоял царский навес, государь сам вывел своего внука вперед, поставил его в ряды и заставил взбежать с ротой на высоту. Ребенку также 8 лет от роду.

При одном из последних моих докладов государь завел речь о том, что пора бы этого ребенка взять из женских рук и дать ему в дядьки дельного и честного человека, в том роде, каков был Кавелин. Государь поручил мне подумать и рекомендовать такого человека. Задача нелегкая.

После маневра я осматривал привезенные из Англии по заказу сына два дорожных локомотива. Они ходили в гору и под гору, и по дороге, и по кочковатому, изрытому полю. Полагаю, что можно будет во многих случаях применять их с пользой для военного дела.

1 августа. Воскресенье. Утром ездил в Николаевский военный госпиталь. Хотя меня там никак не могли ожидать, однако же я нашел всё в порядке. Остальное утро прошло в совещаниях и докладах. Генерал-адъютант Лесовский приезжал с контр-адмиралом Пилкиным, чтобы условиться, что делать по вопросу о скорейшей, в случае надобности, укладке подводных мин в наших портах. Затем было длинное совещание с вызванными из разных округов офицерами Генерального штаба относительно временных мер к скорейшему, в случае нужды, снабжению войск лошадьми. Среди этих совещаний заезжал ко мне Валуев, чтоб ответить на вчерашний мой визит к нему.

3 августа. Вторник. При докладе сегодня государь опять говорил о настоящем настроении общественного мнения в России, о подстрекательных статьях русской печати и при этом высказал предположение, что агитаторы пользуются случаем для своих зловредных видов; «но, – прибавил он, – я твердо надеюсь, что последствия выкажут выгоды того сдержанного отношения, которое мы приняли в восточном вопросе». Мне показалось сегодня, что государь смотрит на вещи гораздо спокойнее, чем случалось мне замечать раньше. По удачному выражению Сергея Петровича Боткина (с которым я встретился перед докладом в приемной), государь имеет такой вид, будто держит в кармане загаданную карту. Между прочим он выразил намерение командировать кого-нибудь из наших офицеров в Главную квартиру сербской армии, чтоб иметь там официальное лицо, подобно тому как полковник Боголюбов назначен при черногорском князе и на том же основании, на каком при турецкой армии состоит английский генерал Кемпбель. Однако ж государь приказал мне остаться после доклада, чтоб узнать мнение князя Горчакова, который отсоветовал посылать официальное лицо, потому что сербский князь как вассальный не может быть поставлен в один ряд с черногорским, пользующимся политической независимостью. Решено вместо командирования особого лица возложить доставление официальных донесений из Сербии на кого-либо из офицеров, оставляющих службу и отправляющихся в Сербию в качестве добровольцев, – на полковника Генерального штаба Дохтурова и на ротмистра Кавалергардского полка графа Келлера.

Государь говорил о программе своего пребывания в Варшаве и спросил меня, не желаю ли ехать туда, так как давно не видел тамошних войск. Разумеется, я принял приглашение с удовольствием, хотя в душе и не очень радуюсь. Кроме нерасположения моего вообще к суетливой придворной жизни, ко всяким церемониям и торжествам, которыми будет преисполнена целая неделя пребывания в Варшаве, еще ожидает меня частная неприятность – встреча с фельдмаршалом князем Барятинским. Мне придется соблюсти в отношении к нему все приличия, а между тем мне крайне претит надевать маску хоть на одну минуту.

Сейчас надобно собираться на железную дорогу в Красное Село, где государь ночует. Завтра первый день больших маневров.

8 августа. Воскресенье. Почти всю неделю провел на маневрах между Красным Селом, Гатчиной, Царским Селом и Усть-Ижорой. Праздник Преображенского полка и Гвардейской артиллерии 6 августа справили обычным порядком в Усть-Ижорском лагере. Маневры этого года отличались тем, что были связаны с осадными работами. В ночь на 6 августа государь осматривал сапные[91] работы, а в течение 6-го числа присутствовал при стрельбе осадных батарей боевыми зарядами. В этот же день представляли мы государю в первый раз применение дорожных локомотивов.

Вчера в Царском Селе был спектакль, а сегодня провожали короля и королеву Датских, но я был так утомлен после нескольких дней маневров, что уехал в город и отдыхаю; вечером же опять еду в Царское Село: завтра и послезавтра последние дни маневров.

Государь следит с видимым интересом за ходом маневров, хотя в то же время ежедневно приходят весьма неблагоприятные политические известия. Дела сербов идут плохо. Наоборот, черногорцы, если верить телеграммам, опять одержали блестящую победу над турками у Подгорицы. Консулам союзных держав в Белграде поручено убеждать князя Милана, чтобы он пошел на примирение; но, кажется, это не удалось. Да и как сербам просить мира в теперешних, невыгодных для них обстоятельствах? На помощь к ним из России стремятся в большом числе и офицеры, и врачи, и сестры милосердия; даже много волонтеров из простонародья. Трудно было ожидать такого одушевления, такого порыва. В этом отношении явление утешительное. Государь, по-видимому, поощряет всё, что делается в пользу балканских славян со стороны частных лиц и общества, но остается в твердом намерении не оказывать никакого вмешательства официального.

В числе желающих ехать на театр войны явился ко мне сегодня и знаменитый наш художник Микешин. Я взялся доложить о его желании государю. Цель его – увековечить посредством рисунков подвиги славянских героев. Микешин принадлежит к числу горячих славянофилов.

На днях получил я странное письмо на бирманском языке от тамошнего министра иностранных дел. К подлинному письму приложен французский перевод, из которого видно, что император Бирманский предлагает свою дружбу российскому императору и желает, чтобы молодые бирманцы присылались в Россию учиться военному делу и, наоборот, русские специалисты приезжали в Бирманию устраивать войско, заводы, крепости. Письмо это я передал князю Горчакову, на его усмотрение.

11 августа. Среда. Еще вынес два утомительных дня маневров – понедельник и вторник. Маневры были очень удачны; государь совершенно доволен; погода также благоприятствовала. Вчерашний маневр кончился только в четвертом часу пополудни, так что доклад мой пришлось отложить до нынешнего дня.

Сегодня опять должен был съездить в Царское Село. При докладе государь неожиданно предложил мне ехать с ним из Варшавы в Крым, что вовсе не входило в мои планы.

Вчера, по окончании маневров, на лужайке, где приготовлен был походный завтрак, собрались все начальники частей войск; государь, по заведенному порядку, высказывал им свои замечания, выражал несколько раз благодарность и в заключение произнес несколько слов в том смысле, что в случае надобности войска сумеют поддержать честь русского знамени и достоинство русского имени. Слова эти, намекавшие на современное политическое положение, были высказаны с одушевлением; государь был так растроган, что голос его дрожал от слез. Не знаю, слышали ли, поняли ли сказанное присутствовавшие при этом иностранные офицеры. В числе их был и французский посол генерал Ле Фло. Германский посол генерал Швейниц был на маневрах накануне и простился по случаю отъезда в Берлин.

12 августа. Четверг. Возвращаюсь домой с большого дипломатического обеда у французского посла Ле Фло. За обедом я сидел между хозяином дома и бароном Зеебахом, старым дипломатом, игравшим некогда роль в высшем кругу Петербурга. В первый раз случилось мне сойтись с ним и вести разговор. После обеда меня отвел в сторону новый итальянский посол Нигра; он завел речь о настоящем политическом положении дел на Балканском полуострове и высказал опасение, чтобы русское правительство, при всем своем желании удержаться в нейтральном положении, не было увлечено общим возбужденным настроением и сочувствием турецким христианам. По мнению итальянского дипломата, лучшим способом для предохранения Европы от опасных усложнений был бы созыв конференции, которая нашла бы возможность уладить дело. Итальянский посол думает, что даже Англия легко склонилась бы к предоставлению славянскому населению Турции необходимых гарантий; противодействия в этом случае можно опасаться разве только со стороны Австрии; но, к сожалению, прибавил он, князь Горчаков не сочувствует созыву конференции, признавая эту меру пока несвоевременной.

После этого разговора я подошел к французскому генералу Корнб, чтобы проститься с ним и пожелать счастливого пути. Он воспользовался случаем, чтобы заговорить со мной о необходимости установления братства между армиями русской и французской. По его словам, французское правительство весьма желало бы, чтобы русские офицеры приезжали во Францию на маневры, подобно тому как ездят они в Германию и Австрию; но республиканское правительство не может быть так щедро в своем гостеприимстве, как императорское; оно не имеет на то широких денежных средств и потому не считает для себя возможным приглашать гостей; когда же они приедут, то примет их радушно и с удовольствием. Когда я сказал, что русские офицеры, командируемые за границу, вполне обеспечены в своем содержании русским правительством, то он признался, что есть еще другая причина, почему французскому правительству неудобно приглашать русских, – тогда пришлось бы также приглашать и немцев.

В разговоре этом принял участие и сам посол Ле Фло, подтвердив, что французское правительство давно уже выражало желание видеть русских офицеров на маневрах французских войск и примет их радушно. В заключение было условлено, что французский посол телеграммой спросит, в какие пункты и к каким срокам могли бы прибыть русские офицеры. Вообще, французы очень с нами любезничают.

14 августа. Суббота. Прежде моего доклада государь принял князя Горчакова, который вышел из кабинета с озабоченным видом и мимоходом сказал мне, что известия неутешительные. От государя же я узнал, что получены две телеграммы от Черняева от одного и того же дня, 12 августа, совершенно противоположные: утренняя извещала о поражении сербов и бегстве их перед неприятелем, вторая же, вечерняя, напротив, возвещала совершенную победу сербов и поражение турок. Думаю, что в той и другой было некоторое преувеличение, довольно естественное при характере Черняева. В обеих телеграммах выставляется геройское поведение русских офицеров, бóльшая часть которых (31 из 40) сложили головы. После успешного боя князь Милан мог смело заговорить о перемирии и мире. Вот почему наши дипломаты и пришли снова в движение. Черняев в своей телеграмме просит не посылать более русских офицеров на театр войны, поэтому и приказано приостановить отставки впредь до разъяснения обстоятельств.

Не успев докончить моего доклада в Царском Селе, я поехал в Петербург с государем; но и на железной дороге не удалось сделать доклада: я уступил место Грейгу и Потапову, а свой доклад докончил уже в Зимнем дворце. Государь ездил в Петропавловскую крепость: таков обычай его перед всяким путешествием. Он принял меня в комнатах, называемых «половиною Ольги Николаевны», потому что весь фас дворца, занимаемый собственными покоями государя, капитально ремонтируется.

15 августа. Воскресенье. Весь день провел в Царском Селе: после обедни представлялись государю вновь произведенные офицеры и камер-пажи (императрица не могла выйти по болезни); потом был большой обед на 200 человек для военных начальников – по поводу окончания красносельских лагерных занятий. Общий и исключительный разговор – о последней победе сербов; много толков о погибших русских офицерах. Дипломаты (в том числе Игнатьев) таинственно рассуждают о предстоящих переговорах.

Возвратился я домой в десятом часу вечера.

16 августа. Понедельник. Весь день оставался дома, чтобы в последний раз перед отъездом увидеться со всеми своими помощниками. Газетная телеграмма извещает о возобновлении боя под Алексинацом 14-го (24-го) числа.

Стало быть, турки не потерпели такого поражения, как можно было думать по телеграмме Черняева.

23 августа. Понедельник. Варшава. Вот ровно неделя, что я не мог ни разу заглянуть в свой дневник. В прошедший вторник после доклада я остался в Царском Селе, откуда и выехал с государем в Варшаву. Сюда приехали на другой день в 11 часу вечера; несмотря на поздний час и дождь, толпы народа наполняли улицы. Мне отвели помещение в Мысловице – одном из флигелей Лазенковского дворца; в самом же дворце помещены великий князь Николай Николаевич и фельдмаршал князь Барятинский.

В четверг к 10 часам утра вся свита государя и начальство варшавское собрались в Бельведерском дворце, где поместились государь, наследник цесаревич с цесаревной и младшие великие князья. При въезде моем во двор Бельведера я прямо наткнулся на стоявших среди двора великого князя Николая Николаевича и князя Барятинского. Не было возможности избегнуть встречи с князем, который поздоровался со мною так, как будто между нами никогда ничего не было неприятного; он сказал, что намерен был ехать ко мне, чтобы пригласить к себе в воскресенье в Скерневицы на обед, спектакль и ужин. Приглашение это ошеломило меня; прямо отказаться было невозможно, и я начал придумывать предлог, чтобы уклониться от поездки. Предлог скоро отыскался: мне непременно хотелось побывать в Новогеоргиевске, а единственный свободный день для этого – воскресенье.

При первом докладе моем я прямо попросил у государя разрешения избавить меня от поездки к фельдмаршалу, и государь без затруднения и любезно обещал мне сам объяснить князю Барятинскому причину моего отсутствия. Как камень свалился с плеч.

Возвращаюсь к последовательному рассказу с утра четверга. В 10 часов государь и за ним вся свита поскакали в русский собор. На улицах опять толпы народа; погода несколько прояснилась. Из собора возвратились в Бельведер и оттуда в 12½ часов поехали верхом на Макатовское[92] поле, где назначен был смотр всем собранным под Варшавой войскам. В свите государя опять было много иностранцев: кроме красносельских наших гостей австрийских и прусских, приехал в Варшаву приветствовать государя от имени австро-венгерского императора генерал Нейперг, командующий войсками в Галиции; с ним приехали еще несколько офицеров; также прибавилось несколько пруссаков, саксонец и один англичанин из Бенгальской армии. Смотр был удачен. После того я сделал несколько нужнейших визитов, отобедал один в своей комнате, а вечером, после церемонии прибивки нового штандарта, данного лейб-гвардейскому Уланскому его величества полку, высидел в театре, в ложе графини Коцебу, два акта какого-то бессмысленного балета.

Следующий день (пятница) был очень утомительный: сначала на Уяздовском плаце церемония освящения нового штандарта лейб-гвардейского Уланского е. в. полка, потом учение всей кавалерии на Макатовском поле; в 2 часа приехал ко мне, по моему приглашению, начальник местных войск Варшавского округа генерал-лейтенант Соболевский, с которым я поехал сперва в Уяздовский госпиталь, обошел это огромное здание, затем поехал в Александровскую цитадель, где осмотрел тамошний госпиталь и всё прочее, что помещается в цитадели, как и самые укрепления. Домой возвратился на исходе шестого часа, так что едва-едва успел переодеться и поспеть к большому обеду в Лазенковском дворце. Устав до изнеможения, я, однако же, должен был вечером ехать на бал к генерал-губернатору графу Коцебу. Впрочем, оставался там недолго и в первом часу ночи был уже дома.

В субботу доклад у государя; назначенная в этот день стрельба пехоты была отменена по случаю дождя. Я воспользовался удобным случаем, чтобы осмотреть еще несколько военных учреждений. Заехав за генерал-адмиралом Минквицем, помощником командующего войсками, я с ним посетил Военно-окружной суд во время заседания, помещение Юнкерского училища, военную тюрьму и военную хлебопекарню. В 6 часов обед в Бельведере. Вечер провел дома за бумагами.

В воскресенье, 22-го числа, в 8 часов утра у подъезда моего уже стояла четверка почтовых лошадей. В сопровождении генерал-майора Деппа, начальника инженеров Варшавского округа, съездил я в Новогеоргиевск.

Мне было весьма интересно ознакомиться лично с этой огромной крепостью и осмотреть в окрестностях ее те пункты, где предположено возводить передовые отдельные форты. Более 8 часов потратил я на осмотр крепости; с одного из фронтов производилась прицельная стрельба и примерная установка на валганге[93] нескольких орудий. Все огромные склады, госпиталь, разные хозяйственные учреждения найдены в порядке.

К 7 часам вечера, когда уже начало темнеть, я посетил солдатскую чайную и потом офицерское собрание, где меня угостили обедом. Выехав из крепости почти в 9 часов вечера, возвратился домой уже в 12 часу, не чувствуя под собою ног. Несмотря на крайнюю усталость, я должен был заняться привезенными бумагами – зато спал таким крепким сном, что сегодня утром меня разбудили в 10 часу, так что едва поспел на учение, назначенное в 11 часов утра на Повонзковском поле.

Сегодня была стрельба артиллерии. Тут увидел я прусского фельдмаршала Мантейфеля, присланного с особым дипломатическим поручением. Он прибыл еще вчера в Скерневицы; мне пока неизвестно, в чем именно заключается его миссия; знаю только, что князь Горчаков был сильно озабочен ожидаемым ответом Германии относительно созыва конференции по турецкому вопросу. Наш государственный канцлер настаивает, чтобы в конференции участвовали главные политики каждого государства и инициативу в этом деле приняла на себя Германия; но граф Бисмарк отказывается от личного участия в конференции.

Между тем дело славян в настоящее время идет весьма худо; последние известия с театра войны очень неблагоприятны; пришла телеграмма об отступлении сербов из Алексинаца; значит, они понесли поражение. При таких обстоятельствах трудно надеяться на выгодные для славян условия перемирия или мира.

С Мантейфелем обменялись мы на учении только несколькими фразами обычной учтивости, но серьезного разговора, конечно, вести не могли. Заметно только, что государь был с ним ласков, как всегда бывает он с пруссаками. Стало быть, можно полагать, что по крайней мере дурных известий Мантейфель из Берлина не привез.

После артиллерийской стрельбы государь смотрел работы саперов, преимущественно же – кавалерийских команд, обучавшихся при саперной бригаде порче и исправлению железных дорог и мостов. Когда всё было кончено и несколько мостов взлетело на воздух, я поехал с генерал-лейтенантом Соболевским в Белянский лагерь гренадер, чтоб осмотреть устроенную в Белянах санитарную станцию.

По дороге остановился я в лагере Фанагорийского гренадерского полка, где сегодня рано утром случилось необыкновенное происшествие. Во время сильной грозы (которую, впрочем, я и не слышал, так крепко спал) удар молнии поразил в нескольких палатках до 70 солдат. Из них 7 человек убиты во сне, до 40 – более или менее сильно пострадали. Я видел тела убитых, ожоги и контузии живых и, осмотрев места, где ударила молния, решительно не могу себе объяснить, как могла она одним ударом попасть в такое большое число точек. Пораженные лежали не только в нескольких соседних палатках, но даже в разных ротах и батальонах. Только в одном месте видел явный след молнии, ударившей в тесак и ружье в одной палатке, пробившей затем отверстие в земляном валике и попавшей в людей, лежавших в другой, соседней, палатке.

По возвращении из Белян, около 4 часов, я остался дома в ожидании некоторых желавших видеться со мною посетителей. К тому же я чувствовал себя не совсем здоровым и рад был провести спокойно остальную часть дня.

31 августа. Вторник. Ливадия. Более недели не имел я возможности заглянуть в свой дневник. Последние два дня пребывания государя в Варшаве были такие же суетливые и утомительные, как и предыдущие. Во вторник, 24-го числа, я имел продолжительный доклад перед смотром стрельбы стрелков и кавалерии. Между смотром и обедом посетил архиепископа Леонида; обед в Бельведере. Вечер провел дома за работой.

В среду, 25-го, всё утро прошло в маневре на Повонзковском поле; затем большой обед в Лазенках, а вечером спектакль. Я уехал рано, после первой пьесы, чтобы покончить все дела перед отъездом из Варшавы.

В четверг в 9 часов утра, после молебствия в Бельведерском дворце, выезд из Варшавы по железной дороге на Брест и Одессу, куда прибыли в пятницу в 8 часов вечера и прямо с железной дороги переехали на императорскую яхту «Ливадия», на которой при совершенно тихой погоде прибыли в субботу, 28-го числа, в 2 часа дня в Ялту.

В последние дни пребывания в Варшаве и затем в продолжение всего переезда до Ялты мне пришлось часто быть с князем Горчаковым, слушать его разъяснения современного положения дипломатических сношений по восточному вопросу и читать получаемые с разных сторон депеши и телеграммы. Из этих разговоров и чтений я мог вывести заключение, что настоящее положение дел вовсе не внушает доверия к успешному результату нашей дипломатии. Присылка фельдмаршала Мантейфеля не имела другого значения, как только личное от императора Вильгельма удостоверение в сохранении благодарности к нашему государю; то же, как намерена Германия держаться при дальнейшем ведении дела, еще не разъяснено. Спокойно проживающий в Варцине немецкий канцлер не высказался до сих пор, ограничиваясь, как пифия, неопределенными ответами. Англия и Франция неохотно идут на предлагаемую конференцию; Италия охотно вызывается на участие, даже на инициативу в этом деле, но у нее свои расчеты и надежды: ей хочется поживиться за счет Австрии, предоставив последней вознаграждение в спорных славянских областях Турции. Сама же Австрия не может действовать откровенно, не может искренно идти с нами заодно.

Князь Горчаков смотрит на нынешнее положение дел уже не в розовом цвете, уже произносит слово: «изоляция», к которой Россия должна быть готова; a это весьма близко от войны. Между тем князь опять показывает странное нежелание вникнуть в соображения военные, повторяет прежнюю бессмыслицу, что мы должны быть готовы вести войну, не требуя особых финансовых средств сверх обыкновенного мирного бюджета. Трудно верить, что государственный человек может серьезно, не шутя, говорить такую нелепость. Но у князя Горчакова конек – экономия, сбережение финансов. Он хвастается тем, что одни его дипломатические депеши ограждают интересы России, без помощи войск и без расстройства финансов. Когда же дипломатическая переписка чуть начинает принимать характер резкий, сомнительный, тот же князь кричит, как это у нас армия не готова во всякую минуту прийти к нему на помощь. Теперь он пока настаивает только на усилении наших войск, собранных при Александрополе под видом лагерного сбора.

Наслушавшись от дипломатов (с нами ехали барон Жомини, Амбургер и Фредрихс) всяких неутешительных известий о восточном вопросе, я счел уже невозможным оставаться в стороне и при докладе государю, заведя речь о возможности войны. Государь удивил меня своим спокойным и почти равнодушным взглядом на военную сторону возбужденного дела; он одобрял все мои предложения, соглашался на всё, что я говорил относительно приготовлений к войне, но всё это имело вид, как будто и теперь он вполне убежден в сохранении мира quand-même[94].

В продолжение поездки приходили известия с театра войны; на одной из станций нашли мы князя Цертелева, дипломатического чиновника, ездившего в Болгарию, чтобы доставить положительные сведения о совершавшихся там турецких зверствах. Присланный из Константинополя навстречу государю и государственному канцлеру, он получил приказание ехать в Крым. Рассказы его дополнили то, что было уже известно из телеграмм и газетных статей.

Вообще, переезд от Варшавы до Ливадии оставил невеселое впечатление. Это впечатление еще усилилось, когда, прибыв в Одессу (27-го числа вечером), мы перешли с железной дороги на яхту «Ливадия». При самом отходе яхты от берега, в виду всей одесской публики, толпившейся на пристани, вдруг приключился у генерала Потапова сильный нервный пароксизм. С трудом увели его в каюту, но всю ночь он кричал страшным голосом, так что никому не дал спать. Утром генерал успокоился, но со всеми признаками умственного расстройства.

По приезде в Ливадию его сначала поместили было в свитском флигеле, но потом нашли необходимым перевезти в Ялту, чтобы при первой возможности отвезти в Петербург.

По приезде в Ялту (28-го числа в 2 часа дня) я узнал, что для меня отведено помещение в том же флигеле, из чего заключил, что мне предстоит оставаться в Ливадии, при государе.

Вот четвертый день, что я веду жизнь по установленным здесь порядкам и обычаям. Три раза в день всё общество собирается в столовой (она же и зала): к завтраку (в 12 часов), к обеду (в 7 часов) и на вечернее собрание (в 9½ часов). С первых же дней уже заметна написанная на всех лицах скука. Сам государь мрачен и озабочен; императрица нездорова, не выходит из комнаты и не принимает; между лицами свиты, особенно женского пола, – разлад. Для меня, впрочем, есть некоторое утешение – присутствие дочери. В самый день нашего приезда в Ливадию жена моя приезжала сюда повидаться со мной, так как я не мог отлучиться накануне торжественного дня 30 августа. Только сегодня, в день доклада моего, я отпросился навестить свою семью; сейчас отправляюсь в Симеиз, где надеюсь пробыть до пятницы, то есть до следующего дня доклада.

3 сентября. Пятница. Пробыв два дня в Симеизе, среди своей семьи, я возвратился в Ливадию вчера вечером и нашел здесь прежнее мрачное настроение. Во дворце за обедом и на вечернем собрании, как передавали мне, толковали о неизбежности войны; сам государственный канцлер говорил это всем направо и налево; при этом громко сетовал о моем отсутствии и поручал сказать мне, что имеет крайнюю надобность увидеться со мной прежде моего доклада государю.

Однако ж я не мог исполнить желания канцлера: он помещен в Орианде, во дворце великого князя Константина Николаевича; ехать туда я не решился, опасаясь опоздать к докладу. Только что вошел я в кабинет государя, его величество с удовольствием сказал мне, что в мое отсутствие дипломатическая переписка приняла очень благоприятный оборот, что английское правительство само предложило весьма удовлетворительные условия для будущего мира, такие условия, на которые мы сей же час дали свое согласие. От Франции и Италии также получено согласие; от Германии было уже предварительное одобрение, и только со стороны Австрии английские предложения встретили какое-то недоверие. Кажется, чего же лучше? И почему же в эти два-три дня заговорили о войне?

Государь передал мне свои разговоры с князем Горчаковым по этому предмету; я понял, что вопрос о войне возбужден был не государем, который судит о возможной войне совершенно правильно, опровергая суждения государственного канцлера, имеющего о военных вопросах понятия самые смутные, совершенно детские. Он думает, что начать войну и вести ее можно с такой же легкостью, как сочинить дипломатическую ноту. Сколько раз уже приходилось мне опровергать взгляд князя Горчакова!

Из разговора с государем я догадался, что речь шла о том, что будем делать в случае решительного несогласия Порты на перемирие и на предложенные шестью державами условия мира? Спрашивается, почему же в таком случае обязанность побуждения Порты к большей сговорчивости ляжет на одну Россию? Неужели, в случае отказа Порты, сама Англия, предложившая условия перемирия, сочтет это посторонним для себя делом?

После длинного доклада у государя я поехал к князю Горчакову в Орианду, а потом заехал к Игнатьеву, который поместился там же, в отдельном домике, «адмиральском». Государь пожелал, чтобы я все-таки лично переговорил с канцлером и послом. Из разговоров с первым я вынес снова печальное убеждение, что все его действия и речи вертятся около одного слова – я. Что ж оказалось? Он получил на днях анонимное письмо, в котором восхвалялась прежняя его блестящая деятельность, доставившая ему громкую славу и популярность, а затем выставлялась настоящая его старческая дряхлость, не соответствующая трудной задаче современной политики, и советовалось ему добровольно уступить место другому, более молодому и энергичному министру иностранных дел.

Такое послание, хотя и безымянное, живо затронуло больное место его; князь стал на дыбы, заговорил перед фрейлинами и флигель-адъютантами о достоинстве и чести России, о сочувствии славянам – о войне! У французов есть особое выражение – poser; наш государственный канцлер, при всем его уме и способностях, имеет огромный недостаток – всегда «позировать»; по выражению же покойного моего брата – он всегда пускает фейерверки. К прискорбию, эти фейерверки могут быть иногда опасной игрой.

При мне получена была канцлером шифрованная телеграмма из Константинополя о том, что турки и слышать не хотят о перемирии, ставят условия мира совершенно невозможные. Князь Горчаков просил меня передать эту телеграмму государю, что я и исполнил. Государь призвал меня и прочел уже написанную им карандашом резолюцию о том, что после такого ответа Порты ничего другого не остается, как прервать дипломатические сношения, а затем объявить войну.

Такая поспешность в решении столь важного дела испугала меня. Я передал государю свой разговор и с князем Горчаковым, и с Игнатьевым, стараясь при этом выставить все невыгоды нашего положения, когда море во власти наших противников и когда мы не знаем еще намерений Австрии. Я возвратился к мысли, затронутой при утреннем докладе моем, – о том, что было бы всего выгоднее, если б удалось убедить Австрию действовать совместно с нами в занятии северных областей Европейской Турции. В этом отношении я случайно сошелся во мнении с генералом Игнатьевым, который, как оказалось, сам вызывался ехать через Вену, чтобы убедить Андраши действовать заодно с нами. Игнатьеву очень не хочется теперь ехать прямо в Константинополь, как он говорит – с пустыми руками, не имея никакой положительной программы. И мне кажется даже опасным появление его в Константинополе при настоящем положении дел; оно может стать сигналом преждевременной развязки, подобно тому как случилось в 1853 году с посольством князя Меншикова[95].

Когда я выходил из кабинета государева, мне показалось, что он счистил резиной свою резолюцию на телеграмме. Я поспешил домой, чтобы приготовить бумаги к отправлению с фельдъегерями в Петербург и на Кавказ. Начальнику Главного штаба посылаю длинное письмо, в котором извещаю его о современном положении дел и тех предположениях, которые следует принять в основание при разработке планов на случай войны.

Спешу вписать это утро в свой дневник, собираясь сегодня же вечером отправиться в Керчь для осмотра крепости и решения на месте некоторых вопросов по приведению ее в оборонительное положение в особенности относительно укладки подводных мин.

5 сентября. Воскресенье. Сегодня утром возвратился из Керчи. Поездка эта совершилась весьма удобно и спокойно; в распоряжение мое был предоставлен пароход «Эльбрус», на котором я отправился из Ялты в пятницу, в 9 часов вечера, а на другой день в 8 часов утра вышел на пристань крепости Керчь. В течение всего дня, до наступления темноты, обходил и объезжал крепостные верки, произвел смотр расположенным в лагере крепостным батальонам, смотрел укладку подводных мин, а к 5 часам пригласил на совещание в квартиру строителя крепости инженерного генерал-майора Седергольма и начальников разных отделов управления крепостного и частей войск.

Я высказал им, как необходимо в настоящее время быть вполне готовым к ежеминутному появлению турецкого флота в Черном море и для того принять ныне же самые энергичные меры; указал, как мало еще сделано в этом отношении в крепости, какие именно распоряжения наиболее необходимы, и предложил немедленно по отъезде моем собраться на совещание под председательством коменданта генерал-майора Олохова, чтобы составить подробную ведомость всем таким мерам и прислать эту ведомость мне для надлежащих распоряжений.

В 8 часов вечера было другое совещание на пароходе «Эльбрус» с лицами, составляющими минную комиссию: генерал-лейтенантом Вансовичем, контр-адмиралом Пилкиным, полковником Боресковым, капитаном 1-го ранга Казнаковым, капитаном 2-го ранга Дьяковым и подполковником Афанасьевым. При этом присутствовал и генерал-майор Седергольм. Обсудив составленные комиссией предположения относительно скорейшей укладки, в случае надобности, мин в Керчи, Севастополе, Балаклаве и Очакове, мы условились насчет плана дальнейших действий по этому предмету. По окончании совещания некоторые из названных лиц возвратились в Керчь, а прочие вместе со мной отправились на «Эльбрус», который снялся в 10 часов вечера.

Поездка в Керчь убедила меня в необходимости поездок и в другие пункты Черноморского берега: Очаков с Николаевом и Севастополь. Я ужаснулся, увидев, как мало думали начальства инженерное и артиллерийское о готовности приморских крепостей к обороне и о защите других неукрепленных пунктов. При таком положении на море едва ли благоразумно быть слишком задорными.

Приехав сегодня утром в Ливадию, я видел государя при выходе его из церкви; он спросил меня, доволен ли я своей поездкой, но я ответил коротко, что должен доложить подробно; государь ничего на это не сказал; видимо, его мало интересуют подробности наших приготовлений на случай войны; он озабочен лишь ходом политических дел, как кажется, не очень удовлетворительным. Из Константинополя получено известие, будто Англия потребовала от турок, взамен месячного перемирия, приостановки наступательных действий на 10 дней. Такое требование похоже на насмешку; однако же наши дипломаты ободрились. Тем не менее все заметили сегодня, что государь едва мог выстоять обедню; он имел вид болезненный и утомленный.

6 сентября. Понедельник. Наши дипломаты так успокоились после известий, привезенных от сэра Генри Эллиота племянником его, командиром парохода «Антилопа», что уже начинают строить проекты о действиях на Черном море и в Турции заодно с англичанами. Генерал Игнатьев предложил даже допустить английский флот в Босфор, с тем только, чтобы сделать возможным отправление части наших войск морем, на пароходах Товарищества, в Варну или Бургас, пока другие войска пойдут сухопутно на Дунай. Государственный канцлер с обычной своей легкостью вообразил, что для занятия Болгарии достаточно послать одну бригаду!

Верно только то, что общественное мнение в Англии возымело сильное влияние на образ действий британского правительства. При всем том я сомневаюсь, чтобы Дизраэли (новый граф Биконсфильд) вдруг сделал полный поворот и вступил в союз с нами против Турции. Думаю, что благоразумнее и осторожнее для нас продолжать готовиться к войне с Турцией без союзников, а для этого не оставляю своих забот о нашем Черноморском побережье.

Сегодня я имел у государя специальный доклад по этому предмету, подробно изложил ему всё, что нашел в Керчи, какие распоряжения сделал и какие еще считаю нужным сделать безотлагательно; а также и о других прибрежных пунктах. Государь всё одобрил, всё разрешил, хотя слушал как-то рассеянно, без особенного внимания. Видно было, что в мыслях у него совсем другое. Его встревожило новое сумасбродство Черняева, который вздумал провозгласить князя Милана сербским королем. Если Милан примет этот титул и объявит себя независимым от Порты, то этим станет вразрез с нынешним направлением политических переговоров; этот эпизод крайне затруднит нашу дипломатию. Соглашаясь на восстановление для Сербии status quo ante bellum и добиваясь этого скромного условия, вопреки нахальным требованиям Порты унизить Сербию, мы могли еще рассчитывать на содействие в этом деле других держав; теперь же условие это уже покажется низвержением Сербии, отнятием у нее того, что она уже присвоила себе. Тем не менее мне кажется, что государь придает слишком большую важность безумной затее Черняева; он даже сказал мне, что предвидит намерение Черняева свергнуть князя Милана и провозгласить республику, приготовляя себе звание президента.

Бóльшую часть дня провел я за бумагами. Сделав все распоряжения касательно Керчи и приготовив завтрашний доклад по текущим делам, намереваюсь завтра же, после доклада, отправиться снова на пароходе «Эльбрус» в Очаков, Николаев и Севастополь.

10 сентября. Пятница. В прошедший вторник, при докладе государю, состоялся разговор о современных политических делах. По окончании же доклада государь приказал мне остаться с князем Горчаковым, чтобы выслушать составленный им проект письма к австрийскому императору. [Редакция очень хороша.] В письме категорически ставится вопрос о дальнейших планах Австрии: хочет ли она идти заодно с нами, на основании английских предложений, и ввести свои войска в Боснию, когда мы введем свои в Болгарию, а союзный флот вступит в Босфор? Тон письма твердый, хотя и дружественный. Предполагается послать письмо с генерал-адъютантом графом Сумароковым-Эльстоном, которого приказано вытребовать по телеграфу из Харькова. Князь Горчаков и слышать не хочет о командировании Игнатьева, которого Андраши считает личным своим врагом.

После доклада, покончив со всеми бумагами, я отправился в 2 часа пополудни на «Эльбрус», на котором в течение трех дней совершил предположенную поездку в Очаков, Николаев и Севастополь. В Очакове, куда прибыл в среду в 8 часов утра, я нашел генерал-адъютанта Семеку и Аркаса с инженерами, артиллеристами и моряками; мы осмотрели места для батарей и минных заграждений, потом поднялись по Бугу до батарей перед Николаевом, произвели стрельбу с одной из них; затем, оставив моряков в Николаеве, мы с генерал-адъютантом Семекой пошли обратно в Очаков и оттуда в Севастополь. Туда пришли в четверг, в 11 часов утра, осмотрели «поповку», места, предназначенные для минных заграждений и для постройки новых батарей. Сговорившись обо всех подробностях, я расстался с генералом Семекой и возвратился в Ливадию около 8 часов вечера.

Здесь нашел я массу бумаг; сегодня утром докладывал их государю; при этом опять велись разговоры о политике: о двуличности Австрии, о ненадежности Лондонского кабинета; была речь о мобилизации войск в некоторых округах. После доклада поехал в Орианду к князю Горчакову. Вместе с Игнатьевым пробовал я снова объяснить нашему канцлеру, что при ведении дипломатических дел, особенно когда они принимают такой острый характер, не может он пренебрегать условиями военными и игнорировать материальные средства для ведения войны. Но все старания наши вразумить князя остались напрасными; он не хотел вникнуть в наши объяснения, горячился и твердил свое – что всё это детали, до него не касающиеся. Граф Сумароков-Эльстон уже приехал, получил инструкции и завтра отправляется отсюда через Одессу в Вену.

Государь сказал мне, что завтра я могу съездить к своей семье, если до утра не будет получено ничего нового, что могло бы задержать меня.

Сегодня был большой обед во дворце. Государь и императрица вчера и сегодня обедали за общим столом. Императрица поправилась в здоровье, но похудела и постарела. Вечером герцог Эдинбургский с принцем Баттенбергом и адъютантом отправился на пароходе «Антилопа» в Безикскую бухту.

15 сентября. Среда. Прошлые субботу, воскресенье и часть понедельника провел спокойно в своей семье, в Симеизе. По возвращении в Ливадию узнал, что последние известия из Лондона были неблагоприятны; Лондонский кабинет, подавший было надежды на сближение с русской политикой, опять колеблется и потакает мерзостям константинопольским.

Вчера, во вторник, я при докладе государю испросил разрешения сообщить министру финансов о настоящем положении дел, дабы он мог приготовить финансовые средства на случай, если мы будем вынуждены мобилизовать войска.

Вчера же утром приехал с Кавказа начальник окружного штаба генерал-майор Павлов, присланный великим князем Михаилом Николаевичем для словесного разъяснения некоторых вопросов по настоящему положению дел и по сосредоточению войск на кавказско-турецкой границе. Павлов – способный и прекрасный офицер. Я представил его государю по окончании обедни и потом имел с ним продолжительное совещание.

Сегодня утром государь выслушал доклад генерал-майора Павлова, в присутствии посла генерал-адъютанта Игнатьева и моем. Давнишняя мысль Игнатьева: в случае разрыва с Портой самое больное ее место – Азиатская Турция, а потому наши главные наступательные действия должны быть направлены из Закавказья. Поддерживая настойчиво эту мысль, Игнатьев постоянно оказывал усердную помощь кавказскому начальству в собирании точных сведений об этом театре войны. И теперь он с любовью, как детище свое, ободряет кавказское начальство в его планах наступательных действий, хотя бы даже с не приведенными еще на военное положение войсками.

Результатом нашего доклада было высочайшее разрешение на первый раз усилить запряжку артиллерии и обозов, о чем и посылаю с тем же Павловым уведомление главнокомандующему Кавказской армией. Все сделанные им распоряжения о сосредоточении и расположении войск на границе утверждены государем. Кроме того, в собственноручном ответе своем на собственноручное же письмо великого князя я изложил общие соображения о значении настоящего сбора войск и о необходимости на будущее время некоторых изменений в организации и дислокации Кавказской армии.

Сегодня же вечером, когда всё ливадийское общество было в сборе, доложили государю о приезде в Ялту бразильского императора дона Педро II и принесли от него письмо. Письмо это было прочитано государем вслух и возбудило общий смех оригинальностью содержания и языка. Император дон Педро приглашен завтра к императорскому завтраку.

16 сентября. Четверг. Сегодня ливадийское общество имело развлечение; оно занято было исключительно бразильскими гостями, которые своей оригинальностью, простотой и развязностью произвели резкий диссонанс с натянутым, сдержанным тоном наших придворных нравов. Бразильский император путешествует до того скромно и неприхотливо, что, приехав в Ялту, не имел при себе шляпы и, чтобы приехать сюда, взял в гостинице чью-то чужую. Дон Педро II имеет вид старца (хотя ему с небольшим 50 лет) с седой окладистой бородой, он высокого роста и довольно тучный. Он напомнил мне нашего крымского соседа и приятеля Н. Я. Данилевского не только наружностью, но и манерами. С государем и императрицей он обращался как с близкими, давнишними друзьями, чуть не трепал по плечу.

Свита состоит из гофмаршала Буэн-Ретиро – толстого[96] смуглого человека, который беззастенчиво болтал всё время за завтраком и за обедом на каком-то уродливом языке – полуфранцузском, полупортугальском. Другой спутник императора – французский ориенталист Гобино, занимающий место посланника французского в Стокгольме; наконец, присутствует молодой, довольно благообразный секретарь. Все эти личности возбуждали в среде придворной челяди насмешки и были предметом всяких острот и шуток. Тем не менее своеобразность и добродушие императора, путешествующего простым туристом, не подчиняющегося общепринятым при европейских дворах формам этикета, не могли не внушать некоторого уважения даже и в нашем пошлом кружке.

После обеда, когда всё общество с обычной чопорностью расположилось в гостиной вокруг царственных хозяев, бразильский император, пожелав переговорить о чем-то со своим министром и другом, бесцеремонно взял его под руку и отвел в соседнюю, неосвещенную комнату – кабинет императрицы. Затем гости распростились с хозяевами, не торопясь забрали свои пледы и все четверо уселись в извощичью двухместную коляску, чтобы возвратиться в ялтинскую гостиницу. Завтра рано утром они уезжают в Одессу и оттуда в Константинополь.

В политике нет ничего нового, кроме телеграммы из Вены, извещающей о приеме, оказанном императором генерал-адъютанту графу Сумарокову-Эльстону. Франц-Иосиф, прочитав письмо государя, ограничился фразами в смысле непоколебимой дружбы и согласия, но вместе с тем прибавил, что, по важности дела, ему нужно несколько дней на размышления, прежде чем дать ответ на письмо. Отъезд Игнатьева в Константинополь задержан.

22 сентября. Среда. В прошедшую пятницу и субботу при докладах моих государю было много говорено о современных политических делах. Последние известия вообще не очень благоприятны, и когда я уехал в субботу из Ливадии в Симеиз, то оставил всё ливадийское общество в мрачном настроении. Воскресенье и утро понедельника провел спокойно в Симеизе и возвратился в Ливадию в понедельник к обеду.

Меня встретил генерал Игнатьев; он привел ко мне некоего Пороховщикова, богатого москвича, известного антрепренера, владельца Славянского базара, а в последнее время самого ретивого воротила в Славянском комитете. Он приехал в Ливадию с намерением пожаловать об участи Сербии, дошедшей, по его мнению, до последней крайности и близкой к окончательной гибели. Пороховщиков принадлежит к числу тех личностей, которые расплодились в последнее время под названием «общественных деятелей». Они обыкновенно составляют как бы оппозицию правительственной власти, которую называют «бюрократией», и принимаются за то или другое дело с намерением вести его «силами общества», помимо правительственной администрации. Большей частью это люди, одаренные от природы живым воображением, чувствуют неодолимую потребность деятельности; люди иногда и способные, и образованные, но почти всегда увлекающиеся созданиями собственного воображения и почти всегда многоречивые. Они говорят больше, чем делают.

Пороховщиков так же много, очень много говорит, так же не без способностей, очень ретивый [но и много делающий]. По собственным его словам, он был главным в Москве вербовщиком добровольцев, отправленных Славянским комитетом в Сербию. Он рассказывает, как ежедневно тысячи человек всякого звания толпились у него в доме, на лестнице, на улице, чтобы получить билет и пособие для отправления в Сербию. Поэтому-то преимущественно у него на совести судьба этих тысяч людей, теперь обреченных, может быть, на гибель, в случае подавления сербского восстания. Он хлопочет, чтобы правительство снова оказало поддержку Сербии и приняло какие-либо меры, чтобы спасти славянское дело от печальной развязки. При этом Пороховщиков много говорил о настроении русского народа, об опасности, угрожающей, по его мнению, правительству в случае, если будет продолжаться видимое бездействие и равнодушие к славянскому делу.

В этом смысле Пороховщиков говорил и Игнатьеву, и графу Адлербергу, и мне, и всем, кого только здесь встречал; сегодня он должен быть у князя Горчакова и даже надеется быть принят государем. Мыслимо ли было в прежнее время, чтобы частное лицо, которого имя даже не было известно в правительственных сферах, осмелилось прямо явиться с советами высшему правительству, самому государю и заявлять требования от имени всего русского народа. При настоящем настроении можно вперед сказать, что рассказы и фразы Пороховщикова произведут впечатление.

Между тем вчера утром получена из Вены успокоительная телеграмма насчет ответа австро-венгерского правительства. По словам Новикова, император Франц-Иосиф при прощальной аудиенции графа Эльстона вручил ему ответное письмо, в котором выражает полное согласие на предложение русского императора о совместном вооруженном вмешательстве. Из Лондона еще нет положительного ответа; только сегодня назначено там совещание министров по вопросу о русских предложениях.

Несмотря на это, государь вчера же решил приступить к мобилизации войск Одесского, Харьковского и частью Кавказского округов, чтобы в случае надобности ввести наши силы одновременно с австрийскими как в Европейскую Турцию, так и в Азиатскую. Государь озабочен тем, чтобы наши войска были готовы к наступлению не позже австрийских. Я предложил теперь же приступить к тем распоряжениям, которые требуют больше времени (к покупке лошадей и заготовлениям интендантским), не произнося пока слова мобилизация. Князь Горчаков и Игнатьев одобрили это мнение мое; после обедни (по случаю дня рождения великого князя Павла Александровича) и завтрака государь вторично потребовал меня, вместе с князем Горчаковым и Игнатьевым, и тут окончательно было решено приступить к распоряжениям в предложенном мною порядке, имея в виду окончательно объявить о мобилизации войск тогда только, когда не будет уже сомнения в необходимости вооруженного вмешательства.

Я несколько раз обращал внимание государя и дипломатов на крайне невыгодные условия предпринимаемой кампании в позднее осеннее время года и при совершенной беззащитности черноморских берегов, если Англия откажется от содействия своим флотом. На беду нашу, распоряжения, сделанные мною при поездках в Керчь, Очаков и Севастополь для защиты этих пунктов, не могли еще быть приведены в исполнение; хотя работы и начаты, при побуждениях с моей стороны, однако же нужно много времени на перевозку больших орудий из Кронштадта и Петербурга и мин для одесского порта, который решено также привести в оборонительное положение.

Для приведения в исполнение нового высочайшего повеления я должен был работать целый день: рассылать телеграммы, писать во все части Министерства, так как вчера же вечером отправили очередного фельдъегеря, с которым нужно было послать и обыкновенные, текущие бумаги. Очень некстати пришлось вчера же празднество в честь великого князя Павла Александровича; после фейерверка, когда начали сбираться к танцам, я скрылся и проработал до поздней ночи. Эти увеселения вовсе не клеились с общим настроением духа и опасениями за будущее.

23 сентября. Четверг. Вчера вечером опять пришел ко мне Пороховщиков, чтобы передать мне разговор, который он имел с самим государем, разговор, длившийся полтора часа. По словам Пороховщикова, государь принял его до такой степени милостиво, что вошел с ним в самые задушевные объяснения, два раза даже заплакал и как будто оправдывал свои действия. Я не поверил бы такой неуместной со стороны государя откровенности и доверчивости к человеку, которого он видел в первый раз и которого имени даже не знал, если б в рассказе Пороховщикова не узнавал выражений, прежде слышанных мною. Пороховщиков является каким-то трибуном народным, он заявляет ожидания и надежды от имени народа, и верховный владыка 80 миллионов подданных считает нужным поведать перед этим самозваным представителем народа сокровенные свои мысли, заботы и предположения!

Пороховщиков после разговора с государем обратился снова ко мне с домогательствами о разрешении набрать из бессрочно-отпускных солдат 10-тысячный отряд для Сербии, об отпуске оружия и т. д. Я объяснил ему снова невозможность удовлетворения этих просьб. Сегодня же утром, явившись опять ко мне, чтобы проститься, он уже сам отказывается от прежних своих домогательств, признавая возможным обойтись одними отставными солдатами и тем оружием, которое куплено в Германии.

Появление Пороховщикова в Ливадии выказало рельефно некоторых господ. Престарелый наш канцлер, назначив этому приезжему «аудиенцию», чтобы выслушать его заявления, сам говорил целый час о себе, так что Пороховщиков на вопрос государя относительно князя Горчакова отвечал прямо, что не мог ничего высказать ему, а только слушал самого канцлера. Сегодня князь Горчаков после доклада у государя зашел ко мне и в присутствии Игнатьева завел речь о Пороховщикове, придавая серьезное значение его россказням. Я подумал про себя – как-то Пороховщиков будет отзываться о князе Горчакове, когда, возвратившись в Москву, станет трезвонить о своем посещении Ливадии. Если б даже он и не был болтуном, проникнутым колоссальным самомнением, и тогда он имел бы полное право хвастаться своим успехом и глумиться над всеми нами. Жалкое понятие он должен был вынести отсюда о так называемой «высшей власти».

Сегодня получены неблагоприятные телеграммы из Лондона о результате вчерашнего совещания британских министров. Они согласны требовать от Порты перемирия на один месяц, согласны и на занятие Боснии Австрией, но не хотят и слышать о вступлении наших войск в Болгарию или союзного флота – в Босфор. Очевидно, что между Австрией и Англией существует тайная сделка и Андраши действует двулично. Игнатьев торжествует; сам канцлер уже сознался, что на прежнего его друга полагаться нельзя.

Государь сегодня еще более мрачен, чем когда-либо; он прочел мне лондонские телеграммы, одобрил представленный мною проект распределения войск и начальников на случай войны с Турцией, но не вошел ни в какие разговоры и даже словом не упомянул о вчерашнем своем свидании с Пороховщиковым. Думаю, что ему самому неловко вспомнить о нем.

Сегодня при докладе опять я должен был спросить приказа относительно тех офицеров, которых отставки были приостановлены, но которые, не дождавшись формального увольнения, уехали в Сербию и давно уже там воюют. Государь разрешил им всем дать отставки и как-то неохотно согласился лишь на мое предложение произвести расследование, каким образом офицеры эти могли получить заграничные паспорта, не получив предварительно ни отставки, ни отпуска за границу. Ясно, что во всем этом деле движения волонтеров в Сербию сам государь действовал двойственно и отчасти сам способствовал распространению убеждения, что правительство поощряет это движение.

Всем известно, что и наследник цесаревич принимал и продолжает принимать самое деятельное участие в славянском деле. К сожалению, к нему втираются в доверие такие пройдохи, каков, например, Ростислав Фадеев и ему подобные. Исходящая из Аничкова дворца агитация идет совершенно вразрез с принятой официально политикой; государь это знает и смотрит сквозь пальцы. При такой двойственности может ли быть какая-либо определенная система в действиях, какой-нибудь ясный план!

Краснобайство Пороховщикова, несомненно, повлияет на настроение государя; а вслед за сим ожидают приезда наследника цесаревича. Говорят, будто государь давно уже под влиянием странного предчувствия, что его ожидает такой же конец, как и отца его, если он начнет войну; что ныне, видя неизбежность войны, он потребовал сюда наследника цесаревича, на плечи которого может пасть развязка начинаемой драмы.

25 сентября. Суббота. Вчера при докладе моем государь был неразговорчив и в мрачном настроении. Сведения из Лондона и Константинополя неблагоприятны. К вечеру приехал граф Сумароков-Эльстон с ответным письмом императора Франца-Иосифа. Государь долго держал Эльстона у себя в кабинете – и перед обедом и после обеда, а на вечернем собрании имел грустный вид. Мне он не сказал ничего о впечатлении, произведенном письмом австрийского императора, но передал для прочтения телеграмму из Константинополя, в которой Нелидов (оставшийся за отсутствием генерала Игнатьева старшим в посольстве) извещает, что Порта, поддерживаемая Эллиотом, показывает крайнюю несговорчивость и, по мнению его, Нелидова, разрыв или по крайней мере отозвание посольства неизбежны.

Сегодня прибыл наследник цесаревич; всей свите приказано ехать навстречу ему в Ялту, около полудня.

До этого часа я имел продолжительное свидание с генералом Семекой, вызванным сюда из Одессы; потом, в назначенный час, был у государя, чтобы доложить ему некоторые спешные телеграммы, полученные вчера и сегодня утром. Государь прочел мне ответное письмо императора Франца-Иосифа и несколько телеграмм из Лондона. Письмо императора, весьма длинное, полное любезных фраз и уверений в неразрывной дружбе, вместе с тем заключало в себе признание в том, что он, как государь конституционный, не может действовать так свободно, по внушению собственных своих чувств, как монарх российский; потому он не считает себя вправе принять участие в предлагаемом государем с полным бескорыстием занятии войсками северных, славянских областей Балканского полуострова. По мнению австро-венгерского правительства, военное вмешательство в предположенных Россией пределах не вознаградится результатами, так как поставленная задача заключается не в окончательном решении восточного вопроса, а лишь во временном улаживании. Затем император Франц-Иосиф прямо заявляет, что в случае, если Россия решится одна занять Болгарию, то Австрия не будет тому препятствовать, но сохранит за собой право свободы действий и право ввести войска в Боснию и Герцеговину для достижения собственных целей и интересов.

Такое откровенное, хотя и циничное, признание составляет весьма важный фазис в продолжающемся уже так долго дипломатическом imbroglio[97]. Дело становится ясным: Австрия не прочь действовать вместе с Россией, если ей обещают добычу – присоединение Боснии, но не хочет впутываться в дело бескорыстно, из-за того только, чтобы славянам доставить автономию, которая вовсе ей не по вкусу.

С другой стороны, также сделалось ясным, что Лондонский кабинет, выступив вдруг с предложениями весьма похвальными, вполне одобренными Россией, Германией, Францией и Италией, имел при этом в виду только успокоить раздражение и негодование в английском обществе, нисколько не намереваясь действительно привести в исполнение свои предложения и рассчитывая заранее на отказ со стороны Австрии, чтобы прикрыть свой двуличный образ действий. Нет сомнения в том, что послу британскому в Константинополе Генри Эллиоту указывалось исподволь ободрять турок в их упорстве, обнадеживая поддержкой Великобритании.

Государь спросил, полагаю ли я возможным при такой обстановке остановить войну. Сам он уже потерял надежду на коллективное решение вопроса и с прискорбием видит необходимость изолированных действий. Я откровенно сказал, что не предвижу успеха дальнейших дипломатических переговоров, что Англия и Австро-Венгрия, видимо, хотят втянуть нас в войну и на нас одних свалить всю ответственность, что поэтому мы должны готовиться к войне, но у дипломатии еще остается обязанность сделать всё возможное, чтобы война началась при наименее для нас неблагоприятных условиях. В этом отношении важно, чтобы Турция по крайней мере не имела открытой поддержки какой-либо державы и, напротив, следует заручиться сочувственным отношением хотя бы некоторых держав. Затем я снова обратил внимание государя на неблагоприятное для начала войны время года.

Государь в заключение сказал, что при настоящем фазисе будет уже недостаточно ввести в Европейскую Турцию только два корпуса, то есть 4 пехотных и 2 кавалерийских дивизии, как прежде предполагалось, а необходимо добавить еще хотя бы один корпус. Вследствие этого предложено мною мобилизовать и войска Киевского округа.

Беседа была прервана докладом камердинера о том, что пароход «Ливадия» уже близок и через 20 минут наследник цесаревич будет в Ялте. Поэтому государь поехал на пристань, и я вслед за ним. По заведенному порядку, мы все в парадной форме встретили наследника в павильоне на пристани. Возвратившись в Ливадию, сейчас же все собрались к завтраку, по окончании которого государь позвал к себе на совещание наследника цесаревича, государственного канцлера, генерала Игнатьева и меня, а потом еще был призван и граф Сумароков-Эльстон.

Государь сначала объяснил в кратком очерке, собственно, для сведения наследника цесаревича, ход предшествовавших переговоров по восточному вопросу и, дойдя до настоящего положения дела, прочел часть ответного письма императора Франца-Иосифа. Государь явно был взволнован; когда князь Горчаков начал высказывать свои соображения и прочел проектированную им ответную телеграмму, государь резко возразил ему и вместе с тем отозвался с горечью о печальных результатах поднятой славянофилами агитации, о бесплодных жертвах, принесенных в помощь славянам.

При этом государь припомнил свои разговоры с Пороховщиковым и упрекнул государственного канцлера в том, что он, поддержав предположение об отправлении в Сербию 10 тысяч солдат из запаса, противоречил своим же стараниям добиться прекращения военных действий.

В этих упреках государь был не совсем прав; но, видимо, говорил не столько в укор государственному канцлеру, сколько в косвенное назидание наследнику цесаревичу. Он даже упомянул об излишнем и неуместном усердии некоторых гвардейских начальников, которые побуждали молодых офицеров выходить в отставку, чтобы отправляться в Сербию.

Совещание, продолжавшееся более часа, не привело ни к какому определенному практическому заключению. Государь принял на себя составление проекта ответной телеграммы императору Францу-Иосифу. Относительно же дальнейшего ведения дела положил разъяснить окончательно намерения других кабинетов по вопросу о перемирии и об условиях мира. В случае положительного отказа Порты в ответ на наши крайне умеренные требования – прервать дипломатические сношения, отозвать посольство и в то же время мобилизовать войска. В случае же заключения перемирия – принять участие в предположенных конференциях, но все-таки готовиться к войне с тем, чтобы в случае неудачного исхода конференции взяться за оружие и вести войну самостоятельно, уже не связывая себя прежними условиями и договорами. Впрочем, всё это было выражено в виде предварительного соображения, а не положительного плана действий.

Вскоре после совещания, покончив с некоторыми спешными делами, я уехал из Ливадии, чтобы отдохнуть хоть один день в своей семье – в Симеизе.

27 сентября. Понедельник. Вчерашний день провел в Симеизе. Под вечер неожиданно заехал генерал Тотлебен на пути из Севастополя в Ливадию, куда он вызван, чтобы заняться обороной берега. Вечером и я возвратился в Ливадию в то время, когда во дворце разыгрывалась какая-то пьеса, сочиненная нашими дипломатами.

Сегодня утром мы все ездили в Ялту провожать великую княгиню Марию Александровну. Жаль было смотреть на бедняжку, покидавшую родительский кров, чтобы поселиться на скучном острове Мальта, среди англичан, проникнутых враждой к России. Герцог Альфред Эдинбургский служил в английской Средиземноморской эскадре. Государь, проводив свою дочь до яхты «Ливадия», на возвратном пути сделал вторично смотр расположенным здесь двум ротам. По-видимому, он был спокойнее духом, чем прежде, даже имел иногда веселый вид; однако же полагаю, что веселость эта напускная. Завтра, при докладе, вероятно, узнаю содержание проектированного ответа императору Францу-Иосифу.

Между тем во время вечернего собрания государь показал мне телеграмму из Лондона, в которой граф Шувалов извещает, что лишь только распространился слух о нашем предположении занять Болгарию, немедленно же общественное мнение повернуло против нас. Поворота этого следовало ожидать. Возможно ли было рассчитывать на то, что Англия благодушно поможет нам ввести наши войска в пределы покровительствуемой ею Турции!

28 сентября. Вторник. Сегодня имел я длинный доклад в присутствии наследника цесаревича. У государя новая мысль: поручить командование действующей армией Тотлебену, в таком случае Семека останется в Одессе; начальство же в Крыму возложить на князя Воронцова, со званием корпусного командира. Мысль эта явилась вследствие случайного обстоятельства: Тотлебен, на пути своем в Крым, читал присланный бывшим его адъютантом Шильдером русский перевод сочинения Мольтке о войне 1828 и 1829 годов и в разговоре с государем упомянул об этом сочинении, заключающем в себе рассуждения знаменитого немецкого стратега о театре войны в Европейской Турции. Из этого разговора государь заключил, что генерал Тотлебен не только специалист по инженерной части, но вместе с тем и авторитет в военном деле вообще. В пользу назначения его командующим действующей армией его величество приводил, кроме личных достоинств Тотлебена, также и prestige его имени. Я не возражал, однако же не мог не заметить, что тяжелый характер и щепетильность могут быть большим неудобством в командовании армией.

После моего доклада государь призвал в кабинет графа Адлерберга и советовался с ним относительно выбора Тотлебена. Граф Адлерберг не выразил никакого мнения. Затем были приглашены Тотлебен, Семека, Аркас и Игнатьев. Речь была уже только о мерах, принятых для обороны приморских пунктов.

После завтрака – новое совещание с князем Горчаковым, Игнатьевым и графом Адлербергом, в присутствии наследника цесаревича. Говорили вообще о политическом положении; прочли составленный наконец проект ответного письма к императору Францу-Иосифу и разошлись под тем впечатлением, что на успешный исход дипломатических переговоров нечего рассчитывать и что если даже и добьемся перемирия и открытия конференции в Константинополе, то благоприятного результата от этих конференций ожидать нельзя и все-таки дело кончится войной, в которой против нас будет не одна Турция.

29 сентября. Среда. Утром государь прислал мне для прочтения телеграмму от Нелидова из Константинополя: он извещает, что завтра Порта даст ответ представителям шести держав в том смысле, что согласна на перемирие до будущего марта; Нелидов предостерегает, что в этом неожиданном предположении, внушенном, без сомнения, Эллиотом, кроется намерение Турции выиграть время, чтобы оправиться и к весне приготовить против нас целую коалицию. Игнатьев разделяет это мнение.

Государь приказал мне с графом Адлербергом прочитать депеши, полученные от Нелидова за последнее время. В этих депешах весьма живо рисуется печальная картина нынешнего настроения в Константинополе, объясняются замыслы разных держав, с которыми приходится нам сговариваться, [безнадежность единогласного разрешения восточного вопроса] и почти отчаянное положение турецкой армии, которая, по словам Нелидова, не будет иметь возможности держаться даже против сербов в течение осени и зимы.

Сегодня представлялась государю депутация от Румынии, состоящая из президента кабинета Братиану и военного министра Сланичану[98], гофмаршала и адъютанта князя. Они приглашены к обеду. Братиану наговорил мне много комплиментов; по всему видно, что Румыния хочет нам угодить; Игнатьеву он говорил, что войска румынские готовы служить авангардом русской армии.

Был у меня сегодня утром главный военно-медицинский инспектор тайный советник Козлов. Мы переговорили с ним о распоряжениях по военно-медицинской части на случай войны. Тотлебен уехал в Севастополь, Николаев и Одессу.

1 октября. Пятница. Каждый день государь сзывает к себе государственного канцлера, графа Адлерберга, Игнатьева и меня; прочитываются полученные телеграммы и депеши, обсуждаются ответы, и почти всякий раз расходимся в полном недоумении – как выйти из ловушки, в которую мы попали. Вчера и сегодня подтвердилось решение Порты предложить 6-месячное перемирие; выдумке этой радуются в Лондоне и Вене, несмотря на наши возражения.

Сегодня приехали в Ливадию министр финансов и генерал-лейтенант Обручев. С первым я успел только обменяться несколькими словами перед обедом; с Обручевым же просидел несколько часов. Он привез массу всяких сведений и соображений касательно театра предстоящей войны. Первоначально я прочил его в начальники штаба предполагаемой действующей армии, но если главнокомандующим будет Тотлебен, то Обручев не пойдет к нему в начальники штаба и, в свою очередь, Тотлебен не пожелает Обручева: они давно уже в отношениях неприязненных, с тех пор как Обручев, руководя ежегодными стратегическими поездками офицеров Генерального штаба в районе Варшавского округа, откровенно высказал свои суждения о недостатках наших крепостей. Тотлебен не может допустить, чтобы кто-либо, а тем более офицер Генерального штаба, смел вмешиваться в его владения – в сферу инженерного ведомства. Тотлебен до крайности самолюбив и обидчив.

4 октября. Понедельник. В последние два дня всё ожидали чего-нибудь положительного из Вены, Лондона и Берлина; получались телеграммы, сходились мы на совещания у государя, но дело всё еще нисколько не выяснялось. Вчера, перед обедней, государь принял генерала Обручева, который представил в сжатом очерке соображения о плане кампании в Европейской Турции.

Вчера же приглашена была к обедне и завтраку моя жена с дочерьми. Она приехала с двумя младшими и провела в Ливадии бóльшую часть дня.

Министр финансов представил государю записку, в которой изобразил в черных красках невыгодные для России последствия ожидаемой войны. Государь по прочтении этой записки назначил совещание, в котором, кроме наследника цесаревича, приняли участие князь Горчаков, Игнатьев, граф Адлерберг, Рейтерн и я. С самого начала государь напал на Рейтерна за его записку, из которой, по словам государя, можно заключить, что совершившиеся в его царствование великие реформы испортили положение России, так что в случае войны последствия ее будут гораздо тяжелее, чем были бы до этих реформ 20 лет назад. Если в этом заключалась главная тема записки, то, конечно, нельзя не признать, что вопрос был поставлен неудачно, и хотя Рейтерн старался объяснить иначе свои мысли, однако же государь возвратил ему записку, сказав, что вызвал его не для того, чтобы узнать его мнение, а чтобы изыскать средства к покрытию издержек, которые вызовет война.

После того начал говорить князь Горчаков; но прежде какого-либо заключения он выразил желание услышать соображения «министра военных сил» (так он имеет привычку называть военного министра). Вызванный государственным канцлером, я должен был обстоятельно изложить свой взгляд на затеянную войну: сначала я объяснил собственно военную сторону вопроса, указал, сколько времени нужно на мобилизацию, на сосредоточение войск и движение их в пределы Турции, насколько все расчеты изменяются по времени года; описал затруднения зимней кампании, но вместе с тем не отвергал и возможности ее, даже в некотором отношении выгоды, которую мы имеем зимою над турками и в действиях на море. Но затем я перешел к политической стороне вопроса и старался обратить внимание государя и канцлера на необходимость ясного, точного определения цели и предмета военных действий и на опасные последствия могущего быть столкновения с европейской коалицией.

Князь Горчаков прерывал меня не раз восклицаниями, что нельзя же ставить гипотезы только неблагоприятные, на что я ответил, что гораздо опаснее действовать всегда в надежде на счастливые случаи. Я ставил гипотезы наиболее правдоподобные, однако же закончил тем, что желал бы, прежде дальнейшего объяснения моих мнений, выслушать, на чем именно сам канцлер основывает свои успокоительные комбинации.

Тогда он начал чтение длинной записки, составленной бароном Жомини, о предполагаемом ходе дальнейших переговоров, о необходимости немедленного отправления Игнатьева в Константинополь, об ожидаемом влиянии на конференцию угрожающего положения России и закончил тем, что, в случае неуспеха этой конференции, останется силой оружия принудить Турцию к уступкам.

Выслушав всё это длинное чтение, я просил позволения снова объяснить возбуждаемые этой запиской во мне сомнения и недоумения. В записке канцлера предусмотрены разные случайности, но в числе их я все-таки не вижу тех именно, на которые я указывал и которые кажутся мне наиболее вероятными. На все эти случайности надобно теперь же приготовить план действий: например, что будем мы делать, если перемирие вовсе не состоится, ни на 6 месяцев, ни на 6 недель? Если же состоится по нашему желанию на 6 недель, но на конференциях все державы, кроме России, придут к единогласному заключению, которое мы принять не можем, то не придется ли тогда объявить войну уже не Турции одной, а целой Европе?

К удивлению моему, государь не только не показывал неудовольствия, слушая мои довольно горячие возражения на план канцлера, но даже поддерживал меня и, по возможности, старался сам ответить на мои вопросы, хотя и не вполне категорично.

Совещание было прервано молебствием и парадом по случаю праздника Собственного е. в. конвоя. После обычного прохождения церемониальным маршем казаки пошли к накрытым для них столам (у здания оранжерей); туда же отправились и мы все, а затем возвратились во дворец к завтраку, по окончании которого возобновилось совещание. Государь резюмировал высказанные соображения: 1) Игнатьев завтра же отправится в Константинополь; 2) в 2 или 3 недели должно обнаружиться – можно ли ожидать какого-либо результата от конференций; в случае [ожидаемой] неудачи, Игнатьев устранится от дальнейшего в них участия и тогда же будет приступлено к мобилизации войск, что произойдет примерно около 1 ноября; 3) мобилизация не будет еще объявлением войны; только в случае крайней необходимости мы решимся ввести наши войска в пределы Турции, что следует пригнать примерно к началу декабря; 4) кампания должна быть сколь можно быстрая; прежде перехода через границу должна быть заключена конвенция с Румынией.

На этом остановились, и хотя я попробовал снова обратить внимание на опасные последствия, которых можно ожидать от перехода нашего через границу, подобно примеру 1853 года, на возможность немедленного против нас вооружения большей части Европы, однако же часы уже показывали время прогулки и совещание было прекращено.

Я не имел случая сегодня же понять, какое впечатление оставило в государе всё высказанное мною в совещании. Но вот уже несколько дней замечаю, что чем-то навлек на себя неудовольствие императрицы, которая до того времени была, напротив, очень любезна и внимательна ко мне. Чему приписать эту перемену – не придумаю. Опять какие-нибудь сплетни? Вечером я не пошел в «собрание».

5 октября. Вторник. Сегодня была обедня в дворцовой церкви по случаю дня рождения великой княгини Марии Александровны (герцогини Эдинбургской), от которой уже есть известия с Мальты. Перед обедней был я у государя с докладом, а после завтрака – на обычном совещании. Главным предметом был отъезд Игнатьева в Константинополь, назначенный окончательно сегодня вечером. Князь Горчаков прочел длинную записку, составленную в виде сырого материала, из которого генералу Игнатьеву предоставляется по собственному усмотрению составить род меморандума для предъявления представителям европейских держав в Константинополе. Посол наш едет неохотно, не ожидая ничего хорошего от своего появления в столице Турции. Он не раз высказывал неудобство прибытия как раз к началу Байрама. Но старый канцлер настойчиво торопит его с отъездом.

В совещании сегодня я поставил вопрос: какой будет наш образ действий, если перемирие вовсе не состоится? Не возможно ли в таком случае все-таки предложить открытие конференции об условиях мира? На этот вопрос последовал ответ: перемирие не составляет безусловной необходимости для открытия конференций. Впрочем, если не могли сойтись даже на определении срока перемирия, то можно ли ожидать единогласия в условиях мира? Никто и не ожидает от конференций успешного результата.

После совещания я отпросился к своей семье в Симеиз и предложил генералу Обручеву поехать туда со мной.

7 октября. Четверг. Вчера провел весь день в Симеизе, совершил большую прогулку в Алупку; вечером посетил нас сосед, князь Воронцов. Много толковали о том, что делать обитателям Южного берега в случае войны: кто советовал теперь же убираться поживу-поздорову, кто – замуровать окна и двери дома и т. д. Жена моя решительно объявила, что останется на месте, и для ограждения дома от хищничества просила только оружия для своей прислуги и рабочих.

К ночи мы с Обручевым возвратились в Ливадию.

Сегодня нашел я здесь настроение еще более мрачное, чем было прежде. Английская королева, не получив согласия своих министров на предположение отправить собственноручное письмо нашему государю, предложила государю по крайней мере лично объясниться с послом английским лордом Лофтусом. Государь изъявил на это полное согласие, хотя не усматривает большой пользы от этого свидания. Другое известие из Лондона – что Англия решилась, в случае нашего вмешательства, занять своими войсками и флотом Константинополь. С другой стороны, более успокоительное известие – о разномыслии, обнаружившемся в Совете министров, между Дизраэли и Дерби: первый предлагал прямо разрыв с Россией, последний – не согласился.

Из Германии получены сведения крайне бесцветные: Берлинский кабинет «не видит препятствия» в том, чтобы согласиться на предлагаемое нами 6-недельное перемирие, однако же и не берется поддерживать наши требования, чтобы не поссориться с другими своими «друзьями». Если таков будет окончательный ответ Германии, то, спрашивается, какую же выгоду извлекает Россия из своей пресловутой дружбы и тесного союза с Германией? Кажется, сам государь начинает разочаровываться насчет этого друга; относительно же Австрии разочарование – уже совершившийся факт.

Сегодня государственный канцлер сказался больным и не приехал из Орианды в Ливадию, так что обычное совещание прошло в его отсутствие. Государь прочел нам последние телеграммы, в числе которых было первое известие о прибытии Игнатьева в Буюкдере, об отказе Сербии и Черногории на предложение перемирия и проч. После совещания я пошел пешком в Орианду и навестил князя Горчакова; застал его в постели (но, полагаю, не по болезни, а после обычного послеобеденного сна). Он опять оспаривал мои опасения относительно коалиции, даже сомневался в намерениях Англии довести дело до разрыва с нами; однако ж заметно, что он поддерживает свой тезис только из самолюбия, сам не вполне веря себе. В голосе его слышится сомнение и сознание неудачи своей.

Приготовления наши к войне идут деятельно: в Петербурге всё подготовляется к мобилизации войск, назначенных для охранения Черноморского прибрежья и для наступательных действий в Турции, Европейской и Азиатской; в приморских пунктах строятся батареи, подвозятся орудия, приготовляются мины. Недели через три можно будет спокойно ожидать появления неприятельского флота не только перед Керчью и Очаковом, но и перед Севастополем и Одессой.

8 октября. Пятница. Утренние телеграммы сегодня несколько успокоительнее прежних: из Вены уведомляют, что последнее письмо нашего государя произвело на императора Франца-Иосифа очень хорошее впечатление; будто бы он изъявляет полное согласие на наши предложения. Игнатьев телеграфирует из Константинополя, что имел весьма дружелюбные объяснения с представителями Австрии и Италии, что оба они обещали поддерживать его и не противиться 6-недельному перемирию. Государь прочел мне эти телеграммы при моем обыкновенном докладе; совещания же не было. Князь Горчаков не приехал в Ливадию по причине дурной погоды.

После вечернего собрания государь позвал меня в кабинет вместе с графом Адлербергом и прочел вновь полученные телеграммы. Англия не настаивает на 6-месячном перемирии и готова согласиться на наши предложения, предоставляя нам самим войти в соглашение с Портой. Таким образом, Игнатьеву открывается свободное поле действий. Французский посол Бургоэн в объяснениях своих с Игнатьевым высказался совершенно в нашем смысле. «Je suis prêt à vous servir de tampon dans vos rapports avec sir Elliot»[99], – сказал он Игнатьеву.

Известия эти вдруг изменили настроение государя и императрицы. Il ya un revirement[100]. Лорд Лофтус должен выехать из Петербурга завтра или в воскресенье. Князь Горчаков уже начинает заботиться об инструкции Новикову для заключения с Австрией конвенции. Не слишком ли рано? Странная торопливость для восьмидесятипятилетнего старца! Барон Жомини и другие дипломаты наши не разделяют очарованности канцлера и предусматривают в ожидаемом из Вены ответе новые козни и хитрости. Увидим.

10 октября. Воскресенье. Полученные вчера утром новые телеграммы подтверждают предшествующие благоприятные известия. Канцлер думает, что повороту в английской политике могли способствовать наши серьезные военные приготовления.

Бывший на нашей службе полковник Кишельский возвратился с театра войны с самыми грустными сведениями о положении дел в Болгарии; все мечты болгарских деятелей разлетелись в прах. Оказывается, и в этом случае одной из причин неудач стали опять раздоры между нашими русскими деятелями, которые ведут дело славянское в угоду себе самим, сообразуясь с личными видами и честолюбивыми прихотями. Дело в том, что Черняев замышлял притянуть болгарские вооружения под свою руку; уверяют даже, что он мечтал сделаться господарем болгарским; между тем болгары имели неловкость связаться с Фадеевым, который напомнил о своем старшинстве в чине над Черняевым. Отсюда злоба Черняева на болгар и расстройство планов их.

Все частные письма из Сербии подтверждают, что за дрянь эти мелкие честолюбцы и окружающие их клевреты. Они ссорятся между собой, интригуют, сваливают друг на друга неудачи. Отставной генерал Новоселов пишет мне, что, приехав в Сербию, нашел невозможным служить славянскому делу с Черняевым и хотел уже уехать обратно, но, уступив просьбам князя Милана и его министров, принял командование над Ибарской армией, которую нашел в весьма затруднительном, почти бедственном положении. Новоселов просит «советов» и помощи.

Вчерашний вечер и нынешний день провел я в Симеизе, в своей семье. Погода не позволяла наслаждаться прогулками. Сегодня опять приехал сюда, в Симеиз, генерал Тотлебен, на возвратном пути из Одессы и Севастополя в Ялту. Такое неожиданное посещение явилось совсем лишним; в свидании нашем не было особенной спешности; дело нисколько не потерпело бы, если б его отложили до завтрашнего ут