Book: Восставшая Луна



Восставшая Луна

Йен Макдональд

Восставшая Луна

4

Ian McDonald

LUNA: MOON RISING


First published in 2019 by Gollancz London


Печатается с разрешения издательства Orion при содействии литературного агентства Синопсис


Перевод с английского: Наталия Осояну


В оформлении обложки использована иллюстрация Михаила Емельянова

Дизайн обложки: Марина Акинина


Copyright © 2017 by Ian McDonald

All rights reserved.


© Наталия Осояну, перевод, 2020

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Что случилось ранее

Война между «Маккензи Металз» и «Корта Элиу» разрушила могущественную семью Корта и рассеяла выживших. Ариэль Корта, парализованная ниже пояса после покушения на убийство, скрывается в безвестности в Верхнем городе Меридиана со своей телохранительницей и верной подругой, Мариной Кальцаге, пока Джонатон Кайод, Орел Луны, не призывает ее обратно в лунное общество, предлагая стать единственной советницей в сонме врагов, замышляющих свергнуть Кайода. Вагнер Корта, волк, с трудом зарабатывает на жизнь, строя солнечный пояс компании «Тайян» – кольцо солнечных батарей по всему экватору Луны. Он то трудится вместе с членами своей бригады, то встречается с волчьей стаей, пока ему не приходится взять на себя опекунство и защиту Робсона Корты, которого держал в заложниках Брайс Маккензи, финансовый директор «Маккензи Металз». Вагнер вынужден делать выбор между волчьей природой и заботой об уязвимом Робсоне. Лукасинью и Луна Корта – в безопасности под защитой Асамоа в Тве, хоть Лукасинью и сердится из-за ограничения свободы. Его отец – Лукас – сделал самый смелый шаг из возможных. На Луне считают, что он умер, а на самом деле Лукас бежал на борт циклера ВТО и в течение года превратил себя в невероятное существо: человека, рожденного на Луне, но способного жить под воздействием земной силы тяжести. Недолго, но достаточно, чтобы укрепить сделки, которые он заключал, странствуя между Луной и Землей. Лукас формирует консорциум земных правительств, корпораций, капитальных фондов и с помощью Воронцовых и их электромагнитной катапульты в качестве смертоносного космического орудия стремится вернуть то, что было украдено у его семьи. Вместе с ним прилетает Алексия – первая за два поколения Корта, рожденная на Земле, отважившаяся бросить вызов блистательной и ужасной Луне.

Чтобы добиться успеха, Лукас сперва должен посеять смятение. Его мать Адриана, основательница «Корта Элиу», внедрила боевую программу в систему управления «Горнилом» – огромным поездом-плавильней Маккензи. Простая команда, отданная Алексией после того, как Лукас едва не умирает во время взлета с Земли, уничтожает «Горнило». Погибают многие, включая Роберта Маккензи, генерального директора «Маккензи Металз». Его сыновья, Дункан и Брайс, сражаются за контроль над компанией. Дункан берет на себя традиционную очистку металлов, Брайс – добычу гелия-3, отнятую у семьи Корта. Их жестокая гражданская война угрожает поглотить всю Луну и дестабилизировать жизненно важный рынок гелия-3, от которого зависит Земля. Лукас не упускает свой шанс и наносит удар. Луна – промышленная колония, а не государство; у нее нет систем защиты. Боевые подразделения десантируются с орбиты, штурмуют и занимают ключевые объекты инфраструктуры, а электромагнитная катапульта ВТО угрожает видимой стороне Луны. Драконы отбиваются, но, когда Тве, главный поставщик сельскохозяйственной продукции, оказывается в осаде, у них не остается другого выбора, кроме как сдаться перед лицом голода.

В воцарившемся хаосе Лукасинью и Луне удается бежать из осажденного Тве, но они оказываются в одиночестве на поверхности, и единственный путь к спасению лежит в опасной близости от полей сражений. Когда нарушается герметичность скафандра Луны, Лукасинью отдает ей последний воздух. Она приносит его в безопасное место, но сможет ли лунный бегун так долго прожить без кислорода?

Земные машины и наемники захватывают Меридиан. Джонатона Кайода выбрасывают из окна, а Лукас Корта, похожий на собственную тень, покалеченный путешествием на Землю, становится Орлом Луны с Алексией в качестве Железной Руки. Его первая задача – привлечь Ариэль на свою сторону, но она отказывается, хотя это и повергает ее в большую опасность. Каждый из четырех Драконов жаждет получить преимущество, и Корта выглядят предпочтительными заложниками. Брайс Маккензи пытается захватить Робсона Корту, но безуспешно: Вагнер и Робсон спасаются, бежав в относительно безопасный городок Теофил в Море Спокойствия.

Лукас Корта торжествует. Луна принадлежит ему: что он будет с ней делать?

Глава первая

Восемь фигур сопровождают гроб через Море Изобилия. Четыре его несут по одной на каждую ручку; четыре охраняют стороны света: север, юг, восток и запад. Одетые в тяжелые бронированные скафандры, они ступают тяжело. Из-под подошв их ботинок высоко поднимается пыль. Когда несешь гроб, координация движений важнее всего, а носильщики не владеют нужным ритмом. Они шатаются, дергаются, оставляют на реголите размытые, нечеткие следы; шагают так, словно не привыкли передвигаться по поверхности Луны и носить такие скафандры. Семь белых и один – алый с золотом. На каждом белом – эмблема, словно принадлежащая другому времени и месту: меч, топор, веер, зеркало, лук, полумесяц. Ведущий идет, опираясь на свернутый зонт с серебряным наконечником и рукоятью в виде человеческого лица, у которого одна половина живая, другая – голая кость. Наконечник зонта втыкается в реголит, оставляя четкие дырочки.

Море Изобилия не знает, что такое дождь.

В гробу есть иллюминатор. Это странно; впрочем, то, что они несут, на самом деле не гроб. Это медицинская капсула жизнеобеспечения, предназначенная для защиты и сохранения раненых на поверхности Луны. За окошком виднеется лицо молодого человека: смуглое, с высокими сильными скулами, густыми черными волосами, полными губами. Его глаза закрыты. Это Лукасинью Корта. Он в коме уже десять дней; десять дней, заставивших Луну содрогнуться до самого ядра и загудеть, будто каменный колокол. Десять дней, на протяжении которых Орлы падали и возносились, посреди каменных океанов кто-то сражался в «мягкой войне» и терпел поражение, а старый порядок Луны был сметен новым порядком Земли.

Эти неуклюжие фигуры – сестры Владык Сего Часа, и они несут Лукасинью Корту в Меридиан. Семь сестер и еще кое-кто; она идет позади в неуместном ало-золотом скафандре. Луна Корта.

– Есть новости о корабле?

Майн-ди-санту Одунладе досадливо цокает языком и рассматривает метки на дисплее шлема, пытаясь определить, кто задал вопрос. Сестринство Владык Сего Часа, согласно своему учению, избегает сети. Научиться использовать интерфейс скафандра – серьезное отступление от правил. В конце концов майн-ди-санту определяет, что с ней заговорила мадринья Элис.

– Скоро, – говорит майн Одунладе и зонтиком указывает на восточный горизонт, где приземлится корабль из Меридиана.

Зонтик – эмблема Ошалы Созидателя. Как меч, топор, зеркало, лук, веер и полумесяц, он представляет собой инструмент ориша. Сестры несут не только спящего принца, но и священные символы. Все сантиньюс понимают, что это значит. Жуан-ди-Деус – больше не город святых.

«Корабль на подходе», – сообщает скафандр майн. В тот же миг горизонт словно подпрыгивает к небу. Роверы. Их десятки. Быстрые, неумолимые – мчатся навстречу. На внутренних дисплеях шлемов вспыхивают сотни красных меток.

Маккензи прибыли.

– Будьте тверды, сестры мои! – кричит майн Одунладе. Кортеж марширует вперед, к линии сияющих фар. Огни слепят, но она не поднимает руки, чтобы прикрыть глаза.

«Майн, корабль намерен садиться», – говорит скафандр.

Из ряда окруживших их роверов выезжает один и разворачивается перед майн Одунладе. Она высоко вскидывает священный зонтик. Кортеж останавливается. Сиденья ровера опускаются, защитные перекладины поднимаются, фигуры в зелено-белых пов-скафах [1] «Маккензи Гелиум» спрыгивают на реголит. Тянутся к чехлам на спине, вытаскивают длинные предметы. Винтовки.

– Это непозволительно, матушка.

Фамильярность возмущает майн Одунладе. Никакого уважения, могли бы и по-португальски заговорить. Она находит на внутреннем дисплее метку женщины, которая к ней обратилась.

– Ты кто такая?

– Я Лойса Дивинаграсия, – отвечает та, стоя в центре вооруженного отряда. – Глава службы безопасности «Маккензи Гелиум» в Северо-восточной лунной четверти.

– Этому молодому человеку требуется серьезная медицинская помощь.

– Для «Маккензи Гелиум» будет честью предложить услуги нашего полностью оборудованного медицинского центра.

«Шестьдесят секунд до приземления», – говорит скафандр. Корабль – самая яркая и быстрая звезда на небе.

– Я везу его к отцу, – говорит майн-ди-санту и делает шаг вперед.

– Я не могу этого допустить. – Лойса Дивинаграсия кладет ладонь на нагрудник майн Одунладе. Та отшвыривает руку женщины священным зонтиком и тотчас бьет ее по боковой стороне шлема. Какая наглость. Полимер трескается, изнутри вырываются струйки воздуха, затем скафандр исцеляет сам себя и запечатывает пролом.

Вновь прибывшие нацеливают оружие.

Сестры Владык Сего Часа окружают капсулу жизнеобеспечения. Меч Огуна обнажен, топор Шанго, лук и веер с острым как бритва краем – все готово. Разве можно почтить ориша, не пуская в дело их символы?

Луна Корта поднимает неуклюжие руки на уровень плеч. Ножны разблокируются, магниты включаются: ножи взлетают к ее ладоням и закрепляются там. Низко над западным краем мира светит Земля в первой четверти, и края клинков из метеоритного железа поблескивают: боевые ножи семейства Корта.

«Мы их берегли, – сказала майн Одунладе, озаренная светом биоламп в комнате Материнского дома, где лежал Лукасинью. – Пока не появится Корта – достаточно смелый, великодушный, лишенный алчности и трусости, который сразится за семью и отважно ее защитит. Корта, который достоин этих ножей».

Карлиньос был защитником семьи. До маленькой Луны ножи принадлежали ему. Однажды он показал племяннице несколько приемов, воспользовавшись вместо оружия палочками для еды. Он ее пугал – скоростью движений и тем, как превращался в нечто непостижимое.

Карлиньос погиб на острие этих самых клинков.

Мадринья Элис становится между девочкой и кольцом винтовок.

– Убери ножи, Луна.

– Не уберу, – отвечает девочка. – Я Корта, а Корта режут.

– Делай, что говорит твоя мадринья, своенравное дитя, – велит майн-ди-санту Одунладе. – Ты большая только из-за скафандра.

Луна отступает с угрюмым шипением, но не прячет свои красивые клинки.

– Пропустите нас, – говорит майн Одунладе по общему каналу, и Луна слышит ответ Маккензи:

– Отдайте нам Лукасинью Корту – и вы свободны.

– Нет, – шепчет Луна, и ее, сестер, капсулу, рубак Маккензи заливает слепящий свет. Поток сияния разбивается на сотни отдельных огней: роверы, пылевые байки, навигационные фары бронированных скафандров и пов-скафов – все они мчатся по темному реголиту. Позади вновь прибывших вздымается огромное облако пыли, рождая в рассеянном земном свете лунные радуги. Они атакуют Маккензи, преградивших путь сестрам. В последний момент рубаки и стрелки` бросаются прочь, когда их строй рассекает клин из роверов, байкеров и орды бегущих пылевиков.

С антенн и мачт, натянутых тросов и стоек, роверов, ранцев и наплечных креплений, шлемов и нагрудников смотрят нарисованные с помощью трафаретов, намалеванные краской из баллончика, распечатанные впопыхах, набросанные вакуумным маркером граффити: наполовину черные, наполовину белые лики Мадонны Тысячи Смертей, Доны Луны.

Жуан-ди-Деус восстал.

Клин пылевиков разворачивается в фалангу, ощетинившуюся пиками и копьями. Байкеры упираются длинными палками в боковые подножки. Когда Луна была совсем малышкой, в одной истории ей попался безумный обрывок из истории старой Земли: металлические люди верхом на больших металлических животных, с длинными копьями под мышками. «Рыцари в доспехах, – говорил Луне фамильяр, вспоминая вместе с ней. – Рыцари с копьями».

Над противостоящими друг другу армиями мерцают синие огни: маневровые двигатели корабля ВТО, который пролетает над строем Маккензи к безопасной посадочной площадке. Главный двигатель ненадолго включается напоследок, и уродливая мешанина топливных баков, радиаторных панелей и конструкционных опор начинает опускаться на реголит.

Рукавицы и перчатки сжимаются на древках копий. Пикинеры напрягаются. Пальцы хватаются за рычаги управления пылевых байков.

– Луна, – говорит мадринья Элис.

– Я готова, – отвечает Луна. Скафандр девочки заряжен, запасы энергии активированы. Достаточно одного слова – и он побежит, побежит быстрее, чем собственные ноги когда-либо смогли нести ее. Она знает все трюки, на какие способен типовой скафандр: использовала их, когда несла Лукасинью, пребывающего в состоянии аноксии [2] и по любым стандартам мертвого, в убежище Боа-Виста. – Я такое уже делала.

Пыль от садящегося лунного корабля поглощает сантиньюс и Маккензи. Мадринья Элис кричит:

– Вперед, дитя!

«Беги», – приказывает девочка, но скафандр уже пришел в движение.

Как и Маккензи. Эффект неожиданности исчерпал себя: роверы отрываются от основного войска, чтобы обогнуть байкеров-кавалеристов сантиньюс с флангов и отрезать путь к кораблю. Пехотинцы сантиньюс бегут наперерез силам Маккензи, удерживая путь открытым.

Падает тело. Фигура в пов-скафе разворачивается и валится на реголит. Жесткий скафандр превращается в облако разлетающихся осколков. Маккензи стреляют. Чей-то шлем раскалывается. В кровавом месиве мелькает чья-то летящая голова; знамена Доны Луны падают одно за другим. Теперь девочка видит кровь, куски плоти, телесные жидкости, извергающиеся в вакуум.

Сестра Элоа, служительница Полумесяца Йансы, падает рядом с Луной, и ее тело катится в сторону, кувыркаясь. У нее оторвана макушка. Вокруг девочки проносятся невидимые снаряды, но она не может о них думать – не может думать ни о чем, кроме лунного корабля, который стоит на посадочных опорах и выдвигает из транспортного модуля трап.

– Луна! – звучит на частном канале голос майн Одунладе. – Бери капсулу за правую сторону. Скафандр справится.

– Майн…

– Элис возьмется слева.

– Майн…

– Не спорь со мной, дитя!

Ее бронированная рука цепляется за одну из ручек. Гироскопы распределяют вес. Она видит, как мадринья хватается за ручку на другой стороне.

Сантиньюс атакуют Маккензи. Двое, десять, двадцать падают под безжалостным огнем, но есть еще копья, пики. Наступает черед рукопашного боя, близкого, интимного, страстного, как секс. Наконечники копий вонзаются глубоко, пробивают тела насквозь, рвут скафандры и кожу, ломают кости, разбивают визоры и протыкают лица, черепа, мозги.

– Что происходит? – спрашивает девочка мадринью Элис по частному каналу.

– Они выигрывают для нас время, анжинью.

Фаланга копейщиков перестраивается, сходится, нацеливается на врага и бросается в атаку. Стрелки, дрогнув, отступают. В этот миг между стенами из пик Луна чувствует, как ее скафандр сжимает хватку на рукояти капсулы, в которой лежит кузен, наклоняется вперед и бросается к кораблю. Она взлетает по трапу на полной скорости и жестко тормозит, чтобы не врезаться в заднюю переборку транспортного модуля. Члены экипажа в пов-скафах хватают капсулу и закрепляют. Луна через тактильные датчики подошв ощущает вибрацию палубы.

«Главный двигатель включится через десять, девять, восемь…»

Она в последний раз бросает взгляд через закрывающиеся двери на оставшихся сестер Владык Сего Часа: белые скафандры спина к спине, священные символы ориша подняты высоко. Вокруг них – кольцо пик и дерзкие знамена Мадонны Тысячи Смертей. За ними – Маккензи, бесчисленные как звезды. Потом включается двигатель, и пыль покрывает все.


Майн-ди-санту Одунладе наблюдает, как лунный корабль поднимается из облака слепящей пыли на бриллианте ракетного сияния.

Меридиан их приютит. Меридиан их исцелит. Орел Луны возьмет их под свое крыло.

Сантиньюс окружают сестер, держа пики и копья наготове. Столько раненых, столько погибших. Ужасное место для смерти.

Майн Одунладе находит иконку общего канала.

– Реголит выпил достаточно крови, – кричит она каждому пылевику и сантинью в Море Изобилия, каждому рубаке и наемнику и Брайсу Маккензи, где бы он ни прятался.

Но строй стрелков Маккензи не отступает.

– Нет необходимости еще кому-то погибать здесь.

Два ровера стартуют от задней части окружения, ускоряясь с поразительной быстротой в погоне за лунным кораблем, который уже превратился в созвездие предупреждающих огней, удаляющееся на запад. В кузовах роверов разворачиваются механизмы: штуковины с несколькими стволами и лентами патронов. Боги и духи, до чего они быстры. Вот они уже на горизонте. Взмывают вымпелы из света, выискивая огни корабля ВТО. Майн-ди-санту Одунладе не знает, что видит, но понимает, что это значит. Если Брайс Маккензи не может заполучить Лукасинью Корту, его не получит никто. И она уясняет еще одну истину: не будет пощады никому, кто поднял руку и клинок во имя семейства Корта.



– Во имя Ошалы, света безупречного, вековечного, страх вселяющего, непоколебимого! – Майн-ди-санту вскидывает зонтик высоко над головой. Открывает. Оставшиеся сестры как одна поднимают свои священные знаки. Меч Огуна, веер Йеманжи, лук Ошосси, топор Шанго.

Начинается пальба.


Луна не может отцепить кулак от медицинской капсулы. Лукасинью свободен, Лукасинью в безопасности – теперь она должна отпустить его, но скафандр познал неведомую ей истину и не разжимает хватку. Ох уж этот скафандр: кажется, она провела в нем целую вечность. Он ее защищал, направлял и помогал ей. А еще предал и подверг опасности.

Воспоминание: Лукасинью обматывает изолентой коленный сустав, где острая как бритва лунная пыль потихоньку резала складчатую ткань шаг за шагом, километр за километром, пока та не порвалась. Она касается этого сустава, и тактильные датчики передают грубую неровность обмотки. Она не заметила залатанное место, когда майн-ди-санту сказала: «Идем, дитя, надевай скафандр, нам пора уходить».

«Куда, майн?»

«В Меридиан. Орел прислал за сыном корабль».

Она натянула скаф-трико и забралась в огромную оболочку: тактильная система обняла ее, корпус запечатался, и Луна опять очутилась в шлюзе станции БАЛТРАН Лаббок, и Лукасинью призывал ее сделать шаг: «Скафандр все сделает за тебя».

А когда она с грохотом шла по периферийному туннелю к шлюзу, будто вернулась в убежище Боа-Виста, залитое зеленым светом, и Лукасинью лежал там, где она его положила. Громадный скафандр мог быть таким нежным. Лукасинью лежал, не шевелясь. И не дыша.

«Что мне делать?»

Убежище показало ей, как подключить Лукасинью к системе искусственного жизнеобеспечения, куда воткнуть мониторы и присоединить установку, которая будет держать его в глубоком спасительном холоде.

«Он очень болен, – сказали машины. – Ему требуется неотложная медицинская помощь».

Но все, что она могла сделать, это ждать на холоде и в лучах зеленого света. Как ждет сейчас в трюме лунного корабля ВТО.

«Свободное падение через три, два, один…»

Двигатель выключается. Подошвы Луны выпускают щетинки, цепляясь ими за микропетли палубного настила. Она надежно закреплена, но ощущает невесомость; помнит головокружительное тошнотворное чувство свободного падения, испытанное во время путешествия БАЛТРАНом. Она уже тогда возненавидела это ощущение. И теперь, на лунном корабле ВТО, который летит к Меридиану по суборбитальной траектории, это нравится ей ничуть не больше.

Подошвы Луны улавливают вибрацию от серии резких ударов. В сантиметрах от левой пятки ее скафандра появляется череда отверстий, расположенных на безупречно одинаковом расстоянии друг от друга. Лязг – еще одна линия дыр прошивает переборку грузового отсека, из правого нижнего в левый верхний угол. Сквозь пробоины струится земной свет.

Третья серия ударов – и внезапное ускорение отрывает Луну от пола, вынуждая пальцы разжать хватку на капсуле, в которой лежит кузен. Направление ускорения меняется – ее бросает на «гроб» Лукасинью, а потом она воспаряет посреди грузового трюма.

«Нас атакуют, – говорит корабль. – Мы пробиты высокоскоростными кинетическими снарядами. Целостность корпуса нарушена. Резервуар номер три пробит и опустошен, отсюда незапланированное ускорение, которое я сейчас стабилизировал».

Луна хватается за аварийные тросы и подтягивается к переборке. Новая серия ударов: дуги отверстий появляются в настиле палубы и крыше. Опоздай она на два удара сердца – и ее голова была бы там. Дыры в крыше. Повсюду дыры.

Луна поворачивается, и подошвы ее ботинок опять прицепляются к палубе. Она ищет взглядом Элис: мадринья лежит кучей белого пластика по другую сторону «гроба». Не шевелится, не говорит. Почему она не встает? Леди Луна, сделай так, чтобы в ее скафандре не было дыр, чтобы в ее мадринье не было дыр…

По частному каналу раздается стон. Бесформенная куча поверхностной брони вздрагивает, превращаясь в человека в скафандре. Мадринья Элис с трудом встает на колени.

И гаснет свет.

– Что происходит? – кричит Луна.

«Оборван главный силовой разъем, – говорит корабль. – Вспомогательная система электропитания включится немедленно. Должен сообщить, что мое вычислительное ядро серьезно повреждено и моя функциональность нарушена».

Вспыхивают аварийные огни, тусклые и болезненно-желтые. Внутренний дисплей шлема Луны – мозаика красных сигналов тревоги: экипаж – наверху, в командном модуле, в беде. Метки одна за другой становятся белыми.

Белый – цвет смерти.

– Элис!

Мадринья приближается к ней, разводит свои машинные руки, обнимает громадный неуклюжий скафандр.

– Корасан.

– Ты в порядке?

– Капсула, – говорит мадринья Элис. – Капсула.

– Лукасинью!

Луна огибает «гроб», проверяя, нет ли дыр и повреждений, не задело ли его. В левом нижнем углу капсулы появилась вмятина – еще чуть-чуть, и снаряд попал бы в цель. Она прижимается шлемом к окошку. Кажется, все работает.

«В план полета внесены изменения, – сообщает корабль. – Я совершу вынужденную посадку в Тве. Ожидайте поворота через три… два… один…»

Микроускорения дергают Луну туда-сюда – и вот она снова в свободном падении.

«Приготовиться к включению главного двигателя для схода с орбиты».

Вес возвращается: на плечи девочке наваливаются еще несколько Лун. Скафандр подстраивается, делаясь жестким, но Луна все равно скрежещет зубами, и ее кровь тяжелеет, будто вены наполняются свинцом.

«Я включил сигнал бедствия, – говорит корабль. Луна воображает, будто в спокойном информирующем голосе звучит страх. – Мои радиаторные панели получили катастрофические повреждения. Я не могу сбросить избыточное тепло».

В своем путешествии с Лукасинью через юго-восточную четверть Луны девочка изучила природу вакуума. Он был излюбленным оружием Мадонны Тысячи Смертей, но у нее имелись другие, более тонкие, способы убийства, чем просто глубокий, удушающий поцелуй. Вакуум – хороший изолятор, лучший. Единственный способ сбросить тепло – излучение. Ее собственный скафандр мог выдвигать из плеч лопасти, чтобы избавляться от тепла, порожденного системами и ее маленьким телом. Корабль производит намного больше тепла, чем девочка, в основном из-за работы двигателей. Жизненно важные элементы могут перегреться, выйти из строя, даже расплавиться. Чтобы успешно приземлиться в Тве, двигатель должен работать на полную мощность, и он сильно нагреется, а избавиться от этого тепла невозможно. И жара помножится на жару, а потом станет еще жарче.

Корабль содрогается. Луна не помнит, чтобы он так трясся на старте. Двигатель глохнет – она на миг оказывается в свободном падении, – потом снова включается. И опять глохнет, словно заикаясь, пытается включиться, не может. Оттого, как все вокруг грохочет и дрожит, она перестает понимать, в какие моменты происходит торможение.

«Я испытываю… критические системные отказы, – говорит корабль. – Я умираю».

Дрожь прекращается. Главный двигатель выключен. Девочка падает на поверхность Луны в коробке, ящике, корпусе, изрешеченном пулевыми отверстиями.

В вакууме внутри транспортного модуля плавают белые духи. На Луне нет призраков – это всем известно. Тогда что за дымок поднимается над каждым кабелем и трубой, каждым волокном палубного настила и каракулями, оставленными вакуумным маркером?

Тут Луна замечает показания собственных температурных сенсоров. Они сообщают, что палуба под ногами разогрелась до ста пятнадцати градусов Цельсия.

«Летучие вещества выкипают из полимеров и органики, – сообщает ИИ скафандра. – По моим оценкам, мы достигнем точки плавления через три минуты».

Ее скафандр сделан из пластика. Крепкий пластик, жесткий пластик, в котором можно ходить по поверхности Леди Луны, – славный пластик, делающий все возможное, чтобы сохранить прохладу внутри, но она заживо сгорит в нем задолго до того, как кончится воздух.

«Я направляю максимально доступную мощность на контроль среды, – говорит ИИ. – Разворачиваю охлаждающие панели».

Луна чувствует щелчок: у нее за спиной развертываются лопасти. Крылья, волшебные крылья, совсем как у «сатурнии луны», ее фамильяра.

«Приготовиться к удару», – внезапно говорит скафандр.

– Что… – начинает Луна, и внезапно что-то бьет ее сильнее, чем когда бы то ни было, – так сильно, что даже тактильная система не может погасить силу удара. Девочка в скафандре тяжело ударяется о пол и переборки транспортного отсека. Она слышит, как ломаются крылья, трещит пластик. Она – крошечный боб, с грохотом мотающийся туда-сюда в высохшей тыкве.

«Я получил повреждения, угрожающие целостности оболочки», – сообщает ИИ скафандра. Луна пытается вдохнуть, но горло перехватило от спазма.

Мадринья Элис с трудом встает.

– Анжинью, надо выбираться отсюда. Открой дверь. Я вытащу Лукасинью.

Трюм затянуло дымом; размягчившиеся трубы провисают, кабельные желоба перекосило. Палуба наклонена: дверь транспортного отсека находится вверху.

И она не открывается.

Луна снова бьет по красной кнопке. Дверь не слушается.

– Где ручное управление? – спрашивает девочка у скафандра. «Второе правило лунных прогулок: у всего есть ручное управление». Так ей сказал дядя Карлиньос. Большой и улыбчивый тиу Карлиньос, который слишком редко появлялся в Боа-Виста, но, когда это случалось, он подхватывал ее на руки и подбрасывал высоко в воздух, так, что ее волосы развевались и она вскрикивала, хотя знала, что он обязательно ее поймает. Первое правило лунных прогулок: тебя может убить что угодно.

Большой и улыбчивый тиу Карлиньос из тех времен, когда она была ребенком – до того, как приняла клинки и стала принцессой Корта Элиу.

Скафандр высвечивает небольшой люк. Внутри него – рукоятка.

– С моей стороны еще одна, – говорит мадринья Элис. – Давай вместе.

Мадринья Элис отсчитывает на пальцах. Три, два… Луна тянет за рукоятку. Дверь вываливается наружу. Девочка в скафандре выглядывает за край. Она стоит на обрыве, до реголита – три метра. Корабль рухнул на край небольшого кратера. За его невысоким ободком Луна видит тарелки и мачты с зеркалами – это Тве. Спрыгнуть на поверхность легко. Она соскальзывает назад по наклонной палубе и тормозит, схватившись за ручку «гроба». Элис удерживает его головную часть. Луна отстегивает защелки. «Гроб» скользит. Элис принимает вес на себя, а потом Луна бросается к изножью, и вдвоем они тянут, толкают, потихоньку приближают тяжелую медицинскую капсулу к краю палубы, к выходу. К обрыву.

Нет никакой возможности действовать нежно.

Они толкают Лукасинью через край. Капсула медленно падает под воздействием слабой лунной силы тяжести, ударяется изножьем о поверхность и, кувыркнувшись, остается лежать окошком вниз. В двух шагах позади нее Луна и Элис спрыгивают с платформы и приземляются в клубах пыли. Они единственные выжившие в крушении лунного корабля ВТО «Пустельга».

Элис тычет пальцем в упавший «гроб», изображая, будто поднимает его. Два бронированных костюма приседают и переворачивают капсулу. Она цела, стекло не разбилось. Лукасинью лежит на боку, неподвижный. Луна не понимает, жив он или мертв.

– Унесем его от корабля, – говорит Элис.

Вдвоем они тащат Лукасинью прочь от места крушения «Пустельги». Корабль лежит, словно раздавленная праздничная бабочка. Два набора посадочных опор его подвели: часть сложилась из-за смещения центра тяжести в ходе прилунения, часть воткнулась в корпус. Оставшиеся от выбитых радиаторных панелей пустые рамы топорщатся, как распростертые крылья. Пробитый топливный бак все еще выпускает пар. Одну группу двигателей полностью оторвало. Корабль изрешечен сквозными дырами, пронзен тысячу раз. Грузовой модуль прошит пересекающимися следами очередей. Луне не верится, что они спаслись. Командный модуль превратился в решето. Там никто не уцелел, не осталось ничего живого. Батареи взрываются, осколки отскакивают от скафандра Луны. Из пулевых отверстий капает расплавленный пластик. На глазах у Луны «Пустельга» продолжает разрушаться. Она видит тускло-красное свечение двигателей. Корабль сейчас взорвется. Две женщины поднимают «гроб» Лукасинью и изо всех сил мчатся к дальнему краю кратера. Плавно скользят по рыхлому реголиту к куполам, резервуарам и антеннам Тве, столицы Асамоа. Солнечные купола, пропускающие свет к зеркальным решеткам, все еще частично завалены реголитом, которым их засыпали бульдозеры под управлением захватчиков из УЛА, чтобы задушить город, перекрыв фермам доступ к Солнцу.

Предупреждения расцветают на визоре Луны. Ее скафандр постепенно умирает: критические системные ошибки следуют одна за другой. Она уже такое видела, шла тропой смерти – на стеклянных равнинах вблизи Боа-Виста, где скафандр ее подвел, и Лукасинью, заделав дыру, отдал племяннице последний глоток воздуха.

Тве должен знать. Поврежденный корабль совершил аварийную посадку. Тве пришлет помощь. Тве всегда был другом семейства Корта.

На горизонте появляются два столба пыли. Через несколько секунд они становятся двумя полосами следов, которые приближаются с востока. Луна машет: «Здесь! Смотрите! Мы тут».

– Почему Асамоа идут с той стороны? – спрашивает Элис.

Луна уже видит роверы. Она их видела раньше, видела эти скорострельные пулеметы на крышах.

– Бежим! – кричит девочка.

Скафандр показывает Луне ближайший шлюз, но аккумуляторы на исходе, а «гроб» тяжелый, так что им ни за что не обогнать Маккензи.

Перед Луной проносится пылевой байк, за ним второй, третий. Целая стая байков, от каждого в безвоздушные небеса поднимаются геральдические знамена с символами адинкра. «Черные звезды». Байки окружают Луну и Элис. Тот ездок, что оказывается прямо перед девочкой, поднимает руку: «Остановитесь». Они замирают, продолжая удерживать капсулу жизнеобеспечения на весу. Ездоки по обе стороны от командира соскальзывают с машин и тянут тросы от байков к скафандрам и «гробу».

Белые панели становятся красными: визор Луны заполняется именами, метками, идентификаторами, диапазонами, схемами.

– Мы с вами, – говорит командир «черных звезд».

– Опустите капсулу, – раздается чей-то голос по общему каналу.

Маккензи прибыли. Луна дрожит от ярости, заслышав австралийский акцент. Эти люди ее достали – достали, достали, достали! Она не подчинится. Не бросит Лукасинью. Девочка перехватывает ручку «гроба» поудобнее и поворачивается к непрошеным гостям.

Два ровера «Маккензи Гелиум» остановились в сотне метров вверх по склону. Команды спрыгивают с сидений и строятся. Один джакару несет винтовку. Установленные на роверах пулеметы поворачиваются, наклоняются, находят цель.

У каждого бойца из Тве в руке клинок.

– Хватит!

Луна топает ногой.

– Я Луна Амейо Арена ди Корта, и я принцесса! – кричит она. – Рафаэль Корта был моим отцом, Лусика Яа Деде Асамоа – моя мать, омахене Золотого Трона АКА. Только попробуйте меня тронуть, и вам ответит все семейство Асамоа.

– Луна, – шепчет мадринья Элис по частному каналу, но девочка прямо сейчас злится – она злее, чем ей случалось быть до сих пор. Сто гневов от тысячи несправедливостей преобразились в чистую и праведную ярость.

– Уходите! – кричит Луна.

На общем канале – ни слова, но строй джакару рассыпается, и они возвращаются к своим роверам. «Черные звезды» по-прежнему стоят защитной стеной. Потом скорострельные пулеметы вздрагивают и отворачиваются от целей. Роверы разворачиваются, подымая кольца пыли. Миг спустя они уже на полпути к горизонту.

– Луна, – зовет мадринья Элис, а командир «черных звезд» говорит по общему каналу:

– Теперь вы в безопасности.

Но девочка стоит, неподвижная как столб, и ее рука крепко сжимает ручку «гроба» кузена.

– Уходите, уходите, уходите, – повторяет она. – Уходите!

* * *

Когда двери закрываются, Финн Уорн устремляет взгляд на светящиеся потолочные панели. Подъем по западному флангу Кингскорта на скоростном лифте занимает двадцать секунд, но скорость – такая же проблема для него, как и двухкилометровый путь пешком от основания Царицы Южной до личных апартаментов Брайса. Для главы службы безопасности «Маккензи Гелиум» непрофессионально страдать акрофобией. А вот так, заложив руки за спину и глядя на свет, можно соврать себе, что он медитирует, собирает внутренние ресурсы.

Брайс мог бы все сделать через сеть. Современному бизнесмену не нужно лично инструктировать свой Первый Клинок. Но природа олигарха такова, что он желает то, в чем не нуждается.

А еще современному бизнесмену не нужна личная секретарша в безупречно белом платье за безупречно белым столом. Финн Уорн всегда гордился своим внешним видом: ногти наманикюрены, волоски в носу подстрижены, шевелюра смазана бриллиантином и причесана по сегодняшней моде, в стиле 1940-х годов. Но Кримсин, сидящая за столом, всегда заставляет его чувствовать себя неотесанным и расхлябанным: галстучный узел затянут слабовато, под ногтями траурные ленты, щеки отливают синевой от щетины. И Финн в курсе, что она знает про его страх высоты.



Он демонстрирует допуск высочайшего уровня из возможных. Кримсин чуть склоняет голову – минимальное проявление согласия, на какое она способна.

Чтобы смягчить эту атмосферу презрения, Финн Уорн представляет себе секс с Кримсин. Ему нравится воображать, что безукоризненное самообладание и изысканное внимание к деталям распространяются на каждую часть ее тела, и что, какой бы интенсивной, грубой и продолжительной ни была близость, эта женщина останется такой же собранной.

Щелчок. Дверь в святая святых Брайса Маккензи открыта.

– Мистер Уорн.

Брайс лежит на функциональной кровати у стеклянной стены. Он голый: оползень плоти, масса жира, который ниспадает и плещется на белой обивке. Кожа испещрена белыми зернистыми растяжками. Машины обихаживают его с усердием фанатичных верующих: две у плеч, две у живота, две у бедер. В длинные «руки» встроены иглы и всасывающие устройства, которые должны выхлебать его жир.

Финн подходит настолько близко, насколько осмеливается. Вид из окна чудовищен: не отвесный обрыв – заглянуть в эту бездну он так и не сумел, – но панорама башен Царицы Южной; каждый шпиль, тонкий, словно палочка для еды, напоминает о том, как высоко он находится и какая еще более внушительная высота простирается над ним, в конце концов сливаясь с механизмами на крыше лавовой полости, где расположена Царица. Это чудовищно, но не так чудовищно, как существо на функциональной кровати.

– Вы его упустили, – говорит Брайс.

– В договорах, которые заключили с отрядами роверов, не было пункта о столкновении с Асамоа, – отвечает Финн.

Брайс делает резкий вдох, когда машины сгибают манипуляторы и вонзают иглы в его плоть.

– Ваша работа заключалась в том, чтобы привести ко мне Лукасинью Корту.

– Мы заключили поспешные контракты. Нам пришлось действовать скоропалительно, чтобы не отстать, – говорит Финн. Он видит, как канюли движутся под кожей Брайса, проникая сквозь жир.

– У вас есть оправдания, мистер Уорн?

Финн Уорн подавляет страх, стиснувший его мертвой хваткой.

– Теперь Лукасинью Корта снова в Тве, под защитой Асамоа. У нас было два ровера со скорострельными пулеметами. Напомните мне, «черные звезды» оказались вооружены?

– Это были байкеры с ножами.

– Байкеры с ножами. Против скорострельных пулеметов.

– Юридические ИИ предостерегли наемников от провокационных действий.

Брайс прижат к кровати, как к предметному стеклу, не может пошевелиться. Движутся лишь его глаза, и смотрят они на Финна Уорна.

– Эти пулеметы сбили лунный корабль ВТО.

– Юридическая служба получила иск о компенсации из Святой Ольги.

Груда жира дергается и ворчит на столе из нержавеющей стали.

– Опротестуйте. И опротестуйте завершение выплат стрелкам. Сраные наемники.

– У них не было полномочий начинать войну с АКА.

Желтый жир стекает по трубкам в полупрозрачные мешки под кроватью.

– Есть выжившие в Жуан-ди-Деусе?

– Ни одного.

– Это уже кое-что. Наши потери?

Иглы выдергиваются. Из ран вытекают тонкие струйки крови, а потом более нежные механические конечности принимаются за дело: вытирают, стерилизуют, запечатывают. Иглы ищут новые цели и впиваются. Брайс опять тихонько ахает. Финн ощущает в этом нечто сексуальное. У него зудит мошонка.

– Мы не ожидали драки.

– Покажите цифры.

От фамильяра к фамильяру летят данные.

– В основном наши собственные джакару, – комментирует Брайс. – Хорошо. Наемники стоят дорого. Стандартная компенсация плюс десять процентов. Как вы и сказали, они не ждали драки. Итак, у нас нет заложника, Жуан-ди-Деус ненавидит меня сильнее, чем раньше, а Евгений Воронцов хочет, чтобы я подарил ему новый лунный корабль. Хреновато, не так ли, мистер Уорн?

– Каковы ваши инструкции, мистер Маккензи?

– Мины, мистер Уорн. Такие штуки, которые взрываются. Возьмите команду инженеров и заминируйте этот сраный город, так сильно любимый Лукасом Кортой. Держите все в тайне. Вы же сумеете, да? И пусть кто-нибудь из технической службы напишет программу для моего фамильяра. Хочу, чтобы Жуан-ди-Деус превратился в кратер, если со мной что-то случится. Он отнял мой дом – я поступлю так же.

Канюли покидают тело с подобострастным всхлипыванием и начинают искать новые места, откуда можно высосать жир.

Глава вторая

И вновь оживленный утренний гул, охвативший квадру Ориона, рассекает этот характерный крик, пронзительный и высокий. Череда коротких и резких звуков, переходящая в трель.

Пальцы Алексии, занятой утренним туалетом, застывают на пуговице приталенного жакета. Малейшее движение, легчайший шорох ткани уничтожат песню. И та действительно затихает. Алексия в чулках спешит на балкон. Застывает как вкопанная, пытаясь расслышать тонкие звуки сквозь аккорды сотен разных электрических двигателей, журчание воды в трубах, тихий шелест искусственных ветров и хор человеческих голосов, которые представляют собой самую громкую составляющую музыки Меридиана. Она сосредоточивается, будто стрела в полете, вся превращается в слух. Даже собственное сердцебиение и шорох дыхания кажутся ей слишком громкими.

Вот оно: стаккато коротких, как булавочные уколы, звуков дальше в квадре. Нечто странное, живое, нечеловеческое. На краю поля зрения мелькает зеленое золото, красное пятнышко – расплывчатое пятно. Она отслеживает движение взглядом. Птица.

– Что это?

Алексия научилась принимать иконки в глазу, отображающие Четыре Базиса. Железной Руке Орла Луны не суждено познать удушающий страх перед кислородным долгом, не суждено занимать вдохи у семьи и друзей; извлекать воду из того, что побывало в легких у полутора миллионов лунных граждан. Но огоньки в поле зрения никогда не гаснут, и Алексия не забывает, что в этом мире все оценено и учтено. Ее фамильяр все еще ощущается как что-то незнакомое. Алексия дала ему имя, как того требует обычай – Манинью [3]– и наделила обликом мультяшного пацана в мешковатой майке, шортах и огромных кедах, чтобы он не выглядел грозным, но все еще робеет говорить с ним вслух. У нее дома ИИ знают свое место.

У нее дома…

«Красноспинный попугай», – тихо сообщает Манинью через имплант в ухе. Алексия ахает, когда цветное пятно устремляется к ней, а потом садится на перила соседского балкона: птица.

– О, кто тут у нас… – выдыхает Алексия Корта. Она садится на корточки, цокает языком и шипит, протягивает палец в сторону птицы: общеизвестный ритуал призыва маленьких существ и младенцев. – Разве ты не красавец?

Попугай наклоняет голову и смотрит на нее сперва правым глазом, потом левым. Цвет его оперения меняется от бирюзово-зеленого на макушке до изумрудного на крыльях и желтого на животе. Спина – горячий кирпично-красный всплеск.

Не считая рыб и ракообразных в ресторанных аквариумах и ручных хорьков на поводках, это единственное живое существо, не принадлежащее к человеческому роду, которое Алексия увидела с той поры, как покинула Землю.

«Что он тут делает?» – Алексия напрягает челюстные мышцы, говоря субвокально, через имплантированный микрофон, – этот трюк каждый лунный ребенок осваивает раньше, чем начинает ходить, но ей он по-прежнему не дается.

«Судя по поведению, я предположил бы, что он пытается выпросить у тебя еду», – говорит Манинью.

«Да я не об этом, – говорит Алексия. Она одела фамильяра в оболочку, которая делает его похожим на дуралея, завсегдатая пляжей, но, с точки зрения личности ИИ, – вылитый святой отец, обучающий катехизису. – Я имела в виду, откуда он взялся?»

«Колонии диких попугаев возникли в Царице Южной двадцать лет назад, – говорит Манинью. – В Меридиане обитают около пяти сотен экземпляров. Они оказались устойчивы к уничтожению. Биологическая инвазия – постоянная проблема в городских центрах».

«Что они едят?»

«Зерно, фрукты, орехи и семена, – говорит Манинью. – Съедобные излишки. Они полностью зависят от людей».

– Не улетай, пассаринью [4],– говорит Алексия.

Она медленно пятится в гостиную. Старая квартира в Океанской башне была тесной, а эта – тюремная камера. «И где мой вид из пентхауса?» – пожаловалась она. Помощники озадаченно нахмурились. Это было высококлассное жилье, подходящее для личного ассистента Орла Луны. Они объяснили, как глубоко радиация проникает с поверхности сквозь реголит. Чем выше статус, тем ниже ты живешь. «А где кухня?» Сбитые с толку служащие вывернули из стены раковину, вытащили мусоросборник, выдвинули холодильник. «А где я буду хранить вещи? Готовить?» Опять они изумленно вскинули брови. «Вы хотите готовить?» Все едят вне дома. Надо выбрать заведение, познакомиться с завсегдатаями и шеф-поваром, создать небольшое сообщество. Кухоньки в квартирах нужны для того, чтобы смешивать коктейли и заваривать мятный чай, если никак не получается пойти в чайную.

Орешки. У нее есть немного кешью в холодильнике. Кешью, сок кешью – это вкус дома. Больше в холодильнике ничего нет. Птицы любят орешки, не так ли?

«Сообщение от Лукаса», – говорит Манинью.

– Вот дерьмо.

Даже не голосовой вызов. Сообщение, инструкция. Планы изменились. Встретимся в Павильоне Новой Луны. Форма одежды – для пленарного заседания.

Алексия бросает горсть орехов на балкон и, отворачиваясь, боковым зрением видит трепетание зеленых перьев.

* * *

Мужчина ныряет в лифт следом, держась близко, словно тень. От его вони у нее перехватывает дыхание. Обоняние Алексии было первым ощущением, подвергшимся атаке Луны, и первым, которому пришлось адаптироваться. Когда она вышла из капсулы «лунной петли» в хаб Меридиана, вонь едва не сбила ее с ног. Тошнотворный смрад нечистот, запах воздуха, которым дышали тысячи тел, и самих этих тел, треск озона и электричества, жирный сладкий дух только что напечатанного пластика. Тела, пот, бактерии и плесень. Запахи готовки, гниющей растительности, стоячей воды. И над всем, выше всего, – пряный запах лунной пыли, похожий на запах сгоревшего фейерверка. Однажды утром она проснулась в своей крошечной спальне, больше не чувствуя зловония. Оно стало ее частью. Слилось с ее кожей, горлом, выстилкой трахеи и легких.

Весь лифт замечает этого мужчину.

Он высокий, тощий, белый и небритый. Одет по-лунному заурядно: в толстовку и леггинсы, но одежда грязная: немыслимый факт в обществе, которое носит вещи один день, чтобы наутро все напечатать заново. Он обнажен: фамильяр не нависает над его левым плечом. Мужчина замечает взгляд Алексии и смотрит прямо на нее.

Алексия Корта не из тех, кто первым отворачивается.

По мере того как лифт поднимается, пассажиров становится меньше. Когда он достигает уровня, где офис Совета УЛА символически подвешен между Землей и лунной элитой подножия, – остаются только Алексия и вонючий мужчина.

Лифт замедляет ход, останавливается.

– Дайте мне немного воздуха, – выдыхает вонючка, когда дверь открывается. И делает шаг в проем, чтобы не дать ей закрыться.

– Простите… – Алексия протискивается мимо, и он хватает ее за запястье. Бразильянка высвобождается, демонстрируя, что могла бы сломать ему руку одним усилием мысли, и приостанавливается, желая ответить на оскорбление. А потом понимает: так выглядит нищета. Она выросла, веря, что на Луне все богаты. Она сидела на парапете Океанской башни и смотрела на крошечный далекий шар миллиардеров.

– Прошу. Глоток. Воздуха.

Она слышит напряжение в каждом слове. За каждый слог приходится платить. Этот человек задыхается. Его грудная клетка почти не движется, сухожилия шеи – туго натянутые кабели, и каждая мышца сосредоточена на втягивании воздуха в легкие. Но дышать он не может.

– Прости, я новенькая, не знаю, как это делается… – бормочет Алексия, пятясь от человека, который медленно умирает от асфиксии.

– Сраная УЛА, – шепчет он ей вслед. Он не может позволить себе кричать. – Не. Стоишь. Даже. Воздуха. Которым. Мы. Дышим.

Алексия оборачивается.

– Что ты имеешь в виду?

Дверь уже закрылась.

– Что ты имеешь в виду? – кричит Алексия. Лифт поднимается со скоростью экспресса к высокому городу, где обитает беднота.

«Алексия, – говорит Манинью, – ты опоздала на две минуты и двадцать три секунды. Лукас ждет».


Сложив руки на груди, леди Сунь ожидает прибытия Уполномоченной лунной администрации. Досточтимые делегаты будут в раздражении: им пришлось отправиться из Меридиана в Царицу Южную, потом – во Дворец Вечного света и наконец совершить унизительную прогулку по полированному каменному полу Великого зала «Тайяна» к маленькой двери, за которой ждет леди Сунь со своей свитой. Ну и пусть злятся. Вдова из Шеклтона – не дитя, которое можно подозвать к себе вот так, запросто.

Они двигаются словно испуганные куры, эти земляне: ступая осторожными, экономными шагами, держась близко друг к другу, будто пол способен их поглотить. Земляне. Какие отвратительные костюмы. Узкие галстуки, убогие туфли. Униформа аппаратчиков и корпоративных идеологов. Их фамильяры – идентичные полумесяцы, серые как сталь, словно обыкновенные цифровые помощники, а не внешние ИИ-души. Ее свита – высокая, красивая, хорошо одетая – глядит на землян свысока.

– Сунь Цыси.

Она ждет.

Она может ждать, пока Солнце не остынет.

– Леди Сунь.

– Делегат Ван.

– Мы обеспокоены благополучием делегата Джеймса Ф. Кокберна. Он был назначен представителем УЛА при «Тайяне» с особыми полномочиями по экваториальному поясу солнечных батарей, – говорит делегат Ван, холодная и расчетливая женщина из Пекина. Партийный аппаратчик.

– Мы хотим знать, не произошел ли с делегатом Кокберном несчастный случай. – Фамильяр леди Сунь определяет говорившего как Ансельмо Рейеса из объединения венчурного капитала «Давенант». УЛА прислала чиновников самого высокого ранга.

– Вынуждена с сожалением сообщить, что делегат Кокберн попал в аварию со смертельным исходом во время инспекции Солнечного кольца, в секторе Гримальди – Север, – говорит леди Сунь. – Скафандры для поверхности, даже бронированные, требуют навыков и опыта.

– И нам не сообщили об этом немедленно? – спрашивает делегат Ван.

– Сеть еще восстанавливается после вторжения, – говорит Деметра Сунь из тайянской свиты, как было отрепетировано.

– Вы имеете в виду рационализацию, – поправляет делегат Ван.

Деметра Сунь опускает голову.

– «Тайян» проведет полное расследование случившегося, – обещает Сунь Госи. – Вам предоставят отчет, и будут удовлетворены любые требования о компенсации.

– Пожалуйста, примите это от правления «Тайяна», – говорит леди Сунь. Она поднимает палец, и Сунь Сюлань делает шаг вперед с сундучком в руках. Сундучок маленький, замысловатый – лунный титан, лазерная резьба. Изысканная вещь. Ван Юнцин достает каллиграфический свиток.

– Углерод, пятьдесят восемь тысяч пятьсот двадцать три целых двадцать пять сотых грамма, и шестнадцать тысяч шестьсот шестьдесят четыре целых тридцать семь сотых грамма кислорода, – читает делегат Ван. – Объясните, пожалуйста.

– Химические компоненты Джеймса Ф. Кокберна, по массе, – говорит леди Сунь. – На удивление высокое содержание наночастиц свинца, ртути, кадмия и золота. Разве каллиграфия не изысканна? У Сунь Сюланя завидный талант.

Высокий юноша опускает голову в знак признательности.

– Элементы уже добавлены в общий органический пул, – прибавляет леди Сунь. – Заббалины весьма аккуратны в том, что касается численной стороны жизненного итога. Я нахожу такую точность обнадеживающей.

Сунь Сюлань обращается с кистью каллиграфа всем на зависть, но Цзян Ин Юэ еще лучше обращается с ножом. Она в «Тайяне» занимает пост ответственной за разрешение корпоративных конфликтов – более прямолинейные кланы, вроде Маккензи, обошлись бы без словесных изысков и назвали эту должность Первым Клинком. Три Августейших предвидели прибытие агента Народной Республики: простые проверки определили Джеймса Ф. Кокберна как означенного агента с вероятностью семьдесят пять процентов. Риск оказался достаточно велик, чтобы правление, собравшись среди теней и сияния Дворца Вечного света, приказало с ним покончить. Эту миссию поручили Цзян Ин Юэ, вооружили и велели приступать. Она лично сопровождала делегата Кокберна в частной автомотрисе. Пока автомотриса была в туннеле, ведущем через стену кратера Шеклтон, Цзян Ин Юэ вытащила костяной клинок из ножен внутри костюма и воткнула его Джеймсу Ф. Кокберну через мягкую плоть под челюстью прямиком в мозг. На запасном пути у терминала БАЛТРАНа ждали заббалины. Они забрали тело, нож и устранили все следы ДНК. Пятна – это кровь, кровь – это углерод, а углерод принадлежит Луне.

– Но это же… – дрогнувшим голосом начинает Моника Бертен, третий исполнительный директор УЛА, представляющий интересы Европейского союза.

– Это по-нашему, мадам Бертен, – говорит леди Сунь. Согнутый палец сигнализирует ее окружению, что встреча окончена. – Пожалуйста, наслаждайтесь гостеприимством Дворца. – Молодые женщины и мужчины окружают леди Сунь, когда она уходит. Ее славные мальчики и девочки.

– Вы заметили? – говорит леди Сунь, когда они садятся в капсулу трамвая, которая доставит ее в частные апартаменты.

– Все подчиняются мадам Ван, – говорит ответственная за разрешение корпоративных конфликтов.

– Народная Республика не забыла, – продолжает леди Сунь. – Они ждали шестьдесят лет, но стали жадными и слабыми. Они совершили ошибку и показали нам, как глубоко контролируют УЛА. И мы можем использовать это против них.

Капсула скользит по туннелям и замедляется, приближаясь к частной станции.

«Мадам, прибыл Дариус Маккензи», – объявляет фамильяр леди Сунь.

– Дариус Сунь, – поправляет Вдова из Шеклтона. – Ин Юэ, пожалуйста, вызови мою внучку Аманду. Хочу увидеться с ней у себя.

Подле двери капсулы она взмахом руки отпускает Цзян Ин Юэ. Останавливается, чтобы оценить взглядом своего внучатого племянника. Пять дней назад леди Сунь оставила его в школе Семи Колоколов. Он уже выглядит более стройным, бдительным, собранным. Более дисциплинированным. И перестал курить.

«Мы тут делаем оружие», – сказал Мариану Габриэль Демария.

Леди Сунь посылала многих членов своей семьи изучать путь клинка, но оружие, которое она кует на этот раз, представляет собой нечто более изящное и великое. Оружие, открытое взглядам, словно меч на стене, который много лет сохраняет смертельную остроту. Оружие, которое можно обнажить лишь после того, как она умрет.

– Дариус.

– Тайхоу [5].– Почтительное обращение не совсем корректно, но все-таки Мариану Габриэлю Демария научил его хорошим манерам, и это после непристойной бесцеремонности Кингскорта. Когда Маккензи успели сделаться мягкотелыми декадентами? В былые, великие дни Сунь и Маккензи выковали этот мир. Маккензи производили сталь, а леди Сунь уже тогда была тверда как алмаз против их металла. Леди Луна в ту пору была сурова: за каждый вдох и каждую слезу с ней приходилось воевать. Их осталось так мало: Роберт Маккензи мертв, Евгений Воронцов – слабоумная развалина, которую внуки тащат куда-то, словно свинью на рынок. Даже Адриана Корта, последняя из Драконов, умерла первой. У нее был стальной хребет. А дети разочаровывают. Из грязи в князи и обратно в грязь за три поколения. Первое поколение чего-то добивается, второе тратит, третье теряет. Лукас Корта, конечно, сын своей матери. Отправиться на Землю – прежние Драконы восхитились бы. Они знали толк в том, как совершать невозможное.

Она замыслила, чтобы Корта и Маккензи уничтожили друг друга. Над этим еще надо поработать.

– Полагаю, Мариану не дает тебе спуску? – спрашивает леди Сунь.

Она подходит к окнам, щелям полыхающего света, прорезанным сквозь наружную каменную стену кратера Шеклтон. Толщина закаленного стекла – шесть сантиметров, но неумолимый солнечный свет Южного полюса день за днем, месяц за месяцем расщепляет атомные связи. Однажды они падут. Леди Сунь нравится представлять этот момент. Когда знаешь, чем все закончится, это бодрит и укрепляет. Лезвия яркого света рассекают комнату, и в них танцует пыль. Апартаменты леди Сунь просторны и обставлены просто; роскошь выражается в тканях, которыми обиты стены. Лучи солнечного света, на этих экстремальных широтах достигающие раз и навсегда определенной высоты, прочертили длинные белые линии на парче и гобеленах. Леди Сунь это безразлично. Она обожает свои ткани за тактильные свойства: талантливо сотканные переплетения волокон могут измениться, стоит лишь раз провести по ним рукой, – из гладких, словно мягкий мех, сделавшись шершавыми, как кошачий язычок.

– Если вы имели в виду, что мои занятия идут интенсивно, то так оно и есть, – говорит Дариус Сунь-Маккензи. – Он учит меня ощущать. Сражению предшествуют движения, движениям – ощущения.

– Лабиринт, – говорит леди Сунь. Вся Луна знает легенду о темном лабиринте, где тренируются истинные бойцы и во мраке висят семь колоколов. Если сможешь пройти по лабиринту так, чтобы ни один из них не зазвучал, ты узнал все, чему школа Семи Колоколов может тебя научить. – Покажи мне, что ты теперь умеешь.

Леди Сунь достает трость из стеклянной вазы. Глупые гости и дети приносят ей трости в подарок. Она обрушивает эту штуку со всей силы на голову Дариуса. Но его там нет. Он отпрянул на шаг, сохраняя равновесие и готовый ко всему. Леди Сунь атакует Дариуса тростью, словно вдова, отбивающаяся от взломщиков. Дариус уходит, увертывается, уклоняется от ударов: его движения скупы, так что всякий раз трость промахивается на считаные миллиметры.

«Изящество и элегантность, – думает леди Сунь, приближаясь к Дариусу и осыпая его шквалом рубящих и колющих ударов. – Он не полагается лишь на зрение: слышит движения трости, мое дыхание и шаги; он чувствует, как перемещается воздух».

– Восхитительно, – говорит леди Сунь. – А теперь представь себе, что ты собираешься убить меня. – Она бросает трость. Дариус ловит, не глядя. Он чувствует ее, его рука там, где надо, ладонь открыта. Он надвигается на леди Сунь; кончик трости скользит мимо ее горла, мягкого места за ухом, подмышки. Расстояние близкое, движения отточенные; дистанция между намерением ударить и ударом минимальна.

Трость касается ее предплечья, паха, шеи. Это финал: три изящных пореза.

Первый лишит клинка.

Второй – способности сопротивляться.

Третий – жизни.

Леди Сунь подзывает внука, и Дариус отдает трость.

– Ты учишься быстрее, чем тебя обучают.

– В «Горниле» я усвоил основы ножевого боя с Денни Маккензи.

– Денни Маккензи, да, прекрасный рубака. Подлый и благородный. Интересно, как он переносит изгнание.

Фамильяры объявляют о прибытии Аманды Сунь. Она в вестибюле. Дариус начинает прощаться.

– Останься, – возражает леди Сунь. – Есть и другие способы борьбы.

Гнев Аманды Сунь виден по ее расправленным плечам, напряженному животу и рукам. «Я читаю тебя как детскую книжку, – думает леди Сунь. – Неудивительно, что Лукас Корта тебя превзошел».

– Твой сын в Тве, – наконец говорит Вдова из Шеклтона.

– Он по-прежнему под защитой Асамоа.

– А ты по-прежнему здесь, – говорит леди Сунь. На краю ее поля зрения – все еще широкого и острого – топчется Дариус. – Пока мы разговариваем, Лукас Корта едет в Тве. Он собирается забрать сына обратно в Меридиан. Нам нужен рычаг воздействия на Орла Луны. Вся Видимая сторона из кожи вон лезет, чтобы заполучить какого-нибудь Корту. Ценного Корту.

– Я отправлюсь немедленно.

– Для этого слишком поздно. Тамсин подготовила от твоего имени иск о родительской опеке над Лукасинью Кортой.

Дариус склоняется вперед, напрягая мышцы и сухожилия, затаив дыхание; его новорожденные боевые инстинкты пробудились.

– Ты должна подать иск в Суд Клавия. Будешь лично вести дело. А значит, неизбежно пересечешься с Лукасом Кортой.

– Ты мерзкий иссохший мешок желчи… – начинает Аманда.

– Какая мать не пожертвовала бы собой ради ребенка?

– Я член совета директоров и имею право на то, чтобы со мной консультировались.

– Материнство – не вопрос прав. Это вопрос ответственности, – говорит леди Сунь. – Тебя ждет автомотриса.

Вдова из Шеклтона складывает руки. Аманда Сунь, совладав с эмоциями, поворачивается и быстрым шагом покидает апартаменты.

– Она мне солгала, – говорит старуха Дариусу. – Сказала, что убила Лукаса Корту, когда «Корта Элиу» пала. Понимаешь, Дариус, люди говорят: бизнес есть бизнес, ничего личного. Великая ложь. Все – личное.

Глава третья

Тве атакует соблазнами все чувства Алексии. Здесь есть цвета, формы, тени и движения, с которыми она ни разу не сталкивалась в Меридиане. Дюжина мелодий, сотня голосов – дети! птицы! – тысяча разновидностей шума, гама и суеты: грохот и плеск водопровода, завывание – то порознь, то в унисон – теплых влажных ветров в вентиляционных каналах, раздраженный визг электрических двигателей… А это что? Двое детей на скейтборде? Тве смазывает кожу Алексии пятьюдесятью мускусами и феромонами: ее язык ощущает одновременно кислоту и сладость, нечто пикантное и соленое; в каждой клеточке тела – тепло, и давление здесь выше, а еще влажность, и… Неужели гравитация слегка не в порядке? Меридиан – великолепная панорама переплетающихся каньонов: утесы там грандиознее, чем можно представить, любая обширная перспектива сходится в далекой сияющей точке, но это все камень, мертвый камень. Тве – корень жизни, чьи отростки сплетаются, впиваются, прорываются глубоко в холодное сердце Луны, чтобы найти жизненно важные вещества, которые позволят умножить себя.

Моту скользят сквозь толпу людей, скопившуюся у станции. Лукас, Алексия и Нельсон Медейрос, начальник службы безопасности Орла, окружены группой эскольт. Алексия хватается за ручку, едва не потеряв равновесие от внезапного ускорения. Она тихонько вскрикивает, когда моту на большой скорости въезжает в неосвещенный туннель. Изгибы, повороты, наклоны смещают ее центр тяжести туда-сюда. В какой-то момент желудок камнем падает вниз. Потом все вокруг заливает яркий свет цвета обожженной солнцем кожи, и что-то хватает моту, поднимает его так быстро, что Железная Рука теряет дар речи. Они на платформе лифта едут вверх по стене огромной шахты, а мимо один за другим проносятся ярусы растений. В Барре каждый балкон и крыша представляли собой городскую ферму – она придумывала системы капельного орошения для всего – от салатов до особых разновидностей коки, – но масштаб этой гидропонной трубы сам по себе вызывает трепет. Тут – картофель, там – ямс. А это, выходит, бобы – со стручками размером с предплечье? Моту поднимается через лес кукурузы: изящные листья похожи на копья, стволы совсем как у деревьев. Растения становятся высокими при лунной силе тяжести и в теплой, яркой, богатой на питательные вещества экологии Тве.

– Это как в парке аттракционов! – кричит Алексия, перекрывая шум воздуха, шелест листвы и голоса невидимых птиц.

– Корта и Асамоа всегда друг друга понимали, – говорит Лукас. – Маккензи, Суни и Воронцовы привезли свое богатство с Земли. А мы, Корта и Асамоа, прибыли с пустыми руками и использовали то, что обнаружили. Итак, давай повторим еще раз. Омахене – это…

– Генеральный директор АКА. Меняется по принципу ротации каждые два года.

– В настоящее время?

– Пост занимает Лусика Асамоа.

– Кто она?

– Мать Луны Корты. Была второй женой Рафы Корты.

– Не второй женой. Это подразумевает серийную моногамию. И слово «око» не имеет гендера. Кеджи-око. Параллельная супруга. Ее связь с Лукасинью?

– Он спас какого-то… парня?

– Коджо Асамоа. Во время Лунной гонки.

– Да, я об этом читала. Просто безумие какое-то.

– Вид развлечения, которое я рекомендую самым пресыщенным. Продолжай.

– Коджо Асамоа приходится Лусике Асамоа… племянником? Так или иначе, Лукасинью заслужил право на защиту и воспользовался им, когда сбежал от Денни Маккензи у алтаря. Должна заметить, от ваших брачных обычаев у меня в мозгу искрит.

Нельсон Медейрос, как понимает Алексия, еле сдерживает смех.

– Амории, кольцевые браки, полигамии с любым количеством участников, моногамии любой формы и продолжительности, групповые браки, линейные браки, ходячие браки, браки с призраками [6], браки с самим собой… Моя сестра могла бы тебе все объяснить, – говорит Лукас. – Но принцип везде одинаковый. Любовь – это переговоры. Каждый день, каждую секунду. Любовь похожа на дитя. Ее надо направлять, лелеять, взращивать. Наша система соглашений, контрактов и никахов кажется неромантичной. Я считаю, это хорошо. Романтика – глупость, болезнь. Любовь живая. Любовь выживает. У нашей системы нет времени на романтику, но она предоставляет целые миры для любви, позволяя ей расти. Мой никах с Амандой Сунь был хорошо спроектирован. Мы оба радовались, что в нем нет обязательств по части секса или интима. Любовь контрактом не предусматривалась. Но он позволял нам искать ее где-то еще.

– Аманда Сунь, которая пыталась лишить тебя воздуха на терминале БАЛТРАНа в Море Изобилия, – напоминает Алексия. – Ну и кто сейчас ударился в романтику?

– Она потерпела поражение, – возражает Лукас. – А нас учили, что Суни отличаются скрупулезным подходом.

– Их совет директоров показался мне достаточно скрупулезным, – замечает Алексия. «Тайян» был первым из Драконов, кто засвидетельствовал свое почтение новому Орлу в Гнезде Меридиана. Там Алексия, нарушив этикет, нанесла обиду леди Сунь – она знала, что за это придется расплатиться. – Думаю, старая леди уже придумала дюжину способов меня убить.

– Леди Сунь – достойный противник, – говорит Лукас. – Молись, чтобы пережить ее. И даже тогда будь осторожна. Суни играют с дальним прицелом.

Алексия ерзает на сиденье, воображая ножи, иглы и насекомых-убийц, которые их окружают.

– На что похож открытый вакуум?

Противоположность клаустрофобных ночных кошмаров Алексии, в которых ее запихивают в каменную трубу, такую узкую, что она не может пошевелить ни руками, ни пальцами; сны о том, как она внезапно просыпается обнаженной на поверхности и воздух с беззвучным криком покидает легкие, а между ее кожей и краем видимой Вселенной нет ничего.

– Он ужасен. И прекрасен. Крик жизни, устремленный в ничто. Каждая клетка подвергается безжалостным испытаниям. Лукасинью – лунный бегун. Я не понимал, зачем кому-то может понадобиться такое безумство. Теперь понимаю. В подобные моменты живешь на всю катушку. Ты бывала на поверхности? Надо. Каждого ребенка в десять-одиннадцать лет обучают пользоваться скафандром, ходить по поверхности и смотреть на Землю. Это мудрый обычай.

Подъемник останавливается возле внутреннего шлюза. Лукас дожидается, пока Нельсон Медейрос соберет эскорт.

– Начинаем шоу, – говорит Орел Луны, когда включается механизм шлюза. – Золотой Трон намерен произвести впечатление. Мы сделаем то же самое.

– Я не понимаю, – говорит Алексия.

Дверь открывается.

Алексия, не сдержавшись, изумленно ахает.

Купол представляет собой полусферу шириной в километр, вырубленную из лавового пузыря, лопнувшего четыре миллиарда лет назад во время извержений, затопивших море Спокойствия, но у Алексии захватывает дух не от него, а от дерева. Оно заполняет купол многочисленными ярусами толстых и тонких веток, веточек, листьев. Главный ствол, расположенный в полукилометре от входа, шире и выше Океанской башни. Алексия поднимает взгляд на крону. Каждая ветка могла бы стать стволом другого дерева, каждый прутик – веткой. Листья у этого исполина – размером с ее торс. Ослепительно яркие блики света пляшут в листве; купол оснащен зеркальной магией АКА; панели поворачиваются, находят свет и передают его от зеркала к зеркалу и к новому зеркалу, питая Великое Древо Тве. Листья находятся в постоянном мягком движении и касаются друг друга, заполняя купол безбрежным шелестом. С вершины падает лист – летит сквозь ветви, задевая их: то застревает, то поворачивается, медленно кувыркается, как пловец в воде. Из теней спешит бот. Осторожно ступая по паутине оросительных каналов, прорезанных в полированном каменном полу, он ловит лист, прежде чем тот коснется поверхности. На полу купола множество ботов-уборщиков мечутся туда-сюда. Каналы надо содержать в чистоте: углерод должен быть переработан.

Алексия пытается вычислить массу углерода и воды в данной экосистеме. Хватило бы на город – тысячи жизней воплощены в древесине и листве. Тоннаж вложенного витального материала говорит о могуществе Асамоа. Они хранят жизнь в сердце мертвой Луны.

Котоко ждет в глубоком сумраке листьев, выстроившись по обе стороны низких широких ступеней. Мужчины и женщины в ярких кенте [7], одна рука закрыта, другая – обнажена. Над каждым покрытым плечом парит фамильяр, каждая обнаженная рука сжимает посох, увенчанный изображением абусуа: вороны, леопарды, собаки, стервятники – все восемь духовных созданий, символизирующих материнские линии. Манинью называет Алексии имена и должности. Социальная и политическая структура АКА приводит ее в замешательство. Наверное, так происходит с любым, кто не Асамоа.

Там, где два крыла встречаются, сидит Лусика Асамоа, омахене АКА. Золотой Трон – простой табурет в виде буквы «пи», вырезанный из бледной древесины самого` Великого Древа; он ценнее любого золота. Прическа омахене представляет собой скульптуру – архитектурное сооружение! – из прутьев, перьев и лакированных палочек, увешанных блестящими черными безделицами, похожими на миниатюрные бумажные фонарики. Из тени за Золотым Троном появляются животные: попугай с ярким оперением, карликовый енот, медлительный паук размером с ладонь Алексии. Темное облако на миг материализуется позади головы Лусики Асамоа и исчезает как дым. Рой. Алексия вспоминает прикосновение насекомого-убийцы, созданного Асамоа; вспоминает, как нечто ядовитое ползло по ее коже, а она едва осмеливалась дышать. Она-то считала себя умной, сообразительной и неотразимой, когда обманом пробралась в люкс Лукаса Корты в отеле на пляже Копакабана.

Тогда она ничего не знала.

Каждое из этих животных наделено особым чувством, позволяющим наблюдать за происходящим вокруг, а еще они умеют убивать, проворно и сноровисто.

Енот лижет себе зад.

– Яа Доку Нана, – говорит Лукас Корта. Официальное обращение к омахене.

– Bem-vindo ao Twé,[8] Лукас Корта, – отвечает Лусика Асамоа.

У Алексии перехватывает дыхание при звуках португальского.

– Лукасинью, – говорит Лукас.

– В безопасности. Стабилизирован. Мы поговорим, Лукас. Советники. – Котоко кивают и берутся за посохи. От проникающего сквозь листья света их узорчатые одежды покрываются пятнами. Нельсон Медейрос уводит из зала эскольт. Как и было оговорено, Алексия остается.

Лусика Асамоа холодно смотрит на нее.

– Моя Железная Рука останется со мной, – говорит Лукас Корта.

– Лукасинью в безопасности и стабилизирован, – повторяет Лусика Асамоа. – Но он пробыл без кислорода десять минут. Мозг поврежден.

Рука Лукаса сжимает набалдашник трости.

– Расскажи мне, Лусика.

– Повреждения ужасные, Лукас.

Лукас Корта заметно пригибается: суставы и мышцы слабеют от потрясения. Алексия берет его за руку. Он ее не отталкивает.

– Отведи меня к нему. Пожалуйста.

– Конечно.

Лусика благословляющим жестом кладет Лукасу руку на плечо. Свита животных следует за ней. Паук едет на замысловатом украшении в волосах. В помещение ведут двери, которые Алексия не заметила и даже не подозревала об их существовании. В коридоре ждут работники АКА: они снимают головной убор омахене и куда-то его уносят. Паук перепрыгивает на плечо Лусики Асамоа. Алексия вздрагивает.

Они идут по опустевшим коридорам.

– Сестринство сделало все возможное, но их обитель – не медицинский центр, – говорит Лусика. – Спасательная капсула была повреждена при побеге из Жуан-ди-Деуса.

Алексия слышит упрек в голосе Лусики: ты оставил сына беспомощным в крепости врага. Но ты сделала то же самое со своей дочерью, думает Алексия. Бросила ее среди врагов. Она помнит звонок, когда школьные охранники нашли Кайо в дренажной канаве. Она угрожала водителям, запугивала пешеходов, нарушала все правила дорожного движения, подкупала, вымогала, платила и спала на полу в приемном покое, пока не убедилась, что брат в безопасности. Она разорвала бы Луну надвое, чтобы добраться до него.

Орел, омахене, Драконы: в чем смысл власти, если ее нельзя использовать на благо близких?

– Я дам тебе немного времени, – говорит Лусика Асамоа у входа в медицинский центр. – Луна скоро будет здесь.

Алексия мнется у двери, но Лукас просит ее быть с ним. Он не может остаться наедине с Лукасинью, не смеет; боится, что дисциплина и нужда, которые связывают его воедино, могут ослабнуть, и он рассыплется на тысячу осколков. Затем она видит парнишку на кровати – лежащего в коконе медицинского света, окруженного ореолом механических рук.

Алексия видит густые черные волосы, полные губы, высокие и резко очерченные скулы, складки сомкнутых век, по-бразильски широкий нос и смуглую кожу. Он принц из сказки, пойманный в ловушку чар. Ее segundo primo.[9]

Лукас Корта стоит у кровати, глядя на неподвижное святое лицо. Гладит Лукасинью по щеке. У Алексии сжимается сердце. В этом прикосновении столько нежности и боли. Затем в памяти Алексии всплывает религиозный страх из детства, и образ Лукасинью объединяется с ним. Вопреки здравому смыслу, мнению родни и бюджету, тиу Рубенс и тиа Сабрина настояли на том, чтобы пожениться в старой иезуитской миссии – длинном и узком склепе со сводчатым потолком, населенном призраками и прочими ужасами. Главным ужасом было мумифицированное тело умершего пятьсот лет назад провинциала [10], хранившееся в стеклянной витрине под алтарем. Рубенс и Сабрина преклонили колени, помолились, принесли обеты, но девятилетняя Алексия не могла отвести взгляд от шатра из костей, обтянутых кожей.

Лукасинью Корта – жуть в стеклянном резервуаре.


– Что ты делаешь, анжинью?

Мадринья Элис выбирала комнату тщательно. Она задрапировала ее любимыми тканями Луны, с изображениями цветов и животных. Выложила пять копий любимого красного платья Луны, в котором та носилась, свободная и дикая, по садам Боа-Виста. Она расставила мебель так, чтобы создать укромные уголки, щели и тоннели, вроде тех, которые девочка с юных лет исследовала в Боа-Виста. Все создано для удовольствий, но Луна сидит на полу посреди комнаты, скрестив ноги, спиной к двери, одетая в то же розовое скаф-трико, что и во время побега из Жуан-ди-Деуса.

– Я работаю над своим лицом, мадринья.

У нее над головой парит сфера размером со сжатый кулак, наполовину черная, наполовину серебряная. Фамильяром Луны всегда было существо, которое носит ее имя, – зеленая, как молодой росток, бабочка сатурния луна.

На полу перед девочкой – поднос с красками для лица.

– Луна?

Она оборачивается. Мадринья Элис не в силах сдержать крик, ее рука тянется ко рту. Одна половина лица Луны – белый злобный череп.

– Сотри эту гадость, пока мама не увидела.

– Мама здесь?

Луна вскакивает.

– Она прибыла десять минут назад.

– Почему она не пришла ко мне?

– Ей нужно встретиться кое с кем, а потом она увидится с тобой.

– С тем, кто любит Лукасинью, – догадывается Луна.

– Твой тиу Лукас приехал, чтобы отвезти его в Меридиан.

– Я хочу к мамайн, – заявляет Луна. Половинчатый лик смерти нервирует мадринью Элис.

– Я тебя отведу, – говорит она. Эта женщина никогда не врет ребенку и не говорит свысока. – Но после того, как ты смоешь с лица краску и наденешь свое красивое красное платьице.

– Ни за что на свете. – Луна делает шаг вперед. мадринья Элис, вопреки опыту и долгу, невольно отступает. Она знала Луну раздражительной, дерзкой, угрюмой, истеричной. Но никогда не видела такой холодной решимости и титанового света в темной глазнице лица-черепа. Какое-то неведомое существо явилось из черных зеркал Солнечного пояса, из жара плавящейся «Пустельги».

– Анжинью.

– Отведи меня к мамайн!

– Отведу, если ты умоешься и оденешься красиво.

– Значит, я пойду сама, – заявляет Луна и выскакивает в коридор быстрее, чем мадринья Элис успевает развернуть свои старые кости и остановить ее.

Боги, до чего девочка стремительная. Элис догоняет ее у лифта. Платформа падает сквозь колыхание листвы агрария Айду; масса листьев кажется черной в розовом свете, стимулирующем рост. Команды техников АКА все еще отлаживают взломанные во время осады лунные бульдозеры и постепенно сдвигают насыпи из реголита с крыш трубоферм. Понадобятся месяцы, чтобы поврежденные экосистемы снова расцвели в полную силу. В этом же свете скаф-трико Луны почти флуоресцирует. Девочка уже вызвала моту: машина закрывается как бутон, пряча Луну и Элис, и снова открывается рядом с медцентром.

Бестиарий Лусики Асамоа предшествует ей: рой, птица с ярким оперением, хитрый паук размером с ладонь. Девочка в восторге аплодирует. Она никогда раньше не видела хранителей своей матери. Существо, незнакомое Луне – толстенькое, но проворное, с полосатым хвостом и ловкими лапами, – садится и смотрит на девочку. На лице у него что-то вроде полумаски. Луна присаживается, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Ух, а ты что такое?

– Енот. А вот кто ты? – спрашивает Лусика Асамоа. – Теперь ты Леди Луна?

Животные послушно остаются у дверей реанимации.

Луна сперва видит руки. Руки в полумраке. Изящные многосуставчатые руки медицинских ботов, чьи длинные пальцы погружены в собственные руки Лукасинью и его горло. Сенсорные манипуляторы распростерлись над его головой, будто благословляя. Рука дяди кажется темной в медицинском свете; ладонь легко касается груди Лукасинью, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию.

– Уведи ее отсюда, – говорит Лукас, не глядя.

– Лукас… – начинает Лусика.

Дядя поворачивается к Луне.

– Он отдал свой последний воздух тебе, – говорит Лукас. – Ради тебя.

Луна чувствует под маской ярости слезы. Не здесь, не перед ним. Из-за него она никогда не расплачется.

– Не смей так разговаривать с моей дочерью! – взрывается Лусика Асамоа, и Луна чувствует руку на плече: мадринья Элис разворачивает ее и уводит в коридор. Дверь закрывается, отсекая крики; девочка такое слышала, когда пряталась в служебных туннелях Боа-Виста, известных лишь ей, – когда ее майн и пайн ругались, думая, что их слышат только машины.

– Все в порядке, корасан, – говорит мадринья Элис. Она прижимает Луну к себе и гладит по волосам.

– Ничего не в порядке, – шипит Луна в живот мадриньи. Каждая мышца в ее челюсти и горле напряжена. Лицо горит от унижения. В ушах раздается тонкий свист: так бывает, когда приказываешь себе не плакать. Любопытный енот подбирается ближе. Луна поворачивает к нему белую половину лица и оскаливает зубы. Зверек отскакивает, расстроенный.

– Не сотру, – заявляет Луна зверьку с «маской» на мордочке. – Пока все не будет в порядке. Это теперь мое лицо.

Она садится на корточки и протягивает руку к подозрительному существу. Енот склоняет голову набок. Луна щелкает пальцами, подзывает, цокает языком – Элис говорила ей, что так приманивают хорьков. Енот крадется, но замирает на границе досягаемости.

– Ну, иди сюда, – говорит девочка и делает полшага вперед. Енот сперва шарахается, а потом начинает обнюхивать ее пальцы. – Прости, что напугала тебя.

Две маски обращаются друг к другу.

Помещение заливает розовый свет; подняв глаза, он видит машины, которые сметают с крыши остатки лунной пыли.

Лусика Асамоа приносит два мартини из скромного бара. Апартаменты в двух шагах от медицинского центра, но целый мир отделяет их от тихих шипящих машин, чьи движения осторожны, полны нежности и изящества. Лусика Асамоа сбросила обличье омахене, но могущество Золотого Трона по-прежнему окружает ее, как аромат духов. Лукас молча берет предложенный бокал.

– Извинись, – говорит Лусика.

– Я не должен был так разговаривать с Луной.

– Она несла его три километра до Боа-Виста.

– Прости.

– Ей это скажи.

– Скажу.

Лукас пробует мартини. Хороший мартини должен быть таким, как поверхность Луны: холодным, сухим, бескомпромиссным, опасным. Строгим и красивым.

– Вылечи его, – говорит Лукас Корта.

– Мы не можем.

– Помоги ему.

– Лукас, повреждения катастрофические. Мы восстановили его вегетативную нервную систему и крупную моторику, но ему придется научиться ходить, говорить и есть самому. Все, кем он был, исчезло. Он опять ребенок – младенец. Чтобы стать Лукасинью Кортой, ему придется всему учиться заново. И мы не знаем, как это сделать.

Рука Лукаса дрожит. Он ставит почти нетронутый бокал на стол.

– Вы АКА. Вы ломаете ДНК и заставляете ее подчиняться вам. Вы черпаете жизнь из сердца Луны.

– То, что ему нужно, превосходит наши возможности, превосходит чьи бы то ни было возможности. На этой стороне Луны.

– Университет может что-то предложить?

Сила прочнее всего стоит на трех ногах, как учила Адриана Корта своих детей. Корпорация по развитию Луны и Пять Драконов были двумя опорами лунного порядка; однако существовала третья, самая старая и едва различимая, о которой постоянно забывали. Университет Невидимой стороны. Пока роботы Роберта Маккензи просеивали и плавили реголит в Океане Бурь, ища редкоземельные элементы, на другой стороне Луны машины консорциума университетов, от Калтеха до Шанхая, плели ленты из полимеров с диполями через кратер Дедала. Пока директора «Тайяна» бежали из Китая, чтобы присоединиться к своим роботам, добывающим лед и ископаемый кометный углерод в Бассейне Южного полюса, на другой стороне Луны Калтех и Массачусетский Технологический копали туннели и обиталища для постоянного исследовательского поселения, свободного от вмешательства земных государств и идеологов. Пока маглев-пути ВТО охватывали полюса и тянулись на обратную сторону, новый университет заключил контракт на строительство и запуск с Воронцовыми, связанный с миссиями в глубоком космосе, и одновременно выстроил и запустил судебный процесс против той же ВТО, чьи стремительные поезда мешали обсерватории в кратере Дедала заниматься наблюдениями. Был основан Суд Клавия, а вместе с ним – юридический факультет университета.

Двое рабочих из Аккры создали AKA и воздвигли империю света, жизни и воды: на другой стороне Луны построили защищенные лаборатории патогенов, разместив их глубоко под кратером Пуанкаре, за чередой шлюзов и герметичных дверей. Адриана Корта смотрела, как уменьшается оставшаяся позади Бразилия на экранах орбитального транспортника; на другой стороне Луны кабели «лунной петли» посылали капсулы в хранилища под Морем Восточным, чтобы сберечь генетические богатства Земли, в безопасности и вдали от разрушенной биосферы планеты.

У него никогда не было официального названия. Университет Невидимой стороны – прозвище, хотя оно, как все лучшие клички, точное. Его туннели и трамвайные пути, гиперлупы и фуникулеры покрывают пятьдесят процентов обратной стороны Луны. По одним меркам, это самый большой город в двух мирах, по другим – мать всех пригородов. Он раскинулся по всей Луне через свои коллоквиумы, учебные группы и микроколледжи, но его сердце, дом, не видит Землю, потому что перед ним раскинулась Вселенная. Это передовой научно-исследовательский центр двух миров, яростно защищающий свои богатства и независимость. Это третья сила, скрытый клинок. Орел и Драконы давно научились не испытывать терпение Университета.

– Есть новые разработки в области 3D-печати белковых чипов, – говорит Лусика. – Искусственные нейроны, программируемые наноматериалы.

– Они могут восстановить поврежденное?

– Могут, но им понадобится доступ к его воспоминаниям.

– Но ты сказала, что повреждения…

– Их восстановят, опираясь на внешние источники. Его фамильяр, сетевой след и еще люди: друзья, семья.

Лукас Корта смотрит через открытую щель окна на окрашенную в розовый буйную растительность трубофермы Йебоа. Он чувствует влажное тепло всей кожей. Земля была такой плотной и влажной, за каждый вдох приходилось воевать с жарой и силой тяжести. Он пробует на вкус плодородие, силу листьев и жизни. Жуан-ди-Деус и Боа-Виста лежат под Mare Fecunditatis, Морем Изобилия. То место лучше подошло бы для Тве. Моря Изобилия, Спокойствия, Ясности, Нектаров, Паров, Дождей. Моря лжи, селенологической и эмоциональной. Море Холода, море Кризисов, океан Бурь – моря истины.

Лукас Корта ясно видит опасность. Узнает ли он сына, который вернется с обратной стороны? Что Лукасинью будет знать о нем?

– Я хотел взять его с собой в Меридиан, – говорит Лукас.

– Это недопустимо.

– Это для них. Ты ведь понимаешь? Все, что я сделал, – для них. Я хочу, чтобы мы все вернулись.

– Я понимаю, Лукас.

– Неужели? Отведи меня к нему, мне надо снова его увидеть.

– Конечно.

На третьей ложке подтаявшего льда Луна решает, что гранита [11] из матча, кардамона и клубники – не такая хорошая идея, как ей представлялось.

– Матча, кардамон и клубника, – говорит хозяин кафе «Квае», стараясь не таращиться на лицо девочки – на лик Леди Луны.

– Матча, кардамон и клубника.

Матча, кардамон и клубника не сочетаются, но экспериментаторша не собирается это демонстрировать хозяину и старательно уплетает ложку за ложкой, стремясь достичь дна. На двухсантиметровой отметке она замечает, что в кафе никого не осталось, кроме хозяина и мадриньи Элис.

Еще две ложки – вот и хозяин исчез.

В кафе «Квае» врывается рой насекомых и делает круг под низким потолком, словно дым, а потом сливается в жужжащий шар, повисший над автоматом по продаже воды. Потом влетает попугай и садится на край прилавка, следом появляется енот с ловкими лапами, и наконец ее мать с пауком-ананси на плече.

– Ну как, вкусно? – Лусика Асамоа смотрит на бокал с гранитой и талую воду в верхушке перевернутого конуса, куда ложечкой не дотянуться.

– Хочешь попробовать? – Луна погружает ложечку в розовую жидкость.

Лусика пробует растаявший лед.

– Я чувствую клубнику, кардамон… это матча?

– Тебе нравится?

– Честно?

– Честно.

– По отдельности было бы вкусно…

– Но вместе – нет.

Лусика Асамоа бросает взгляд на мадринью Элис, и та уходит.

– Можно потрогать твоего паука? – спрашивает Луна. – Он трикстер, как Ананси?

– Она не трикстер, но у нее есть суперсила. Луна, Лукасинью пострадал сильнее, чем мы думали.

– Но он ведь будет жить?

– Будет. Но он все потерял. Не может ходить, есть и говорить. Анжинью, если бы он тебя увидел, не узнал бы. Мы не в силах помочь ему здесь. Он должен покинуть Тве.

– И куда он поедет?

– На обратную сторону.

Девочка слышала о другой стороне Луны, где никогда не восходит Земля и в небе только множество звезд, но все это так же далеко от каменных морей, горных хребтов и кратерных полей ее родной стороны, как верхушка лунного пирога от его донышка. Она знает, что мир круглый и железные дороги ВТО огибают его, уходя туда-сюда, но он ощущается не таким, а плоским как диск. И если кто-то собрался на другую сторону, ему придется совершить волшебное путешествие сквозь Луну, а толщины в ней – миллионы метров или, может, миллиметров. Противоположные стороны одного и того же, но более далекие, чем голубая Земля.

– На обратной стороне его вылечат?

– Они попытаются. Они ничего не могут обещать.

Луна отодвигает бокал с гранитой и кладет руки ладонями на стол.

– Я отправлюсь с ним.

– Луна.

– Он вел меня со станции Лаббок к Боа-Виста. За нами гнались боты и Маккензи, мы заблудились на стекле, у меня в скафандре появилась дырка, и он отдал мне свой воздух, и был со мной до конца. Я его не брошу.

– Анжинью.

– Это слово моего пайн, – говорит Луна. – Это слово Корта. Я не хотела ехать в Тве.

– Я не понимаю, любовь моя.

Луна наклоняется вперед.

– После вечеринки в Боа-Виста. После праздника в честь Лунной гонки, когда кто-то попытался убить пайн. Ты забрала меня в Тве. Я не хотела ехать. Боа-Виста – мой дом.

– Баа [12], там было небезопасно.

– Там дом.

– Баа, Боа-Виста больше нет. Ты же знаешь. Ты видела.

– Боа-Виста – мой дом, а Рафа Корта – мой пайн. У меня клинки тиу Карлиньоса. Ты Асамоа, но я Корта.

Все животные наблюдают за ней. Даже рой, зависший на краю поля зрения и, кажется, принявший форму глаза.

– Луна…

Девочка устремляет на свою мать взгляд, полный льда и стали.

– Я Корта?

– Да, верно.

– Я истинная наследница «Корта Элиу», – объявляет Луна.

– Луна, не говори так.

– Но это правда. Вот почему я ношу это лицо. Это мое лицо Корта. Вот почему мне надо отправиться с Лукасинью. Я должна о нем позаботиться. Я должна позаботиться о семействе Корта. Я должна отправиться на обратную сторону.

Лусика Асамоа вздыхает и отводит взгляд; охранники-животные вторят ей.

– Ну, ладно, иди с ним. Правда, есть одно «но».

– Какое?

– Элис отправится с тобой, – говорит Лусика.

– Договорились, – отвечает Луна.

Она этого ждала: омахене не сдается. Омахене ведет переговоры.

Рой плавно струится к двери. Птица взлетает, енот потягивается и легким шагом уходит прочь. Паук-трикстер продолжает цепляться за плечо Лусики Асамоа. Она улыбается.

– Ты Корта, но ты всегда будешь Асамоа, – говорит Лусика. – Золотой Трон присмотрит за тобой.


«Гроб» будут транспортировать по железной дороге. Компания уезжающих и провожающих собирается на специальной платформе станции Тве. Алексия насчитывает двадцать человек: Орел и его эскольты; омахене со свитой из «черных звезд» и животных; Луна Корта, бережно несущая деревянный ящик, и ее мадринья; и парнишка в капсуле жизнеобеспечения. Университетская автомотриса выезжает из туннеля, пересекает стрелки и останавливается за перегородкой из бронированного стекла со шлюзами. Те сцепляются и открываются.

На платформу выходит высокая женщина средних лет со светло-карамельной кожей и вьющимися волосами, собранными на затылке и уложенными под стильной федорой. Фамильяр Алексии сообщает ей каждую деталь: строгий костюм – от «Цукерман и Краус»; карманы с полосатой отделкой, пуговицы большого размера, плечи широкие, талия узкая. Ее сумка – цилиндрическая модель 1949 года от «Джозеф», туфли – «оксфорды» на трехсантиметровых каблуках, со шнурками-ленточками. Помада – убийственно-красная, швы на чулках настоящие. Фамильяр представляет собой пересекающиеся круги, белый и голубой: Земля, восходящая за Луной, – перспектива, которая открывается лишь с обратной стороны. Манинью не упускает ни одной детали, за исключением того, кто она такая.

– Я Дакота Каур Маккензи, гази из Университета Невидимой стороны, факультет биокибернетики, школа нейротехнологии.

Слышно, как среди эскольт Лукаса Корты и «черных звезд» АКА кто-то тихонько ахает и меняет позу. Вот и ответ на один из вопросов Алексии. Она – Маккензи.

– Доктор Маккензи, – говорит Лукас Корта. Алексия Корта бросает на него взгляд. Она расслышала в голосе босса враждебность. От гази это тоже не ускользнуло.

– Какие-то проблемы, сеньор Корта?

– Я бы предпочел…

– Кого-то другого? – говорит женщина. Чем бы ни был на самом деле пост, именуемый «гази», он наделяет эту Маккензи достаточной харизмой и авторитетом, чтобы все прочие на платформе почувствовали себя неловко. Железная Рука, Орел Луны, даже омахене: они словно дети, которые придумали себе титулы, играя в супергероев.

– Да, – говорит Лукас.

– Вам известно, что каждый гази связан обетами, – говорит женщина. – Независимость, беспристрастность, преданность делу, дисциплина.

– Мне это известно, доктор Маккензи.

– Сомневаетесь в моей верности, сеньор Корта?

Эскольты и «черные звезды» напрягаются. Руки тянутся к скрытым кобурам. Животные Лусики Асамоа беспокоятся.

«Манинью, расскажи мне все про гази», – беззвучно бормочет Алексия своему фамильяру.

«Гази – ученые-рыцари Университета Невидимой стороны, – шепчет Манинью на ухо Алексии. – Каждый из них прикреплен к определенному факультету в качестве его агента и уполномочен совершать любые действия, которые сочтет необходимыми для защиты независимости и неприкосновенности данного факультета. Доктор Маккензи вполне способна убить всех присутствующих людей и животных».

«В этом костюме?» – спрашивает Алексия субвокально.

«Костюм легко снимается, – говорит Манинью. – И она может читать, что ты мне говоришь, по микродвижениям твоих челюстных мышц».

– Вы же понимаете, что он мой сын, – говорит Лукас Корта.

– Мы воспользуемся ради его блага нашими лучшими исследованиями и навыками, – отвечает Дакота Каур Маккензи. – Не сомневайтесь в этом, Лукас.

Манинью заполняет линзу Алексии статьями про университетских гази – ниндзя-преподавателей с лицензией на убийство, интеллектуальных супергероев, – но ее больше интересуют эмоции Лукаса Корты, проглядывающие сквозь его крепостные стены. Он похоронил эти эмоции глубоко и защитил надежно, как лунные города, но дюжина подсказок сообщают Алексии о недоверии, беспомощности, надежде, застарелом гневе. Он у этой Маккензи в руках.

– Сделайте его снова целым. Верните его мне.

– Обязательно, Лукас.

Напряжение спадает, руки отдаляются от клинков, звучат облегченные вздохи. Енот садится и начинает умываться, птица чистит перышки.

– Спасибо.

«Черные звезды» Лусики Асамоа затаскивают капсулу в автомотрису.

– Я тоже еду, – говорит Луна Корта и протискивается мимо гази. Лусика Асамоа, потеряв самообладание, бросается вперед и подхватывает дочь на руки.

– Ах, Луна, Луна, Луна… – говорит она, зарываясь лицом в волосы девочки. – Веди себя хорошо, будь осторожна, поняла? И ты будешь связываться со мной каждый день, так? – Повернувшись к мадринье Элис, она прибавляет: – Мне нужны ежедневные отчеты.

Мадринья кивает и заводит Луну в автомотрису.

– Кто-нибудь еще? – спрашивает гази.

Шлюз закрывается, автомотриса отстыковывается и в мгновение ока исчезает в туннеле.

Алексия обнаруживает, что к ней вернулась способность дышать.

– То, что ты сделала со своим лицом… – говорит гази. Автомотриса разгоняется до крейсерской скорости. Размытое пятно света летит навстречу: регулярный рейс из Жуан-ди-Деуса. Никаких скачков давления, шума, вибрации: автомотриса едет по маглев-путям в абсолютном вакууме. Мадринья Элис уже спит в носовом отсеке, рядом с Лукасинью. – Мне это нравится.

Луна фыркает. Мадринья Элис всхрапывает, просыпается и тут же снова проваливается в сон.

– Что в твоем ящике? – спрашивает Дакота.

Сундучок с клинками семейства Корта лежит на мягком сиденье между гази и девочкой.

– Ты не обязана пытаться разговорить меня, – говорит Луна. – Я могу сама себя развлечь.

– Мне просто интересно – вот и все, – отвечает Дакота. – Видишь ли, в обществе, которое не придает вещам никакого значения, ты решила взять это с собой.

– Ты правда хочешь узнать, что внутри?

– Хочу.

Луна открывает ящичек и наблюдает за реакцией. На лице Дакоты не вздрагивает ни один мускул.

– Теперь ты впечатлила меня дважды, Луна Корта.

– Это боевые ножи моей семьи, – говорит Луна.

– Они превосходны, – отвечает Дакота Маккензи. – Метеоритное железо.

– Да! – Луна сердится, что гази опередила ее рассказ. – Его добыли глубоко под кратером Лангрен. Сестринство Владык Сего Часа берегло клинки, пока не появится Корта – смелый, великодушный, лишенный алчности и трусости, который сразится за семью и отважно ее защитит. Это была я.

– В самом деле, – говорит Дакота Маккензи. – Могу я попробовать?

– Нет, – отрезает Луна. Пыл и сила ее голоса вынуждают Дакоту отпрянуть. – Ни один Маккензи не коснется их снова.

– Ты произнесла «снова», и у меня возник вопрос.

– Последний Маккензи, который к ним прикоснулся, убил моего тиу. Это означает «дядя».

– Я говорю по-португальски.

Луна переключается на наречие сантиньюс.

– Твой кузен Денни Маккензи украл их и убил моего дядю Карлиньоса. А потом вы все украли у нас Жуан-ди-Деус.

Дакота Маккензи отвечает на португальском, с безупречным акцентом Жуан-ди-Деуса:

– Я никак не связана с Денни Маккензи.

Луна шипит.

– Я гази из Университета Невидимой стороны.

Девочка откидывается на спинку сиденья. Мимо проносится какой-то поезд.

– И что такое «гази»?

– Давным-давно Университет Невидимой стороны понял, что политические фракции всегда будут рвать его на части.

– Я уже слишком взрослая для сказок на ночь.

– Думаешь?

– Да. И я все знаю про политические фракции.

– Драконы, старая Корпорация по развитию Луны и новая Уполномоченная лунная администрация, земные государства – все хотят контролировать нас, но, что еще важнее, плоды нашей деятельности. Мы разработали устройства и технологии, которые стоят миллиарды. У Университета три главных источника финансирования: студенческие взносы, лицензии на изобретения, поддержка частных спонсоров и консорциумов.

– А я знаю про консорциумы, – говорит Луна. – Ты не ответила на мой вопрос.

Дакота улыбается, довольная:

– Гази – тот, кто защищает Университет Невидимой стороны от тех, кто хочет его уничтожить, захватить контроль, исказить его суть или украсть секреты. Поначалу мы пользовались услугами наемников или привозили охранников с Земли, но качество их работы оставляло желать лучшего, а лояльность вызывала подозрения.

– Всегда лучше иметь дело с преданными людьми, – замечает Луна.

– Мы тоже так считаем. Существует девяносто девять гази, потому что нам нравится число. Мы представляем каждый из факультетов и кампусов. Все рождены на Луне. Служим десять лет, и на протяжении этого времени нам нельзя ни заключать договоры о партнерстве, ни заводить детей. Мы отрекаемся от наших семей и прошлого, даем торжественные клятвы Университету. Многие пытаются стать гази, но немногим это удается. Процесс отбора суров. У каждого из нас образование на уровне по меньшей мере докторской степени, у многих квалификация выше. Как защищать Университет, не принимая участия в его интеллектуальной жизни? Тогда мы были бы наемниками. Полицейскими.

– Полицейскими? – переспрашивает Луна.

– Это земной термин, – говорит Дакота. – Мы проходим суровую физическую подготовку. Каждый учится владеть определенной разновидностью оружия и боевому искусству, для которого оно не требуется. Физическая и оружейная подготовка длится столько же, сколько академическая учеба. Ваши защитники и рубаки хвастаются, что обучались в школе Семи Колоколов. Это хорошо, но любой гази умеет больше. Нас учат подмечать мельчайшие детали, осуществлять скрытые психологические манипуляции, исследовать, собирать информацию и проводить тайные операции. Мы изучаем все основные лунные языки – назубок, без помощи сети, – а также овладеваем психологическими и профессиональными навыками. Мы учимся программированию, хакерству, системной инженерии. На Луне или над ней нет ни одного транспортного средства, которым я не смогла бы управлять, включая эту автомотрису. Мы умеем создавать собственные наркотики, яды, галлюциногены. Нас учат соблазнять и поддаваться соблазну, использовать секс в качестве оружия против любого партнера, с любым гендером или без такового. Я могу прожить семь минут без кислорода. Во многих отношениях, Луна Корта, я пришла прямиком из ада.

На востоке лежат низкие столовые горы, отбрасывая длинные вечерние тени на виадук, по которому автомотриса взбирается на серую возвышенность.

– Можно взглянуть на твой нож? – спрашивает Луна.

– Конечно.

Дакота небрежным жестом расстегивает пиджак. Ножей у нее два, в быстро открывающихся ножнах.

– Хочешь попробовать? – спрашивает гази.

Девочка качает головой.

– Так было бы неправильно. Это твои клинки.

Дакота застегивает пиджак. Свет струится в узкие окна, когда автомотриса выходит из туннеля Тве на Первую Экваториальную.

– Тебе приходилось убивать?

– Ни разу. Большинство из нас никогда не участвуют в боевых действиях. В основном мы предотвращаем промышленный шпионаж – гораздо эффективнее разоблачить внедренных агентов и обратиться в суд на Луне или на Земле. Карманы у нас глубокие. Мы имеем право применять смертоносную силу, если сочтем это необходимым, но в основном просто пугаем людей.

– И часто это срабатывает?

– Я напугала твою мать. И твоего дядю.

Луна обдумывает услышанное.

– Да. Понимаю. И землян, и Железную Руку дяди.

– Но не Луну Корту.

– Я шла по стеклу с Лукасинью. Вот это было страшно.

– Не могу сказать, что испытывала подобное.

– И, по-моему, мой тиу испугался того, что ему пришлось отпустить Лукасинью с кем-то из Маккензи.

– Все гази отрекаются от старых семей, когда клянутся служить Университету.

– Тиу Лукас говорит, семья – это все. Если у тебя нет семьи, ты ничто.

– У меня есть семья, – возражает Дакота. – Огромная, замечательная семья, которая любит и заботится обо мне, и ради ее защиты я пойду на что угодно. Просто это другая семья. Мы все выбираем наши семьи.

Луна вспоминает, как сидела в кафе с матерью, животными и неудачной гранитой. Она сказала: «Я наследница „Корта Элиу“». Гази права – Луна выбрала свою семью.

Автомотриса спускается с возвышенности на темное дно Моря Изобилия – в самое сердце владений Корта. Первая Экваториальная пересекает солнечную полосу: белые пути на фоне черноты, которая темнее базальта на морском дне. Луна успевает заметить вдалеке высокие сигнальные мостики комбайнов, добывающих гелий-3, которые возвращаются на станции техобслуживания, «рога» установки БАЛТРАНа, башню терминала «лунной петли», расположенного в Море Изобилия. Вот они миновали – быстро! – армию служебных машин, занятых восстановлением Боа-Виста. Тарелки и солнечные батареи, доки и шлюзы, иные постройки Жуан-ди-Деуса на поверхности мелькнули и исчезли. Теперь Луна Корта оказалась там, где никогда не была, оставила позади вехи своей жизни, едет на восток от Моря Изобилия, огибая плечо Луны, чтобы попасть на другую сторону.

Глава четвертая

– Остановись, – приказывает она машине. – Ох, останови, останови, пожалуйста.

Машина паркуется на обочине, вплотную к деревянным перилам.

– Ну, что еще? – спрашивает Мелинда, ее ассистентка.

Мелинда была угрюмой компаньонкой на пути из города: мчащимся облакам и легкому дождю, который то и дело сменялся внезапными проблесками солнца, деревьям и шоссе она предпочитала свою линзу и сетевую вселенную других людей. Ее задача – привезти лунную женщину домой, обустроить, вернуть.

– Смотрите.

В тенистых зарослях виднеются лоси: две самки и детеныш, моргая, опасливо выходят на свет. Они пересекают луг, направляясь к дороге: детеныш держится рядом с матерью. Остальное стадо едва угадывается под сенью леса, где подрагивает что-то темное. Разведывательный отряд пробирается через пролом в заборе и останавливается на грунтовой дороге, подняв головы и раздувая ноздри.

Она приказывает опустить окно. Прямой нефильтрованный солнечный свет обжигает руку, когда она кладет ее на дверь. Она чувствует запах. Она чувствует запахи давно высохшего навоза и едва подсохшей земли, обоняет недавний дождь, смóлы, листья, реку, свет, воздух долины.

– Поосторожнее с солнцем, – говорит Мелинда. – Да, я знаю, такой климат, но вы обгораете очень уж легко.

– Эй, – шепчет она. Лоси резко поднимают головы. – Привет, ребята…

Лосиха-мать встает между машиной и детенышем. Позади нее малыш и вторая самка уходят с проселочной дороги вдоль канавы, в заросли. Мать ждет, а потом, убедившись, что машина и пассажирки не представляют угрозы, рысью убегает к деревьям.

– Каждый год в это время они спускаются с горы. Чувствуют, что там, наверху, начинается осень. Иногда они проходят мимо дома; такие ручные, что можно оставить яблоки на перилах крыльца, и они их съедят, пока ты будешь сидеть в кресле и наблюдать.

Она поднимает оконное стекло. Автомобиль трогается с места. Дорога – череда внезапных поворотов под прямым углом, очерчивающих границы старых полей и ферм. Ферм давно нет, лес год за годом отвоевывает их территории. В грунтовой дороге появляются колеи, а потом она превращается в полосу зелени. За новым поворотом – проседающий деревянный мост, и подвеска автомобиля стучит достаточно громко, чтобы Мелинда отвлеклась от соцсетей, а потом они проезжают через рощу близко растущих деревьев, которую все дети называют Городом Призраков. На ветвях ветшает дюжина разновидностей духовных исканий: сломанные обручи ловцов сновидений, обрывки старых молитвенных флагов из горных буддистских храмов, потрепанный ветроуказатель в виде рыбы. Она слышит глухой стук бамбуковых ветряных колокольчиков. На ветках мало иголок. Неторопливая засуха не дает деревьям передышки. Машина в последний раз поворачивает под прямым углом – и появляется дом, притаившийся среди хозяйственных построек и сараев на широком основании, с видом на долину и перевалы высоко в горах.

А вот и собаки. Одну она не знает: псина выбегает навстречу машине, захлебываясь возбужденным лаем. Старый Ханаан ковыляет на негнущихся лапах, запрокинув голову, тявкает. И дом, ее дом, будто прячется, робея, за своими верандами, пристройками и насупленной крышей. Дождемер на фронтоне с дымовой трубой; самая высокая отметка – в верхней части окна ее бывшей спальни. Мох и расколотая серая черепица. Флюгер в форме касатки.

По пути от трассы 101 она в глубине души надеялась на знамена, желтые ленты и родных, которые выйдут навстречу рука об руку. Собаки сопровождают машину мимо качелей, откуда открывается лучший вид в двух мирах: от верхней части долины до горных пиков. Здесь они качались с Кесси, а лоси осторожно пробирались к реке, и вечерний свет озарял снега. Снега больше нет. Его уже много лет нет. Машина подъезжает к крыльцу, и она вздрагивает от взрывов. Клубы дыма, резкие звуки. Уи-и-и, тыдыщ. Фейерверк: эпическая встреча.

Кажется, кто-то выбегает из-за угла веранды – человек, запустивший фейерверки, – а потом двери распахиваются, и вот они все: Кесси и ее дочери, Оушен и Уивир. Скайлер едет из Джакарты. Мамы не видно. Они спешат вниз по ступенькам, окружают машину, машут; к звукам их голосов примешивается возбужденный лай собак.

Двери автомобиля открываются. Мелинда вытаскивает инвалидное кресло из багажного отделения и раскладывает его. Дюжина рук соревнуется за ручки, чтобы провезти ее в кресле по пандусу. Она когда-то сама заказала этот пандус для мамы.

– Оно электрическое! – кричит она, но они лишь галдят громче и катят ее вверх, на веранду. Пахнет горячей древесиной, старым пачули, травкой и чесноком. Все кричат, машут руками и спрашивают, нужно ли ей что-нибудь; все говорят или пытаются ей что-то показать.

Даже Мелинда улыбается.

– Эй, эй! – Она вскидывает руки. – Жезл оратора не у вас. Он у меня! Я вернулась с Луны!


Марине и в голову не приходило, что блаженство может ее убить. Неловкий шаг в условиях суровой гравитации, увеличение сердца, разрыв сосуда, какая-нибудь земная болезнь, превращающая легкие в слизь, – все это могло бы стать ее концом – но не чистейший экстаз от чашки кофе.

– Два года, – шепчет она. – Два года.

Первый глоток – меч архангела, пронзающий язык, обоняние и слюнные железы, чувство места, времени и гармонии. Второй глоток – обломанный обсидиановый стилет Сатаны. Кислота, горечь, кофеиновый удар под дых, дрожь по телу и смутная тень паранойи.

– Боже, как я по тебе скучала.

– Что вы там пили?

Марина и Оушен сидят на северной веранде, с той стороны дома, откуда открывается вид на горы. Ультразвуковой отпугиватель гонит прочь кусачих насекомых.

– Чай, – говорит Марина. – Мятный чай.

– Иисусе.

Марина ожидала увидеть дом, который станет больше и лучше, который отремонтируют и обновят; она ожидала увидеть какие-то свидетельства того, что деньги, присланные с Луны, потратили с пользой. Мох стал гуще, водосточные желоба окончательно забились, оконные ставни расшатались, крыша провисает ниже, чем в ее последних воспоминаниях. И сеть по-прежнему работает кое-как. Когда Оушен и Уивир повезли ее на экскурсию в инвалидном кресле, она ощутила горькую обиду. Дом вступил в ту фазу существования любого жилища, когда оно становится памятником самому себе. А потом Оушен открыла дверь в мамину комнату – и Марина поняла, куда ушли деньги.

Кровать с системой жизнеобеспечения, медицинские мониторы и терапевтические машины, тощий бот, грохочущий по отполированным ступнями доскам пола, – все было лунного качества.

– Вы не могли бы… – Оушен уловила намек, но десятилетняя Уивир не понимала взрослых тонкостей. – Уивир, ты не могла бы оставить нас на минутку?

Марина, маневрируя, заехала в кресле в узкое пространство между кроватью и стеной. По другую сторону кровати стояла инвалидная коляска матери. Подлокотники и сиденья серебрились от пыли. Насосы системы жизнеобеспечения ритмично двигались, трубки изгибались.

– Мама.

Марина подумала, что мать спит, повернувшись на правый бок, но изголовье кровати приподнялось. Ее мама перевернулась на спину и одним глазом посмотрела на Марину.

– Малышка Май.

Марина надеялась, что переросла детское прозвище.

– Мама…

– Ты в моем кресле. Почему ты в моем кресле?

– Это мое кресло. Твое вон там.

– А-а. Да. Почему ты в моем кресле?

– Я вернулась, мама. Вернулась, чтобы остаться.

– Ты училась в университете…

– Я потом уехала. На Луну, мама.

Мама смеется надтреснутым смехом, исходящим откуда-то из расплавленных легких, и поднимает руку, словно желая отогнать нелепую идею как надоедливое насекомое. В этой кровати она выглядит крошечной, словно кукла, сделанная из кожи. Трубки хуже всего. Марина не в силах второй раз взглянуть на места, где они впиваются в ее тело. «Руки» медицинских машин увешаны флажками, вышитыми китайскими амулетами и пучками сухого шалфея для окуривания, седыми от пыли. Пачули и ладан, ароматы полудюжины баночек с эфирными маслами.

Марина берет ее за руку. Та легкая и сухая, как осиное гнездо. Ее мать улыбается.

– Но теперь я вернулась, мама. Я приехала, чтобы восстановить силы. Чтобы вернуться с Луны, нужно многое отдать. Я дошла до предела. Мне нельзя переусердствовать, нельзя напрягаться. Врачи говорят: я не должна вставать на ноги еще месяц. Но я говорю – к черту все, хочу обнять маму.

Марина мысленно отрепетировала движение по дороге домой, в машине. Она напрягается, смещает свой вес, чтобы максимально облегчить трюк. Убирает ноги с подножки, опирается на них. Собрать все силы, какие есть. Двигаться корпусом. Встать. И… Земля внезапным рывком тянет ее к себе. Руки дрожат, ноги подкашиваются. Она валится боком на кровать и ложится на спину рядом с матерью.

– Не очень хорошо вышло…

Она хватает ртом воздух. Собственный вес выдавливает его из легких. Марина с трудом переворачивается на бок. Что-то внутри нее рвется, смещается.

– Привет, мама.

– Привет, Май.

Мама улыбается. От ее зубов такой запах, словно она гниет изнутри.

– Кажется, я застряла.

Кесси заглядывает в комнату, чтобы проверить, как ее подопечные, и поднимает тревогу. Руки родных возвращают Марину в кресло.

– Кофе? – предлагает Кесси.

– О боже, нет, – говорит Марина. – Хватит одного. Я и так не буду спать целую неделю.

– Вина?

– У нас обычно пьют коктейли, – говорит Марина.

Кесси приносит бутылку, открывает. Пробка: ностальгический скрип и негромкий хлопок. Звенят бокалы, красное вино быстро льется под действием земной силы тяжести.

– Оканаган, – читает Марина надпись на этикетке. – Я и не знала, что так далеко на севере выращивают виноград.

Она смакует первый глоток, растягивает удовольствие, словно разматывая рулон превосходного шелка.

– Еще одна вещь, которой нет у нас, на Луне.

– А что у вас есть? – спрашивает Кесси. Долину заполняют тени. Последние лучи солнца озаряют горные вершины на западе.

– Твоя дочь об этом спросила. Мы пьем коктейли. Маме ведь не станет лучше, верно? – говорит Марина.

– Верно. Но хуже ей тоже не станет, пока мы в силах придерживаться протокола лечения. Цены на лекарства все время растут. Реагируют на состояние рынка.

– Мне следовало остаться на Луне.

– Нет, что ты…

Мусор на полу скрипит под чьими-то ногами. Оушен высовывается наружу, повиснув на дверном косяке.

– Марина, а можно расспросить тебя о Луне?

– Можешь расспрашивать о чем угодно. Не факт, что я отвечу на все вопросы.

Оушен ставит рядом с Мариной складной стул.

– Тебе больно? Ну, оттого, что ты снова здесь.

– Охре… – Марина резко умолкает. Оушен четырнадцать лет, она сама не чурается ругательств, но рядом ее мать. – Очень больно. Все болит, постоянно. Представь себе, что носишь на спине еще шесть девочек твоего веса, без передышки. Куда бы ни пошла. И сбросить этот груз не получится. Вот на что это похоже. Но потом мне станет лучше. Мои старые земные кости еще сильны. Мышцы привыкнут. У меня есть программа со всяким дерь… ну, с упражнениями. Физиотерапия. Наверное, с этим делом мне понадобится помощь.

– Я помогу. Марина, ты знаешь, что у тебя очень странный акцент?

– Серьезно?

– Ты говоришь похоже на нас, но через нос и со странными интонациями.

Марина колеблется.

– У нас есть общий язык: он называется глобо. Это упрощенная версия английского, но на нем говорят особым образом, чтобы машины не путались из-за акцентов. На Луне очень много акцентов и языков. Я говорю на английском, глобо и немного на португальском.

– Скажи что-нибудь по-португальски.

– Você cresceu desde a última vez que vi você,[13] – говорит Марина.

– Что это значит?

– Погугли.

Оушен надувает губы, но ее любопытство слишком сильно, чтобы из-за этого утихнуть.

– А там правда можно летать?

– Можно, если очень хочется. Крылья сожрут здоровенный кусок углеродного бюджета, но тем, кто их печатает, на самом деле больше ничего и не нужно.

– Если бы я умела летать, – наверное, не стала бы делать ничего другого. Я бы в любую погоду парила над горами.

– В том-то и загвоздка, – говорит Марина. – У тебя есть куда лететь, но ты не можешь летать. На Луне можно летать, но лететь некуда. От одного конца города к другому, вверх и вниз. Меридиан большой, но все равно, по сути, он – клетка. Небо там похоже на настоящее, но, если с ним столкнуться, сломаешь крылья.

Сумерки достигли горных вершин, и Марина внезапно понимает, что на крыльце ей холодно.

– Луна восходит, – говорит Кесси. – Если я достану телескоп, ты сможешь показать нам все места, где побывала.

– Оставь. Мне сейчас надо внутрь. Я замерзла, и день выдался долгий.

Она не может смотреть на Луну. Она не может видеть огни наверху и не думать об оставшихся там людях, ею брошенных. Луна – это глаз, который высматривает Марину и глядит укоризненно, с обидой, как бы она ни старалась спрятаться в самой глубокой долине национального парка «Олимпик». Ты сбежала, Марина Кальцаге.

– Я тебе помогу, – обещает Оушен.

Племянница катит Марину по скрипучим деревянным половицам в комнату. Она снова в своей старой комнате: глянцевый блеск медицинского вспомогательного аппарата плохо сочетается с выцветшими постерами, пыльным плюшем, рядами книг и комиксов. Ей снова пятнадцать. В каком бы возрасте ты ни вернулся в семейный дом, тебе всегда будет пятнадцать. Стеганое одеяло с изображением дугласии, покрывало в виде искусственной волчьей шкуры. Оушен наливает воду, чтобы запить горсть таблеток и фагов.

– На раз-два-три, – говорит Марина, и они вместе укладывают ее в постель.

Она лежит без сна среди машин. Она устала душой, устала до мозга костей, слишком истощена для сна. Она чувствует Луну там, наверху, – чувствует ее жар и силу притяжения, будто прилив в крови. Она наконец дома. И до чего же это… ужасно.

Глава пятая

Пацан опять вернулся. Третий день подряд. Робсон замечает его краем глаза и в этот миг отвлекается. Неуклюже обрывает тик-так [14] и приземляется жестко.

Это не похоже на трехкилометровое падение с крыши Царицы Южной. В Теофиле невозможно упасть с высоты больше ста метров, и пространство здесь забито машинами и кабелями. Робсон крепко хватается за какой-то поручень.

Бросает взгляд в сторону, чтобы убедиться, что пацан еще наблюдает. Да – сидит на перилах, раздвинув ноги, с видом «просто ничо интересного больше нету», и посасывает тюбик какой-то жижи. Странный малый.

Сегодня на Робсоне шорты цвета хаки с отворотами и сандалии. Рубашки нет, потому что здесь, среди машин, жарко, а модные рубашки мешают двигаться. На пацане типовая лунная одежда: леггинсы, толстовка, и то и другое – белое. Капюшон поднят, черные волосы прикрывают один глаз. Оболочка фамильяра – вся из блестящих черных крыльев.

Третий день подряд незнакомец то ли наблюдает, то ли не наблюдает. Значит, трюк надо выполнить правильно. И все должно выглядеть непринужденно. Робсон размеренно дышит, унимая беспокойное сердцебиение, черпает энергию, собирает ее и вкладывает в движение. На этот раз тик-так получается правильно, и он в прыжке пересекает вентиляционную шахту, достигает перил служебной платформы, делает сальто назад и снова летит через шахту, огибая трубопровод, ударяется о стену точно там, где расположены опоры для рук и ног, а затем рывком кидается в путаницу труб. Сверху – снизу – вокруг – внутрь.

Безупречно.

Он сидит на водопроводной трубе на высоте двадцати метров. Паркур-король Теофила. Смотрит вниз сквозь переплетение желобов и труб и ловит взгляд: тот глаз, что не прикрыт челкой, глядит на него. Робсон кивает. Пацан отворачивается.

Робсон эффектно – напоказ, как супергерой – спрыгивает и приземляется.

– Привет, – говорит пацан.

Робсон останавливается, проводит пальцами по волосам.

– Чего тебе?

– Да так. Че делаешь?

– Иду в баню. Мне, типа, помыться надо.

– А-а, – говорит пацан. – Я, это, хотел выпить чаю и подумал, вдруг ты знаешь какое-нибудь хорошее место.

– Недавно в Теофиле?

– Пару дней.

– В бане есть чайная, – говорит Робсон. – Если хочешь, идем. Мне надо привести себя в порядок.

Пацан соскальзывает с перил. Робсон приглядывается к новому знакомому. Кожа у него очень светлая, почти прозрачная. Глаза большие, темные. Волосы хорошие – с такими можно делать всякие вещи.

– Хайдер, – говорит пацан. Наклоняет голову к своему фамильяру. – Это Сольвейг.

– Робсон, – говорит Робсон. Моргает, указывая на собственного фамильяра. – А это Джокер. Ну что, пошли?


Алексия слышит голоса за каменными дверями. Уполномоченная лунная администрация заседает в полном составе. Лукас крепче сжимает ручку трости. Алексия легонько берет его за локоть.

– Я войду один, – говорит он.

Она отпускает руку босса.

– Но мое появление надо обставить должным образом. – На его лице мелькает улыбка. Лукас Корта торгует улыбками, как ценным ресурсом, и когда он это делает, преображается. Он излучает радость, как солнце излучает свет.

– Разумеется, сеньор Корта.

Алексия распахивает двойные двери Павильона Новой Луны и входит в амфитеатр. Ее походка – уверенная, эффектная и хорошо отрепетированная. Один непродуманный шаг может подкинуть Джо Лунницу в воздух, и приземлится она, униженная, в полутора метрах от того места, где была. Землян на улицах Меридиана можно опознать по таким прыжкам и лицам, напряженным от стыда. Но с этой землянкой все иначе: двигаться правильно, двигаться по-лунному – для Алексии предмет гордости. Она окидывает взглядом лица на трибунах. Ей нравится запоминать каждое из них.

– Почтеннейшие, – объявляет Железная Рука. – Орел прилунился.

Он выходит из двойных дверей, излучая силу, с высоко поднятой головой и прямой спиной – человек-гора в доспехах из мышечной массы, которую нарастил, чтобы выжить на Земле, но Алексия знает: каждый его сустав, каждое сухожилие терзает боль. Земля слишком сильно его повредила. Его сердце остановилось во время старта с выходом на орбиту. Он был мертв восемь минут. Земля жестока. «Луна – еще более жестока», – думает Алексия Корта.

– Спасибо, Мано ди Ферро.

Старое семейное прозвище, а ныне – ее должность. Мано ди Ферро. Железная Рука. Личный помощник Орла Луны.

«Почему я?» – спросила Алексия.

«Потому что ты чужая, – сказал Лукас. Они находились в кабинете Орла с его потрясающим видом на хаб Меридиана. На ковре все еще угадывались очертания пятен крови, оставшихся от предыдущих хозяев этого места. – Только ты здесь неподкупна».

Алексия занимает место в самом верхнем ярусе, чтобы лучше рассмотреть почтенных делегатов. Они расселись по фракциям. Посланцы земных государств занимают левую часть нижнего яруса. Европейцы, саудовцы, маленькая делегация США, чрезмерно крупная – Китая. Среди американцев одно кресло пустует. Алексия роется в памяти. Джеймс Ф. Кокберн из Центрального комитета. На правой стороне нижнего яруса находятся корпорации: венчурные фонды, инвестиционные банки, спецы по растаскиванию активов. Люди, которые инвестировали во вторжение на Луну.

На втором ярусе сидят адвокаты в стильных костюмах, напечатанных по последней моде. Напротив элегантных юристов расположились члены Павильона Белого Зайца: непохожие друг на друга, сумбурные, дурно одетые. Это личные советники Орла Луны: кружок лунной элиты от Суда Клавия до Университета Невидимой стороны. Вот, к примеру, знаменитый шеф-повар. У Белого Зайца нет иной власти, кроме возможности советовать, поощрять и предупреждать. Интересно, что в этом смыслит знаменитый шеф-повар?

Ее внимание переключается на самый высокий из трех ярусов. Там сидят Воронцовы: самые скрытные из Драконов выбрались из тени, чтобы погреться в лучах нового порядка. Большие пушки – это сила: что в Барра-да-Тижука, что в Море Спокойствия. Безукоризненно одетые, агрессивные молодые мужчины и женщины, татуированные и мускулистые. Под каждым пиджаком – нож.

Где же Евгений? Вон там, на нижнем ярусе, напротив места, где должен сидеть Орел Луны. Генеральный директор «ВТО-Луна» разительно отличается от своих людей с их стильными костюмами и острыми скулами: он человек-гора, бородат и одет в нечто старомодное, из красивой парчи. Алексии всегда кажется, что его держат в заложниках. Рядом с Евгением – посланцы других Драконов: АКА, «Тайяна», «Маккензи Металз», «Маккензи Гелиум». По одному представителю от каждого. Таков новый порядок.

Лукас Корта окидывает взглядом ряды лиц.

– «Маккензи Гелиум» совершили злодеяние в Жуан-ди-Деусе. Я призываю к немедленным карательным действиям.

– Что вы предлагаете, мистер Корта? – Ансельмо Рейес из объединения венчурного капитала «Давенант». Крупный игрок.

– Контракты, гарантирующие безопасность всех жителей Жуан-ди-Деуса, – говорит Лукас.

– Включая вашего сына, – уточняет Ансельмо Рейес.

– Конечно. Подкрепленные угрозой ударов по заводам и сырьевым базам «Маккензи Гелиум». Меньшее не остановит Брайса Маккензи.

– Я возражаю, – говорит Рауль-Хесус Маккензи. Представитель «Маккензи Гелиум» в Уполномоченной лунной администрации. Один из приемных сыновей Брайса Маккензи. Алексия провела на Луне достаточно времени, чтобы понимать, что это значит. – УЛА не занимается санкционированием личных вендетт. И я хотел бы попросить Павильон обратить внимание на следующий факт: сеньор Корта так пылает жаждой праведной мести, что отложил эту встречу до той поры, пока не съездил со всей своей свитой в Тве и не отправил сына на обратную сторону.

– По крайней мере некоторые отцы заботятся о сыновьях, – говорит Лукас.

Рауль-Хесус Маккензи будто не замечает колкости.

– Что ж, надеюсь, перерыв дал Орлу Луны время пересмотреть свое первоначальное предложение Павильону. Которое состояло в том, чтобы нанести немедленный удар из электромагнитной катапульты по складскому комплексу «Маккензи Гелиум» в Море Познанном. На безопасном удалении от его драгоценного Жуан-ди-Деуса.

По рядам сидений пробегает ропот, головы склоняются друг к другу.

– Сколько еще делегат от «Маккензи Гелиум» будет оскорблять Павильон параноидальными фантазиями Брайса Маккензи? – вопрошает Лукас, но Алексия уже сканирует собравшихся в поисках изменника. В автомотрисе, направлявшейся в Тве, бледный от ярости Лукас требовал нанести удары из электромагнитной катапульты по каждой работающей самба-линии в Западном полушарии. Алексия уговорила его на символический жест, око за око. Автоматизированный складской комплекс. Никаких человеческих потерь. Моральное превосходство. Она предложила ему смоделировать удар, чтобы он отвлекся, пока не доедет до Тве и Лукасинью. Алексия видит, как Евгений Воронцов бросает взгляд на самый высокий ярус. Вот в чьих руках космическая пушка.

– Сто двенадцать погибших в Жуан-ди-Деусе, – продолжает Лукас. – Это жизни. Это люди. Человеческие существа. Я не отдам оставшихся на поживу Брайсу Маккензи. Его продолжающееся правление в Жуан-ди-Деусе – оскорбление всех моральных принципов нашей цивилизации.

– Ну же, сеньор Корта, – говорит Рауль-Хесус масляным и ядовитым тоном. – Вряд ли вы в том положении, чтобы претендовать на моральное превосходство в этой ситуации.

У Алексии перехватывает дыхание. Люди говорят: призраков на Луне нет, но один точно витает над этим собранием.

– Если хотите меня в чем-то обвинить, наберитесь смелости сказать об этом в лицо, – говорит Лукас.

– Железный Ливень, сеньор Корта.

Алексия закрывает глаза.

Она снова видит Валерия Воронцова в обзорном отсеке «Святых Петра и Павла»: его пальцы, словно клювы, тянутся к ней. Она никогда не забудет его слова: «Вам не кажется, что двум мирам пора узреть небольшую молнию?»

– Суд Клавия постановил, что я никоим образом не причастен к уничтожению «Горнила».

– Не доказано, мистер Корта, – говорит Моника Бертен, второй член триумвирата УЛА. Внимание Алексии переключается на Ван Юнцин.

– Согласно лунному праву, это не имеет значения, – говорит Лукас. – Правление отклоняет мою просьбу?

Теперь говорит Ван Юнцин.

– На Уполномоченную лунную администрацию возложена задача поддерживать добычу уникальных внеземных ресурсов. Мы не можем допустить, чтобы какие-то действия поставили под угрозу наши активы.

– Если вы предпочитаете этим термином обозначать честных трудяг-пылевиков, госпожа Ван, то ваши «активы» как раз находятся под угрозой.

Но Лукас Корта побежден, и кто-то из младших членов совета уже спешит закончить собрание. Делегаты встают со своих мест, адвокаты наклоняются, чтобы посовещаться с ними, Драконы болтают или хмурятся друг на друга, в зависимости от того, насколько сильна враждебность; все перемещаются к лестницам, дверям и вестибюлям.

– Евгений Григорьевич.

Пожилой патриарх Воронцовых останавливается. Свита наблюдает за ним с высоких мест. Алексия замечает мимолетный обмен сообщениями между Воронцовым и Кортой, затем первый тяжело поднимается по ступенькам к своим людям, которые ждут.

Алексия ждет, пока последний делегат покинет зал собраний, и присоединяется к Лукасу. Он держится слишком неподвижно и ровно, слишком непоколебимо и ничем не выдает ярости, которая, знает Алексия, бушует в нем, как и в ней.

– Так быстро, – говорит он своей Железной Руке. – Они сперва нападут на меня, а потом – друг на друга. Будет резня, Алексия.


Ариэль Корта стискивает зубы и пытается поправить перекрутившуюся резинку от пояса для чулок, зажатую под бедром.

Черти бы драли эту чертову моду на сороковые.

Костюмы бесподобны, платья блестящи, шляпы блистательны. Чулки и прочее – сущая нелепость. Они не созданы для парализованной женщины, которая спешно одевается перед встречей.

Чулки надо скатать, натянуть, расправить и прикрепить. Чулки – ад, сотворенный портным.

Да ну на хрен.

– Бейжафлор, вызови Абену Асамоа.

Она появляется через три минуты:

– Я собиралась на чай с коллоквиумом.

– Ты у них ничему не научишься, – парирует Ариэль. – Мне нужна помощь.

Она задирает юбку. Абена закатывает глаза.

– В моих контрактных условиях такое не прописано.

– Да-да. Мне нужно, чтобы ты застегнула эти штуки.

– А что плохого в обычных колготках?

– В обычных колготках плохо все. Сделай все, как надо, или не делай совсем.

Абена садится на кровать. Ариэль видит, что она прячет улыбку.

– Вы могли бы обзавестись ассистентами УЛА в любой момент. Ну-ка, поднимите зад.

Ариэль ложится на спину на кровать и приподнимается на локтях.

– Чтобы все увидели, как я пользуюсь щедростью Лукаса? Вот уж нет.

Абена пристегивает подвязку.

– Надо же, люди на самом деле носили такие вещи. Вы уже ведете какие-нибудь дела?

– Еще нет. Помалкивай. А тебе политология пригодилась на практике?

– «Кабошон» внезапно оказался самым востребованным коллоквиумом по обе стороны Луны. Это нехорошо. Ариэль…

– Нет, я не собираюсь устраивать тебя на стажировку к брату. У него все равно есть личный помощник. Та девушка из Бразилии. Мано ди Ферро – так она себя называет. Моя мать была последней Железной Рукой. Последней и единственной.

– Приподнимитесь еще раз, – говорит Абена. – Ну вот, готово.

– Спасибо. – Ариэль перекатывается на край кровати. Мыслью подзывает инвалидное кресло. – Ты слишком добра ко мне.

– А для чего вы наряжаетесь?

Абена знает, что лучше не предлагать Ариэль помощь с тем, чтобы сесть в кресло, или – после того, как она поправит наряд и приведет в порядок лицо, – с тем, чтобы ее подтолкнуть.

– Встреча с потенциальным клиентом, – говорит Ариэль, рассматривая себя через линзу и нанося помаду исторически подходящего оттенка.

– Можно мне пойти? – спрашивает Абена.

– Разумеется, нет, – отвечает Ариэль. – Как я выгляжу?

– Я бы вас наняла. – Абена легко целует Ариэль в щеку. Адвокатесса выкатывается в кресле из спальни и пересекает свою квартиру, направляясь к двери, за которой ждет моту.


– Ты снова будешь ходить.

Бар незаметно очистили от посетителей – стильно одетые молодые женщины и мужчины похлопали каждого по плечу; на счет бара прибыла сумма от «Тайяна». С довеском.

Аманда Сунь и Ариэль Корта сидят за столом на балконе для избранных в клубе «Белая хризантема». Меридиан в этот час – сплошной трепет и треск воздушных змеев, длиннохвостых драконов, саламандр, гаруд и лунных кошек и десятихвостых лис, которые то взмывают, то падают сквозь кубические километры воздушного пространства, пролетая сквозь квадру Антареса. Это что-то вроде медленной изысканной гонки, решает Ариэль, наблюдая, как змеи покоряются то термику [15], то вытяжной трубе, то воздушному теплообменнику. Чтобы выиграть такую гонку, могут понадобиться часы, а то и дни. Цвета, волнистые хвосты длиной в сотни метров, хлопанье и треск мономолекулярной пленки на ветру, которого она не чувствует, – все эти вещи пробуждают чувство, в котором она опознаёт удовольствие.

В клуб «Белая хризантема» допустили еще одного человека: его знаменитую барменшу. Она приносит два мартини, безупречных, покрытых капельками конденсата, аскетичных. Ариэль Корта качает головой.

– Уверена? – спрашивает Аманда Сунь.

– Мне не нужно отвлекаться.

Но Ариэль отвлеклась. Она ошеломлена, не может сконцентрироваться, почти пьяна всухую [16]. Люди говорят, у Луны нет истории, но у истории на этот счет другое мнение. История пришла на проспекты Меридиана. Улицы, квартиры, лифты и ладейры, бесконечные перспективы высоченных квадр не изменились, но Меридиан стал совершенно другим. Земля управляет УЛА, ее брат занял Гнездо, Воронцовы приставили пушку к голове каждого человека на видимой и обратной стороне. И Марина улетела.

Марина улетела, и Ариэли хочется одного: окликнуть барменшу, пусть вернется и принесет обратно тот мартини, немедленно. Лишь чувство собственного достоинства не дает ей развалиться на части.

Барменша оставляет на столе один мартини. Аманда Сунь берет бокал рукой в перчатке и делает глоток.

– Вознаграждение будет щедрым. Ты сможешь спокойно дышать всю оставшуюся жизнь.

– И снова ходить.

– Даже танцевать.

– Ты была замужем за моим братом и не знаешь, что я ненавижу танцы, – говорит Ариэль.

– Это ведь ты составила тот никах, – замечает Аманда Сунь.

– И развод. Одно из моих лучших дел. И теперь леди Сунь прислала тебя, чтобы заключить со мной контракт об опеке над Лукасинью.

Аманда Сунь делает глоток своего жгучего сухого мартини, но Ариэль видит, как сжимаются ее губы и напрягается мышца на челюсти. Адвокатские инстинкты – это навсегда. Попала. Пустила кровь. От прилива былого возбуждения по спине Ариэль бегают мурашки.

– Законтрактовать тебя – полностью моя идея, – говорит Аманда.

– Настаиваю на том, чтобы остаться незаконтрактованной, – отвечает Ариэль.

– Даже если это позволило бы тебе встать с кресла?

– Даже если так.

– Мы знаем, что ты отказалась работать с ним.

– От «работать с ним» до «отдать его сына врагам» – огромная дистанция.

– «Тайян» не враждует с Орлом Луны.

– А кто бросил его задыхаться в мертвом ровере посреди моря Изобилия?

– Тогда он был просто Лукасом Кортой. – Аманда Сунь делает еще глоток мартини. – Старый порядок мертв, Ариэль. Твой брат убил его.

– Мне нравился старый порядок. Он знал свои обязательства.

– Земляне не видят обязательств. Для них мы – сборище жестоких либертарианцев, объединенных взаимным интересом и в любой момент готовых перерезать друг другу глотки. Они не понимают невидимых общественных договоров, на которых все зиждется. Мы – промышленный форпост, точка сосредоточения выгоды, только и всего.

– Это манифест, Аманда?

– У нас действительно есть манифест.

– Соблазни меня, – говорит Ариэль.

Аманда Сунь делает большой глоток мартини.

– Дни Драконов прошли – нам нужны новые идеи, новая политика, новая экономика. У нас есть политическая повестка дня. Мы провели моделирование с участием Трех Августейших Мудрецов. Результаты могут тебя удивить.

– Так удиви.

– Коммунизм.

Ариэль поднимает бровь.

– Наемный труд – фактически неактуальная тема для Луны, – говорит Аманда Сунь. – Мы легко можем перейти к полностью автоматизированной экономике. Работа может стать вопросом выбора и личных пристрастий, а не способом копить деньги на воздух.

– На Земле это уже пробовали.

– Земля бедна энергоносителями и безнадежно иерархична. «Корта Элиу» сама поспособствовала росту неравенства. Тот, кто управляет термоядерной энергией, управляет планетой. Луна богата энергией.

– «Тайян» управляет солнечной экономикой.

– А также автоматикой и роботами. Да. Есть за нами такой грешок. Но то, что вообразили себе Три Августейших, – по-настоящему политически плоское общество, где царит энергетическое и технологическое изобилие, удовлетворяются потребности людей, а цивилизация расцветает тысячью цветов. Луна – контейнер для социальных экспериментов. Но вы не играете в политику. Это же был девиз Корта, верно?

– Вообще-то девиз был: «Мы не играем в демократию». Если вы вообразили себе некую коммунистическую утопию изобилия и свободы слова, почему до сих пор пытаетесь стряхнуть Пекин со своей шеи?

– Их видение коммунизма – контроль. Наше – свобода. Они несовместимы.

– И все же мой ответ «нет», – говорит Ариэль. – И ты, как ни крути, просишь меня доставить моего собственного племянника во Дворец Вечного света в качестве заложника.

– Фактически да. Я расскажу Лукасу об этом разговоре.

– Ну, разумеется. Это было гениально – поручить тебе вести дело лично. Что плохого ты сделала леди Сунь?

Аманда Сунь допивает мартини. У края бокала медленно собирается треугольник джина, густого от примеси вермута, и превращается в слезу, которая сбегает вниз по стеклу. Она наклоняется к уху Ариэль:

– Корасан, дело в том, чего я не сделала.

Аманда Сунь поправляет жакет от «Цукерман и Краус», сует клатч под мышку. Бросив беглый взгляд на барменшу, платит.

– Я нахожу интересным говорить правду семейству Корта, потому что вы ни во что не верите. У вас сплошные условности и уловки. Вы не верите в наше ви`дение, но каково ваше? – Она снова наклоняется и чмокает Ариэль в щеку. – Скажи, о, моя бывшая невестка?


Аманда Сунь засовывает руки в варежках под мышки, чтобы согреться, и дрожит в своем стеганом теплом костюме. Холод – это психологическое, твердит она себе, наблюдая за детьми в теплых костюмах с яркими узорами – милыми, как игрушечные мишки, – которые играют в гандбол, бросая друг другу мяч низкими быстрыми пасами. Фигурки носятся туда-сюда, блокируют, прыгают и кидают мяч в импровизированные цели, отмеченные на стенках двух жилых контейнеров. Молодые голоса кричат и радостно орут на португальском.

– Кажется, в таком виде Боа-Виста мне нравится больше. – У нее изо рта идет пар. – Здесь всегда было мало детей. Слишком тихо.

– Мне никогда не нравилось это место, – говорит Лукас Корта.

Термальные ботинки грохочут вниз по пандусу, ведущему от служебных шлюзов к полу большого зала. Инженеры установили осветительные пилоны: по всей длине старого дворца Корта виднеются озера света, и каждое из них охватывает розетку обиталищ, собранных вокруг генератора и рециркулятора воды, источающего пар. Лица ориша резко подсвечены снизу: сгустившиеся тени придают им такое выражение, словно боги кого-то осуждают. Строительные боты носятся во мраке и укрепляют изолирующий слой. Иней покрывает мумифицированную траву, окаймляет мгновенно застывшие листья. Лед запер поток и заставил водопады онеметь, заморозил поваленные колонны и купола павильонов. Чтобы поднять температуру камня от обычных для Луны минус двадцати до комфортной для людей, предстоит долгая медленная работа. Дети играют, их голоса эхом отражаются от заледеневших каменных лиц.

– И все же ты здесь, – говорит Аманда.

– Это было оскорбление в мой адрес.

Элегантно причесанные эскольты Нельсона Медейроса и уши [17] Суней незаметно следуют за ними.

– Ты всегда плохо переносил оскорбления.

– Спасибо. Я не собираюсь здесь жить.

Лукас и Аманда оставляют играющих детей позади. Ошала и Йеманжа глядят сверху вниз на несколько лунных бульдозеров, которые усердно соскребают мертвую растительность с пола и загружают в мусорные контейнеры.

– У меня есть некоторое представление о дикой природе, – продолжает Лукас. Большие машины аккуратно объезжают людей в стеганых костюмах. – Моя мать питала отвращение к живым существам. Она видела в них загрязнение. А мне нравится мысль о возможности пустить здесь все на самотек. Пусть лианы затянут лица ориша, пусть у них в глазницах вырастет плющ. Пусть здесь поселятся птицы и всякие ползающие твари – такие, которых слышно, но не видно. Пусть одни живые существа охотятся на других.

– Ты не проявлял столь богатого воображения, когда мы были женаты.

– Воображение не включили в контракт.

– В него много чего не включили, слава богам.

Самая дальняя треть Боа-Виста соскоблена до основания из анортозита: голая кость, вычищенный череп. Канистры с питательной средой и биомассой ждут распределения. В четырехугольниках между жилыми контейнерами мужчины и женщины тренируются с ножами и дубинками. Инструктор выкрикивает приказы, инструкции, указания: тут касается запястья, там – плеча; берет за руку, чтобы продемонстрировать, как надо двигаться и парировать с уверенностью.

– Наверное, Брайс Маккензи в экстазе оттого, что ты набираешь частную армию прямо у него под носом, – замечает Аманда.

– Я предлагаю работу, которая нужна добытчикам гелия, потерявшим свои контракты из-за коммерческой бесхозяйственности «Маккензи Гелиум», – говорит Лукас.

– Корта своих людей не бросают.

– Ариэль сказала, что ты пыталась заключить с ней контракт.

– Она наверняка рассказала тебе и о том, что ответила мне, – говорит Аманда.

– Я с ней поговорю.

– Она не примет твой контракт.

– Семья есть семья, – возражает Лукас Корта. Желтая лента поперек временного газоуплотнения предупреждает, что по ту сторону – вакуум. Аманда Сунь заглядывает в иллюминатор и видит щебень, старую пыль, новый лифт и груды строительного материала. – Здесь взорвали аварийный шлюз. Разгерметизация Боа-Виста произошла через это место. Мы нашли Рафу в полукилометре отсюда, на поверхности.

– Хватит, Лукас.

– Ты слишком щепетильна для женщины, которая пыталась меня убить.

– Как я уже сказала твоей сестре, тогда ты не был Орлом Луны.

Лукас морщится.

«Он разучился скрывать чувства, – замечает Аманда Сунь. – Земля обошлась с ним жестоко, сломила».

– Я буду бороться до последнего вздоха и удара сердца, чтобы Лукасинью никогда не попал во Дворец Вечного света.

– Ты неправильно меня понял, Лукас. Лукасинью сейчас лучше всего в Университете. Но не надо спорить, потом его следует перевезти в Шеклтон. Университет восстановит его память. Конечно, ты им дорожишь, ты о нем всячески заботишься, но с тобой Лукасинью всегда будет в опасности. А со мной он получит стабильность и уход. Защиту. Любовь. Вам, Корта, следовало научиться одному: как правильно любить. Но вы этого так и не сумели.

Шепот цзюньши раздается в ту же секунду, как Чжень, фамильяр Аманды, подает сигнал тревоги. Она видит по лицу Лукаса, что он получил такое же известие.

– Надо эвакуироваться, – говорит Лукас. В это время эскольты и уши занимают оборонительную позицию. – Боа-Виста атакуют.

– Что происходит? – На общем канале – хаос голосов, криков, воплей ужаса. В абсолютной тьме колышутся и мечутся туда-сюда налобные огни скафандров. Метки с именами мелькают на линзе Финна Уорна: внутренний дисплей его скафандра демонстрирует, как призрачные фигуры бегут по туннелю. – Доложите!

– Столкновение!

Это Чарли Тумахай из команды подрывников.

– Сколько их? – спрашивает Финн Уорн.

– Гребаные бразильцы выходят из стен! – кричит Тумахай. Его идентификационная метка вспыхивает белым и исчезает.

– Твою мать! – кричит Финн Уорн.

Заминировать шлюз Санта-Барбары – рутина. Заминировать лифты Сан-Себастиана – не вопрос. Все служебные, второстепенные и аварийные шлюзы Жуан-ди-Деуса, порты БАЛТРАНа, железнодорожная станция, системы кондиционирования и водопровод – повсюду распределены защищенные от взлома заряды. Команду он отбирал вручную. Никаких сантиньюс. Только самые надежные оперативники «Маккензи Гелиум». Старый трамвайный туннель – последнее и ерундовое дело. Надо перерезать последний путь к отступлению. Но теперь это путь к вторжению. Корта идут.

– Хайме! Садики! Кто-нибудь!

– Что прикажете, босс? – Это Никола Ган из команды инженеров, которая обычно работает в восточном секторе Океана Бурь.

Что он прикажет… Что прикажет?!

– Отступайте. Выбирайтесь оттуда. – Финн Уорн на миг замирает в своем бронированном скафандре, во тьме. Перед его внутренним взором проносятся варианты. Как же быть? – Забирайте все с собой.

– Босс…

– Все. Если они найдут один из зарядов, придумают, как их обезвредить.

Дальше в туннеле колышущиеся налобные огни скафандров поворачиваются и устремляются в его сторону.

– Ну же, пошевеливайтесь!

«Спринт», – приказывает он скафандру.

От внезапной скорости вышибает воздух из легких и мысли из головы – все, кроме овала света впереди. Конец туннеля, Жуан-ди-Деус. «Осталось пять секунд спринта», – сообщает фамильяр. Четыре. Три. Две. Одна. Он выскакивает на бывшую станцию, еле дыша.

– Ники.

– Босс.

– Мне нужно, чтобы ты указала всем путь к отступлению.

– Что вы задумали?

Он переходит на общий канал:

– Всей бригаде – заряжайте и бросайте взрывчатку. Sauve qui peut.[18]

Финн Уорн видит, как по всему туннелю метки его джакару становятся белыми. Они не солдаты, не бойцы – это инженеры, поверхностные рабочие. И он не сможет вытащить всех. Прибывают первые из его отряда. Он переключается с общего канала на Николу Гана.

– Ники, убирайся оттуда. Я взрываю туннель.

– Босс, Садики и Брент еще там.

– Уходи оттуда. Беги!

– Да пошел ты!

Времени нет. Времени всегда не хватает.

«Огонь», – приказывает он.

Вспышка света на другом конце туннеля. Станция содрогается. Слышится тектонический грохот. Никола Ган прибывает на старый вокзал, как раз когда команда Финна Уорна запускает шлюзы.

«Фамильяр: сообщение Брайсу Маккензи. С Жуан-ди-Деусом разобрались».

Когда шлюз открывается, еще четверо почерневших от пыли джакару входят в помещение.

«Мы понесли потери».

Глава шестая

На скорости двадцать километров в час Ариэль Корта катит по проспекту Кондаковой. Она все тщательно продумала. До станции Меридиан – семь минут. Батареи полностью заряжены, но она потратит шестьдесят процентов, двигаясь по улицам на полной скорости. Когда доберется до станции, у нее будет в запасе двадцать секунд и двадцать процентов заряда. Поезда ВТО ходят с точностью до миллисекунды. Лукас начнет что-то подозревать, как только она окажется в двух минутах от вокзала. Но желая успокоить граждан Меридиана, он убрал своих ботов с проспектов. Отвратительные твари – шипастые, с дерганой походкой, воплощенная угроза расчленения, насаживания на клинки, безжалостного кровопролития. Люди их ненавидели: боты покалечили немало детей, которые пытались их опрокинуть, швырнуть через ограждения улиц, обездвижить стяжками. Старухи плевали в их сторону. Воспоминания об оккупации и машинах, которые фиксировали и регистрировали каждого из семисот тысяч жителей Меридиана, об осаде, разрушениях и смертях посреди лунных морей были еще сильны и свежи. Лишь немногие узнали в ботах и улыбчивых, охочих до чая, вооруженных шокерами наемниках, которые пришли им на смену, ту вещь, которой Луна не знала и в которой никогда не нуждалась. Они – полиция.

Надо действовать скрытно. Ариэль отключила Бейжафлор и пользуется любым прикрытием из возможных, но она – самый известный на Луне инвалид-колясочник, потому на нее смотрят, о ней говорят. И все же адвокатесса решает положиться на непреодолимое безразличие толпы. Она въезжает в центр компактной группы Долгих бегунов, чтобы проскользнуть мимо двух жандармов, которые слоняются в пестрой тени деревьев, высаженных по центру проспекта Кондаковой. Небольшой мысленный пинок в адрес систем управления креслом позволяет подстроиться под скорость бегунов. Тела, на которых много краски и мало одежды, кисточки, браслеты и боевой «макияж» – все это окружает беглянку со всех сторон. Она почти забыла священные цвета ориша. В бесконечном цикле движения ощущается дерзкий вызов. Бег – это сопротивление.

Марина была одним из Долгих бегунов.

Марина осталась в ее мыслях навеки. Путешествие в одиночестве всегда пронизано меланхолией и размышлениями.

Перед адвокатессой возникает хаб – громадное центральное пространство, от которого исходят три городские квадры. Она не может не взглянуть на Гнездо, которое теперь принадлежит брату. Там, наверху, сады апельсинов и бергамотов, которые все еще хранят следы серебряной краски, оставшейся после катастрофической свадьбы Лукасинью Корты.

Станция Меридиан. Она готовится к небольшому рывку, с которым кресло цепляется за движущуюся лестницу, и та уносит Ариэль вниз, на площадь. На вокзале в любое время суток полным-полно народа; она едет от одного скопления пассажиров к другому – те прибывают, уезжают, экстравагантно приветствуют друг друга, сентиментально прощаются. Тут есть камеры. Но видеть – одно, замечать – другое. За всеми следят, однако ее никто не ищет.

Ариэль присоединяется к толпе пассажиров на лестницах, ведущих к платформам. Включает Бейжафлор, покупает билет, и ее кресло, отцепившись от ступеньки эскалатора, катится на платформу. Кресло знает место посадки и везет ее к нужному шлюзу. Освещение превращает стены из бронированного стекла в зеркала, в которых отражаются призраки и миражи. Две минуты. Старый Трансполярный экспресс, идущий на север, прибывает вовремя. Она все расскажет брату, когда окажется на другой стороне мира. Лукас заслужил объяснения, почему Ариэль не сможет представлять его в Суде Клавия.

Она никогда не была на обратной стороне Луны. Но знает мифы и легенды, которые рассказывают про те края на видимой стороне: что там сплошная паутина старых, протекающих туннелей, тесных до клаустрофобии и хаотичных; что там можно задохнуться от тел, запахов и спертого воздуха, которым дышат десятки тысяч студентов. Что-то вроде кровеносной или нервной системы. Старая квартира в Байрру-Алту была узкой и тесной, как яйцо с двойным желтком – с ней и Мариной. Ариэль много раз просыпалась ночью от ощущения, что комната захлопывается, словно литейная форма, и поглощает ее. Там они были вдвоем. На темной стороне Луны, в пульсирующей сети туннелей и коридоров, трамваев, метро и подвесных дорог, – в тысячи раз больше тел.

Огромный поезд, две палубы неуклюжей, угловатой машинерии лунного производства, подъезжает к платформе. Шлюзы совмещаются с миллиметровой точностью и герметизируются. Заряд батарей: на волосок ниже двадцати процентов. В пределах допустимых параметров, учитывая тот факт, что ей пришлось сильно потратиться, чтобы не отставать от Долгих бегунов.

Что заставляет ее окинуть взглядом платформу? Цветовая несообразность – нечто строгое и серое среди модных на Луне коричнево-ржавых тонов? Кто-то движется против течения: отряд людей идет клином, в унисон, от эскалатора вдоль платформы. Пассажиры сторонятся их, и шаг переходит в рысь, рысь – в бег.

Наемники УЛА.

Люди высыпают из поезда. Ей не пробиться. Она не сможет подняться на борт.

– Извините, – кричит Ариэль, приказывая креслу двигаться вперед. Натыкается на маленькую девочку, та теряет равновесие и падает на стекло. Родитель девочки подхватывает ее, возмущенно шипит. – Простите, простите, простите!

Они видят ее. Они идут за ней.

– Все в порядке, – раздается женский голос. – Я вас держу.

Чьи-то руки хватаются за подлокотники кресла. Женщина улыбается беглянке. На незнакомке свитер в стиле фэр-айл, вельветовые бриджи, гольфы и броги.

Другие руки хватаются за подлокотники кресла и пытаются оттащить адвокатессу от поезда. Ариэль вскидывается, лупит их, силится отбиться, но противников слишком много.

– А вот это очень плохая идея, – говорит женщина.

У нее дерзкий австралийский акцент. Она приходит в движение – нога, кулак, ребро ладони – и три наемника падают. Пассажиры с криками разбегаются. Мелькают ножи, но женщина уходит от них, словно превратившись в жидкость, и клинки летят на платформу, скользят прочь. Одна наемница лежит на спине, задыхаясь. Другая таращится на опустевшую ладонь. Третий поднимается с полированного синтера, прижимая руку к лицу: сквозь пальцы сочится кровь.

– Этот поезд готов к отправлению, – говорит женщина в свитере и без церемоний затаскивает кресло в шлюз, который тут же закрывается; оттуда – в тамбур.

Поезд трогается. Ариэль оглядывается на оставшихся на платформе. Касается полей шляпы на прощание, а потом Трансполярный экспресс входит в туннель.

Она паркует кресло. Ее спасительница, одетая по-земному, садится напротив, снимает перчатку и протягивает руку.

– Я, черт побери, надеюсь, что вы Ариэль Корта. Дакота Каур Маккензи, к вашим услугам. Гази факультета биокибернетики.

Ариэль подбирает перчатку, сжимает: кожа в один миг становится твердой как сталь.

– Вы идеально рассчитали время, – говорит адвокатесса.

– У нас были люди в каждом поезде.

Ариэль улыбается.

– И в нужном вагоне?

– Вагонов, в которые можно заехать в инвалидном кресле, не так уж много.

– Можно подумать, вас предупредили Три Августейших Мудреца.

– Они сказали, что вы – сварливая негодяйка, – заявляет Дакота Каур Маккензи. – В семье Корта все такие суки?

– У нас еще есть волк. Он бы вам понравился.

Когда поезд покидает туннель и выходит на Полярную магистраль, в окна проникают лезвия света. Вагон покачивается на стрелках, а потом включаются двигатели на магнитной подвеске, и Трансполярный экспресс разгоняется до тысячи двухсот километров в час. Дети бегают взад-вперед по проходу; студенты, возвращающиеся в исследовательские центры из коллоквиумов видимой стороны, смеются, кричат и болтают. Рабочие спят, баюкая шлемы от пов-скафов и ранцы как младенцев.

– Я заслужила выпивку, – говорит Дакота Маккензи и заказывает «Лобачевского».

– Что-что? – переспрашивает Ариэль.

– Новая мода на нашей стороне. Белый ром, сливки, имбирь и корица. Студенты их заказывают, чтобы нажраться.

– Выглядит как стакан спермы, – говорит Ариэль, когда стюард приносит коктейль вместе с ее собственным напитком.

– А у вас что?

– Шорле с эстрагоном, лаймом и лемонграссом.

– Черт подери. Ну, если у меня – сперма, то у вас какое-то ЗППП. Я-то думала, Корта знают толк в выпивке.

– Вам досталась неправильная Корта.

– Хватит с меня усердия новообращенных. Как бишь он назывался? Особый коктейль Корта?

– «Голубая луна». Рафа утверждал, что изобрел его сам. Но, держу пари, это был какой-нибудь пылевик только что с вахты, в одном из баров Жуан-ди-Деуса. Он мне никогда не нравился. Слишком сладкий. Наливать синий кюрасао в невинный мартини – безумная, дурная вещь.

Дакота берет своего «Лобачевского» и тут же ставит на место. Ее глаза широко распахнуты.

– Уходим, – шепчет она.

Ариэль без раздумий и колебаний отодвигается от стола.

– Поезд замедляет ход, – говорит Дакота.

Глаза Ариэли округляются. Старый обычай: любой может остановить поезд, где угодно на Луне, чтобы сесть в него. Дакота тянется к ручкам инвалидного кресла; Ариэль шлепает ее.

– Не толкай меня.

Дакота направляется к задней части поезда. Ариэль катится следом.

– ВТО у Лукаса в кармане, – говорит она.

– Кто сказал, что это Лукас? Мы в двадцати минутах от Хэдли. Это вотчина Маккензи. Корта – предпочтительные заложники.

Через пять вагонов в сторону хвоста пассажиры начинают замечать, что поезд останавливается.

– А что будет, если они сядут в хвост? – спрашивает Ариэль.

– Тогда я буду драться, – отвечает Дакота. – Снова. На этот раз – в поезде. Но такого не случится. Потому что Маккензи, Воронцовы, УЛА, лунные гномы и космические феечки – все забираются в поезд со стороны головы.

Десять вагонов; последние герметичные двери открываются, и две женщины проникают в шлюз. За ними – последняя переборка, дальше – двести километров маглев-трассы и постиндустриальной пустоши. Трансполярный экспресс останавливается посреди серости болота Гниения и опускается на пути.

Ариэль подбирается как можно ближе к крошечному иллюминатору в наружной двери шлюза. Никаких признаков новых пассажиров – только рельсы, крутые насыпи и бермы, лабиринты из реголита, сооруженные бульдозерами. Сломанные машины, заброшенные обиталища, устаревшие коммуникационные реле. Все разбитое и сломанное, неработающее и испорченное. Семьдесят лет копания и просеивания в поисках драгоценных металлов нанесли Луне глубокие раны. Шрамы от массированной выемки руды могут никогда не зажить.

Ариэль чувствует, как поезд, парящий на магнитах, слегка покачивается. Трансполярный экспресс снова отправляется в путь.

– Пятеро на борту, – говорит Дакота. – В пов-скафах и шлемах.

– Откуда ты знаешь?

– Я в системе поезда… – Дакота морщится. – Дерьмо. Они направляются прямиком к нашим забронированным местам.

– Как скоро они доберутся до нас?

– Три минуты до мест. И еще пять, чтобы обыскать дальнюю половину поезда. Если повезет. Или если они типовые дуболомы-джакару.

– Ты с ними справишься?

– До этого не дойдет. Что меня и раздражает.

Ариэль понимает, что барабанит пальцами по подлокотникам кресла. Она снова смотрит в иллюминатор. Поезд вошел в зеркальное поле вокруг Хэдли. Зеркала, похожие на сложенные чашей ладони, обращены к солнцу, ловят его свет и подносят солнечным кузням великой пирамиды, словно в жертву. Ариэль чувствует медленное торможение.

– Они в любую секунду поймут, что я делаю, – говорит Дакота.

– А что ты делаешь? – спрашивает Ариэль.

– Боги, они идут. Да где же он, мать твою?

Она проталкивается мимо Ариэль и выглядывает из иллюминатора. Поезд опускается на пути. Металлический скрежет, громкий лязг стыковочных устройств. Там, за шлюзом, что-то прикрепилось к поезду. Герметизация; системы запускают проверки.

– Они здесь, – говорит Ариэль.

Три женщины и двое мужчин плотным строем несутся по проходу. Крики и протесты пассажиров – один мужчина встает, но его жестким тычком в грудь отправляют назад в кресло. Пов-скафы, шлемы на поясе. Логотипы «Маккензи Металз» на плече и бедре. Внезапно в тамбуре загорается зеленый свет. Давление выровнялось. Двери открываются. Ариэль видит крошечный герметичный модуль: изношенное снаряжение, сломанные приборы, царапины на приборной доске, пятна на обивке.

– Я ни за что…

– Бросай кресло.

– Мне надо…

– Оставь кресло, мать твою! – Дакота хватает Ариэль за лацканы и швыряет в шлюз. Поворачивается, кидает кресло в атакующих, которые как раз появляются из двери тамбура, и ныряет в люк. Шлюз захлопывается, шипят насосы. Вместо зеленых огней загораются красные. Ариэль с трудом садится прямо на сиденье, что опоясывает модуль, и от внезапного рывка тотчас падает на бок. Вслед за серией толчков включается двигатель. Они убегают.

– Я реквизировала старый ровер с нашей металлургической исследовательской станции в Борозде Владимира, – объясняет Дакота. – Он чертовски долго сюда добирался. Чуть не попались.

– Ты могла мне что-нибудь сломать, – огрызается Ариэль. – И мое кресло…

– На хрен кресло! – кричит Дакота. – Мы сделаем тебе ноги. Мы же университет, черт подери, нам ничего не стоит соорудить гребаные ноги, руки и толстую кишку в придачу. Понятно?

В тишине герметичного модуля, такого маленького, что две женщины в нем точно два зернышка в стручке кардамона, Ариэль призывает Бейжафлор. Она далеко от сети, в зеркальном лабиринте Хэдли, но фамильяр связывается с ИИ ровера и демонстрирует ей мир за пределами лишенного окон пузыря. Куда бы она ни посмотрела, вокруг вздымаются зеркала. Теперь, среди опор, она понимает смысл земного слова «лес», но ее переполняет не страх замкнутого пространства, а ужасная агорафобия. Она зародыш в утробе, посреди свирепого вакуума, света, радиации, машинерии. Ровер прокладывает путь к спасению через лабиринт зеркал, подальше от маглев-путей и других отрядов джакару: он движется курсом северо-запад – тень – север. Низко на горизонте горит ослепительная звезда Хэдли.

– Прямо из-под носа у Дункана, – говорит Ариэль. – Он вычеркнет тебя из своего списка подарков в честь праздника лунного пирога.

– Да что вы, Корта, вечно цепляетесь к моей лояльности? – возмущается Дакота.

– Маккензи убили моих братьев, – без обиняков говорит Ариэль. – Маккензи отняли у меня ноги. – Она вжимается в обивку сиденья. – Куда ты меня везешь?

– Кратер Рождественский. Часов двадцать. Много времени, чтобы поупражняться в искусстве вести беседу. Или, если тебе не нравятся разговоры, – ты играешь в вари [19]?


– Передай мне подгузник, – говорит Ариэль Корта. Дакота Каур Маккензи отцепляет устройство от блока регенерации и отворачивается, пока Ариэль задирает юбку, чтобы его надеть. Воздух густой и влажный, пахнет аммиаком. Тихо шумит престарелая система фильтрации.

«В ровере нет места для гордости», – сказала Дакота Маккензи, в первый раз передавая Ариэль эту штуку, чтобы та смогла помочиться.

«В моем положении быстро понимаешь, что для нее вообще нигде места нет», – парировала Ариэль.

Это было девятнадцать часов назад.

На протяжении первого часа они играли в вари, но Ариэль не увлеклась игрой, быстро потеряла интерес и попыталась мухлевать.

«А в чем смысл игры, если этого не делать?»

Второй час ушел на еду. Они растягивали каждый глоток и расхваливали пищу, как могли. Третий час пришлось посвятить выделительным процессам. На четвертый час они немного поговорили и погрузились в сон, нарушаемый лишь покачиванием ровера, который пробирался по усеянному камнями дну Моря Дождей. Еда, выделение, сон. Разговоры. Еда, выделение, сон. Разговоры. Ровер преодолел полюс и начал осторожно спускаться по северному краю Рождественского.

Еда, выделение, сон. Разговоры. Последнее лучше всего.

– Почему юриспруденция? – спрашивает Дакота.

– Каждый ребенок в семействе Корта проходит один ритуал, – говорит Ариэль. – Он случается во время темной Земли. Исключительно во время темной Земли. Ты выходишь на поверхность. Сам по себе, но не одинок. Есть голос. Он говорит: «Ступай за пределы света, дитя. Оставь позади страховочные тросы и запасы воздуха. Не бойся, я с тобой». Ты идешь, пока голос не прикажет остановиться. Потом он продолжает: «Посмотри вверх и скажи мне, что ты видишь». И ты говоришь: «Я вижу небо, звезды и Землю, погруженную во тьму». Голос продолжает: «Взгляни снова и скажи мне, что ты видишь». Правильный ответ, ответ Корты, звучит так: «Я вижу огни. Я вижу мириады огней на темной Земле». И тогда голос отвечает: «Мы зажигаем эти огни».

Я поднялась на поверхность в десять лет, в маленьком жестком скафандре с наклейками в виде котят и дракончиков. И голос сказал мне: «Иди вперед». Я шла, пинала пыль, прислушивалась к собственному дыханию. «Скажи мне, что ты видишь», – велел голос. Я ответила: «Ничего не вижу». Голос: «Взгляни снова и скажи, что ты видишь». Ну, я и сказала: «Вижу мертвые камни и серый реголит, вижу горящий свет, вакуум и пустоту. Вижу тишину и скуку. Вижу ничто».

Неправильный ответ. Не ответ Корта. Лукас до сих пор убежден, что я предала семью ради гламура и денег. Захотела быть обласканной обществом. Нет: я увидела в точности то же, что и он сам. Он увидел огни, я – мертвый камень. Он увидел целый мир, где можно играть, строить, творить и ломать. А я не заметила ни разговоров, ни остроумия, ни драмы. Ни людей. Как в твоей игре: скажи, что в ней веселого?

– Ты говоришь про остроумие, драмы, других людей, – отвечает Дакота. – Но сама ни разу не была в длительных отношениях.

– Похоже, ты про меня много знаешь, гази.

– Я обязана знать своих клиентов.

– А, так я клиент? Звучит по-собственнически. Что от меня нужно университету?

– У нас есть давняя традиция академического убежища.

– Которое вы предоставили Луне и мне, когда я о нем попросила. И вы лечите Лукасинью. Многовато Корта в одном полушарии. Это Луна, милочка. Никто ничего не делает даром. Вы разглядели возможность надавить на моего брата?

– Университет всегда был независим и от старой Корпорации, и от УЛА. Мы аполитичны.

– А Корты не играют в политику. Ну, до определенного момента.

Дакота откидывается на спинку сиденья.

– Полчаса до Рождественского, – говорит она.

Ариэль позволяет себе самую тонкую из адвокатских улыбок. Она пустила кровь.

– К вопросу о договорных обязательствах… А у тебя какая история, гази?

Дакота забирается на изогнутую скамью, скрестив ноги.

– Я изучала бионауку в университете. Писала кандидатскую и докторскую по редактированию генома человека. Я была великолепна. Лучшая в группе. Лучшая за годы. Скромность – убогая добродетель. Я вернулась на видимую сторону, чтобы работать посредником между «Горнилом» и Тве. Маккензи разрабатывали стратегию генной инженерии, чтобы стабилизировать генетическую линию.

– Евгеника, – говорит Ариэль. – Голубоглазые младенцы.

– Дело не только в этом, – возражает Дакота. – Я работала с АКА над созданием резервуара человеческого биоразнообразия. На случай, если в будущем мы столкнемся с генетической катастрофой. Это возможно. И даже вероятно. У нас маленькое население, даже с учетом миграции с Земли. А эпигенетические факторы ведут нас к делению на подвиды. Мы – новое человечество, если можно так выразиться. Но, по сути, да, голубоглазые белокурые младенцы. И когда я решила завести ребенка, обнаружила, что у меня есть изъян в гене MEN1, который увеличивает риск рака щитовидной железы, паращитовидной железы, гипофиза, надпочечников, кишечника и желудка.

– О, боги, – говорит Ариэль. – Генетик, исцелися сам.

– Я так и сделала, с помощью университета. Но пришлось заплатить: десять лет службы в качестве гази. К тому времени, когда я отслужу свой срок, Мелисса сама будет в коллоквиуме. А хочешь знать про самый интересный поворот в этой истории?

– Не бывает хороших историй без интересных поворотов, – соглашается Ариэль.

– Узнав об ошибке в гене MEN1, я первым делом отправилась к семье. Они в «Горниле» постоянно находились под воздействием радиации и разработали много методов для восстановления генетических повреждений. Но внезапно выяснилось, что Дакота Каур недостаточно Маккензи, чтобы ее лечить. Слишком карие глаза, слишком смуглая кожа. Вот почему, когда ты, твой брат или любой другой гребаный Корта насмехается над моей лояльностью, мне хочется засунуть вам дрын в задницу так, чтобы он вышел из горла.

– Прости, – говорит Ариэль. Снова попала, опять пустила кровь. Со временем она разыщет все уязвимые места этой гази. – Сколько еще до сетевого пузыря Рождественского?

– Около семи минут.

– Мне нужны университетские привилегии и зашифрованный личный сервер.

– Я не твой личный ассистент, – огрызается Дакота Каур Маккензи.

Ариэль продолжает, словно гази ничего не сказала.

– И правовая библиотека. У вас же есть юридический факультет? Мне надо как можно скорее встретиться с Абеной Маану Асамоа. Лицом к лицу. В безопасном месте. Забронируй ей билеты и найди достойное жилье. Заложники вроде меня могут ютиться где угодно, но для команды юристов у меня есть определенные стандарты.

– Для этого придется запросить разрешение… – начинает Дакота Каур, но идеи в голове Ариэль вспыхивают и искрятся, словно пыль в зловонной атмосфере ровера. Адвокатесса давным-давно познала эту радость: в момент открытия новых возможностей вокруг загораются яркие звезды, она тянется к ним, и от движения рук те образуют доселе неведомые, блистательные созвездия. У нее появился план.

– Я тебе все объясню как маленькому ребенку, простыми и ясными словами, никакой специальной терминологии, чтобы ты поняла, что я пытаюсь сделать, – и, поскольку ты поймешь, окажешь мне всяческую помощь.

Я пытаюсь сделать так, чтобы Лукасинью Корта – сын Лукаса, мой племянник – остался жив и невредим. Ему девятнадцать, и по закону он свободный человек с той поры, как в двенадцатилетнем возрасте заключил с Лукасом договор о родительской опеке и агентский договор. Уж я-то знаю, что в них было, я их составила. Однако он получил серьезные неврологические повреждения из-за кислородного голодания, а это значит, что он не способен действовать в защиту собственных интересов, поэтому кто-то должен взять на себя договорные обязательства заботиться о нем. Его мать, Аманда Сунь, и Лукас

расторгли свой никах два года назад. Одно из лучших моих достижений за всю жизнь. Если Дворец Вечного света получит опеку над Лукасинью, Лукас фактически превратится в их заложника. Если Лукас выбьет опеку, единственный способ, которым он может обеспечить безопасность Лукасинью, – держать его под личной защитой. Это значит, он перевезет Лукасинью в Меридиан, лишив тем самым медицинского ухода, либо перенесет УЛА на темную сторону Луны. Как благотворно это повлияет на вашу легендарную «независимость»…

Я не могу взять его на себя. Мои отношения с Лукасом и без того подверглись испытанию, когда я отказалась представлять его в Суде Клавия. Не хочу, чтобы в его маленькой параноидальной башке всплыло слово «сестроубийство». Значит, остался один кандидат, и она уже доказала, что может заботиться о Лукасинью. И она неприкосновенна. Но надо действовать быстро и доставить документы в Суд Клавия одновременно с Лукасом и Амандой Сунь.

И с этим понадобится помощь. Ты поможешь?

– Ты все-таки настоящая дрянь, – говорит Дакота Каур Маккензи. – Спасти парня? Как же я могу сказать «нет»?

– Еще кое-что.

– У тебя всегда будет «еще кое-что», верно?

– Насчет ног, которые ты пообещала? Что можно сделать до того, как мы покинем Рождественский?

* * *

В своем новом любимом платье Луна Корта прижимается ладонями к стеклянной стене гондолы и выглядывает наружу. Старое розовое скаф-трико бросили в утилизатор и переделали. Окно читает намерения Луны и приглушает внутреннее освещение, но за миг до этого она видит свое отражение: полулицо, парящее над частично затененными холмами и невысокими кратерами Кориолиса. Она утыкается лбом в стекло.

– Луна, – с упреком говорит Элис.

Мадринья не доверяет стеклу, не доверяет этой вагонетке, не доверяет кабелю, по которому та движется из медицинского центра в западной части Кориолиса. Не доверяет вообще ничему из старых грохочущих университетских механизмов. И это одна из причин, по которым Луна делает все наоборот. Ей нравятся старые купола и обиталища, врезанные в кратеры и горные склоны, безумные трамвайные линии и гиперлупы, канатные дороги и фуникулеры. Все это напоминает ей о туннелях, пещерах и тайных ходах Боа-Виста.

– Каким путем приедет поезд тиа Ариэль?

Первая Экваториальная – полоса яркого света на сером дне кратера. За западным краем Кориолиса армады лунных бульдозеров застыли в ожидании, пока университет и «Тайян» разберутся в Суде Клавия, имеет ли последний право расширять Солнечный пояс через кратер, тянуть его по всей обратной стороне Луны.

– С востока, – говорит мадринья Элис. – С другой стороны.

Луна знает, что надо быть очень-очень глазастым, чтобы заметить поезд ВТО, даже когда он замедляется на подъезде к станции Кориолис. Луна-фамильяр может сообщить время и направление, но стоит моргнуть, чихнуть – и она все пропустит.

Вспышка. Такая быстрая, что дух захватывает.

– Вот он! Я его вижу, вижу!

– Гляди, анжинью, – говорит мадринья Элис. Небо над Кориолисом заполнено движущимися огнями, похожими на десятки праздничных фонарей, и все они сходятся с изящным отсутствием спешки. Вагончики канатных дорог едут из множества обиталищ Кориолиса, спускаются по тросам к вокзалу. Приближается поезд, и люди торопятся его встретить. Потом ИИ объявляет о скором прибытии, и вагончик Луны входит в док.

Девочка бежит навстречу открывающимся дверям. Мадринья Элис кричит, но ее подопечная уже в коридоре, уже одолела лестничный пролет. Один пролет, два, три, четыре. Луна берет их целиком, радостно прыгает не замедляясь, приземляется и сразу взмывает, чтобы перелететь еще один. Новое любимое платье развевается вокруг нее. Оно без рукавов, с овальным вырезом, высокой талией и широкой юбкой, напечатано в пыльно-сером цвете из такой легкой и мягкой ткани, что кажется пеплом на коже.

«Вагон номер 12», – сообщает Луна-фамильяр. Поезд за бронированным стеклом – нечто огромное и мощное. На платформе суетится толпа: люди прибывают, уезжают, здороваются и прощаются.

«Луна!» – зовет через сеть мадринья Элис, но шлюз открывается, и выходит гази Дакота в своих великолепных ботинках, а за ней – ох, в двух шагах за ней Ариэль. Ариэль идет! Ариэль идет к девочке, которая бросается к своей тиа.

– Ох, анжинью, – говорит Ариэль и подхватывает Луну на руки, как в старые добрые времена, когда приезжала в Боа-Виста после долгого отсутствия. – Oh meu amorzinho. Voce e bonita.[20] – Луна прижимается к ней, Ариэль просовывает под нее руку, приподнимает. – Ты стала тяжелая. – Корта говорят то, что думают. Но она не опускает Луну.

– У тебя новые ноги, – говорит Луна, пока Ариэль идет по платформе к ожидающей мадринье Элис.

– Старые, – возражает Ариэль. – Но в Рождественском мне поставили одну новую штуку: что-то вроде моста между теми частями моего позвоночника, которые не работают. Лучше, чем те старые страшные ноги, верно? Но у тебя-то новое лицо!

– Отпусти меня, отпусти! – вдруг требует Луна.

– Что такое, анжинью?

– Не хочу, чтобы мадринья Элис видела, – шепчет племянница, бросив взгляд через плечо. – Наклонись, будто хочешь меня поцеловать.

Потом Луна бросает заговорщический взгляд на Дакоту, которая стоит в двух шагах позади своей подопечной. «Скажешь что-нибудь, и я тебя убью – гази ты или нет».

– Подойди ближе, – шепчет девочка. Поцелуй, прикосновение щек. Луна лезет в потайной карман в новом любимом платье. Карман и есть причина, по которой это ее новая любимая одежда. В скаф-трико ничего не спрятать. А в складках мягкой серой ткани – пожалуйста. Она тайком вынимает нож и вкладывает в руку Ариэли. Тетя сопротивляется, племянница настаивает.

– Возьми его. Он для Корта, который смел, великодушен, лишен алчности и трусости, будет сражаться за семью и отважно ее защитит. Если ты будешь сражаться за Лукасинью, тебе понадобится нож.

– Луна, сражаться буду не я, – говорит Ариэль. – А ты.


Проходят еще три дня. Этого достаточно, чтобы придумать ритуал. После паркура Робсон Корта идет в баню, отмокает там, чтобы смыть пот и выпарить из костей ноющую боль, потом встречается с Хайдером в «Эль гато энкантадо», чтобы выпить орчаты. В Теофиле пятнадцать кафешек, и Робсон позаботился о том, чтобы отвести Хайдера в каждую, ознакомиться с напитками (горячими и холодными), едой (пряной и сладкой), клиентурой (молодой и старой) и общей атмосферой. Они вели подсчет, фотографировали, составляли таблицы. Решение важное. Поскольку оба, судя по всему, застряли в Теофиле надолго – ошибиться нельзя.

«Эль гато энкантадо» на третьем уровне возле северного наружного шлюза не может похвастать хорошими результатами по еде или напиткам, но атмосфера здесь – высший балл: старая нора с нишами и уголками, устроенная в северной стене древнего кратера, с грубым газоуплотнением и укромными местечками, где можно скрыться и не спеша наблюдать за происходящим вокруг так, чтобы тебя никто не увидел, а по клиентуре это местечко и вовсе номер один. Они тут единственные из молодежи.

– Это все, да? – говорит Цзяньюй за стойкой.

Робсону тут нравится. Население Теофила – три тысячи двести человек. Из них сто двенадцать младше шестнадцати лет, и тринадцать – сверстники Робсона. Все до единого его ненавидят. Он это понял в ту же секунду, как вошел в коллоквиум седьмого года «Розовый кварц» и все повернулись к нему. Он ненавидел искренние уговоры наставников принять новенького, обойтись с ним по-хорошему, позволить влиться в компанию. Ему хотелось сказать: не тратьте зря время. Эти говнюки из западного Моря Нектаров попытаются меня прикончить, как только вы отвернетесь.

Они подстерегли его на Седьмом. Большой ублюдок, его «сержанты», парни, которые очень хотели влиться в компанию, и пара девочек, чтобы записывать все для сети. Новичок. Чужак. Пришелец. Кто таков? Корта! Мы пришли сказать тебе, что ты ничто. Они были крупными, сильными, но им не хватало проворства и мозгов. Робсон увернулся и очутился на два уровня выше, когда здоровяк Эмиль только восстановил равновесие. Они ухали и издевались, пока он бежал по трубе в десяти метрах над их головами. Когда он вернулся в квартиру, буфер уведомлений Джокера был забит сообщениями, полными ненависти.

«Хочешь, чтобы я всех заблокировал?»

– Блокируй.

После этого правила были ясны. Робсона никто не беспокоил, пока он выполнял свою часть общественного договора, играя роль аутсайдера.

Другой коллоквиум – те же правила. Хайдер был в «Долерите», другом коллоквиуме Теофила, а приехал он из Ипатии с опекунами Максом и Арджуном. У Хайдера не было имени, он не падал с вершины города и не имел репутации, которую кто-то захотел бы испортить. И проворным он точно не был. Прошло уже шесть дней, а он все еще замазывал синяки тональником. В «Долерите» нравы круче. Он смирился с ролью отщепенца, но изгоем не стал. Этот пост в Теофиле, среди ста двенадцати юнцов, был уже занят. Путь казался простым и понятным. Хайдер отследил посты, полные ненависти, и отыскал Робсона Корту.

Они сидят в своей кабинке в «Эль гато энкантадо», на высоковатых сиденьях, потягивают орчату. Они такие разные.

Робсон – коричневый, жилистый, уверенный в себе; любит спорт и движение, точно знает, на что способно его тело.

Хайдер – бледный, робкий; любит истории и музыку, возможностей своего тела не знает и не понимает, что с ним происходит.

Они не разлей вода.

Цзяньюй подводит к кабинке женщину в запыленной рабочей одежде.

– Покажи ей ту штуку, – он указывает на Робсона.

– Какую штуку?

– С картами.

По «Эль гато энкантадо» быстро прошел слух, что парень с крутым причесоном умеет еще и показывать карточные фокусы. Робсон достает из кармана шорт половину колоды, тасует одной рукой. Обычно этого достаточно, чтобы произвести впечатление, но Цзяньюй кивает: давай еще. Робсон приноровился показывать фокусы с половиной колоды. Другую он отдал другу, в другом городе – городе, которого больше не существует: он превратился в шлак в пыли Океана Бурь. В другой жизни, которой больше нет, – рубаки изрезали ее клинками на мелкие кусочки.

Он покажет простой фокус с силой тяжести. Быстрый, ловкий и неизменно вводящий в заблуждение зрителей. Продемонстрируй колоду, переверни, обрати внимание на карту – «тяжелую» карту – и несколько раз сними. Перемести «тяжелую» карту в нижнюю часть колоды. Выровняй. Он вкладывает «тяжелую» карту под верхнюю, разворачивает колоду веером. Сила тяжести делает так, что «тяжелая» карта оказывается внизу.

Это дело двух, может, трех секунд. Трюк в трюке готов. Все прочее – подача: представление, болтовня, маскировка. Трюковый трюк трюкачества состоит в том, что жертва всегда смотрит не туда, куда надо.

– Ладно, теперь прикоснись к карте. Любой, какой захочешь.

Колода Робсона выглядит неряшливо, уголки обтрепались, и наблюдается перевес в сторону карточной аристократии: много старшей масти, бубновой и червовой. Так ему повезло при разделении. Дариусу Маккензи, где бы он ни находился, достались младшие трефы.

– А теперь я покажу тебе эту карту, – не переставая болтать, Робсон делит колоду, выравнивает две половинки и подсовывает «тяжелую» карту под выбранную. Показывает пылевичке половину колоды с «тяжелой» картой внизу. – Посмотри на эту карту пять секунд. Мне надо, чтобы ты смотрела пять секунд, потому что за это время карта отпечатывается на сетчатке глаза. А я собираюсь считать ее именно с сетчатки. Готова?

Может, эта женщина – закаленный вакуумом, загорелый от радиации ветеран, но она кивает, неуверенно и нервно. Все это – часть трюка: подача. Робсон опять собирает колоду и смотрит ей в глаза. Раз, два, три, четыре, пять.

– Я читаю по твоим глазам: это бубновая королева, – говорит он.

Разумеется, бубновая королева.

– Разве это не круть? – говорит Цзяньюй. – Ну, круть же, правда?

– Как ты это делаешь? – спрашивает пылевичка.

– Первое правило магии, – отвечает Хайдер, – никогда не спрашивай фокусника, в чем суть его трюка.

Пылевичка присылает им две орчаты и печенье. Два друга едят, пьют и болтают неуклюжими тощими ногами.

Глава седьмая

Алексия никогда раньше не видела заббалина. И вот перед ее дверью стоит отряд, и одна из них, молодая женщина в мешковатых шортах цвета хаки, тяжелых ботинках и майке без рукавов, вскидывает руку.

– Тебе туда нельзя.

– Это моя квартира.

У заббалинки копна дредов, лент и бус, вплетенных между локонами, убранных с лица и скрепленных заколкой. Тонкие браслеты на руках, бусы – все покачивается туда-сюда. Фамильяр – череп, усыпанный драгоценными камнями.

– Там небезопасно, амига. Там зараза.

– Чего? – изумленно переспрашивает Алексия, а потом еще один заббалин – по-лунному высокий юноша в таком же разбойничьем наряде – появляется в дверях, ведущих на ее балкон, катя перед собой тележку с электродвигателем. Его фамильяр – череп, утыканный длинными шипами.

– Теперь все чисто.

– Какого хрена вы делали в моей квартире… – начинает Алексия и внезапно видит, что лежит в тележке. Птички, сотни птичек, жестких и твердых как пули. С ярким зелено-золотым оперением, с красными пятнышками.

– Вы убили попугаев! – кричит Алексия.

Отряд из четверых заббалинов искренне не понимает, в чем проблема.

– Таковы правила, сеньора, – говорит парень с тележкой.

– Неконтролируемое присвоение ресурсов, – уточняет заббалинка с дредами.

– На нас давили, велели с этим делом покончить, – признается третий, очень темнокожий, неопределенного пола, с искусственными шрамами вдоль рук и под глазами. Его фамильяр – пламенеющий череп.

Наверное, заббалины просто любят черепа.

– Пожалуйста, отойдите, – просит четвертый заббалин – средних лет, с выбеленными радиацией проплешинами в рыжей шевелюре и черными пятнами свежих меланом посреди россыпи веснушек. Он открывает титановый контейнер. Комнату окутывает туман, который затем сгущается. Дымок клубится над его головой и вливается в контейнер. – У нас у всех есть иммунные коды, но время от времени происходит программный сбой. Убить не убьет, но зашибись как больно. – Он закрывает крышку над бурлящей и шипящей черной жидкостью. Это не дым. Это боты. Заббалины выследили попугаев с помощью тысячи дронов-охотников размером с мошек.

– Счастливого вам дня, сеньора, – говорит девушка с дредами. Заббалины весело уходят по улице.

– Птички! – кричит Алексия, оставшись в одиночестве в своей квартирке. – Птички!

Она находит в холодильнике подпорченные фрукты и выставляет на балкон. Сидит и пьет чай, не сводя глаз с переспелой гуавы. Но среди контрфорсов не мелькает яркий цвет, краем глаза она не замечает трепыхания крыльев, и в воздухе не слышен щебет.

– Ублюдки, – говорит Алексия Корта.


Кое-что Алексия заимствует у заббалинов: их стиль. Принтер выплевывает новые вещи в лоток. Как здорово скинуть с себя все эти вычурные и тесные шмотки в стиле 1940-х, которые она вынуждена носить, будучи Железной Рукой. Шорты, ботинки, майка, не слишком облегающая. Такое она носила дома, когда была Королевой Труб.

А еще это прекрасная маскировка.

«УЛА выпустила рекомендацию не подниматься выше семидесятого уровня», – говорит Манинью, пока Алексия ждет, когда все пассажиры выйдут из лифта. На нее косятся, когда она входит в кабину. Стиль заббалинов. Сегодня таращатся – завтра сами начнут так одеваться.

Поди разбери, как рождается мода.

«Там не все в порядке с безопасностью».

Сорок второй уровень. Пассажиры выходят, заходит поменьше народа. Двери закрываются.

«В последнее время ситуация в Байрру-Алту ухудшилась. Участились случаи воровства воды и трафика, а также взломы общественных принтеров».

Алексия не знает, что случилось с задыхающимся человеком, который в этом самом лифте умолял ее о воздухе, но он приходит к ней во сне: тянет руку, и ее зажимает дверьми, что-то говорит на последнем дыхании, но она не может разобрать ни слова.

«Прости, я новенькая и не знаю, как это делается», – сказала она.

«Не стоишь даже воздуха, которым мы дышим», – прохрипел он.

Она не поняла, что он имел в виду. Теперь ей предстоит это выяснить.

Шестьдесят пятый уровень.

«Алексия, настоятельно рекомендую этого не делать, – говорит Манинью. – Я могу нанять частную охрану».

Выше шестьдесят восьмого уровня она остается единственной пассажиркой.

Семьдесят пятый. Под ногами звякает сетчатый настил. Привлеченная этим звуком, она смотрит вниз. Алексия выросла на крышах, балконах и строительных платформах, но от вида пропасти под подошвами ботинок захватывает дух. От силовых кабелей до следующего перекрытия – добрых полкилометра. Она вскидывает руку, чтобы не упасть. Держаться не за что.

Не смотреть вниз. Ни в коем случае не смотреть вниз.

Алексия добирается до лестницы, вьющейся спиралью вокруг журчащего магистрального водопровода; положив ладони на трубу, она слышит знакомую песнь движущейся жидкости, а потом поднимается на три пролета к маленькой наблюдательной вышке.

И смотрит наружу.

У нее даже не перехватывает дыхание, лишь вылетает вздох чистейшего потрясения.

Она видит Меридиан таким, каким ни разу не видела. Хаб – колоссальный цилиндр, пересеченный во всех направлениях мостами, мостиками и канатными дорогами. Кабины лифтов бегают вверх-вниз по изогнутым стенам этого цилиндра; «лунная петля» превосходит всех. Алексия наблюдает, как светящаяся пассажирская капсула поднимается от станции нижнего уровня к шлюзу. За первым воздушным шлюзом – двести метров защитной скалы и второй шлюз, ведущий к пусковой башне Меридиана. Она глубоко под поверхностью Луны.

От того места, где находится бразильянка, исходят три главных проспекта: каждый – ось одной из квадр Меридиана. Алексии они кажутся не бульварами, но каньонами, глубже любых на Земле. Куда ни кинь взгляд, пространство заполнено огнями и туманом из-за пыли. Проспект Кондаковой простирается впереди, а вдали виднеются еще четыре проспекта квадры Ориона, которые начинаются от ее собственного центра. Деревья, растущие вдоль этих огромных улиц, выше любых тропических исполинов, какие ей случалось видеть, но с такой высоты они напоминают пыльцевые зерна. Справа квадра Антареса погружается во тьму, далеко слева в квадре Водолея занимается заря. У Алексии впервые появляется возможность оценить устройство Меридиана целиком: три пятиконечные звезды, соединенные в центре. Меридиан – край каньонов, одно из чудес Солнечной системы.

Так близко к вершине мира иллюзия небосвода разрушается. С нижнего уровня, со своего балкона, даже с высоты офиса УЛА Алексия может поверить, что находится под настоящим небом, иногда ясным, иногда – затянутым облаками. Она слыхала, что здесь время от времени идет дождь, чтобы очистить воздух от пыли. Хотелось бы ей на это поглядеть. Это был бы подвиг гидротехники. Со своего наблюдательного поста она видит зазоры между панелями, текстуру «световых клеток», которые проецируют иллюзию небес. Да, у мира в самом деле есть крыша.

Подняв голову и прикрыв глаза рукой, Алексия видит трущобы. Кубики из пенопластовых панелей, пристроенные к воздуховоду. Палатки – брезент и украденный упаковочный материал провисают на растяжках из кабелей. Павильоны из пластиковых поддонов кропотливо втиснуты в зазоры между промышленными постройками. Биваки, шалаши, лачуги. Чем дольше Алексия смотрит, тем сильнее ей открывается Байрру-Алту: каждая щель и каждый уголок высокого города заполнены импровизированными жилищами. Ей приходят в голову мысли о насекомых и колибри, которые вьют гнезда на окраинах людского мира.

Она думает про фавелы старого Рио. Сидаде-ди-Деус, Мангейра, Комплексо-до-Алеман, Большая Росинья. Решение первичной потребности человека в убежище.

Теперь в Рио повсюду фавелы.

Когда Алексия видит Меридиан целиком, она понимает – это нечто гораздо большее, чем пространство, которое он занимает. Улицы и жилые кварталы уходят в глубь скалы, городская инфраструктура вгрызается еще дальше: трубопроводы и служебные переходы, туннели и каналы, кабельные трассы и вспомогательные системы кроются в каменной тьме. Удаленные электростанции, поверхностные солнечные и коммуникационные решетки, провода – словно корни, которые тянутся на сотни километров. Она видит истинный облик Меридиана: он машина. Машина, которая живет, а люди суетятся в промежутках между ее компонентами.

Она поднимается выше. Два уровня вверх – и каждая труба, опора и балка оказываются увешаны чем-то вроде серебристой паутины. Алексия касается одной – и чувствует влагу. Пластиковая сеть блестит от росы.

Ловушки для конденсата. Королева Труб в силах оценить хитроумный замысел. Она и не знала, что в Меридиане есть облачный слой.

– Неконтролируемое присвоение ресурсов, – говорит она вслух.

«Да, вопиющее», – соглашается Манинью. Алексия узнала уже через пару минут после того, как ей установили линзу и подключили к сети, что у фамильяров нет ни малейшего понятия об иронии.

– Я тебя выключу, Манинью, – перебивает Алексия. Она увидела лицо, женское лицо. Короткий неприветливый взгляд – затем незнакомка исчезла в тени между машинами. Наверное, за чужачкой наблюдали с того момента, как она вышла из лифта. Возможно, наблюдателей десятки: они притаились среди теней и следят. И еще много кто пристроился на балках, лестничных клетках, в укромных уголках.

Это не ее город.

Движение. Вон там. Кто-то перебежал через лестничный пролет наверху.

Алексия поворачивается, чтобы вернуться к лифту. Внизу на ступеньках – люди. Она поворачивается опять. Но и там ее ждут.

Женщины и мужчины всех возрастов, включая детей. Пестрая мешанина стилей: нынешние 1940-е, уходящие 1980-е, вот тебе блуза в стиле 2020-х, вот леггинсы и толстовка а-ля 2050-е – все зависит от того, какой была мода в тот момент, когда им пришлось переселиться в Байрру-Алту. Ни у кого нет фамильяров.

– Неконтролируемое присвоение ресурсов, – говорит детский голос.

Они подходят ближе.

Алексия никогда так не боялась, даже когда Гулартес объявили войну Королеве Труб, напав на Кайо. И тут ей приходит в голову идея.

– Я инженер-гидротехник! – кричит она. – Я могу показать, как получать из ловушек на двадцать процентов больше воды. И как построить систему распределения и очистки!

– Не знаю, как вы, ребятки, а я не прочь на это поглядеть, – раздается голос сверху. Австралийский акцент. Двумя пролетами выше над перилами появляется голова. – За такое мы были бы благодарны на веки вечные. – Молодой мужчина, белый, темноглазый и скуластый, с копной черных вьющихся волос. Кувыркнувшись через перила и пролетев пять метров, он грациозно приземляется перед Алексией. На нем брюки в складку, закатанные до лодыжек, и белая рубашка с рукавами, закатанными до локтей. Носков нет. Под высоким поясом Алексия угадывает очертания ножен. – Ты дала хороший ответ. Ответ, который спас тебе жизнь. – Он присаживается на ступеньку и разглядывает гостью. Алексия замечает, что мизинец на левой руке обрублен. – Как и твой наряд. Видишь ли, мои приятели судят по одежке, но я предпочитаю заглядывать под нее. Ты одета как заббалинка. Мне не нравятся заббалины. Моим приятелям не нравятся заббалины. Но у тебя нет заббалиновского фамильяра. У тебя вообще его нет. И это интересно. А еще, судя по физической форме, ты Джо Лунница. Заббалины не нанимают Лунников. Сколько ты здесь уже, Джо? Два-три месяца?

– Два.

– Два месяца, и тут мой внутренний голос подсказывает: УЛА. А мои приятели, они недолюбливают заббалинов, но УЛА всерьез ненавидят. Однако то, что ты приперлась сюда без охраны, – тупость или кое-что интересное. – Мужчина кладет руки ладонями на колени. – Я даю тебе возможность поторговаться за свою жизнь здесь и сейчас.

Он загнал ее в угол. Ей нечем защищаться. Он все правильно про нее понял. Спасти ее могут только идиотизм или честность.

– Я работаю на УЛА, – говорит Алексия. По толпе изгоев, что окружает ее кольцом, прокатывается ропот. Австралиец поднимает палец, и наступает тишина. – Я ехала в лифте и увидела человека, который перестал дышать. Он попросил меня о помощи, умолял дать ему воздуха и выделить кредит. Я не знала, как это делается. Я ничего не могла сделать. И бросила его. – Опять сердитое ворчанье. – А сегодня я увидела, как заббалины убили всех попугаев на моей улице. Один из них сказал эту фразу: «Неконтролируемое присвоение ресурсов». Я хотела разобраться. Ну, и поехала на лифте туда же, куда и человек, который не мог дышать.

– А что ты собиралась предпринять, УЛА? – спрашивает австралиец.

– Осмотреться. Попытаться понять. И исправить кое-что, если я правильно догадалась, что именно здесь происходит.

– И что же, по-твоему, здесь происходит?

– Я думаю, УЛА систематически обращает взыскание на нежизнеспособные счета.

– Обращает взыскание? – переспрашивает австралиец.

– Ликвидирует экономически нежизнеспособных.

Гневный гул.

– Ликвидирует?

– Убивает.

– Экономически нежизнеспособных?

– Людей. Вас.

– Интересная теория, – говорит австралиец. – И еще она верная.

– Это… – начинает Алексия.

– Не только в Меридиане. Повсюду. В Царице, Святой Ольге. На всей видимой стороне. Платить не можешь? Дышать не будешь. Раньше заббалины нас не трогали, а теперь они рушат наши хампи, ломают водосборники, выдирают баки, последний сраный вдох выдавливают из легких.

Австралиец взмахом руки приказывает жителям Байрру сесть. Алексия остается стоять, словно актриса на сцене или проситель перед судьей.

– Ты сказала, что можешь помочь нам с водоснабжением, УЛА. Это правда?

– Я же сказала, что могу.

– Следующий вопрос. А поможешь?

– У меня есть выбор?

– Как тебя зовут, УЛА?

– Ле.

Алексия страшится лжи, но еще сильнее – излишней правды.

– Ле. Похоже на вымышленное имя, – говорит австралиец. – Апелидо, прозвище. Меня называют Валетом Клинков.

Есть время для осторожности, а есть – для небрежности.

– Звучит чертовски нелепо, – говорит Алексия. Жители Байрру возмущенно ахают. Австралиец устремляет на Алексию взгляд обсидианово-черных глаз. Потом начинает смеяться. Он хохочет долго и от души. Местные по подсказке смеются вместе с ним. Алексия замечает у австралийца золотой зуб.

– Да, это чертовски нелепо, но льстит моему чрезмерно раздутому самомнению. Если для тебя это важно, я сам не выбирал прозвище. Ты бразильянка, Ле, – а конкретнее?

– Кариока, – говорит Алексия.

– У меня с кариоками сложные отношения. Но тут у нас есть кариоки – и другие бразильцы, а также ганцы, нигерийцы, малайцы, новозеландцы, немцы, непальцы, арабы. Все нации Земли. Итак, Ле: инженер-гидротехник, чиновница УЛА. Ничего себе карьерный рост.

– До того как попасть на Луну, я была Королевой Труб в Барра-да-Тижука, – говорит Алексия, и к концу фразы они уже слушают ее, не отрываясь.

У бабушки Сеноны был талант очаровывать слушателей рассказами: успокаивать детей, заканчивать споры, коротать время при свете ламп в ожидании, пока включится электричество. Истории – сильный наркотик. Алексию не волнует, что теперь она единственная, кто стоит. Раньше она была обвиняемой – теперь стала актрисой.

Она переносит свою аудиторию в другой мир, в город под открытым небом, и знакомит со своей семьей, живущей в башне у океана. Представляет всех, на три поколения назад. Называет святых покровителей, прозвища. Фамилию Корта, конечно, не произносит. Она рассказывает, как дедушка Луис взял ее на крышу Океанской башни и показал темную Луну. «Прищурь глаза, дитя, – сказал он. – Приглядись. Посмотри как следует – что ты видишь?» – «Огни!»

Она рассказывает о том, как нашла течь в углу окна своей спальни и проследила за каплями до пола, чтобы там собрать их в стакан, потом в банку, потом в тазик, а затем ей пришло в голову, что нужно мыслить в долгосрочной перспективе, и она построила небольшой трубопровод из соломинок для питья, чтобы довести воду до сливного отверстия в ванной. Она рассказывает, как обнаружила, что можно заставить воду недолго течь вверх, если источник находится выше устья, и о том, как сидела и смотрела на капли, которые набухали и падали в воронку; как следила за пульсирующим движением воды по лабиринту, полосатому, будто леденцовая трость.

«Почему у нас нет хорошей воды?» – спросила она у мамы.

«У людей вроде нас ее никогда не бывает».

За год до смерти дедушка Луис снова вывел ее на крышу и сказал: «Я отдам тебе наследство, если ты скажешь, зачем оно тебе нужно».

«Я хочу стать инженером-гидротехником», – сказала Алексия.

Дедушка Луис отдал не только ее долю, но и часть долей брата и сестры, Марисы и маленького Кайо.

«Пусть у тебя все получится».

По ночам она изучала водоснабжение и канализацию в CEFET [21]. Днем училась у Наймер Фонсеки, в сантехнической мастерской в Барре, где работали только женщины. На следующий день после выпуска она украла двести метров труб с территории закрытого анклава в Марапенди и поменяла водопроводную систему не только в квартире семьи, но и во всей верхней половине Океанской башни.

– Там каждый все обустроил на свой лад, – говорит она. – Каждый был сам за себя. Я создала систему, которая работала для всех. Сделала так, что все стало лучше.

Мудрость и смелые шаги – в водоснабжении есть толк, только если вода чистая; воровать воду у FIAM надо так, чтобы никто ничего не заметил; рекламировать свои услуги по всей Барре под носом конкурентов – так, чтобы те не сняли с нее скальп. К моменту, когда слушатели начинают вместе с Алексией гордиться тем, что кто-то назвал ее Королевой Труб, она уже сидит на одну ступеньку ниже Валета.

– Славная маленькая империя, – говорит Валет. – Но оттуда сюда путь неблизкий.

– Одна конкурирующая группа хотела послать мне сообщение. Они избили Кайо. Ему причинили серьезные повреждения – возможно, непоправимые.

– И что ты сделала? – прохрипела худая, серая, как пыль, женщина.

– Я им отплатила, – говорит Алексия. – Втройне.

Ропот. Алексия воспринимает его как знак одобрения.

– Кайо нуждается в постоянном уходе и реабилитации. В Барре такие деньги не водятся. Я сделала то же самое, что и Корта. Я прилетела на Луну.

Опять ропот, на этот раз угрожающий, похожий на рычание.

– У этого имени здесь большая история, – замечает Валет.

– Я знаю, – говорит Алексия. – Но все в Рио – все в Бразилии – об этом знают, как и о том, что они сделали. – Слушатели кивают. Алексия ведет осторожную игру: заходит с малой карты, апеллируя к семейству Корта, в надежде, что это убедит собравшихся, будто у нее нет козыря: ее настоящего имени. Она разыгрывает Даму Труб, а не Туза Корта. Но опасность не миновала. Надо пустить в ход последнюю карту. – Я, возможно, ничего не знаю про воздух или данные, зато могу построить вам водопровод.

По толпе прокатывается ропот недоверия.

– Это если ты вернешься, – подросток с копной черных волос говорит то, о чем думают все.

«Из-за задыхающегося человека в лифте, из-за того, что Лукас попросил меня сделать в циклере, из-за Кайо и цены возмездия. Из-за ужасных, ужасных вещей, которые я натворила».

Но сказать Алексия может одно:

– Даю слово.

– Ты даешь слово? – переспрашивает Валет Клинков.

– Да, я даю слово.

– Ребята! – восклицает австралиец. – Мы ее наняли!


В первый день Королева Труб разбивает их на отряды. Подростки идут в команду мусорщиков. Они быстрые и гибкие, могут карабкаться и прятаться. Она раздает им списки того, что надо украсть, и посылает вниз.

– Мне нужны четыре строительные бригады, – заявляет Алексия. Она усаживает свой большой отряд на единственное просторное открытое место в Байрру-Алту: слегка изогнутый колпак газового теплообменника размером с офисное здание. – Команда «Роса», команда «Резервуар», команда «Трубы», команда «Ультрафиолет».

– А как насчет меня? – спрашивает Валет. Он сидит, скрестив ноги: брюки закатаны до середины икр, рубашка с широким воротником расстегнута до пояса. Он оторвал рукава у самых плеч. Алексии нравится, как этот австралиец обращается с одеждой.

– Команда «Охрана», – говорит Алексия. Валет улыбается. Кожа на его груди и руках покрыта шрамами – одни шрамы пересекаются с другими, и нет им конца. – А теперь придвиньтесь ближе.

Она достает вакуумный маркер из кармана заббалиновских шорт и рисует на белой изоляции бака. В Байрру-Алту нет ни фамильяров, ни сети, ни умных презентаций, ни инженерных схем. Бумаги тоже. Она набрасывает свой генеральный план водоснабжения для Высокого Хаба на сотне квадратных метров. Водопровод получается простой, хоть и замысловатый, прочный и при этом легкий в обслуживании, имеющий основу, но полностью модульный.

– Заббалины разберут его в первый же день, – говорит парень из команды «Резервуар».

– Тогда мы будем его защищать, – отвечает Валет. – В команду «Охрана» входят все.

Молодежь возвращается с охоты. Яя, парень с копной волос, который усомнился в словах Алексии в первый день, держит под мышкой десять пятиметровых пластиковых труб, и его глаза сияют.

– Там был бот, – говорит он, задыхаясь. Все они еле дышат, всем не хватает слов, все в Байрру-Алту часто останавливаются, чтобы перевести дух.

– Ты в порядке? – спрашивает Алексия. Парень ухмыляется и протягивает ей охапку труб высокого давления и гидрораспределителей: его трофей от этой битвы.

– Осторожнее с этими штуками, – предупреждает Валет. – Вы не обучены с ними сражаться.

На второй день команды отправляются готовить площадку. С немногими стационарными камерами и ботами-шпионами разбираются дети с пращами, заряженными шариками от подшипников. Алексия руководит подопечными: нет, эта труба не так должна идти; вон тот напорный бак должен быть выше; здесь потребуется защита для ультрафиолетовых стерилизаторов. Если вставить кран в магистральный водопровод вот тут, половина Байрру-Алту оторвется от стены. Вставляйте сюда. Фильтрационные сети – в этот резервуар. Как нет фильтрационных сетей? Команда мусорщиков!

– А ты горячая штучка, когда командуешь, – замечает Валет.

– Тебе, кстати, не мешало бы заняться делом, – говорит Алексия и бросает ему крепежный пистолет, украденный у нерадивого члена команды техобслуживания в чайной на пятидесятом уровне.

На третий день вода начинает течь.

– Повесьте свои туманные ловушки здесь, – приказывает Алексия. – Много не поймаете, но из теплообменника постоянно идет холодный воздух, а значит, вы соберете восемьдесят процентов того, что захватите. – Известие передается через зеркальный телеграф по всей крыше Хаба Меридиана; по команде отряд, занятый сбором росы, открывает клапаны под двадцатью резервуарами. И вода течет. Дети бегут следом, вдоль каждой трубы, вниз по лестницам, вокруг рычащих и горячих двигателей, через лабиринты кабелей. Труба за трубой, узел за узлом. «Проверяйте, нет ли протечек – таковы были указания Королевы Труб. – Но не перетягивайте, не то сорвете резьбу».

У трех приемных цистерн, расположенных на равном расстоянии друг от друга вокруг хаба, собираются изгои, живущие на верхотуре. Дрожь, отдаленный рокот, бульканье, брызги – и вот вода течет.

Валет опускает сложенные чашечкой ладони в бурлящую жидкость и подносит к губам. Пробует, потом предлагает Алексии. Она пьет из рук австралийца.

– Хорошая, – говорит Королева Труб. «Но могла быть лучше» – эти слова заглушают радостные возгласы.

Она не может отвести от него глаз.

Потом спохватывается, поднимает руку.

– Выключи, у нас ее не так много, чтобы тратить зря.

Той ночью она размышляет, не заказать ли спутниковое время, чтобы позвонить на Землю – Кайо, матери, домой. Она колеблется: она не знает земного времени – позвонит ни с того ни с сего, и все перепугаются. Ее мысли блуждают от Барры к Нортону, милому, ревнивому, большому и любимому Нортону. Нортону, который побрил свой тяжелый член и яйца ради нее, чтобы были гладкими как у младенца. Он наверняка нашел другую. Он слишком красив, чтобы этого не сделать. Впрочем… нет, он так не поступит. Он будет ждать, будет преданным и честным, чтобы продемонстрировать ей разницу между верностью и неверностью.

А она-то неверна, потому что думает на самом деле не про Нортона.

Прошло, мать твою, слишком много времени.

На четвертый день она выполняет свои обязанности Железной Руки так беспокойно, что Лукас это замечает и комментирует. Предстоит большая презентация перед полным Павильоном. Там будут земляне и Драконы. Все должно пройти безупречно. Алексия врет, что у нее месячные, и, как только рабочий день подходит к концу, отправляется на лифте на крышу города. Там ждет Валет. Ее сердце падает в пустоту, словно один из тех крылатых летунов, что кружатся и мелькают в воздухе над Хабом Меридиана. Валет не улыбается. Никто не улыбается.

– Что случилось? – Алексия изучает лица. Кого-то не хватает. Дыра. Она вспоминает. – Где Яя?

Команда «Резервуар» нашла его у распределительного узла квадры Антареса. Кровь просочилась через сетку на три уровня вниз. Он сидел прямо, прислонившись к переборке. Внутренности лежали на коленях. Его вскрыли от паха до грудины.

Только машина убивает с таким пренебрежением к достоинству человеческого тела.

Команда «Резервуар» отступила, когда в высоком городе послышалось эхо заббалиновских ботинок.

– Все дело в сраной небрежности, – говорит Валет. Алексия кладет ему руку на плечо, и он накрывает ее своей. – Ну же! – кричит австралиец. – Надо установить водостоки! И будьте осторожнее, друзья.

Все надо подготовить, завинтить и проверить, потому что на пятый день пойдет дождь.


Алексия силой мысли подгоняет лифт: быстрее, еще быстрее. Но у лифтов фиксированная скорость, а этот еще и останавливается на каждом уровне. Алексия дергается от беспокойства. Дождь запланирован на 13.00 по времени Ориона, и ей надо попасть наверх до того, как упадет первая капля.

Она прибывает на семьдесят пятый уровень и бежит вверх по лестнице. Под подошвами ее ботинок притих Меридиан, словно подвешенный в воздухе. В хабе не видно летунов, мосты и пешеходные мостики опустели. Воздух зернист от старой пыли. Алексия чувствует ее вкус на языке, ощущает, как забиваются ноздри. Город ждет, чтобы его вымыли.

Высотный народ ожидает, замерев с искусством и изяществом танцевальной труппы на площадках и платформах, свесившись с перил, сидя на корточках на стальных ступеньках.

– О королева, моя королева! – Алексия прищурившись глядит в сторону потолочных плит и видит, как Валет выполняет свой коронный прыжок с высоты четвертого этажа на платформу. Он предлагает руку. – Ну что, пойдем?

– Валет Клинков. – Алексия берет его за руку, и вдвоем они поднимаются по ступенькам, уровень за уровнем, под радостные возгласы и свист. Эхо на просторах Байрру-Алту подхватывает шум, умножает его, превращает в машинный рев. Поднимаясь, Алексия видит, как детишки вытаскивают из карманов потрепанных курток зеркала и передают друг другу сигналы через хаб. Ответы приходят чередой вспышек. Готово. Все готово.

– Знаешь, ты никогда не называла меня так в лицо, – говорит Валет, когда они подходят к южному резервуару. Пластиковая обшивка потрескивает от непредсказуемых ветров высокого города. Команды, последовав за Королевой и Валетом, образовали кольцо вокруг резервуара. Дети готовы бежать и ремонтировать; Алексия просчитала объемы меридиановского муссона, но инженерное проклятие состоит в том, что теория редко совпадает с реальностью.

Алексию переполняет нервная энергия. Весь день в офисе она скрывала волнение, а теперь понимает, что под маской прячется беспокойство. Что, если все развалится от первой капли? Что, если Яя погиб лишь из-за охапки труб и кусков пластика?

На помостах вокруг резервуара воцаряется тишина, какая предшествовала сотворению мира.

Алексия слышит звонкий шлепок, смотрит вниз и видит темное пятно на сетчатом настиле. Потом еще одно, и еще, еще. Она замечает первую дождевую каплю: та размером с кончик большого пальца и падает так медленно, что можно проследить взглядом. Капля шлепается на правое предплечье бразильянки с отчетливым громким ударом. И вот капли уже падают регулярно, тут и там, без перерыва. Помосты, лестницы, металлические монолиты машинерии высокого города – все вокруг звенит. Пластиковые резервуары и полотнища потрескивают и пощелкивают.

– Идем со мной, – говорит Валет. Алексия позволяет ему взять себя за руку и подвести к перилам. – Смотри.

При первом прикосновении дождя Меридиан расцвел. Толпы заполнили пустые мосты и пешеходные мостики; на каждом балконе – множество людей. Сотни тысяч лиц обращены вверх, к дождю.

– О боже, – говорит Алексия. Ее глаза наполняются слезами.

– Ты еще ничего не видела.

Дождь нарастает и превращается в ливень. Алексия мгновенно промокает до нитки. Струи воды колотят ее, вышибают дух. Она едва может дышать под натиском стремительного потока капель. Шум падающей воды заглушает все прочие звуки. Алексия внутри какого-то ударного инструмента, бубна размером с город. Она знает, что такое обильный тропический дождь в Рио, но это превосходит воображение. Это библейский потоп. Валет хватает ее за руку, орет:

– Держись!

Пространство над центром Меридиана наполняется радугами – раз, два, три: одна выше другой. Тройная радуга, блистающая и яркая. Это ливневый дождь без туч. Искусственный небосвод сияет, как ему и положено в полдень. Над каньонами квадр Ориона и Водолея простираются радуги, точно мосты или арки от стены до стены, обозначая утро и вечер. В квадре Антареса сперва темно, а потом все небо проясняется до полной яркости и наступает парад радуг. Ну, конечно, ради такого чуда нельзя было не врубить небосвод на полную катушку.

– Ох, – говорит Алексия Корта. – Ох! – А потом она это чувствует. Движение воды, ток воды, голод воды. – Началось. – Она утаскивает Валета прочь от перил, по звенящему скользкому настилу к резервуару. Кладет руку на трубу: в вибрации ощущается нечто сексуальное. Вода бурлит. Она откидывает назад мокрые волосы и кричит пацану из команды мусорщиков:

– Все держится?

Пацан показывает ей два больших пальца и ухмыляется от уха до уха.

Трубы скрипят и дребезжат в креплениях. Алексия воображает, как дождь льется из желоба в водосток, из водостока в воронку, из воронки в узкую трубу, а потом – в широкую, и вот так, каскадом, низвергается вниз, огибает Байрру-Алту уровень за уровнем: вода мчится, льется. Реки, потоки неукротимой воды. И краны над резервуарами взрываются. Вода хлещет из труб, попадает в пластиковые баки. Опорный каркас качается и скрипит, люди пятятся. Но Алексия Корта спроектировала эти штуки крепкими, а байрристас все построили на совесть. Пластиковая пленка вздувается, уровень воды растет. Сквозь пелену дождя виднеется бриллиантовый блеск сигнальных зеркал: северо-восточный и северо-западный резервуары работают и наполняются.

– Черт! – кричит Валет, перекрывая рев воды. Его волосы прилипли к голове, одежда облепила тело мокрыми складками. – Красавица ты моя! – И в один миг его лицо застывает. Меняется. – Все вон отсюда! – вопит он. Обитатели верхотуры разбегаются по сторонам – убегают по ступенькам, карабкаются по опорам и трубам, перебирают перекладины приставных лестниц. Алексия озадаченно озирается. На платформе остаются только она и Валет.

– Ле, убирайся отсюда! – кричит он.

Старые добрые земные мускулы переносят Алексию на соседнюю платформу одним прыжком. Она уже увидела тени в уголках мира.

Четверо бойцов в броне, дождь льет с краев их шлемов. Ножи и шокеры в кобурах. За ними, чуть поодаль, маячат заббалины со своими суетливыми когтистыми машинами.

– Мать вашу за ногу! – кричит Валет. Он сдирает с себя рубашку. Алексия читает шрамы на его спине и плечах: некоторые еще лиловые, со следами недавних швов. Его руки зависают над рукоятями ножей у бедер. – Опять?!

– Просто позволь нам сделать свою работу, – отвечает какой-то заббалин из дождевой тьмы. – Вы тут все здорово устроили, но мы не можем позволить этому продолжаться.

– Но оно продолжится, – отрезает Валет. Алексия видит, как мышцы бойцов напрягаются, натягиваются сухожилия под бронированными панцирями. – Вы что же, пиздюки, так ничего и не поняли? – Валет заметил то же самое, что и она. – Как меня зовут? – кричит он. – Как меня зовут?

– Де… – начинает заббалинка, но Валет перебивает ее грозным рыком:

– Я Валет гребаных Клинков!!!

Дзынь-бум-щелк. Два бота выходят из тени сквозь завесу дождя. Капли стекают по блестящим панцирям. Они стройны, элегантны, красивы. Алексия помнит, как поразилась их красоте, когда отправилась на завод в Гуанчжоу в качестве представителя Лукаса, чтобы все осмотреть перед отправкой на низкую околоземную орбиту. Прекрасный ужас. Ее вот-вот стошнит.

– А-а, – говорит Валет. Он отворачивается. Он поворачивается в другую сторону.

Поворачивается, чтобы набрать скорость. Он вращается, двигаясь с изяществом молнии, – и в один миг его клинок оказывается под мышкой у бойца, а шокер противника – в его руке. Он целится и стреляет, не тратя время на размышления. Его движения быстры как мысль. Быстрее. Заряд шокера настигает бота в воздухе – тот уже прыгнул, разворачивая лезвия. Машина падает, дрыгая конечностями: ее закоротило. Павший боец дергается в конвульсиях, из рассеченной артерии толчками хлещет кровь. Брызги крови в лунной силе тяжести летят далеко. Проливной дождь все смывает сквозь отверстия в сетчатом настиле.

Валет припадает к настилу, словно ягуар, на его лице – кровожадная ухмылка. Второй бот двигается; Валет увертывается, бот пытается достать его лапой, увенчанной клинком. Машинная скорость, машинная точность. Лезвие рассекло бы ему бок до самого хребта, если бы что-то не прилетело с верхних уровней. Это болас [22]: ремни опутывают ноги бота, грузы вращаются с достаточным угловым моментом, чтобы суставы сломались. Бот падает, и подростки с гиканьем и свистом сигают с высоких уровней, чтобы навалиться всей толпой на поверженные машины, вскрыть их молотками и гаечными ключами, выдернуть бесценные, подергивающиеся кишки.

Бойцы атакуют. Валет оказывается между ними и подростками. Боец пытается обойти его с фланга, Валет взмахивает рукой – и в горло его противника по рукоять вонзается нож. Женщина в броне замахивается клинком, но Валет ныряет, и другой его нож, пройдя по дуге, входит ей глубоко под колено. Она падает, визжа и ругаясь. Валет кидается на влажный сетчатый настил, скользит по нему и пяткой бьет в коленную чашечку другого бойца, который тоже пытается зайти с фланга, всем весом своего тела разбивает щиток брони. Алексия слышит треск ломающейся кости сквозь грохот ливня.

– Мальцы!

Как он ощущает приближение противника? По движению воздуха, мгновенному отсутствию дождя, запаху – или ему помогают более тонкие бойцовские чувства? Он выламывает большой палец противнику, чью коленную чашечку уже разбил, – снова раздается хруст кости, – хватает нож и, нырнув под опускающееся лезвие, втыкает его в незащищенную заднюю часть предплечья нападающего. Тот роняет клинок, и Валет ловит оружие, прежде чем оно, с лязганьем отскочив от настила, улетело бы прочь, и вонзает противнику в подъем ноги. И вскакивает. С пустыми руками.

– Возьми оружие врага, – мокрые от дождя волосы облепили голову, лицо австралийца. – Используй против него.

И он снова подзывает: «Ну же, иди сюда».

Оставшийся боец, женщина, нерешительно тянет руку к шокеру. Потом качает головой.

– Умница, – говорит Валет. Он вытаскивает один нож из колена павшего бойца, другой – из горла трупа. Вытирает о мокрые лохмотья рубашки, переводит дух и вкладывает в ножны таким быстрым движением, что Алексия не в силах за ним уследить. – Забирайте то, что принадлежит вам.

Потоп превращается в ливень, потом в дождь, потом в морось. Все заканчивается. В Байрру-Алту отовсюду капает. Лучи света обращают капли в миллиард бриллиантов. Высокий город надевает свои драгоценности. Над платформами и уровнями вьются струйки пара. Валет поднимается по ступенькам. Алексия сдерживает ликование. Он не смотрит на нее. Народ Байрру-Алту кивает, когда он оказывается среди них. Он их будто не замечает. Все молчат.

Внизу, на месте побоища, заббалины выходят из тени.

Алексия разыскивает его в хампи из листов пластика, прицепленных к каким-то опорам. Пластик провисает от собравшейся дождевой воды. Валет стоит на коленях, спиной к ней. Он голый. С осторожностью и аккуратностью, с нежностью чистит и точит свои клинки.

Алексия долго стоит и наблюдает за ним. Она еще ни разу не видела лунного мужчину обнаженным. Физиологические изменения, вызванные лунной силой тяжести, изящны и одновременно отталкивающи. Почти человек. Зловещая долина. На нем почти нет лоскутка кожи, который не был бы прошит шрамами. Наверное, ему двадцать с небольшим, хотя в нем ощущаются самообладание и скрытая боль старика.

– Достаточно насмотрелась?

Алексия вздрагивает.

– Прости.

– У меня была тетя, которая пользовалась этими духами. Тетя Мэдисон. Ненавидел эту суку.

– Я пришла не вовремя, я пойду.

– Не уходи. – Он похлопывает по подушке своей постели. – Если тебе не претит сидеть напротив мужика с голыми причиндалами.

– Вовсе нет.

Она садится на подушку, скрестив ноги. Это пластик, набитый обрезками пластика. Его постель – гнездо из тряпья. С негерметичного потолка капает вода. Валет трудится сосредоточенно и усердно: водит точильным камнем по лезвию.

– У каждого свое вуду, – говорит он. – Когда я был джакару, первым делом надевал правую перчатку и правый ботинок от скафандра. Каждый раз. Ну а после драки меня не назовешь общительным.

– Понимаю.

– Уверяю тебя, Ле, не понимаешь.

Он поднимает клинок и поворачивает, ловя свет. Вдоль лезвия бежит пламя. Он играет с ножом, крутит, подбрасывает – хитрые трюки следуют один за другим. Потом нож снова падает ему в ладонь. Он делает молниеносное движение правой рукой. Острие клинка оказывается на волосок от горла Алексии. Он не смотрит на нее. Она не вздрагивает.

– Хочу тебя прямо на этой постели, – говорит бразильянка.

Теперь их взгляды встречаются. На губах австралийца – ухмылка. Свет на клинке: нож возвращается в ножны. Алексия расстегивает промокшие шорты и бросается на Валета Клинков. Опрокидывает на спину и оказывается сверху, стягивает мокрую майку, расстегивает лифчик. Оседлывает его, прижимает бедрами и руками к гнезду из тряпья. Валет сопротивляется, но у нее сила Джо Лунницы, и он, расхохотавшись как безумный, тянет ее вниз.

Они целуются. Она обхватывает его лицо ладонями.

Потом она тянется к его яйцам. Безволосые, гладкие как стекло.

– У меня свое вуду, – говорит Алексия. – Мои мужчины бреются.

– Хм, тут все бреются, – отвечает Валет. – После первого же случая, когда лобковый волос застревает в пов-скафе.

Потом он ее поднимает, и Алексия тихонько вскрикивает, а он сдвигает ее вперед. Кусает за внутреннюю сторону бедер; Алексия скользит навстречу, чтобы оседлать его лицо. Она теребит соски большим и указательным пальцами, пока он ест ее изнутри. Тяжело дышит в диско-ритме движений его языка, который кончиком касается клитора. Мышцы напрягаются, сжимаются. Еще рано. Она поднимает ногу и поворачивается, чтобы схватить его член. Он длинный и изогнутый влево. Она проводит по нему руками вверх и вниз, плюет в ладонь и полирует головку. Валет издает сдавленное ругательство, и его язык переходит к исследованию ее половых губ. Он ее ест. Выедает. Она опускается к его члену. Он подергивается у нее во рту. Она берет его в себя так глубоко, как только может без рвотных позывов.

Корасанзинью. Так она называла тот маленький треугольник под головкой члена Нортона, где происходило волшебство.

Нортон.

Она касается корасанзинью ногтем указательного пальца. Валет вскрикивает, потом хохочет.

О, как давно никто не смеялся во время секса. Как давно она не слышала чей-то смех.

Она оборачивается и смотрит на него.

– Ну что, лунный мужчина, какие у вас здесь особые фокусы?

Он ловко перекатывает Алексию на бок, сгибает ее левую ногу кверху, берется за правую, вытягивает и проникает внутрь. Она матерится по-португальски. Они самозабвенно трахаются. Позы, вариации, время: Алексия теряет счет всему и в какой-то момент оказывается лежащей на спине, согнувшись пополам, запрокинув ноги за голову – по-португальски это называется «эмпильядейра», – и, взглянув мимо ритмично движущихся бедер Валета, видит трех детей, которые подглядывают за ними через щель в хампи, сквозь которую все еще капает вода.

Она с воплем выкатывается из-под партнера и пытается прикрыться влажными тряпками, из которых он собрал свою постель.

– Приветики, – говорит один из троицы. Алексия решает, что это мальчик. – Мы просто хотели спросить: вдруг, когда вы тут закончите, вам захочется прийти и посмотреть, как работает водопровод?


После кафешки – ночевка.

– А он будет дома? – спросил Хайдер, когда Робсон предложил другу остаться у него на ночь. Хайдера представили Вагнеру и Анелизе. Оба его приветствовали, но Хайдеру неуютно рядом с Вагнером. На самом деле он боится. А Вагнер не в себе. Гиперактивен, страдает бессонницей, испытывает зверский голод. Он нервный, темпераментный, все делает очень-очень быстро и всюду сует нос. Робсону не надо подниматься на поверхность, чтобы точно сказать: Земля видна наполовину.

– У него краткосрочный контракт с «Тайяном» в Теоне Старшем, – говорит Робсон. – Его не будет до послезавтра.

Хайдер успокаивается. Робсон тоже.

Квартира маленькая даже по лунным меркам. У Робсона – свой уголок на верхнем уровне, переделанный из каморки, которая предназначалась то ли для учебы, то ли для занятий музыкой или еще чем-то, и она еще меньше. Матрас помещается в ней, как стелька в ботинке, и два мальчика лежат, словно пара запятых, этакий инь-ян.

– И как ты их делаешь? – спрашивает Хайдер, перекатываясь на удобный бок.

– Что делаю? – спрашивает Робсон. Наверху стучит и булькает вода, слышен постоянный басовый гул кондиционера.

– Магические трюки.

– Представление, – говорит Робсон. – Настоящие фокусники называют это представлением. Трюки – значит что-то нечестное.

– Но они и впрямь нечестные. Ты обманываешь людей.

Робсон долго размышляет над ответом.

– Ты выдумываешь истории, – Хайдер ни разу не позволил Робсону прочитать что-то из своих рассказов, но даже если бы и позволил, Робсон не из тех, кто любит читать. Однако он знает, что Хайдер загрузил в сеть мегабайты ангста, флаффа, страданий/утешений, шиппинга, слеша и яоя. Он может разобрать на части и проанализировать структуру, тропы и арки персонажа в любой теленовелле – он частенько это и делает, пока не замечает, как глаза Робсона мерцают, то есть тот начинает играть во что-нибудь на своей линзе. – Истории обманывают людей. Они заставляют думать, что персонажи реальны и тебя должно заботить то, что с ними происходит.

– Отчасти они правдивые, – возражает Хайдер. – Ну, не в буквальном смысле – бывает правда, а бывает истина. Они правдивы в том смысле, что демонстрируют людей – их чувства, сложности.

– Представление в этом смысле тоже правдивое. В сердце каждого представления скрыто зерно истины. Это и есть главный трюк, без него представление не получится. И обычно он очень простой, прямолинейный. Но его никто не должен заметить.

Теперь очередь Хайдера думать над ответом.

– Понимаю. Но как ты это делаешь?

– Практика, – без колебаний отвечает Робсон. – Актеры репетируют тысячу раз. Музыканты – десять тысяч. Танцоры – сто тысяч. А фокусники репетируют миллион раз.

– Миллион?!

Робсон просит Джокера пересчитать.

– Вообще-то больше миллиона.

Хайдер в растерянности умолкает на некоторое время.

– Я вижу, как ты практикуешься в паркуре. Прыгаешь и падаешь, прыгаешь и падаешь, прыгаешь и падаешь. Терпишь неудачу и повторяешь попытку – и так снова и снова.

– Движение должно стать частью тебя. Ты принимаешь форму движения. С фокусами то же самое. Ты просто не видишь падений. Если увидел падение, значит, понял суть трюка – и представление не получилось.

– Я бы так не смог, – признается Хайдер. – Не могу заниматься никакой физической деятельностью, требующей чувства времени или ловкости рук. У меня проблемы с мелкой моторикой. Что-то не так с химией мозга. Я как часы, которые отстают от всех, – самую малость, но опаздывают.

– Ух ты, – говорит Робсон. – Так ты, получается, постоянно живешь в прошлом?

– Ну, типа того, да.

– Ух ты… – Робсон чувствует, как Хайдер прижимается к нему на матрасе. В Меридиане, с волчьей стаей, он постелил себе отдельно, в тихом уголке гостиной, подальше от общего лежбища. Он не был волком, так что никто не ждал, что он будет спать со стаей, однако он понимал, что ему всегда будут рады. Здесь, в Теофиле, он делает то, чего никогда не сделал бы в Меридиане: делит постель с другим человеком. Даже не с волком – с другом. И это хорошо, безопасно. В первые ночи в квартире Анелизы он просыпался, не понимая, где находится, бродил туда-сюда в полусне. Кричал. Вагнеру не раз приходилось ложиться с ним рядом. Чтобы он чувствовал кого-то за спиной. Здесь он в безопасности, вдали от политики и вендетт Орла и его двора, похоронен в крошечном скучном Теофиле – и все равно время от времени по ночам просыпается с криком.

– Самому первому трюку – представлению – меня научил муж, – говорит Робсон. Робсон рассказал Хайдеру достаточно, чтобы удовлетворить любопытство, не подвергая опасности. Сегодня он должен рассказать больше: ему хочется избавиться от обмана и показать правду. – Его звали Хоан Рам Хун. Мы с ним были женаты одну ночь. Поужинали, а потом стали рассказывать анекдоты, и он научил меня показывать карточные фокусы.

Помолчав, Робсон добавляет:

– Он был очень добрым. Он бы ни за что не причинил мне вреда и никому не позволил бы. Потом он стал моим опекуном.

– Потом?

– После аннулирования брака. Моя тиа Ариэль обратилась в суд и расторгла брак. Ну, на самом деле кое-кому просто нужен был заложник. Как и в тот раз, когда Брайс Маккензи усыновил меня. Ариэль не было рядом, чтобы меня спасти, но Хоан отвез меня в Царицу и попросил Вагнера обо мне позаботиться.

– В твоей жизни столько всего происходит, – говорит Хайдер. – А моя такая, ну, скучная.

– Скучная – это хорошо, – заявляет Робсон. – Люди говорят, что им хочется приключений, типа как в мыльной опере, но так жить нельзя. В мыльных операх и во время приключений всем угрожает опасность. От приключений можно погибнуть.

– Неужели… э-э-э… – Хайдер кружным путем подбирается к вопросу.

– Кто-то погиб? Ага. Моя мама. Хоан. Мои друзья-паркурщики.

– Вот дерьмо. – Хайдер перекатывается на спину и сцепляет пальцы за головой.

– Никому не говори. Меня все еще ищут. Особенно теперь, когда тиу Лукас стал Орлом. Никто не знает, что я тут.

– Я никому не скажу, – обещает Хайдер.

Глава восьмая

С завтрака до полуночи посетители идут нескончаемым потоком. Соседи, которые не вели себя по-соседски, когда она была просто Мариной, грамотейкой с причудами, зато теперь им не терпелось поглядеть на женщину, которая спустилась с Луны. Соседи, которые были друзьями и сторонниками, всегда готовыми подставить плечо: они думали, что Марине-с-Луны надо помочь обжиться. Друзья. Из города приехала машина, битком набитая друзьями по колледжу – все были в масках с фильтрами и нервно озирались на деревья и фауну, высматривая потенциальную заразу. Джорди-Рей, лучшая подружка – не женщина, а какой-то полураздетый громыхающий взрыв во плоти`,– направилась прямиком в комнату, где они провели много часов, разыгрывая сцены из мыльных опер со своими куклами. Все еще работает в службе рейнджеров национального парка. Все еще не обзавелась постоянным другом, будь то девушка или парень. Марина провела бы с ней побольше времени, но Джорди-Рей уходит, когда в дверь опять кто-то звонит – это оказываются офицеры Долорес и Кайл из полицейского управления Порт-Анджелеса.

– Какие-то проблемы? – спрашивает Кесси. В доме Кальцаге к полицейским всегда относились враждебно.

Офицер Долорес переминается с ноги на ногу с неловким, но целеустремленным видом, будто ищет предлог поиграть в копа.

– Обычная проверка.

– Вы проверяете всех, кто прибыл с Луны? – Марина въезжает в гостиную. Оушен стоит у нее за правым плечом, как телохранительница, Уивир – за левым.

– Просто хотели убедиться, что у вас все в порядке, – говорит офицер Кайл.

– А почему бы и нет?

– Вы недавно вернулись из враждебной страны, – говорит офицер Долорес. – И работали в одной из ведущих корпораций, были личным ассистентом видного члена одного из главных семейств.

– Полицейское управление Порт-Анджелеса чертовски много знает про меня, – говорит Марина.

– Она не террористка! – ляпает Оушен. Воздух в комнате застывает. Дело может быстро принять дурной оборот.

– Уверена, офицеры просто хотели убедиться, что у людей не возникли какие-нибудь дурацкие идеи по поводу Марины, – говорит Кесси. – Фальшивые новости летают по всему миру, пока правда зашнуровывает ботинки.

– Именно так, мэм, – говорит офицер Долорес.

Марина ждет, когда раздастся хруст гравия под колесами патрульной машины, а потом говорит:

– Им велели приглядывать за мной.

– Они действительно думают, что ты террористка! – восклицает Оушен.

– А вот я думаю, что ты настоящая дура, Оушен Паз Кальцаге, – шипит Кесси. – Такие вещи нельзя говорить в лицо копам.

– Все в порядке, – говорит Марина. – Пойдем, поможешь мне с физиотерапией.

Но порядка нет и в помине. Воздух кажется грязным, у воды испорченный привкус. В каждом затянутом паутиной углу – чьи-то уши и глаза. Дом захвачен, она под наблюдением.

– Кто бы мог подумать, – говорит Марина и с трудом, превозмогая боль, встает к ходункам, – что я могла когда-то без особого труда пробежать двадцать километров.

– Пробежать? – Для Оушен слово «упражнение» значит что-то вроде перекатывания с одной стороны дивана на другую. Марина делает судорожный шаг. Еще один. И еще. Оушен следует за ней, готовая поймать тетушку, если та споткнется.

– Все дело в том парне, – говорит Марина. – О, он был просто отпад. А как иначе? Иначе я не побежала бы. Это было что-то вроде ритуала. Религия такая. С краской для тела и крошечными одежками.

– Марина! – ахает Оушен.

– Я собиралась рассказать тебе про секс…

– Нет-нет-нет! – вопит Оушен, зажимая ладонями уши. – Марина. Если я спрошу, обещаешь меня не закладывать?

– Не могу обещать. Спрашивай.

Пять шагов до конца коридора, повернуться – и назад.

– Это правда, что там, на Луне, никого не волнует, натурал ты, гей или би?

– Правда. Никого это не заботит, никто никого не осуждает, в глобо даже таких слов нет. Гендеров и сексуальностей столько же, сколько людей. Дело в том, кого ты любишь, а не что. – Конец коридора. Чтобы развернуться вместе с ходунками, надо исполнить сложный танец на подгибающихся ногах. – Чтобы это понять, у меня ушло много времени, но в этом – абсолютная суть Луны. Договор между людьми – это всё и вся. Твой папа. Я его еще не видела.

– Они на время расстались. Чтобы проверить, как им это понравится.

Марина слышит сквозящий в небрежных ответах Оушен гнев.

– На Луне брак – просто еще один контракт. С кем, в чем суть, как надолго. Можно жить вместе или врозь, с сексом или без. Открытые отношения, полиамория, кольцевой брак. Можно быть замужем за несколькими людьми одновременно.

– Звучит сложновато.

– Так и должно быть. Брак – штука, в которую трудно вступить, но из которой легко выйти. Я была с лучшим брачным адвокатом Луны, и даже она все свое время тратила на то, чтобы латать дыры и заживлять раны.

– Была.

– Что?

– Была с ней. Не «работала с ней».

– Так, ну-ка заткнись и помоги мне сесть обратно в кресло, – говорит Марина. – И дай сюда гантели. Теперь мне надо заняться верхней частью тела.

Но Оушен ставит гантели на пол и бросается к входной двери, потому что дом объявляет о новом посетителе: из Индонезии прибыл Скайлер.


Тайное братство страдающих бессонницей. Марина слишком устала для сна, Скайлер слишком устал от смены часовых поясов.

– С запада на восток еще хуже. – Он сидит на корточках, озаренный светом холодильника. Законы бессонницы предписывают, что неспящие должны собираться на кухне.

Он пьет сок из пакетика.

– Долгие перелеты вызывают обезвоживание.

– Уверяю тебя, перелет с Луны на Землю ни с чем не сравнится, – говорит Марина.

– Хочешь чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

Она никогда не любила брата. Он поздний, последний, любимый ребенок. Сумел удрать в Юго-Восточную Азию, чтобы путешествовать, расслабляться, набираться опыта, жениться и с помощью харизмы получить приличную работу в области маркетинга в Джакарте. Ей же пришлось отправиться на Луну, чтобы оплатить медицинскую помощь матери.

– Я слышал, у тебя были гости из полиции Порт-Анджелеса.

– Они перехватывают мои сообщения. Это легко заметить: ИИ у них дерьмовый.

Скайлер откидывается на спинку стула.

– Мне потребовалось три дня, чтобы добраться сюда. Все летит к чертям собачьим. Каждую неделю на две-три ночи отключают электричество. Все ищут виноватых и сочинили уже миллион теорий. Заговоры повсюду. Правительство – какое угодно правительство – захвачено Луной. Луна все решает. Короче, обычная ерунда про всемирный заговор и контроль над разумом.

– Это полная противоположность тому, что произошло на самом деле, – говорит Марина. – Вы вторглись к нам.

Скайлер отпивает еще сока из пакетика.

– Чем сильнее правительство отрицает это, тем больше людей верят. Люди очень привязываются к своим убеждениям. Каждый, кто связан с Луной, – агент Сатаны. На вернувшихся домой нападают. Женщину из нашего дома атаковали грабители. А она вернулась два года назад и уже полностью восстановилась. Какие-то парни ворвались в ее квартиру, потому что думали, будто она собирается захватить водопровод. Потом подключились имамы – как-то в пятницу собрали огромную толпу. Офис ВТО в Джакарте атаковали и сожгли. Толпа не пустила пожарных тушить пламя. На термоядерной станции в Джокьякарте устроили демонстрацию. За отключениями электричества стоит «Маккензи Гелиум». Всем засунут в глаза эти чипы…

– Чибы.

– Какая разница. Всех вынудят иметь эти штуки, и, если ты сделаешь что-нибудь не то, правительство сперва отключит тебе сеть, потом электричество, затем воду. А в конце концов запретят дышать.

Скайлер осушает пакетик и расплющивает его о стол.

– В конечном итоге дело в чужаках. Речь не только об Индонезии, Малайзии, Индии, Австралии. Маккензи, они же австралийцы, и все равно чучела Дункана Маккензи уже несколько раз вешали на Харбор-бридж и сжигали.

– О чем ты говоришь?

– Это зараза. Она распространяется. Даже здесь.

– И я тогда… кто? Секретный супершпион с Луны?

– Женщина, которая работала на одного из крупных игроков. На ту, чей брат сейчас управляет Луной.

– Все совсем не так…

– Не важно, как на самом деле. Я тебе говорю о том, что люди думают. Будь осторожна.

Глава девятая

Алексии приходится признать: зад у нее слишком земной для лунной мебели. А еще – слишком короткие ноги, слишком длинный торс, слишком широкий таз. С кроватями дела обстоят не лучше: мягкая пена с эффектом памяти и лунная сила тяжести приводят к тому, что она десять раз за ночь просыпается от снов о падении. Алексия ерзает в кресле и пытается устроиться хотя бы чуточку поудобнее. Это уже третья сессия УЛА за несколько дней.

По Павильону Новой Луны носятся слухи – взгляды, шепотки. Алексия догадывается, о чем говорят люди.

«Родная сестра Орла сбежала, лишь бы не представлять его».

«Она подала на него в суд».

«Корта против Корты?»

«Нет, не в этом смысле. Ариэль Корта представляет Луну Корту против Лукаса Корты в деле о медицинской опеке над Лукасинью Кортой».

«Но Луна Корта…»

«Та странная девочка? Да, но у нее в этой истории нет шкурного интереса».

«Значит, Ариэль Корта может утверждать, что Луна лучше всех подходит для защиты интересов Лукасинью в медицинском плане».

«И она там, на темной стороне».

«Ох, и умная она, эта Ариэль Корта».

Они едва сдерживают насмешки, когда Лукас встает, чтобы открыть сессию и приветствовать докладчика. Полноватая фигура в бронзовом одеянии неуклюже спускается на дно амфитеатра. «Видья Рао, – сообщает Алексии Манинью. – Экономист и советник „Уитэкр Годдард“, член Павильона Белого Зайца, профессор-консультант факультета теоретической экономики…» Алексия отключает биографию и вместо этого слушает затихающие шепотки, разговоры, которые заканчиваются чем-то вроде: «А вот это важный человек». Докладчик – невысокий и коренастый, с коричневой кожей, короткими серебристыми волосами, в просторном одеянии и шарфе из изысканных тканей, которые никоим образом не соответствуют моде. Женщина? Мужчина? Алексия не понимает. Она и не должна: это ведь Луна. Здесь, похоже, столько же гендеров, полов и сексуальных ориентаций, сколько граждан. И еще есть местоимения – или их нет, кому как удобнее, – не только для гендеров, полов и ориентаций, но и для нечеловеческих сущностей, а также альтернативных человеческих личностей. У обитателей обратной стороны есть местоимение, предназначенное для обращения к машинам и разговоров про них. А еще есть Лунные Волки, с их темными и светлыми аспектами.

– Почтеннейшие, мое выступление будет коротким.

Хуже всего, понимает Алексия, пока Манинью окружает Видья Рао множеством окон и окошек с информацией, это пытаться выяснить, существовал ли изначальный гендер, отклонением от которого стал нынешний. Лунный народ так не мыслит. Они считают: все можно обговорить.

– Подробное предложение и полная раскладка данных отправлены вашим фамильярам под названием «Лунная биржа: на пути к внепланетному сосредоточению стоимости». То, что я предлагаю в этом коротком выступлении, есть не что иное, как полная перестройка экономической основы лунной цивилизации.

Алексия понимает экономику главным образом как владелица гидротехнической компании, работающей на крайне маленьком и сером рынке, к тому же за наличность. Личные средства, собственный труд. Здесь совсем другая экономика: финансиализация, сделки, деривативы; фьючерсы и форварды, свопы и опционы; биржевые «путы», задержки и просрочки. Контракты, страховки и перестраховки. Инструменты инквизиторской остроты и сложности. Мизерные прибыли, извлекаемые из ценовых различий, колеблются на краю квантовой шкалы, увеличенные до громадности благодаря огромному количеству сделок.

«В первом квартале Лунная биржа будет торговать деривативами, в пятьдесят раз превышающими общий ВВП обоих миров».

Эта фраза привлекает ее внимание. Как и дальнейшее: «Будущее всех экономик лежит в финансиализации. Несколько лет назад мы пришли к рубежу, за которым легче извлекать выгоду через эффективный рынок, а не через производство или материальные товары. Солнечный пояс „Тайяна“ способен питать любое предвиденное расширение Биржи в течение пятидесяти лет».

«Ты хочешь превратить всю Луну в огромный фондовый рынок», – понимает Алексия.

– В течение столетия вся поверхность Луны будет переориентирована на производство энергии, а субреголит преобразован в вычислительный материал, – говорит Видья Рао.

«Черная Луна, – думает Алексия. – Все горы срыты до основания, все кратеры заполнены, все моря затоплены черным стеклом. Летней ночью кто-нибудь в Барре посмотрит вверх – и не увидит ничего. Только дыру в небе. А внутри нее будут размножаться деньги».

– Такая система по необходимости должна быть полностью автоматической, – продолжает Видья Рао. – Исполнительные и надзорные функции также будут автоматизированы – даже знаменитые Лунные Волки не смогут достаточно быстро взаимодействовать с торговым циклом. – Э окидывает взглядом амфитеатр, ожидая смешков. Земляне не понимают юмора; Драконы сидят с каменными лицами.

«Это конец вашего мира, – думает Алексия. – Все, что вы построили, за что боролись и что оберегали, – все утонет в черном стекле».

Видья Рао продолжает воспевать свою модель рынка:

– Лунная биржа сделает этот мир первым по-настоящему постдефицитным обществом. При гарантированном доходе для каждого гражданина и безграничной солнечной энергии необходимость в труде, как мы его понимаем, отпадет. Мы будем посттрудовым обществом, в котором каждый получит средства и возможности для достижения личной самореализации. От Биржи, сообразно ее доходности, каждый получит долю сообразно своим потребностям.

«Финансисты гарантируют воплощение в жизнь всех личных фантазий до единой, отказавшись от возможности выжать лишний битси? И они называют тебя гением, Видья Рао? Вот что скажет тебе одна деловая кариока: все всегда упирается в выгоду. Если нет труда – значит, нет рабочих, и все эти рабочие превращаются в излишек. Твоя Лунная биржа будет стоять на человеческих костях».

– Почтеннейшие, я передаю это предложение Уполномоченной лунной администрации для тщательного рассмотрения. Это будущее нашего мира.

Видья Рао завершает выступление. Э благодарит слушателей и уходит.

Алексия следит за реакцией делегатов. Земляне разбиваются на группы и беседуют, покидая зал. Воронцовы окружили Евгения Григорьевича. Здоровяк кивает и идет к Лукасу.

– Я хочу поговорить, если можно.

– Разумеется, Евгений Григорьевич.

– Только не здесь, – говорит Воронцов и смотрит на Алексию. От него так несет одеколоном, что трудно не заметить: аромат маскирует другой, более навязчивый запах. Алексия видит вены на его носу, красноту лица, выпирающий живот и напряженную походку – кажется, он постепенно окаменевает. Водка превращает его в камень. Она опять вспоминает Валерия Воронцова, парящего в невесомости «Святых Петра и Павла». Там воняло мочой и дерьмом: калоприемник переполнился. Он выглядел полной противоположностью этого человека-медведя: пугало из кожи и сухожилий, натянутых на истончившиеся кости. Пряди волос, выпуклые водянистые глаза.

– С глазу на глаз, – уточняет Евгений Григорьевич.

«Асамоа думают, что мы варвары, – сказал Валерий Воронцов. – Маккензи – что мы пьяные клоуны. Суни вовсе не считают нас за людей».

Сопровождающие спускаются с высоких мест, смыкаются вокруг своего патриарха, изолируют его и уводят к одному из выходов. Алексия видит на его лице страх.

– Лукас?

– На пару часов можешь быть свободна, Алексия.

Поднимаясь по лестнице в вестибюль, она замечает, что Видья Рао ведет оживленную беседу с Ван Юнцин, Ансельмо Рейесом и Моникой Бертен.


Машина лежит на ладони Лукаса Корты, крошечная и изящная, как ювелирное украшение: тончайшие усики, крылья из молекулярной пленки. Лукас сжимает кулак и превращает бота в пыль. Вытирает ладони салфеткой начисто.

– Моя служба безопасности поймала еще восемь шпионских дронов, – говорит он. Водка с самого заседания совета была в морозильнике. Во влажном тепле Орлиного Гнезда над бутылкой и стаканом вьется пар. Лукас наливает. Он видит неприкрытый голод во взгляде Евгения Воронцова.

– Это лишь те, которых ты должен был поймать.

– Несомненно, – говорит Лукас и вручает гостю стакан, покрытый льдом. Тот исчезает в кулаке громадного русского. Так много колец, подмечает Лукас, и все врезаются в плоть. – Saúde.

– Не присоединишься ко мне?

– Водка – не мой напиток.

– Джин – выпивка для маленьких девочек. – Евгений поднимает кулак. – Будем. – Он ставит стакан на широкий подлокотник кресла, не притронувшись к водке. – Она отличная, я не сомневаюсь. Им нравится, когда я пью, Лукас. И они всячески подталкивают меня к выпивке. А я пью, раз им так хочется.

– За Драконом не должны шпионить его собственные внуки.

– Но ты шпионил за братом, – возражает Евгений Воронцов.

– Мой брат был очаровательным, пылким, щедрым, красивым и совершенно не годился на роль главы «Корта Элиу».

– Они пугают меня, Лукас. Мы понимали этот мир. Мы знали, когда брать, а когда отпускать. Мы знали, когда нужно действовать, что необходимо, а что чересчур. Это был танец, Лукас. Вы, мы, Суни, Маккензи, Асамоа. Круг за кругом. А этих ничто не сдерживает. Они думают, что к ним неприменимы ограничения. Не знают ни долга, ни преданности. Ты-то понимаешь, в чем суть?

– Я знаю, что такое преданность, – говорит Лукас. – Я думал, мы союзники, Евгений.

За стеклянной стеной в пространстве хаба вьются знамена и воздушные змеи. Кто-то летит. Там всегда кто-то летает. Водка нагрелась, ледяной покров растаял и превратился в линзу воды, а Евгений Воронцов все равно не может отвести глаз от стакана.

– Так и есть, Лукас. Старейшие из союзников.

– И все же Рауль-Хесус Маккензи знал о предполагаемом ударе по Морю Познанному из электромагнитной катапульты.

Евгений Воронцов ерзает в кресле.

– Либо мы вместе, Евгений, либо мы все покойники.

– Они хотели, чтобы я тебя проверил, – бормочет Евгений Воронцов. – Молодежь. Они хотели тебя спровоцировать.

– Ты выставил меня дураком перед землянами.

– Они хотели поглядеть, в какую сторону ты склонишься.

– И что, я правильно склонился?


Десятилетний Лукас Корта совершает с матерью и братом официальный визит в Святую Ольгу – столицу ВТО. Он охает и ахает при виде строительных площадок, где краны беззвучно вращаются в вакууме, в лунной ночи вспыхивают тысячи сварочных дуг, напоминающих звездообразные актинии, а боты собирают из панелей, сетей и каркасов путеукладчики, плавильни и агломераторы, капсулы «лунной петли» и лунные бульдозеры. Мадринья Амалия ведет Лукаса за руку в старый купол, где плохо пахнет и в воздухе витает пыль, и он чувствует, как сквозь реголитовую крышу просачивается радиация, и там его представляют – как положено при встрече королевских особ – Григорию Воронцову, его сыновьям и дочерям, их детям. Юный Лукас понимает, что должен вести себя дружелюбно, общаться с ними и играть, хотя все они по меньшей мере на три года старше и гораздо массивнее, чем он.

Рафа берется за дело самозабвенно, и через несколько минут он уже бегает, гоняется вверх-вниз по лестницам, бросает мячи, перекидывается сообщениями. Лукас отстраняется, держится поближе к мадринье, которую знакомят с наследниками Воронцовых. Эти большие женщины и мужчины – вот с кем он должен разговаривать, вот к кому перейдет дело Григория Воронцова и кого он однажды попытается обмануть и победить. Драконы должны разговаривать с Драконами. Он подходит к Евгению Воронцову. Крупный и самоуверенный юноша что-то замечает в мрачном, хмуром, расчетливом мальчишке, который, ни на шаг не отходя от матери, запоминает имена и лица. Он наклоняется, протягивает руку.

– Как ваше имя, сэр?

– Лукас Арена ди Луна Корта, – говорит Лукас, прежде чем Адриана успевает ответить за него, и пожимает протянутую большую ладонь. – Однажды я буду главным в «Корта Элиу».

Все смеются, но не Евгений Воронцов.

– Меня зовут Евгений Григорьевич Воронцов, и я буду главным в «ВТО-Луна».


Тридцать пять лет спустя Лукас Корта наблюдает, как превратившийся в развалину Евгений снова и снова поглядывает на стакан уже теплой водки. Равновесие в комнате зависит от этого стакана. Евгений Воронцов ерзает в кресле.

– Этот финансист…

– Видья Рао?

– Ты собираешься воплощать в жизнь эйное предложение?

– Лунную биржу? Э умеет убеждать.

Евгений Воронцов наклоняется вперед.

– Ну, а я говорю – на хрен финансиализацию. Воронцовы не торгуют. Наш бизнес не в том, чтобы покупать и продавать, а в том, чтобы строить. У нас великие души. И великие души глядят вверх. Там есть миры, Лукас. Миры! Их надо просто взять как драгоценные камни. Это будущее, Лукас, мать твою. А Видья Рао… я тебе скажу то, что э не скажет. Чтобы управлять эйной Биржей, не нужны люди. Хватит двух сотен роботов, чтобы заниматься рынком, гелием и солнечным поясом, на радость Земле.

– К чему ты клонишь, Евгений?

– В какую сторону ты склоняешься, Лукас Корта? Ты падаешь к Земле или к Луне? Приезжай в Святую Ольгу. У всех прочих ублюдков уже побывал. Ты у нас в долгу.

Лукас стряхивает на стол блестящую пыль от раздавленного бота-шпиона.

– Увы, Орел Луны не может принять ваше предложение.

Евгений мог бы с ревом вскочить с кресла, схватить край стола Лукаса своими ручищами и раздавить его. Но он читает послание, которое передал уничтоженный бот: «За нами наблюдают».

– Однако ради старой дружбы между нашими семьями могу ли я послать свою Железную Руку? Она – Корта.

– Все три подразделения ВТО с радостью примут Железную Руку Орла Луны в Святой Ольге, – говорит Евгений Воронцов.

«Земля, Луна и Космос соберутся в одном месте, – размышляет Лукас. – У Воронцовых важные новости».

– Я сообщу своей Мано ди Ферро, – говорит Лукас.

– Тогда выпей со мной, ты, бразильский засранец! – рявкает Евгений Воронцов и хватает с подлокотника стакан. Напечатанная кожа сохраняет белеющий влажный круг. – За семью!


– Похоже на город, – говорит Луна Корта. Она летит над бесконечным городским ландшафтом из железнодорожных путей и кварталов, протягивает руку и дает волю воображению: – Люди, кафе и принтеры. Дороги, фуникулеры, поезда. – Это иллюзия, проекция на ее линзе, но притворяться забавно. – Вы вкладываете ему в голову целый город.

– Города, – уточняет доктор Гебреселасси. Она – врач, отвечающий за исцеление Лукасинью. Она гораздо больше, чем врач, и процесс – гораздо больше, чем исцеление. Она снова растет. Эта штука на ее линзе, которая, с одной стороны, похожа на город, но с другой – не похожа ни на что, виденное Луной раньше, один из ключей к исцелению. Луна – другой ключ.

– Почему вы не разрешаете мне посмотреть на него? – спросила Луна, едва Дакота Каур Маккензи все уладила в приемном покое медицинского центра.

– Это тонкая работа, – сказала доктор Гебреселасси, быстро уводя Луну в отдельную комнату. – Настолько тонкая, что операционная расположена на колыбели, поглощающей вибрацию. Мы выполняем нанохирургию, вкладываем в его мозг белковые чипы – такие маленькие, что их нельзя увидеть, – и подключаем к его коннектому [23].

– Я это знаю, – сказала Луна. – Я имела в виду – посмотреть через фамильяр. Вы его заблокировали.

– Смотреть не на что, Луна. Просто молодой человек в медицинской коме и много машин.

– Вы отпилили ему макушку? – спросила Луна.

Гебреселасси вздрогнула, ошеломленная прямотой девочки.

– Хочешь посмотреть на белковые чипы? – спросила доктор, наклонившись вперед в своем кресле. Она не присела на корточки, чтобы оказаться вровень с Луной. Это было бы оскорбительно.

– Покажите, – попросила Луна, и ее линза заполнилась чудесами: похоже на Меридиан, если бы стены и искусственный небосвод были как проспекты, а огромные каньоны разделялись на десятки других, а те в свою очередь рождали еще по десятку ответвлений.

Она моргает, убирая изображение, и оглашает свой вывод:

– Города, в которых живут люди.

– Люди и голоса, – соглашается доктор Гебреселасси. – И воспоминания. Вот где ты нам нужна. Мы можем дать ему основные навыки, вроде умения ходить и говорить, но вещи, которые делают его самим собой, настоящим Лукасинью – воспоминания, – повреждены. Очень сильно. Однако сеть полна воспоминаний. Мы можем передать ему их на белковых чипах, и со временем, когда восстановим коннектом, они превратятся в подлинные.

– Поняла, – говорит Луна. – Вы хотите, чтобы я отдала ему свои воспоминания.

Доктор Гебреселасси мотает головой – она так делает всякий раз, когда в ее мире что-то идет не совсем правильно.

– Мы не можем войти туда, – говорит доктор и пальцем тянется к разрисованному лбу Луны. Жесткий взгляд смертоносного глаза Доны Луны не дает ей завершить жест. – В сети есть и его воспоминания, и твои. Нам нужно твое разрешение, чтобы их использовать. – Она видит разочарование на лице девочки. – Если хочешь, можешь их перепроверить, пока мы будем все загружать на чипы.

– С удовольствием, – говорит Луна. – Это все равно что быть с ним. Куда мне идти?

– Никуда идти не надо, – говорит доктор Гебреселасси. – Мы можем получить к ним доступ где угодно. – Она опять преувеличила, и Луну это удручает. – Но мы подыщем для тебя комнату. Особую комнату. – Девочка все равно хмурится. – И особую кровать.

– А граниту?

– Какая твоя любимая?

– У меня нет любимой, – говорит Луна. – Я исследовательница. Клубника, мята и кардамон.

– Договорились, – отвечает доктор и протягивает руку.

– Это не вы со мной договорились. Я Корта из «Корта Элиу». Это я с вами договорилась.

Луна торжественно протягивает руку, и доктор Гебреселасси столь же торжественно ее пожимает.


Клубника и мята – хорошо. Клубника и кардамон – нормально. Кардамон и мята – странно. Клубника, мята и кардамон – еще один неудачный эксперимент с гранитой. Луна высасывает стакан досуха, потому что не хочет выглядеть исследовательницей, которая одолела только половину пути к вершине Платиновой горы и сдалась. Она ложится на кровать. Удобно и, что всего важнее, выглядит как надо. А в остальном этот медцентр совмещает то, что она ненавидит в других медцентрах, где успела побывать: слишком яркий свет, чересчур тепло, попахивает секретами и ни у кого нет времени на девятилетнюю девочку.

– Скажи доктору Гебреселасси, что я готова, – приказывает она Луне-фамильяру.

«Хорошо, Луна, устраивайся поудобнее, и мы начнем», – говорит изображение доктора на линзе. Луна закрывает глаза. В темноте под веками начинается шоу воспоминаний.

Девочка вскрикивает. Она снова в Боа-Виста, где полным-полно зелени и жизни, света, воды и тепла. Безмятежные толстогубые лица ориша наблюдают, как она исследует реку, пробираясь босиком через бассейны, карабкаясь по маленьким каскадам, и падает, так что платье промокает насквозь. Над ее головой пролетает дрон: мадринья не спускает глаз с воспитанницы. Детали выходят далеко за пределы ее собственных воспоминаний: она слышит, как шевелится каждый лист, видит каждую тень и рябь, воображает, что чувствует пальцами ног прохладную водичку, ощущает запах теплой зелени старого Боа-Виста. Шум из рощицы высокого раскачивающегося бамбука отвлекает Луну от ее миссии: посреди стволов пролегают тропы, перед которыми ни один юный исследователь не устоит. Они вьются, уходят все глубже, и сквозь бамбуковую ширму она замечает движение. Тропа выводит ее на поляну в центре рощи. Там Лукасинью: он выглядит почти ребенком; на нем просторное платье небесно-голубого цвета и макияж.

– Леди Луна, Королева Луны! – восклицает он и делает глубокий реверанс перед кузиной. – Йеманжа, Королева Вод, приветствует тебя на своем великом балу! – Он наклоняется, берет ее за руки, и они, согнув ноги в коленях, то ли прыгают, то ли танцуют на поляне, и смеются, смеются, смеются…

– Сколько мне было лет? – спрашивает она у Луны-фамильяра.

«Три», – отвечает серо-серебристый шар, парящий у нее над грудью. Лукасинью было тринадцать.

Теперь ему пятнадцать, а ей пять, и они в его квартире в глазу Шанго. Он вызвал нескольких длинноруких высокоточных ботов, и они проводят долгий вечер, играя с лицами. Каждый программирует своего бота, чтобы тот рисовал ему краской из распылителя новое лицо: чья выдумка вызовет самый сильный отклик, тот и победил. Она это помнит. Ей не хочется снова пересматривать эту сцену в деталях, которые потускнели со временем. Морды животных, театральные маски, супермодный макияж и боевая раскраска воинов. Демоны и ангелы, черепа и кости. Потом Лукасинью отворачивается, и рука бота принимается трудиться усерднее, чем до этого, пляшет и пляшет, мечется туда-сюда, рисует круги и совершает резкие пробежки по невидимому лицу кузена.

Он снова поворачивается.

Его лицо – глаза. Ничего, кроме глаз. Сотня глаз.

В тот раз она закричала. Кричит и сейчас. В тот раз она сбежала, но теперь остается. Она может смотреть на лицо из сотни глаз. Видала и похуже.

Теперь ей шесть, и она идет по секретной тропке к своему особому бассейну, который наполнен слезами Йансы, но тут выясняется, что Лукасинью этот бассейн отыскал, и они с приятелем в воде, голые, смотрят друг на друга. И она говорит: «Это мой бассейн». А они поворачиваются – и такие: «Ой, это ты…» – и отстраняются. Теперь Луна понимает, чем они занимались, но в тот раз она сказала: «Я тоже хочу к вам». И парни сбежали, словно она налила в воду яд.

Приятеля Лукасинью звали Дейстар Олавепу, говорит ей Луна-фамильяр. Они были в одном коллоквиуме в Жуан-ди-Деусе. Луна теперь понимает: они сбежали не потому, что она застукала их играющими с пенисами друг друга, но потому, что Лукасинью протащил однокашника в Боа-Виста, скрыв его от сети безопасности. Она думает: «Но от сети не скрыться, она проверяет всех. Дейстара пропустили». Следом приходит мысль: «Дейстар – красивое имя».

Теперь ей семь, и Боа-Виста полон суетой, музыкой, светом и людьми в чудесных нарядах, а она гоняется за декоративными бабочками среди гостей. На ней белое платье с ярко-красными пионами, и, куда бы она ни пошла, все говорят, какая она красивая. Вот Лукасинью со своими приятелями по Лунной гонке, и Луна говорит девушке из Маккензи, что ей нравятся ее веснушки, но Лукасинью прогоняет кузину, потому что она просто ребенок. Но все в порядке, ведь приехала тиа Ариэль, а еще есть Лукас, Карлиньос, Вагнер и бабушка Адриана. Луна цепляется за воспоминание о вечеринке в честь Лунной гонки Лукасинью, так как это последний раз, когда Боа-Виста был счастливым местом. Но память по-прежнему хлещет неумолимым потоком: миллионы секунд записаны, помечены, отправлены на хранение. Воспоминания фамильяра простираются дальше, чем воспоминания Луны. От этой мысли у нее кружится голова.

Луна знает, что нужно, чтобы в мыслях прояснилось.

Новая комбинация: кардамон, ваниль, кешью. Точно будет успех.


– Только я одна?

– Только ты одна, – подтверждает доктор Гебреселасси. Луна изучала более доступные служебные туннели и воздуховоды медцентра, когда ее фамильяр получил сообщение. Кориолис – старый, гораздо старше Боа-Виста; его корни уходят глубоко в обод кратера. Она ходила по коридорам, покрытым толстым слоем пыли, заглядывала через шлюзовые оконца в запечатанные лабиринты, где царил вакуум; сунула нос в шахты, уходящие далеко в прошлое города, и оттуда ответило эхо, когда она прокричала свое имя. Потом фамильяр сообщил, что Лукасинью пришел в себя, она может с ним повидаться – и Луна бросилась бежать.

– Вы ему макушку назад приделали?

Доктор Гебреселасси опять причудливо мотает головой.

– Да мы ее и не снимали. Ступай же. Иди к нему.

Он сидит. Глаза закрыты, дыхание поверхностное. Он ужасно худой и бледный. Луна видит, как сквозь его лицо просвечивает череп. Руки, лежащие на простыне, похожи на палочки для еды. Грудь – палатка, туго натянутая на ребрах. Цзиньцзи, фамильяр, парит над головой, свернувшись в нечто вроде модели Солнечной системы, с колесами внутри колес. Луна никогда раньше не видела, чтобы фамильяр так себя вел.

«Цзиньцзи в режиме минимального интерфейса, – говорит Луна-фамильяр. – Он редактирует и обрабатывает петабайты заархивированной биографической информации».

Луна на цыпочках подходит к кровати. Она чувствует, как от ее шагов срабатывает система, удерживающая комнату в равновесии. Ощущает машины в стенах, полу и низком потолке. Не может избавиться от ощущения, что они бросились врассыпную в тот момент, когда она коснулась дверной ручки, и что стоит ей сделать это опять, выскочат из своих убежищ и вопьются в Лукасинью.

– Лукасинью?

Он открывает глаза. Видит ее. Узнает.

– Луна.


Завсегдатаи в лифте замечают и улыбаются. Это как яркий рассвет рабочим утром. Охрана Орлиного Гнезда замечает и кивает. Кодеры в бэк-офисе Орла замечают и шепчутся. Прислуга Лукаса замечает и подмигивает. Алексия плавной походкой идет мимо, не забывая ступать по-лунному, и сияет.

«У Железной Руки был секс».

Лукас в Оранжевом павильоне: навес, два сиденья, каменный стол в конце поросших деревьями террас; бусина на краю хаба Меридиана.

– Ты опоздала.

– Прости, – отвечает она, не в силах сдержать улыбку, но та выглядит профессионально. – Как обстоят дела?

– Разбираемся с судьями и правовой системой. В Меридиане, Царице и на обратной стороне за последние двадцать четыре часа лишили лицензии двадцать два человека. – Лукас потягивает мятный чай из бокала-«тюльпана». Алексии не предлагает. Он знает, что она ненавидит этот чай. Лукас ставит на стол хрупкий сосуд. – Я хочу, чтобы он был здесь, Алексия. Хочу, чтобы он был со мной. Я забыл, что ты его никогда не встречала. До тебя наверняка дошли слухи, что он транжира и плейбой. Но он добрый и храбрый. Намного храбрее и добрее меня. Он справился с Лунной гонкой. Я ее так и не осилил. Он спас Коджо Асамоа. Вернулся – в вакууме! – чтобы спасти этого парня. Все об этом забывают. Асамоа не забыли. Ле.

Алексия напрягается. Лукас никогда раньше не использовал ее апелидо.

– Мне нужно, чтобы ты отправилась в Святую Ольгу. Встретишься там с представителями ВТО – Луна, Космос и Земля.

Внутренняя улыбка, сияние от недавней близости, небрежно-развязная походка, выражающая сексуальное превосходство, – все исчезает. Она цепенеет. Не осознает, сказала ли «нет» вслух.

Лукас продолжает:

– Ко мне приходил Евгений Воронцов. У него предложение… ну, что-то вроде. Я намерен его выслушать. Но сам не могу туда поехать – мне нужно выглядеть безупречным и безгрешным перед УЛА.

– Когда? – спрашивает Алексия.

– Завтра.

– Завтра?

Лукас Корта поднимает бровь:

– Есть проблемы?

– Никаких проблем.

Придется действовать быстро и жестко. Сжать все планы и превратить в алмаз. Если осталась одна ночь, то в эту ночь Меридиан содрогнется до основания.

– Хорошо, – говорит Лукас Корта. – А почему ты так ухмыляешься?


Отель не из лучших. Он неприлично высоко, поесть негде, в номере попахивает затхлым воздухом и проблемами с санузлом, а боты-уборщики не добрались до углов.

«Давай я забронирую „Меридиану“, – умоляет Алексия. – Там мило. За мой счет. Я могу себе это позволить». «Меридиана» – второй из лучших отелей города, а самый лучший, шестизвездочный «Хань-Ин», постоянно забронирован для УЛА и гостей с Земли. Но он настаивает. «Ложа покоя небесного» или ничего. Валет Клинков – человек, за которым охотятся.

– Я предатель, – говорит он. – Меня выгнала собственная семья. Мой отец отрекся от меня. Я пария.

«Что?» – изумляется Алексия, но тут он открывает дверь в вонючую тесную комнату и видит кровать.

– О боги, зашибись, – говорит он и падает на эту самую кровать, как сошедший с орбиты спутник. К моменту, когда Алексия возвращается из ванной, он спит, храпит и улыбается как дитя.

Она находит способ его разбудить. Они совокупляются, воюют, воплощают друг с другом свои сексуальные фантазии, оставляют глубокие отметины в плоти и сердцах, смеются, кричат, плачут, выкрикивают самые грязные ругательства. А потом спят, измученные близостью.

И все повторяется. Они трахаются снова и снова, снова и снова. Удовлетворяют друг друга орально. Он перекатывает ее в позицию «копер», и, хотя в голове у нее пульсирует от ритма его члена, она готова предоставить ему контроль, готова на унижение. А потом он делает ей гамауш.

Они снова засыпают.

Алексия просыпается от ощущения, что рядом пустота. Она переворачивается и видит, что он сидит, словно птица, на единственном стуле. Смотрит в маленькое окно. В квадре Антареса – ночь: сквозь стекло струится серебристо-синий свет. В этом свете каждый шрам на его теле становится синевато-багровым, и оно все превращается в поле, усеянное бороздами и выпуклостями. Валет смотрит на свет – и Алексия видит ребенка, ненамного старше тех, за кого он сражается в Байрру-Алту.

От его красоты ее сердце замирает.

– Я делал ужасные вещи, – говорит он. – Отвратительные вещи. Годами проливал кровь. Этот запах… он не забывается. Все из-за света. Я чувствую нож в руке – и вспыхивает свет. Он ужасен, прекрасен и заливает все вокруг. В этом свете все становится красивым. Я вижу то, чего никто не видит. Я вижу Вселенную до самого края. Этот свет – единственный способ, позволяющий мне видеть ясно. Я люблю свет. Я ненавижу то, что делаю, но нет другого способа его увидеть. А я не могу без него.

Он смотрит на нее через комнату. В ночи квадры Антареса его кожа – стального цвета.

– Меня создали для убийств, Ле. Первый Клинок. Когда я перестал делать то, что хотели, меня вышвырнули.

– Корасан…

– Я все еще вздрагиваю, когда ты говоришь по-португальски.

Алексия откидывает простыню, наливает стакан из бутылки водки в ведерке со льдом на прикроватном столике. Он качает головой, отказываясь от выпивки, но шмыгает под одеяло, сворачивается рядом, в ее тепле. Алексия проводит рукой по его боку. Она чувствует каждый шрам. Он весь дрожит.

– Эй, – говорит она. – Эй…

– Я еще никому об этом не рассказывал.

Она целует его в щеку: старомодно, целомудренно. Лежит рядом, пока он не засыпает. Он дергается, негромко вскрикивает. Она лежит еще некоторое время, пока ночные кошмары не оставляют его в покое, и еще немного, пока не убеждается, что можно пошевелиться. Высвобождает руку из-под его плеча. Он что-то бормочет.

«Первый Клинок».

Алексия призывает Манинью. Устремляет на спящего взгляд через линзу.

«Кто он такой?» – спрашивает беззвучно.

Ответ приходит немедленно:

«Денни Маккензи».

Она одевается быстро, молча. Закрывает дверь, обувается в коридоре: уходить надо быстро и уверенно. Никогда не оглядывайся. Один взгляд назад – и превратишься в соляной столп. Не останавливайся. Ты не можешь остановиться. Если услышишь, как он тебя зовет, – обернешься. И все ему расскажешь.

Я уничтожила твою семью. Убила твоего деда. Я сделала так, что твой город расплавился и превратился в шлак.

Она бьет по кнопке вызова лифта. «Куда?» – спрашивает Манинью.

– Вниз, – шепчет Алексия. Ее грудь ходит ходуном. – До самого низа. Добудь мне моту. Закажи билет на поезд до Святой Ольги.

В кабине лифта пусто, и она садится спиной к стенке, подтянув колени к груди. Падает сквозь усыпанную огнями самоцветов ночь квадры Антареса, содрогаясь всем телом от рыданий, полных безграничного отчаяния.

Ты убил Карлиньоса. Свет зажегся внутри тебя, и ты поставил его на колени, перерезал ему горло, раздел и повесил на пешеходном мосту. И ты был красив, и я любила тебя. И я трусиха, которая предпочла сбежать, лишь бы не предъявить тебе правду о том, кто я такая.

Вставай. Ты – Мано ди Ферро.

Она заставляет себя подняться. Теперь она может дышать.

«Проспект Бударина», – говорит Манинью. Моту ждет. Алексия забирается внутрь, сиденье подстраивается под форму ее тела. «Станция Меридиан, – говорит моту, закрываясь вокруг нее и набирая скорость. – Расчетное время прибытия – две минуты восемь секунд».

– Сообщи в офис Орла, что я в пути, как приказано, – говорит Алексия. – Извести Святую Ольгу и запроси официальную делегацию ВТО, пусть встретят меня на вокзале. Забронируй бизнес-люкс, мне нужно принять душ и переодеться. Сооруди что-нибудь модное, профессиональное и бунтарское.

«Сделано», – говорит Манинью, пока моту едет по крутому пандусу к главному вестибюлю вокзала. В любое время суток на платформах станции Меридиан полным-полно путешественников, рабочих, студентов и семей. Моту открывается в фойе бизнес-класса, и Алексия выходит. Сотрудник Первой Экваториальной ждет ее с коробкой, в которой лежит одежда, только из принтера; его напарник держит полотенце и мешочек с бесплатными туалетными принадлежностями.

– Добро пожаловать, сеньора Мано ди Ферро, – говорит тот, что с костюмом. – Соблаговолите последовать за моим коллегой?

Воздух свеж как в спа-салоне и напитан запахом синтетической сосны, но ноздри и язык Алексии ощущают лишь пыль. Пыль опять витает в воздухе, даже после очищающего ливня. Ничто ее не берет.

Он там, наверху, на крыше мира.

Мелодичное уведомление от фамильяра: файл из офиса Орла Луны. Принять, открыть. «Новая оболочка для Манинью. Кое-что соответствующее твоей роли как моего представителя», – гласит приложенное сообщение от Лукаса. Поменять оболочку – секундное дело. Фамильяры – объекты дополненной реальности, которые существуют в глазах смотрящего, и носителю увидеть их столь же трудно, как собственный затылок. Манинью передает ей картинку, отображающую его новый облик: металлическая перчатка, держащая шахтерскую кирку. Мано ди Ферро. Железная Рука.

Глава десятая

Путешествие из Меридиана слишком короткое, зафрахтованная автомотриса слишком маленькая, а телохранитель слишком близко, чтобы позволить Алексии задуматься об открытой ране, имя которой Денни Маккензи. Рана кровоточит. Она обвиняет, слышит обвинения в ответ, ревущему потоку нет конца. От угрызений совести она сгорает дотла, от чувства вины цепенеет. Денни Маккензи. Денни… Маккензи!

Выйдя из шлюза, она погружается в дым и вонь Святой Ольги, столицы и мастерской Воронцовых. Если Меридиан – электричество, спеченный камень, шины моту, горячая еда, духи, блевотина и нечистоты, а Царица Южная – мягкий мускус компьютеров, пластика, строительного клея, джина и бодрящий запах глубоко погребенного холода, то Святая Ольга – пряный дух ботов и машин, пыли и воздуха, надолго запертого в глубоких закоулках, покалывание радиации и мертвый одеколон.

– Мано ди Ферро. – Невысокий костлявый сотрудник ВТО неопределенного пола – нейтро, догадывается Алексия, роется в памяти, ища нужные местоимения, – приветствует ее и кланяется.

– Пав Нестер, – подсказывает Манинью.

Молодой человек с убийственно прекрасными скулами протягивает поднос с небольшой булкой и солонкой.

– Добро пожаловать в Святую Ольгу.

Алексия отламывает кусочек хлеба и макает в соль.

– Хлеб и соль, – говорит она. Манинью еще в бизнес-люксе на Станции Меридиан проинструктировал ее по поводу этикета Воронцовых. – Орел просил передать свои извинения.

Молодая женщина – женская версия молодого Воронцова – протягивает поднос, на котором лежат браслеты.

– В Святой Ольге вечные проблемы с радиацией, – объясняет Пав Нестер. – Эти штуки следят за ее уровнем.

«А еще за тобой», – говорит Манинью.

«Можешь с этим что-то сделать?» – спрашивает Алексия, надевая браслет.

«Я внутри… Готово. Теперь ты можешь включать и выключать эту функцию, как пожелаешь».

Святая Ольга претендует на звание самого старого города на Луне – здесь располагался изначальный отправной пункт для редкоземельных металлов, очищенных роботами-добытчиками «Маккензи Металз», – и ее возраст очевиден. Купол над небольшим кратером, километра два в диаметре, заваленный шестиметровым слоем реголита. На протяжении десятилетий Святая Ольга обрастала прилегающими зонами, в которых расположены строительные площадки, станции «лунной петли» и БАЛТРАНа, железнодорожные сортировочные, вышки связи, солнечные генераторы, инженерные и робототехнические мастерские, но ее сердце – серая, безликая полусфера Воронцовых, грязная, негерметичная и недостаточно защищенная от радиации.

Внутри купола царит хаотичное великолепие. Город Воронцовых представляет собой цилиндр квартир, офисов, кафе и яслей, детских садов и коллоквиумов, мастерских и храмов. От нижнего уровня до центра купола – километр. Галереи, лестницы и пешеходные дорожки опутывают отвесный фасад этого города-крепости; эскалаторы и траволаторы спрятаны внутри. Тут нет ничего ровного, истинного и прямого. Семьдесят лет Святая Ольга росла как раковина: одни пристройки примыкают к другим, этажи нагромождены друг на друга, с уровнями – то же самое, целые новые районы сваливаются на голову старым, и город целиком увеличивается, как сталагмит вокруг скрытого древнего сердца, опутанный паутиной труб и несущих тросов, линий связи и канатных дорог.

Алексия понимает: здесь она как дома.


Нужно вечернее платье.

– Это официальный прием, – говорит Пав Нестер. – У нас стандарты.

Дипломатические апартаменты Алексии находятся в центре старой Святой Ольги, с видом на двор, заросший пыльными суккулентами и обвисшими папоротниками. Откуда-то снизу доносится шум текущей воды. Выйдя на балкон и взглянув вверх, мимо ярусов более высоких балконов, через сеть кабелей, она видит квадрат небесно-голубого цвета, который мерцает, становясь то серым, как экран при отсутствии сигнала, то черным, как тот же экран, испустивший дух. В Святой Ольге даже небо нуждается в ремонте. ВТО строит инфраструктуру, на которую опирается вся Луна, но поддерживать собственную столицу не может. Пав Нестер ведет ее по лестницам, грохочущим мостикам между отвесными стенами и мокрым туннелям в эти старомодные затхлые комнаты в самом сердце города. Расстояние от радиации, главная социальная градация на Луне, под куполом имеет не меньшую важность, но определяется согласно иной оси: внутрь, а не вниз, ближе к ядру, подальше от купола.

– Слишком уродливо, чересчур старомодно, я буду выглядеть на восемьдесят, споткнусь и сверну себе шею, перебор с волнами, – комментирует Алексия первые пять моделей, которые показывает ей Пав Нестер.

– С волнами?

– С оборками, – с отвращением исправляется Алексия. – И складками.

Пав Нестер передает на линзу Алексии другую модель. Белейшее, до пола, с демонстративно большими подплечниками и поясом-кушаком: скульптурное в своей элегантности. Утонченное и смертоносное – такое, чтобы плавились сердца.

– Рукава, – говорит Алексия. Пав Нестер уныло вздыхает. – А что? Там, откуда я родом, у вечерних платьев нет рукавов. На них вообще не тратят ткань.

Помощник отсылает на линзу еще одно платье.

– Это, – объявляет Алексия. – О да!

Она принимает душ, пока принтерная мастерская готовит платье. Даже вода в Святой Ольге кажется бывшей в употреблении. Совсем недавно она была мочой. Платье у дверей к моменту, когда она успевает нанести тон и макияж.

– Помогите мне с этим, – просит она нейтро.

Манинью демонстрирует вид со стороны. Одного шика хватит, чтобы убить все живое в радиусе двадцати метров. Она взбивает волосы, надувает губы, кладет руки на бедра.

«Транспорт прибыл».

Алексия издает изумленный смешок, когда открывает дверь на узкую и крутую улицу. Ее ждет паланкин, который несут два мускулистых Джо – Лунник и Лунница.

– Это что, шутка?

– В высшей степени практично, учитывая нашу географию и ваш наряд, – говорит Пав. Э протягивает Алексии забытый клатч и закрывает дверь. – Умоляю, держитесь за ручки.

Паланкин приходит в движение с рывком, от которого ее едва не бросает на пол. Алексия до белых костяшек сжимает кожаные ремни. Это похоже на езду в парке аттракционов: ее трясет, качает и опрокидывает, когда они поднимаются по вертикальным лестницам или спускаются по крутым ступеням, следуют по бесконечным пандусам, вьющимся спиралью, под сенью голографических святых и неоновых храмов, уличных ангелов и районных супергероев, пока наконец паланкин не опускают с глухим стуком перед двойными дверями, изукрашенными сложным рисунком дуг и арок. Охрана стоит в три ряда. Алексия засовывает клатч под мышку и ухитряется выйти с максимальным загадочным шиком. Манинью бросает носильщикам горсть битси. Пав уже на месте – э прибылэ другим, более тайным маршрутом. На дымчато-серых парчовых шальварах и камизе ни пятна, ни складки.

Вестибюль заполнен прибывающими и встречающими. Алексия проходит мимо них. Манинью включает карту апартаментов, но она полагается на более точные ощущения. Ей надо туда, где вечеринка громче всего. В вестибюле, прихожей, приемной все смотрят, как она ступает на шестидюймовых каблуках.

Последний раз она надевала каблуки, когда переодевалась горничной в отеле «Копа Пэлас». Туфли, юбка, блуза, сползающие колготки – все было слишком маленького размера. То, что на ней сегодня вечером, скроено точно по фигуре.

Метрдотель объявляет о ее прибытии. Все взгляды в салоне устремились на Алексию задолго до того, как женщина произнесла ее имя на гладком как шелк русском. Еще бы им не смотреть! Платье – футляр из блестящего атласа – настолько тугое, что Алексия едва может дышать. От выреза декольте до уложенной макушки на ней ничего нет, а сам вырез такой низкий, что платье не падает, похоже, лишь из-за благожелательности святых. Оперные перчатки до плеч. В таком наряде можно себя вести только как женщина-вамп. Платье и высота каблуков этого буквально требуют.

– Железная Рука! – восклицает метрдотель под восторженные аплодисменты. Алексия уже «прочитала» вечеринку: она увидела, кто будет к ней стремиться, кто будет мешать ей говорить с нужными людьми, а кто попытается соблазнить. Она берет мартини с подноса и бросается в бой.

Проходит целых полчаса, прежде чем Воронцовы делают первый шаг.

Он высокий, но они все высокие. Голубоглазый, подтянутый, сногсшибательно красивый. Они все такие. Алексия узнаёт его по заседаниям УЛА: представитель того молодого и уверенного в себе поколения, которое занимает верхний уровень зала, не сомневаясь в своей власти. Он носит строгую рубашку, жесткий белый галстук, фрак. Эталонный мужчина для Алексии. Воронцовы хорошо подготовились.

– Алексия Корта. – Он кланяется. Это очень привлекательно.

– Дмитрий Михайлович.

– Выглядите потрясающе. Не каждому идет стиль 1940-х, но вы – классический Голливуд. Истинная богиня экрана.

Алексия никогда не доверяла голубым глазам. В них можно заглянуть слишком глубоко, а то, что лежит на дне, всегда оказывается холодным и жестким. В голубых глазах Дмитрия Воронцова пляшет искра. «Лед или пламя?» – шепчет Алексия, обращаясь к Манинью. Прежде чем она успевает ответить на комплимент, Воронцов продолжает:

– Новая оболочка вашего фамильяра весьма… агрессивная.

– Она мне не идет?

– Идет, разумеется, но для Корта нехарактерно много металла.

– Такова моя суть.

– Железная Рука. Простите, я так и не одолел португальские носовые звуки.

– Мано ди Ферро.

Дмитрий уводит Алексию прочь из салона, в галерею, окружающую двор со сводчатым потолком. В центре двора – фонтан. Дмитрий увлекает Алексию на прогулку по аркадам с колоннами. По логике Святой Ольги это место должно располагаться в сердце города, но помещения просторные, и Алексия не испытывает клаустрофобии. Воздух по здешним меркам свежий, хоть и насыщенный одеколоном и «русской кожей» [24]. Дмитрий Воронцов пахнет так же сладко, как выглядит. Никто не попытался ее спасти.

– Меня всегда поражал этот титул. Такое стоило бы придумать нам.

– Это не титул, и я его не выдумывала, – говорит Алексия. – Мано ди Ферро – мое апелидо, прозвище. В Бразилии у каждого есть апелидо. Но его нельзя дать себе самому, это должны сделать другие. Мано ди Ферро – старое шахтерское прозвище из Минас-Жерайс, которое означает самого крутого шахтера. Первый класс, высший сорт. Настоящий мужик.

– Или женщина.

Дмитрий Воронцов мягким прикосновением направляет Алексию к повороту галереи. У него, как она замечает, наманикюренные ногти.

– Мой прадед Диогу был первым Мано ди Ферро. Это прозвище передавалось внутри семьи. Но после двоюродной бабушки в моей ветви не было других Мано ди Ферро.

– Адриана Корта, – говорит Дмитрий Воронцов. – И теперь вы. Скажите, Железная Рука, кто дал вам такое имя?

– Лукас, Орел Луны.

– Вижу, ваш бокал пуст… – Его пальцы задерживаются на ее руке на мгновение дольше положенного, когда он забирает бокал. – Хотите повторить? Или останемся здесь, подальше от шума? Надо признаться, вечеринки меня утомляют.

Ах, сладкоголосый лжец…

– Хочу повторить, – говорит Алексия.

– Тогда позвольте мне освежить ваш бокал.

Манеры Дмитрия безупречны, как и его костюм, но он потерпел неудачу. Ведя Алексию по галерее обратно на вечеринку, он переводит светскую беседу в русло гандбола.

– Я так поняла, здесь это популярно.

– О, я без ума от игры, – признается Дмитрий. – Мы в Святой Ольге все такие. Я раньше играл, а потом стал владельцем. «Святые», вы о них слышали? Я должен отвести вас на матч. Вы не поймете Луну, пока не поймете гандбол.

– С удовольствием, – говорит Алексия. – Когда-нибудь. Я раньше играла в волейбол. Он популярен в Рио. Пляжный волейбол. В нелепо маленьком и обтягивающем бикини. С именем, написанным на заднице.

Она никогда в жизни не играла в пляжный волейбол.

Она ускользает от Дмитрия Воронцова, не оглядываясь, и сама берет мартини с подноса. Вечеринка распахивает ей объятия. Приветствия, комплименты, вежливые обращения. С мальчиком не вышло, – значит, теперь попробуют девочку. Алексия уже ее заметила: незнакомка украдкой наблюдала через зал и отвернулась, ощутив на себе взгляд Железной Руки. Большие карие глаза, коричневая кожа, роскошная шевелюра. Кремовый шелк и жемчуга. Она на правой стороне вечеринки, Алексия – на левой, и встреча происходит у фонтана с водкой.

– Вы меня поймали, – говорит незнакомка текучим, волнующим контральто. – Я в этой игре не так хороша, как Дмитрий. – Рука в перчатке. – Ирина Эфуа Воронцова-Асамоа.

Ирине, обладательнице обольстительного голоса, семнадцать лет, родилась в Святой Ольге. Ее отец – Иван Иванович, племянник Евгения Григорьевича. Мать – Пейшенс Куарши Асамоа, кузина Лусики Асамоа. Манинью демонстрирует Алексии, какова ее степень родства с Ириной. Сложность обескураживает.

– Я думала, Воронцовы и Асамоа – исторические враги.

– Это верно. – Ирина Асамоа могла бы читать вслух машинный код, оставаясь очаровательной. – Люди вроде меня – воплощение мира. – Она ступает в шелесте кремового шелка к балкону, выходящему на глубокий внутренний двор, мерцающий от биоламп. Придвигается к Алексии, на грани интимности.

– Так кто же ты? – спрашивает Железная Рука.

– Я не поняла.

– Воронцова или Асамоа?

Ирина хмурится, между ее бровями появляются две морщинки недоумения.

– И то и другое, конечно. Не то и не другое. Я – это я.

Стоит Алексии ухватить лунное бытие за какую-нибудь часть, как оно вырывается на свободу пестрым ворохом перьев, словно попугай. Семья – это все, за исключением случаев, когда семья вынуждает тебя избрать сторону, идентичность. Алексия вспоминает гази, которую встретила на станции Тве, – Дакоту Каур Маккензи. Железная Рука сомневалась, что Маккензи может преданно служить кому-то или чему-то. Родился Маккензи – Маккензи и помрешь. Но на примере гази и окутанной шелками Ирины Эфуа Воронцовой-Асамоа Алексия понимает: идентичность может меняться. Все зависит от семьи.

– Я привела тебя сюда, чтобы предупредить, Алексия Корта. Мне дали задание тебя соблазнить. Я это сделаю – и ты будешь в восторге.

Ирина делает шаг назад от двора, наполненного светом, и, бросив взгляд через плечо, танцующей походкой возвращается на вечеринку. Алексия ничего не может с собой поделать: идет следом. Ирина знакомит ее с другими Воронцовыми. Красивые высокие Воронцовы с Луны – прокладыватели путей и прядильщики тросов, короли поездов и королевы роверов. Приземистые, неуклюжие Воронцовы с Земли, заново привыкающие к местной силе тяжести. Вытянутые хрупкие Воронцовы из космоса, вынужденные эту силу превозмогать. Манинью запоминает лица, имена, отчества и матронимы. Алексия пытается не вспоминать Валерия Воронцова с его солнечной системой калоприемников и вьющихся катетеров.

Имена, лица, обрывки биографий. Сногсшибательные платья и чопорные фраки. Отвлекшись от ритуала представления, Алексия замечает, как Ирина и Пав Нестер переглядываются через весь зал. Ирина видит, что она это заметила, и улыбается: ей не стыдно, ее невозможно пристыдить. «Ты красавица, золотое дитя. Не знала иной жизни, кроме всего этого. Тебя всегда будут обожать, твои дни всегда полны очарования. Никто никогда не станет судить о тебе по акценту, происхождению, деньгам или цвету кожи».

– Ну что, достаточно с тебя вялых стариков и отвратительных вдов? – спрашивает Ирина.

– С кем еще мне нужно познакомиться?

– Остальные гости попытаются атаковать тебя или с ними будет ужасно скучно. Вечеринка закончена. Следующий вопрос: ты можешь бегать в этом платье?

– Могу воспарить и немного полетать. А что?

– Главное, чтобы ты обогнала своих телохранителей, – говорит Ирина и, подхватив подол собственного вечернего платья, бросается бежать, подобно летящей кремово-коричневой стреле. Алексия в мгновение ока отключает следящий браслет и следует за Ириной. С первого шага едва не падает из-за узкой юбки. Наклоняется и рвет ее по шву до бедра. Теперь она может бегать. Шаг – и взмывает к люстре, еще один – и летит к стене, а Ирина в это время сворачивает в коридор. Алексия пытается бежать низко, как полагается. Обе прибывают, задыхаясь и смеясь, в пустую заднюю комнату, где только голый камень и алюминий – не похоже на тяжеловесный шик комнат, предназначенных для публики. На уровне талии комнату опоясывает вереница круглых люков метрового диаметра. Ирина встречается взглядом с Алексией и сбрасывает туфли.

– Я обещала соблазнить тебя, Алексия Корта, – говорит Ирина Эфуа Асамоа. Над каждым из круглых люков – пара рукояток с предупреждающими полосками. Ирина хватается за них, забрасывает ноги в люк и исчезает. Алексия слышит далекий и гулкий возглас удовольствия.

– На хрен все. – Она скидывает туфли и в один миг оказывается в наклонной трубе, скользит ногами вперед, лежа на спине, прямиком в неизвестность. Алексия хихикает. Затем труба становится почти вертикальной, и сила тяжести захватывает ее. Она летит камнем сквозь полную тьму, поворачивая туда-сюда вместе с трубой, и платье задирается. Не удержавшись, Железная Рука вскрикивает от восторга и страха, а потом желудок подкатывает к горлу, когда наклон уменьшается и ее бросает в длинную спираль, виток за витком уходящую вниз… Она улюлюкает, кричит и вопит, кружась в трубе, словно человеческий мусор в канализации. Того и гляди, обмочится от возбуждения. Точка света расширяется, превращаясь в круг, и она, выскочив из устья трубы, недолго летит и приземляется на гору мягких страховочных матов. Вскакивает. С трудом держится на ногах, перед глазами и в голове туман – совсем как после отличного секса. Алексия смеется, смеется, смеется…

Ирина разлеглась на страховочном мате, ее большие темные глаза широко раскрыты и манят.

– Что это было? – спрашивает Алексия.

– Аварийный протокол номер два, – говорит Ирина. Теперь Алексия видит, что выходных люков столько же, сколько входных в той, другой комнате – как далеко она осталась? Кажется, Алексия скользила очень долго, но время скольжения – скользкая штука. – Мы в пятистах метрах под Святой Ольгой, – говорит Ирина, будто читая ее мысли. – Это радиационное убежище. Когда происходит внезапная вспышка на Солнце, мы прыгаем в ближайшую трубу и шмякаемся сюда.

– Я будто побывала внутри буравчика.

– Внутри чего?

– Спирали. Ну, штопора. Зачем встраивать штопор в аварийный спуск?

– А почему бы нет? – говорит Ирина. Когда она хмурится, у Алексии захватывает дух. – Некоторые спуски идут зигзагом. Я каталась по большинству из них.

Под столицей ВТО спрятан парк развлечений. Система аварийного выхода, устроенная по принципу американских горок. Воронцовы ни в чем не мелочатся, думает Алексия. Любят по-крупному, гневаются всерьез, а если отдают свою преданность – то по-настоящему. Развлекаются тоже на всю катушку. Изнутри спасательной трубы доносится пронзительный крик, становящийся громче, пока из люка с радостным воплем не вылетает мальчишка и не падает кувырком на маты. Вскакивает – белокурый, с улыбкой до ушей. Ему лет двенадцать. Он со смехом выбегает из убежища.

– Платье погублено, – заявляет Алексия. – Нельзя, чтобы меня в этом видели.

– Уровнем выше есть принтер. – Ирина с напускной скромностью крутит ногой. – Однако…

– Однако?

– Может, ты хочешь изменить наряд? Я собиралась пойти на другую вечеринку, – говорит Воронцова-Асамоа. – Настоящую. Для таких, как мы.

Искушение велико. Отдохнуть от обязанностей и ответственности Мано ди Ферро. Побыть Алексией Корта, кариокой и Королевой Труб, с людьми своего возраста и мировоззрения. Свободными от бремени власти.

Ты почти меня уговорила, Ирина Асамоа.

– Работать надо, – говорит Алексия. – Утром назначены встречи. С теми, кто не такие, как мы.

Ирина разочарованно прикусывает нижнюю губу, потом опускает голову.

– Ладно. Но когда ты с ними покончишь, позвони мне. – Она приподнимается на цыпочки, одаривает Алексию быстрым и сладким поцелуем в губы, а потом ускользает, босая и блистательная.

«Мне дали задание соблазнить тебя, – сказала Ирина. – Я это сделаю, и ты будешь в восторге».

Алексия соблазнена. И она в восторге.


Камень в космосе, подсвеченный сзади полумесяцем Земли. Тот же солнечный свет отбрасывает геометрические тени: над этим камнем потрудились человеческие руки.

Алексия Корта парит над обработанной скалой. Она в космосе. Следы человеческой деятельности позволяют определить масштаб. По прикидкам Алексии, диаметр скалы – примерно километр. Космические камни – не ее сфера. Скала вращается под ней. Через минуту по тому, как перемещаются свет и тени, Алексия понимает, что движется не камень, а она сама. Ориентироваться в космосе она тоже не умеет. На освещенной стороне космического камня виднеется тонкая линия тьмы. Артефакт? Тень. Пытаясь понять, что могло ее отбросить, Алексия замечает линию света. Вертикальный кабель. Она поворачивает голову вслед за линией, и презентация реагирует на движение: камера ныряет, фокусируется на кабеле, и Алексия мчится прочь от камня.

Она снова смотрит вверх, и угол обзора камеры опять смещается – перед ней появляется лик Луны. Между Алексией и видимой стороной, в свете ничем не заслоненного Солнца, какой-то дефект зрения, будто помутнение в стекловидном теле. Деталей не разобрать – слишком ярок свет, но Алексия улавливает геометрически правильные очертания: стыковочные порталы, солнечные панели, антенны с электроприводом, топливные баки, модули окружающей среды, боты, строители и части машин. Нечто вроде космической станции. Камера поворачивается, давая ей возможность задержать взгляд на космических кораблях, пришвартованных к стыковочным отсекам, на контейнерах с гелием и редкоземельными элементами, сверкающих кусках метеоритного льда размером с многоквартирный дом. Взгляд Алексии устремляется от космической станции обратно, к линии и Луне за ней. Что-то мелькает, двигаясь в ее сторону, быстро поднимается, пролетает мимо, исчезает. Алексия не заметила, в какой момент подъем по кабелю стал полетом вдоль него, а затем – падением вниз по кабелю.

На циклере с Земли она не осознала, в какой момент Луна из штуковины в небе стала миром под ногами.

Алексия достаточно хорошо знакома с селенографией видимой стороны, чтобы понять: кабель несет ее далеко на юг от экватора. Она спускается в космическом лифте мимо кратеров Тихо и Клавия. И дальше на юг: теперь краевые стены Шеклтона отбрасывают незыблемые тени на полярный бассейн. Алексия замечает огни в вечной тьме. Одна звезда горит ярче остальных: Павильон Вечного света на вершине стеклянной башни. Вот в поле зрения оказывается поверхностный хаос и мусор Царицы Южной: брошенные роверы и агломераторы, устаревшее оборудование для поддержания баланса среды, вышки связи и наружные шлюзы, исчерканный следами колес реголит. Лунные города, такие чудесные, архитектурные, точные, в глубине души – озабоченные модой подростки, которые раскидывают мусор по своим комнатам. Цепочка ярких огней вырывается из тени краевой стены на свет: Трансполярный экспресс прибывает в Первый из Лунных Городов. Ниже, ближе. Под ней открывается шлюз, словно черная пасть. Презентация заканчивается, и картинка исчезает с линзы Алексии.

Она сидит за круглым столом для совещаний. В комнате темно. Столешница светится изнутри, других источников света нет. Он озаряет лица собравшихся руководителей, придавая их облику драматизм. Это пожилые мужчины – в основном мужчины, – с которыми она познакомилась на приеме. Высокие – из «ВТО-Луна», приземистые – из «ВТО-Земля», хрупкие и похожие на макаронины – из «ВТО-Космос». Есть и молодые. Среди них попадаются женщины. Все лица серьезные и неулыбчивые. Так принято у Воронцовых. Они считают, что бразильцы слишком много улыбаются.

– Очень впечатляет.

Лица торжественно глядят, никто не произносит ни слова. Они знают, что она не понимает сути увиденного. Это была поездка на фуникулере из космоса на Луну.

– Перенеся лифт на полюс, мы оставим экваториальные орбиты открытыми, – говорит Павел Воронцов, сидящий напротив.

– Наша система передачи импульса, «лунная петля», продолжит работать вместе с циклерами, – прибавляет Орион Воронцов слева от Алексии.

– Для перемещения биологических объектов, – прибавляет Петр Воронцов, сидящий справа.

– Время подъема до противовеса составляет около двухсот часов, – уточняет Павел Воронцов. – Это недопустимый период воздействия ионизирующего излучения.

– Экранирование подъемника в целях достижения условий, безопасных для человека, увеличивает массу до нерентабельных величин, – говорит Петр Воронцов.

– Полные спецификации есть в приложениях, – с улыбкой прибавляет Орион Воронцов.

– О, ради бога – хватит тявкать, болваны! – В беседу врывается новый голос, новое лицо. – Она не понимает. – Валерий Воронцов – призрак на этом пиру, гомункул, парящий в каждой линзе. Он подключен с борта «Святых Петра и Павла» – циклер находится на дальней стороне Земли, вне зоны прямой связи с Луной. Помимо железной двухсекундной задержки, связанной со скоростью света, его аватар передается через спутники связи на высокой околоземной орбите, добавляя задержку к задержке. Валерий Воронцов отстает от происходящего в зале заседаний на десять секунд. – Это космический лифт. – Программа, представляющая его аватар, вырезала мешок калоприемника, длинные ногти на ногах, небрежную полуобнаженность. Но он все равно похож на воздушного змея, сделанного из кожи, содранной с кого-то. – Вам известно, что такое космический лифт, не так ли? – Десятисекундная задержка усиливает его ораторские способности. – Вы знаете, каков самый экономичный способ переноса массы из гравитационного колодца? Опустить трос и поднять. Как ведро с мочой. Трос получается длинный – почти до самой Земли, – но это лишь дело техники. Космический лифт. Точнее, не один. Зачем строить один, когда можно два? Мне сказали: чем больше – тем лучше. Один на южном полюсе, второй на северном. – Собравшиеся в зале из уважения к Валерию Воронцову ждут какое-то время, а потом говорит Евгений Воронцов:

– И даже не два космических лифта, Мано ди Ферро. Четыре.

Линза Алексии снова оживает. Она поднимается от южного полюса над огромной ямой Бассейна Эйткена. Пылающая звезда Павильона Вечного света остается сзади и снизу, тени удлиняются и сливаются во тьму. Величественный фонарь Суней сияет над яркой дугой света – терминатором, разделяющим лунные день и ночь. Она едет по незримому тросу над обратной стороной, и бесконечные хаотичные горы, кратеры, отдельные маленькие моря остаются во тьме внизу. Подъемник набирает скорость, все больше удаляясь по тросу от обратной стороны. Камера смещается; Алексия смотрит в небо, где больше звезд, чем она когда-либо видела. Выше, быстрее.

Луна под Алексией уменьшается в размерах. Терминатор наступает, рождается световой ореол, а потом вокруг Луны разливается солнечное сияние, и Железная Рука в своем кресле в зале заседаний ВТО непроизвольно ахает. Перед ней лежит город в космосе. Она была изумлена портом, обращенным к Земле. Это зрелище поражает воображение: увиденное в десять раз больше и сложнее точки крепления на видимой стороне Луны. Три корабля, каждый длиной в километр, висят, словно колибри, над раскрытыми лепестками тепловыделяющих лопастей. Мерцает голубое пламя дюз: буксир, весь из топливных баков, радиаторных лопастей и солнечных панелей, отправляется с обратной стороны во внешний мир. Солнце высвечивает логотип ВТО. Камера увеличивает изображение, показывает ботов и фигуры в жестких скафандрах на поверхности дока, занятые сваркой. В таких презентациях в космосе всегда кто-то занимается сваркой. Окон нет. Камера демонстрирует крупным планом позолоченный визор одного из космических рабочих. В нем отражается Луна, а за ней – темный силуэт Земли.

И снова Алексия возвращается в зал заседаний.

Сейчас говорит Евгений Воронцов:

– Схема Лунного порта. Простая экономичная передача материалов между Луной и Землей, а также Луной и Солнечной системой с использованием четырех космических лифтов. Луна как ключ к будущему развитию Солнечной системы. Луна как ее центр. Производство недорогих космических аппаратов, опыт в робототехнике, дешевая энергия и крупномасштабная система запуска. Мы можем построить этот порт завтра!

У Евгения Воронцова горят глаза. Взгляды всех Воронцовых устремлены на него.

– Почему вы мне это показали? – спрашивает Алексия Корта.

– ВТО нужны лицензии на участки в Царице Южной и Рождественском, – говорит Евгений Воронцов. – Их может выдать только УЛА. – Представители земного, лунного и космического подразделений кивают в знак согласия. – Можем ли мы рассчитывать на поддержку Орла при голосовании в Совете?

– Я представляю Орла, но не могу говорить за него.

– Конечно, нет. Мы рассчитываем, что вы его уговорите, – отвечает Евгений Воронцов.

– Еще, – уточняет Павел Воронцов, – мы ожидаем, что он убедит землян.

– Орел занимает беспристрастную позицию между земным и лунным космическими телами, – говорит Алексия, сознавая, что все взгляды устремлены на нее. – Как ваш астероид в точке L1.– Шутка умирает, едва родившись.

– Орел – возможно, – рычит Евгений. – А Лукас Корта родился на Луне. Пыль в его крови. Пыль себя покажет.

– Запомните то, что вы увидели, – говорит Орион Воронцов. – Познайте это как собственную кожу. Мы не можем допустить, чтобы хоть часть материалов покинула Святую Ольгу. Вам придется выступить нашей защитницей.

– За ним следят, – говорит Евгений Воронцов. – Я видел дронов. Даже по защищенному каналу мы не могли рисковать тем, что этот материал попадет в руки землян.

– И что вы думаете? – перебивает Валерий Воронцов, как и следовало ожидать.

– Не уверена, что могу отдать должное вашему замыслу, – говорит Алексия. – Это чертовски трудный вопрос. – Она понимает, что он ждет ответа. – Я не могу разобраться в том, что вы делаете. Это нечто огромное, великолепное… никогда раньше я не видела ничего подобного. Оно не помещается у меня в голове. Не знаю, смогу ли я это правильно продать. Я знаю, что чувствую по этому поводу… может, получится продать мое предчувствие.

Зал заседаний ВТО дает Валерию Воронцову по другую сторону от Земли его десять секунд.

– Этого хватит, Алексия Корта.

Он улыбается. Жуткой зеленозубой улыбкой.

Все сидящие за столом улыбаются вместе с ним.


Вагнер Корта откидывается на спинку сиденья. Ровер поддерживает приятную рабочую среду, но дрожит от прикосновения пластика к коже. Каждый нерв ощущается как десять нервов – и каждый из десяти расщепляется на тысячу проводящих волокон. Он напрягается, когда нервные волокна оказываются под ударом, а потом расслабляется и опускается всем весом на сиденье.

– Поверни меня к ней, Доктор Лус, – приказывает он.

Ровер старый – простой воздушный шлюз, подвешенный между двумя подвижными блоками, – и его ИИ не умнее какого-нибудь свежего патча для фамильяр-интерфейса, но зато он надежен. Вагнер слышит, как двигатели включаются, начиная свою приглушенную партию в симфонии машинного шума: сигналы датчиков, визг силовых приводов, дыхание системы кондиционирования и барабанный бой его сердца, шелест дыхания. Он чувствует перемену в силе тяжести – для менее обостренных чувств она едва уловима, а ему кажется почти невыносимой щекоткой. Посреди открытого реголита его ждут мучения. Ровер поворачивается вокруг своей оси и останавливается.

– Открывай, Доктор Лус.

Передняя часть ровера становится прозрачной. Свет полной Земли льется на Вагнера Корту, который сидит обнаженным в командирском кресле «Тайян 1138: Роза». Он кричит. Синий свет бьет в каждую клеточку его тела. Каждый нерв пылает. Он с трудом выпрямляется, встает в свете Земли и поворачивается, чтобы тот озарил каждую часть его тела. Поясница, ладони. Он перебрасывает длинные черные волосы через плечо, чтобы обнажить заднюю часть шеи. Купается в земном сиянии весь, без остатка. Судорожно ловит воздух, будто в оргазме. Трясется. Мышцы едва удерживают его в вертикальном положении. Он снова падает в командирское кресло, еле дыша.

– Давай работать, Доктор Лус.

Кто ремонтирует ремонтников? Вагнер Корта, волк.

Ему нужна работа – не деньги. Персидский классический ансамбль Анелизы приносит достаточно, чтобы с лихвой хватило ему и Робсону. Расстояние бесценно. С того момента, как он сел в старый знакомый шаттл на станции Ипатия и Робсон устроился рядом, Вагнер страшился первых проблесков синевы вдоль края новой Земли. Теперь это невыносимо. Он думал, что сумеет справиться с собой, отказавшись от лекарств, но с каждым новым восходом Земли психологические сдвиги становились все более интенсивными.

«Прими лекарства, – сказала Анелиза. – Ты подвергаешь себя слишком серьезным испытаниям, любовь моя. Прими свои лекарства».

Глубокой ночью, перед отъездом на работу к Теону Старшему, он выскользнул из кровати и тихонько подошел к домашнему принтеру. Заказ был сложный: составные части требовали нескольких стадий синтеза. Он сидел дрожа и наблюдал, как работает прибор. Тишина нарастала вокруг, будто кристалл. Когда Доктор Лус сказал, что все готово, его сердце учащенно забилось, а потом замерло. Он проглотил таблетки с водой, дрожа от сильного сердцебиения, и отупелость, неуверенность, мутный туман, нерешительность и отсутствие ясности разделились и разошлись – инь и ян. Он снова стал двумя Вагнерами, стал самим собой. И за две тысячи километров почувствовал, как стая зовет его.

Он уехал раньше, чем Анелиза и Робсон проснулись.

В тесной каюте ровера «Тайян 1138: Роза» Вагнер Корта узнаёт, что такое быть одиноким волком. Он рычит, воет. Впадает в бессвязный бред, прерываемый мучительными рыданиями без намека на слезы. Не раз лупит по кнопкам управления наружным шлюзом, пытаясь не погасить белый огонь внутри, но подобраться ближе к своей истинной душе, полыхающей ниже линии горизонта светом десяти тысяч Земель. Он глубоко впивается зубами в запястья и предплечья, вспоминая любовные укусы товарищей по стае. Серповидные Земли кровоточащей кожи. Он грызет ноготь большого пальца, пока тот не превращается в неровное лезвие, вонзает его в кожу и проводит кривую кровоточащую линию от каждого соска к пупку. Он беззвучно всхлипывает, свернувшись на жестком сетчатом полу, все его мышцы напряжены – так проходит час за часом. Это гораздо страшнее, чем он думал. Он в аду.

«Двадцать минут до места назначения», – говорит Доктор Лус.

Вагнер встает на колени, упираясь кулаками в панели пола, такой мокрый от пота, что тот капает с волос. Он не человек, а развалина: все человеческое в нем сгорело в белом пламени. Он в силах подняться на ноги лишь потому, что остался один волк. Боль – неотъемлемая часть волка. Он встает.

– Покажи.

Он долго и пристально разглядывает себя через камеры ровера. Страшен как смерть. Доктор Лус показывает ему, где найти воду, дезинфектант, аптечку. Вагнер Корта моется, обрабатывает раны, накладывает швы. У него есть работа, с которой справится только волк. Темная сторона – это сосредоточенность и колоссальная самозабвенная преданность делу. Светлая – вдохновение, озарение, внезапные проблески гения – важные качества для того, кто ремонтирует ремонтников. Он был аналитиком, прежде чем стал воспитателем, а после – лаодой бригады стекольщиков «Везучая восьмерка», работающей на «Тайян». Его ви`дение и способность отслеживать причинно-следственные связи недоступны другим людям.

Он надевает пов-скаф, наслаждаясь тем, как эластичная ткань скользит по чувствительной коже. Потом – перчатки. Предварительная проверка систем. Он чувствует, как ровер тормозит, готовясь к встрече с ботом техобслуживания.

Так будет всегда, но он справится. Никому другому такое не по силам.

Глава одиннадцатая

Ван Юнцин усердно изучает картины: каждую разглядывает одинаково долго. Видья Рао ждет, сложив руки в просторных рукавах одеяния. Землянку не интересуют литографии XVIII и XIX веков нашей эры. Если УЛА пришлось встретиться с Видьей Рао на территории нейтро, то УЛА будет распоряжаться временем. Ансельмо Рейес и Моника Бертен уже заметно скучают.

– Такая буржуазная маленькая крамола, – выносит вердикт Ван Юнцин, завершая просмотр, и сотрудники клуба Лунарского общества провожают хозяина и гостей к столу.

– Политика нам в новинку, – объясняет Видья Рао. – Как там говорят? «Пусть расцветает тысяча цветов»?

Сомелье приносит воду.

– Главное, чтобы их сажали гармонично, – говорит Ван Юнцин. – А теперь, поскольку я не разговариваю во время еды, скажите – предпочитаете заняться делами до обеда или после?

– Вы попросили о встрече, – говорит Видья Рао. – Можете делать все, что пожелаете.

На стене висит крошечная репродукция Уильяма Блейка: лестница между Землей и Луной. Ван Юнцин

ее не заметила или просто решила, что комментарий не принесет политической выгоды. За этим столом э развлекалэ Ариэль Корту, предвещая пришествие этих самых землян.

– Ладно. Ваше предложение по Лунной бирже вызвало у нас интерес, – говорит Ван Юнцин.

– Мы поговорили с нашими правительствами, – подхватывает Моника Бертен. – Они согласны. Они в восторге. Финансиализация – одновременно выгодное и безопасное будущее для лунного средоточия прибыли.

– Моя компания готова предоставить начальные средства для развития проекта, – продолжает Ансельмо Рейес. – Мы предполагаем создать консорциум земных спонсоров и разработчиков ИИ.

– «Тайян» намного опережает всех земных разработчиков, – возражает Видья Рао.

– Это вопрос контроля, – не сдается Ансельмо Рейес. – Проще говоря, нам нужно как можно меньше лунного участия в работе Биржи.

– Она будет принадлежать Земле и управляться Землей, – прибавляет Моника Бертен.

– Управляться Землей? – переспрашивает Видья Рао. – А как же отставание во времени?

– Мы будем ротировать рабочих туда и обратно, – предлагает Моника Бертен.

– Это не имеет экономического смысла, – не уступает Видья Рао.

– Как сказал мой коллега, мы хотим как можно меньше лунного участия, – подытоживает Ван Юнцин. – В идеале – никакого.

– В краткосрочной или среднесрочной перспективе мы присвоим солнечное кольцо «Тайяна», чтобы обеспечить энергоснабжение. В среднесрочной – займемся строительством полностью автоматической Биржи в соответствии с вашим предложением, – объясняет Моника Бертен. – А в долгосрочной перспективе предвидим полную финансиализацию и управляемое сокращение лунного населения.

– Управляемое сокращение? – переспрашивает Видья Рао.

– До уровня, который гарантирует гармонию между двумя мирами, – говорит Ван Юнцин.

– Что вы имеете в виду?

– Вам правда непонятно? Ноль. – Ван Юнцин разворачивает салфетку и аккуратно кладет на колени. – На Луне не останется человеческого населения. Что ж, теперь можем обедать?


Железное Море лежит в восточной части Океана Бурь. Это название никем не утверждено. Оно недавнее и неофициальное. Прозвище огромной сортировочной станции ВТО: триста квадратных километров путей, маневровых работ, техобслуживания и строительства.

Небольшая представительская автомотриса, выкрашенная в зеленый и серебристый цвета «Маккензи Металз», движется по Железному Морю, переходя с одного запасного пути на другой, мимо километровых пассажирских экспрессов, угловатых и неповоротливых грузовых тягачей, путеукладчиков и вагонеток техобслуживания. Передвижная плавильня «Маккензи Металз» движется по выделенным рельсам, оседлав сразу два маглев-пути. Автомотриса останавливается под брюхом чудища. Спускается док-люлька и снимает автомотрису с рельсов целиком. Шлюзы совмещаются, герметизируются, давление выравнивается. В каждом обществе есть свои отрезки времени, которые никто не измеряет: моменты ожидания, когда надо проявить выдержку, или процессы, всеми игнорируемые. На Луне не принято отмечать, сколько времени тратится впустую на цикл работы воздушного шлюза.

Павел Воронцов со своей охраной ждет открытия шлюза в коридоре с низким потолком. Дункан Маккензи, наклонившись, входит в тесное помещение. За ним следуют рубаки, неуклюже образуя в должной степени пугающий строй. Все фамильяры утопают в крыше.

– Мой дед просил извиниться, – говорит Павел Воронцов. – Он явился бы сюда, чтобы поприветствовать вас ради старой привязанности между нашими семьями, но не помещается в этих коридорах.

Сопровождающие Воронцова и Маккензи, сгорбившись, ныряют в низкие проходы. Фамильяры шепотом предупреждают о препятствиях и опасностях для головы.

– Они предназначены только для ботов-ремонтников, – объясняет Павел Воронцов.

Из центра управления в верхней части плавильни открывается захватывающий вид на Железное Море вплоть до огромной промышленной трясины Святой Ольги. Места хватает только для руководителей. Охрана и рубаки жмутся в коридоре, пытаясь устроиться поудобнее.

– Я передал управление вашему фамильяру, так что можете запустить ее лично, – говорит Павел Дункану Маккензи. – Нам все равно приходится через день перемещать ее туда-сюда.

– Иначе вагонные тележки примерзают намертво, – поясняет Дункан Маккензи. Старые ритуалы «Горнила» не забываются. Его фамильяр Эсперанса открывает командное окно на линзе. Он прокладывает маршрут. Воронцовы не слышат тихий гул, когда сеть подает энергию на тяговые двигатели, не чувствуют слабого ускорения, когда тысячетонная плавильня начинает двигаться. Они инженеры, а не железнодорожники. Никто из них не рос на огромном поезде, «Горниле», без остановки ездящем вокруг Луны, совершая полный оборот каждые двадцать девять дней, купаясь в вечном солнечном свете под защитой зеркал и в их тени.

– Смелый выбор места назначения, – говорит Павел Воронцов.

– Это похоже на неоплаченный долг, – отвечает Дункан Маккензи.

Плавильня разогналась до максимальной скорости – десять километров в час. На экране кабины и на линзе Дункана Маккензи загораются зеленые сигнальные огни. Им овладевают сложные чувства: ностальгическое удовольствие; боль оттого, что из-под струпа едва зажившей раны снова течет кровь; трепет власти; горечь сожаления о том, что, сколько бы плавилен ни построила ВТО, второго «Горнила» не будет. Некоторые города можно воздвигнуть лишь однажды. Плавильня размеренно следует от стрелки к стрелке на магистральный путь.

– Мы усовершенствовали конструкцию, – объясняет Павел Воронцов. – Это старая резервная плавильня из первоначального проекта «Горнила», которую мы дооснастили частями новой системы. Новые единицы будут полностью автономными. Легкими, более эффективными. Наше инженерное мастерство и производство ушли далеко вперед по сравнению с днями наших отцов.

– Не сомневаюсь, – говорит Дункан Маккензи. Он с удовольствием отмечает выражение сдерживаемого ужаса на лице Павла Воронцова, когда тот видит в окно, как пассажирский экспресс несется прямо на плавильню. Столкновение кажется неизбежным – а потом экспресс исчезает под плавильней. В первый раз все пугаются.

– Мы можем поставлять по пять единиц в месяц, – продолжает Павел. – Поскольку новые модели более эффективны, вам понадобится меньшее количество для наращивания производства до максимума. Мы сделаем так, что вы получите мощности старого «Горнила» в течение шести лет. А потом останется лишь добавлять вагоны.

– Я впечатлен, Павел Евгеньевич, – говорит Дункан Маккензи.

– Отказ от функций жизнеобеспечения и обитаемости снижает стоимость и упрощает сборку. Мы обеспечили эту плавильню атмосферой только для демонстрации. Обновленные модели будут обслуживать наши автоматизированные системы.

– Они не понадобятся, – говорит Дункан Маккензи.

Купол Святой Ольги исчез за горизонтом. Плавильня едет через равнинную часть восточного Океана Бурь.

– Я понимаю, исторически так сложилось, что «Маккензи Металз» пользовались услугами собственных ремонтных бригад…

– Мне не нужны никакие системы техобслуживания, – перебивает Дункан Маккензи. Они стоят лицом к лицу, чувствуют дыхание друг друга в тесноте кабины управления, и управленцы ВТО пытаются не показывать свой испуг.

– Дункан, я вас не понимаю, – говорит Павел Воронцов.

– Я не буду заключать контракт, – говорит Дункан Маккензи. Русские что-то шепчут друг другу, переглядываются. – Хэдли останется главным металлургическим заводом «Маккензи Металз».

– Дункан, вы и так с трудом удовлетворяете спрос. Вам нужна непрерывная очистка. Вы могли бы переключиться с солнечной энергии на электричество, но это означает, что придется либо покупать энергию у «Тайяна» с их солнечным поясом, либо перейти на новый термоядерный синтез и покупать гелий-3 у вашего брата – по крайней мере, в краткосрочной перспективе.

– Павел, вы когда-нибудь встречались с моим отцом?

– На его столетний юбилей, в Царице Южной.

– Он был в кресле, сросшийся с защитным костюмом. Дюжина систем следила за тем, чтобы он не умер. Моча, дерьмо и электричество. Но его глаза – вы заглянули ему в глаза? Стоило это сделать. Его глаза не состарились. В них сиял тот же свет, который я видел, когда был ребенком. Тот же свет, который я видел, когда он повернул зеркала к Солнцу. Ему было пятьдесят, когда он прилетел на Луну. Все говорили: запуск тебя убьет. Не убил. Все говорили: низкая сила тяжести тебя убьет. Остеопороз. Атрофия мышц. Не убили. Единственным, что смогло убить Роберта Маккензи, оказалось предательство. Вот что я вам скажу про моего старика – если кто-то предлагал ему выбрать одно или другое, он отвечал: «Пошел ты, я выбираю третье». Всегда есть третий выбор.

Добыть, расплавить, перевезти. Этим мы занимались пятьдесят последних лет. Но есть другой путь. К черту Землю! Она вечно голодна, сожрет все и будет наши кости высасывать. Земля – ребенок. Она нам не нужна. Перед нами система, где полным-полно всякой всячины, которая могла бы пригодиться. Ее хватит, чтобы мы построили любой мир, какой захотим. Не только Луну. Видели бы вы, с какими идеями выступает наша молодежь. Искусственные миры. Обиталища, как… ожерелья в небе. Десятки, сотни обиталищ. Тысячи! Места хватит на миллиарды человек. Триллионы. Там достаточно металла и углерода, чтобы сделать каждую мечту реальностью. Надо только пойти и взять.

Знаете, почему я отменяю заказ? Не хочу, чтобы вы строили для меня плавильни, – я хочу, чтобы вы строили горняцкие машины для работы на астероидах. Корабли. Магнитные катапульты. Тысячи зеркал. У нас есть опыт работы с сырьем. У вас – отправки всякой всячины в космос. Добыть, расплавить, перевезти – это мы умеем. И работаем вместе. Нам нужно работать вместе, всем нам, Драконам. Или наши кости будут валяться в пыли. Лукас Корта не сможет контролировать землян. Мой отец верил в независимую Луну всем сердцем. Но этого уже недостаточно. Нам нужно подняться выше, достичь большего и распространиться так широко, что Земля никогда не сможет догнать. Наши жизни зависят от того, насколько мы нужны Земле. Как только она перестанет в нас нуждаться…

Дункан Маккензи бьет кулаком в окно. Кровь размазывается по стеклу. Эсперанса передает рубакам сигнал медицинской тревоги, но Дункан приказывает им уйти.

– Старик верил в Луну. Я верю в тысячу Лун. Тысячу обществ.

Он чувствует легкое замедление. Плавильня тормозит.

– Чего вы хотите, Дункан? – спрашивает Павел Воронцов.

– Дайте мне поговорить с вашим советом директоров. Я расскажу им то, что рассказал вам.

Плавильня резко останавливается, отбрасывая колоссальную тень далеко на серые равнины Океана Бурь. Конечный пункт Дункана Маккензи находится в нескольких часах езды при скорости, на которой плавильня должна следовать за солнцем.

– Остаток пути до «Горнила» я проеду на автомотрисе, – говорит Дункан. – Можете поехать со мной или возвращайтесь на этой штуке в Святую Ольгу.

Мужчины смотрят друг на друга в маленькой тесной кабине. Глаза в глаза, чувствуя дыхание друг друга.

– Я поеду с вами, – говорит Павел Воронцов.

В коридоре, спускаясь к доку, где стоит автомотриса, он подходит к Дункану так близко, как позволяют окружающие условия.

– Дункан. Я поговорил с семьей. Они хотят встретиться.

Пов-скаф сидит на Ирине так, словно нарисован краской на коже. Мастерски нанесенные блики вторят изгибам ее тела и контурам мышц, а взгляд Алексии следует за бликами. Эта девушка не может перестать пленять, как не может перестать дышать. Очарование – ее пульс. Она надевает шлем и превращается из Ирины Эфуа Воронцовой-Асамоа в объект. Алексия признает: она чертовски сексуальна.

Но жесткий скафандр сексуальнее. В другом, более глубоком и тайном смысле. Он стоял в преддверии шлюза, распахнутый – словно объятие, словно вскрытый труп. Алексия осторожно забралась в него, хихикнула, когда тактильная матрица измерила ее и, приблизившись, коснулась тела в тысяче точек, интимная и отзывчивая, словно мышцы любовника. Скафандр сомкнулся вокруг нее. Алексия поборола приступ паники, когда шлем закрепился и произошла герметизация среды, а потом Манинью соединился с ИИ скафандра и панцирь исчез. Она подняла руки. Ладони были голыми, как и предплечья, ступни, голени и прочее, что она могла увидеть: нагое.

«У меня широкий выбор оболочек для скафандра», – сказал Манинью. После первых пятидесяти Алексии это дело наскучило, и она остановилась на облегающем квазинеопрене. В нем она выглядела одной из богатых серфингисток, которые прибегали на пляж в Барре со своими досками и телохранителями.

И вот теперь она осмеливается сделать шаркающий шаг. Скафандр движется, как ее собственное тело. Он защищает, но не лишает гибкости. Оберегает, ограждает от всего. Ирина проверяет, как у нее дела. Что она видит? Серфингистку-гатинью [25] или Железного Человека? Интерфейс скафандра помещает лицо Ирины на внутренний дисплей. Ирина выглядит голой в вакууме. Эти трюки, симуляции и непринужденные выходки могут заставить человека, одетого для выхода на поверхность, совершить ошибку. А Луна, как все ей твердят, хочет тебя убить и знает тысячу способов сделать это.

– Держись сзади, но не увлекайся фантазиями, – говорит Ирина. – Трос нужен?

– Обойдусь без привязи.

Позади закрывается внутренняя шлюзовая дверь.

– Сколько времени нужно, чтобы воздух…

Скафандр содрогается, тактильная сеть передает на кожу ощущение стремительного потока. И всё – конец.

«Давление в шлюзе выровнялось с поверхностью», – сообщает Манинью.

Так вот что такое разгерметизация шлюза…

Наружная дверь поднимается, под ней растет яркий прямоугольник.

– Ну, что, пошли, – говорит Ирина. Ее имя парит над плечом, написанное зеленым. Зеленый – это хорошо. Красный – беда. Белый – смерть. Алексия идет по пандусу шаркающим шагом. Ирина касается иконы Леди Луны, намалеванной вакуумным маркером на наружной стене. Половинчатое лицо почти стерлось от прикосновений тысяч перчаток. Алексия трогает его кончиками пальцев. Она теперь пылевичка.

Наружу, на солнце. Она останавливается как вкопанная на вершине пандуса.

«Я иду по Луне, по Луне!»

– Ну, давай, Лунница, – говорит Ирина.

Алексия пересекает границу между агломератом и лунной пылью. Пинает серый песок. Облако взлетает выше, чем она себе представляла, и висит долго, прежде чем опуститься на поверхность.

«Я иду по Луне, мать ее! Ох, Кайо, что я тебе расскажу!»

Она опускает ботинок на поверхность и видит, что он пересекает отпечаток, оставленный кем-то ранее. В безветренных океанах Луны отпечатки и следы остаются навсегда. В последнюю ночь перед подготовкой к запуску в Манаусе она поднялась с Кайо и телескопом на вершину Океанской башни, и брат попросил показать ему Главный Хрен – стокилометровый фаллос, который скучающие пылевики на безропотных машинах нарисовали следами шин в первые дни индустриализации.

Вторая нога на реголите. Она озирается по сторонам. На Луне, мать ее, сплошной бардак. Устаревшая техника, рухнувшие башни связи, опрокинутые тарелки антенн, разорванные баки, выброшенные на свалку роверы, полуразобранные поезда. Испорченные скафандры, человеческий мусор. Заббалины выбрали всю органику для переработки, а металлические кости бросили. Металл дешевый и мертвый. Углерод – это драгоценная жизнь.

Алексия поднимает взгляд от мусорной свалки. Земля овладевает ее вниманием. Ее родной мир застыл на полпути между горизонтом и зенитом. Алексия никогда не видела ничего более голубого. Однажды Нортон купил ей сапфировые серьги. Они сверкали и горели, но они были чем-то земным, а не самой Землей. Как-то раз в школе в День рисования флага она изо всех сил пыталась вспомнить число и положение звезд в синем круге в центре ауриверде, но это была голубизна пустого пространства, а не живого мира. Будто весь голубой цвет во Вселенной свернулся до размеров одного шара, оказавшегося таким маленьким. Она поднимает руку и стирает всех, кого когда-либо знала.

А что произойдет, если заплакать в космическом шлеме?

– Да хватит уже, Мано.

– Я таращусь, да?

– Со всем уважением, но с Лунниками так всегда.

– Как вы можете с этим жить?

– С чем?

– Этим. Вон там, наверху. Как ты можешь это терпеть?

– Не мой мир, Мано.

Гибкая фигура в облегающем пов-скафе ведет другую, в громоздкой космической броне, по кольцу вокруг Святой Ольги, от мусорных свалок к строительным площадкам, где боты ползут и карабкаются куда-то, волоча за собой фестивальные гирлянды тросов и кабелей, краны укладывают панели в нужные места, а в Океане Бурь простираются сверкающие звездные поля сварочных дуг. В тени купола Земля скрывается из вида. Появляются сортировочные станции, где поезда разделяются на части, которые едут в разные стороны; экспрессы отдыхают между рейсами, а пути сливаются в огромную экваториальную магистраль. Алексия замечает далеко на рельсах нечто громадное.

– Что это?

– Резервная плавильня, – говорит Ирина. – Последнее, что осталось от «Горнила». Наверное, устроили тестовый прогон. «Маккензи Металз» заказала новый металлургический завод-поезд.

– Ирина, ты можешь отвезти меня к «Горнилу»?

– Там ничего…

– Я хочу это увидеть.

Из длинного ряда припаркованных роверов выскакивает одна машина, объезжает двух женщин и останавливается.

– А где дверь? – спрашивает Алексия. Ровер представляет собой прочный каркас из балок, батарей и коммуникаторов, подвешенных между массивными колесами. Он похож на паука.

– VSV260 не имеет дверей, – говорит Ирина. – Ездят на нем, а не в нем. – Она показывает Алексии, как подключить скафандр к системе жизнеобеспечения. Алексия изумленно вскрикивает, когда защитные дуги опускаются ей на плечи и закрепляются в таком положении.

– Я бы сказала, держись, но держаться особо не за что, – говорит Ирина с левого сиденья. Алексия хватается за края собственного. Ровер стартует с места в карьер, как машинка в парке аттракционов. В последний раз Алексия чувствовала такое ускорение при старте орбитального транспортника из Манауса. Реголит размывается: он далеко-далеко, но на самом деле слишком близко к ее ногам.

– Это просто офигенно! – кричит она. – С какой скоростью мы едем?

– Сто двадцать, – отвечает Ирина. – Можно быстрее, если хочешь.

– Хочу.

По приказу Ирины ровер разгоняется до ста пятидесяти. Местность неровная, усеяна камнями и миллионолетними выбросами – колеса трясутся и подпрыгивают, но Алексия едет плавно, как в королевской карете. Подвеска у этой штуки невероятная. Когда на пути ровера оказывается гребень горы, он взлетает – и летит, как могут летать только автомобили в боевиках.

Луна, Луна – она мчится по поверхности Луны в гоночном авто.

– Старое «Горнило» примерно в часе езды на запад, – говорит Ирина. – Твой скафандр предлагает широкий выбор развлечений, так что откинься на спинку сиденья и расслабься.

– Я бы лучше поболтала, – говорит Алексия.

Она видела все теленовеллы, которые входят в стандартный пакет.

Ирина словоохотлива, настоящая болтушка. Через десяток километров Алексия узнаёт про ее мать из Тве и отца из Святой Ольги; о ее месте в сложной амории, призванной связать Асамоа, Воронцовых, Суней и Маккензи в династическом узле родственников и потенциальных заложников.

– Без Корта, – замечает Алексия.

– Вы, ребята, всегда были странными, – отвечает Ирина. – Эти ваши суррогатные матери. Бр-р.

Опять прибавив скорость, Ирина рассказывает о своем коллоквиуме. «Синий лотос» – исследовательская группа дизайнеров биосферы, последние двадцать лет базирующаяся в Святой Ольге.

– В конечном счете я работаю над терраформированием Луны.

Алексия слышала про терраформирование в каком-то научно-фантастическом шоу: это превращение другой планеты в новую Землю, принесение жизни туда, где ее нет.

– Луны?

– А почему нет? Все думают – ах, Луна слишком маленькая, не хватает силы тяжести, вращение синхронизировано, магнитного поля нет. Мы можем все это исправить. Просто дело техники. Итак, я думаю, Воронцовы рассказали тебе про свою идею фикс – космические лифты и все прочее. Так вот, Воронцовы – не единственные, кого посещают великие идеи. У нас, Асамоа, тоже есть своя – мы приносим жизнь. Куда бы люди ни отправились в этой системе, в каких бы мирах и обиталищах ни поселились. Мы приносим жизнь и можем даровать ее Луне. Это легко. Сорок больших и толстых комет. Бум-трах-бах!

– Погоди, нельзя же просто взять и вдарить по Луне сорока кометами…

– Да, конечно, – сперва их надо разбить на части.

– АКА все еще восстанавливает Маскелайн-G.

Шла вторая неделя предстартовых тренировок в Манаусе, когда Алексия узнала, что ВТО вывела из строя электростанцию, ударив по ней разогнанным до большой скорости куском льда. Кстати, на чью сторону встала Ирина, когда развернулась война между Воронцовыми и Асамоа? Или она спряталась, поджав хвост?

– Это только подтверждает мою точку зрения. Понимаешь? Если можно попасть в такую маленькую цель с расстояния в двести километров, нет ничего сложного в том, чтобы попасть в пустое пространство. Может, даже не придется эвакуировать Меридиан. Но это мелочи. Главное, что после сильного дождя у нас будет атмосфера и действующий климат. И мы все поднимемся на поверхность, где будем ждать легкого дождика.

Алексия вспоминает дождь на Луне и крупные капли, медленно падающие сквозь каньоны Меридиана, над которыми потом встают мосты из радуг. Вспоминает Денни Маккензи, промокшего до костей.

– Знаешь, что самое интересное? От чего действительно дух захватывает? Реголит плюс дождь равно…

– Не знаю, – говорит Алексия.

– Грязь! Грязь. Славная грязь! Это моя область исследований. Я лунный почвовед. Грязевед. Я беру грязь и превращаю в почву. Делаю так, чтобы она ожила. На слабые дожди уйдет примерно три года, возраст грязи – двадцать лет. Но потом, о, потом мы займемся озеленением. Грязь – это магия, сестра. Никогда об этом не забывай.

Позволь мне показать тебе мою Луну. Вот здесь, где мы сейчас находимся, будет двадцать метров воды. У нас появятся океаны, моря и озера. Горы и ледники на полюсах. У нас будет биосфера. Леса с деревьями километровой высоты, саванны с животными – и какими! Может, мы поселим здесь земную фауну или придумаем собственную. Травоядную мегафауну размером с ту плавильню. Птиц со стометровым размахом крыльев. Это будет сад. И мы будем жить посреди него в красивых органических городах, похожих на часть природы. Нам не понадобится поверхность, чтобы выращивать пищу. То, что мы сейчас делаем, гораздо эффективнее традиционного сельского хозяйства. И у нас будут настоящие дни и ночи. От ударов и передачи импульса Луна снова начнет вращаться. Мы считаем, сутки будут длиться шестьдесят часов. Представь себе, что стоишь и смотришь на восход Земли над облаками. Только представь себе такое!

Хорошо, этого хватит, может, на сто тысяч лет. Но срок достаточный, чтобы мы смогли найти более постоянное решение. Может, в конечном итоге мы разберем Луну на части и соберем заново, в нечто большее. Другие коллоквиумы над этим работают. Мы могли бы разобрать Луну на части и растянуть до пятикратной общей площади поверхности Земли. А потом займемся остальной Солнечной системой. Больше жизни. Вот наша идея фикс. А у тебя что?

– В смысле?

– У каждого есть идея фикс, Мано. У тебя какая?

– Не знаю. А я обязана ее иметь?

– Мы приносим жизнь. У Воронцовых ключи от Солнечной системы. Спроси любого Суня, и он тебе расскажет про постдефицитный коммунизм. У Маккензи тоже что-то есть, просто они об этом не говорят. Но точно есть. И это что-то крупное. А во что верят Корта?

Алексия видит Лукаса с тростью в руке посреди зала заседаний. Земляне справа от него, Воронцовы слева. Она знает, что в трости спрятан клинок. В чем суть власти, если он вынужден повсюду ходить с оружием? «Отправляйся со мной на Луну, – сказал он в машине, когда они ехали с пляжа в Тижуке. – Помоги забрать то, что Маккензи и Суни у меня украли». Лукас украл власть, но эта власть бессильна. Всякий раз, когда он к ней обращается, – его империя и семья сильнее удаляются. Политическая рутина изматывает его. Спрятанный клинок больше не режет. Чего хочет последний Корта, во что он верит?


В центре лабиринта из следов от шин лежит перевернутая спасательная капсула на покореженных осях, без половины крыши. Она напоминает Алексии разбитый череп. По краям пролома виднеются длинные потеки расплавленного металла, внутри – месиво из спекшихся углеводородов, стеклянных волокон и брызг титана. Реголит покрыт металлическими блестками: это следы стального дождя – затвердевшие капли, разлетевшиеся во все стороны после взрыва плавилен. Ирина останавливает ровер, чтобы подобрать одну и показать Алексии: миниатюрная корона, в самый раз для большого пальца. Чем ближе ровер подбирается к сердцу катастрофы, тем крупнее становятся брызги. Они сливаются с полем обломков, где фрагменты становятся все больше – осколки, куски Железного Ливня. Большей частью разбитые непонятные механизмы, но время от времени попадается что-то узнаваемое.

Ровер осторожно едет сквозь колоссальные руины. Королевы путей ВТО расчистили Первую Экваториальную как можно быстрее, сдвинули обломки с рельс на обочины магистрального пути. Козловые краны, наклоненные под безумным углом. Перевернутые вагонные тележки высотой с ровер; брюхо печи и ее разинутая пасть, где застывший металл всплеснулся наподобие оцепеневшего языка. Половина зеркала стои`т, опираясь на расплавленный жилой отсек, и фокусирует солнечный свет на участке реголита, превратившегося в шлак.

Ирина останавливает ровер у дуги черного стекла, рассекающей реголит. Брошенный в спешке тяговый двигатель разбил один ее конец на обсидиановые осколки. Алексия видит свое отражение в черном зеркале: себя, настоящую, бронированную громадину, а не милую иллюзию, сотворенную фамильяром.

– Когда зеркала падали, они плавили эти стеклянные дорожки в реголите, – говорит Ирина. – Мы называем их дорогами Смерти. Тот, кто пройдет по такой, увидит свои надежды, истинное будущее и конец.

Катастрофы сперва порождают шутки, потом мифы. После приходит черед теории заговоров.

Ирина углубляется в лабиринт из плавильных вагонов, брошенных возле путей, сваленных как попало и прислоненных друг к другу.

«Это ты сделала, Алексия Корта. Ты произнесла нужные слова – и небеса, расплавившись, рухнули».

Ровер останавливается.

– Мы не одни, – говорит Ирина.

На внутреннем дисплее Алексии появляются фигуры, видимые сквозь хаос обломков.

– Не вижу меток, – говорит она.

– Они их выключили, – отвечает Ирина. – Надо уходить. Сюда приезжают мародеры, чтобы собирать разливы драгоценных металлов. Заббалинам платят, чтобы те закрывали на это глаза. Воронцовы такое не одобряют, но для Маккензи эти люди – грабители могил. Поэтому они обычно хорошо вооружены.

– С радостью уеду. Я видела достаточно.

На дисплее Алексии мелькают данные: машины переговариваются между собой.

– Нас проверяет служба безопасности, – говорит Ирина. – Высокий уровень.

Когда зримые фигуры появляются из-за стальных громадин, на дисплее над ними возникают имена. Алексия быстрее узнаёт этих людей по цвету скафандров: зеленый и серебристый, «Маккензи Металз». Три пов-скафа, два жестких скафандра, одно имя, которое ни с кем не перепутаешь: Дункан Маккензи.

«С тобой хотят говорить», – сообщает Манинью.

– Я Вассос Палеолог, – говорит человек в таком же жестком скафандре, как у нее. – Вам здесь не рады, Мано ди Ферро.

– Я должна была увидеть… – начинает Алексия.

– И что же ты видишь, Железная Рука? – Дункан Маккензи врывается на канал. Алексия приказывает роверу опустить себя и мягко приземляется на реголит. Поверхность усеивает микромусор – мелкие кусочки, раздробленные еще сильнее спасательными машинами. – Дай-ка я скажу тебе, что вижу сам, Алексия Корта. Я вижу свой дом, место, где вырос. Оно было неповторимым величайшим инженерным достижением в двух мирах. Мы были детьми вечного солнечного света. Я вижу мою семью. Когда зеркала обратились против нас, температура взлетела до тысячи градусов. Предпочитаю думать, что все случилось быстро – вспышка жара, и конец. Сто восемьдесят восемь смертей.

– Я…

– Что ты можешь мне сказать? Ты же с Земли.

– Я…

– Мой враг в силу собственной фамилии? У нас не принято обвинять невиновных. Тебе здесь ничего не угрожает. Тебе не причинят вреда. Знаешь, что говорят про Маккензи?

– Вы мстите трижды.

– В какой-то момент все долги надо аннулировать. Списать. Свести к нулю. Мы не можем так продолжать – око за око, вражда за вражду, кровь за кровь. Что мы сделаем – разорвем Луну пополам, чтобы добраться друг до друга? У нас есть враг покрупнее. Скажи это Лукасу Корте, когда вернешься в Меридиан. Скажи, что он должен решить. Выбрать сторону. Скажи ему это. И помни, что ты увидела. Железная, мать твою, Рука.

Группа Маккензи слаженно поворачивается и исчезает в руинах «Горнила».

Дункан Маккензи напоследок бросает взгляд на девушек.

– Не смей сюда возвращаться. И другие пусть не смеют.

Алексия стоит и дрожит внутри скафандра, не может пошевелиться, не может отдать команду двигаться. Ее сейчас вырвет. Ее должно вырвать. Она должна извергнуть из себя весь ужас, угрызения совести, трусость: она не смогла сказать Дункану Маккензи правду о том, что Железный Ливень начался по ее воле.

«Все твои биологические показатели вышли за пределы нормы, – говорит Манинью. – Ввожу противорвотное и транквилизаторы».

«Нет!» – безмолвно кричит Алексия. Ее мозг затапливает волной тепла и умиротворения. Бури утихают. Она должна злиться на медицинское вмешательство, но под его воздействием не в силах даже возмутиться. Вот она садится на прежнее место, вот опускаются защитные дуги. И ровер пробирается обратно через стальной лабиринт, оставляя пыльные следы шин на обсидиановых зеркалах – дорогах мертвых.

Глава двенадцатая

Тень за окном там, куда ни разу не падала тень, будит Оушен Паз Кальцаге. Тень, а также звук двигателя и мужские голоса. Она выглядывает, прищурившись. Автофургон службы доставки. Что-то привезли. Она натягивает одежду и выходит на крыльцо, чтобы увидеть, как Кесси направляет двух груженых ботов и инженера вокруг веранды, к ее юго-западному углу.

– «Брементон спа». – Оушен читает надпись на боку машины. – У нас будет джакузи?

– У Марины будет джакузи, – отвечает Кесси.

К полудню звуки, которыми сопровождается сборка, будят даже Скайлера, невзирая на джетлаг.

– А зачем ей бассейн с гидромассажем? – спрашивает он.

– Терапевты говорят: вода ей полезна. Оказывает поддержку.

– А можно мне купаться, когда ты им не пользуешься? – спрашивает Оушен.

– Всем можно, – говорит Марина.

– Стоп-стоп-стоп, домашние правила, – встревает Кесси. – В бассейн только в купальнике. Без исключений.

Инженер прокладывает трубу к наружному вентилю – бассейн заполняется два часа, еще два уходят на то, чтобы вода стала теплой как кровь. Потом он загоняет своих ботов обратно в фургон и уезжает в Брементон. Деревянная ванна стоит на деревянной веранде, источая запахи хлора и свежего кедра. Оушен наблюдает, как Марина с плеском бегает трусцой в теплой воде. Потом девочка нависает над краем бассейна, пока Марина разрабатывает верхнюю часть тела с помощью гантелей.

– Ты там вся морщинами покроешься.

– Я ими покроюсь на этой планете. Сила тяжести ужасно портит цвет кожи. Моя кожа была не хуже твоей.

– Значит, сиськи там тоже выглядят хорошо?

– Меньше провисают, но законы углового момента никто не отменял. Попытаешься бежать или даже повернешься слишком быстро – и вспомнишь, чем масса отличается от веса. Лишняя поддержка девушке никогда не помешает.


Вечером Оушен присоединяется к Марине в бассейне. Она забирается внутрь, чувствуя себя неловко в купальнике. Они расслабляются среди пузырьков. Марина вздрагивает от воспоминания: бассейн глубоко под кратером Макробий, достаточно большой для двоих, и дракон на потолке, старый дракон Восточного моря. Она смертельно устала после приключения в Море Змеи, и вода, теплая как кровь, баюкала ее. Карлиньос скользнул рядом.

– С тобой все в порядке, Марина?

Надо быть осмотрительнее с эмоциями. Племянница начнет выпытывать, и придется рассказать про Карлиньоса.

– Просто вспомнила кое-кого. Мужчину.

– Ух ты! – говорит Оушен, предвкушая секс и секреты.

– У этой истории нет счастливого конца. Он был очень-очень красивым. Пропитанным насилием до мозга костей. Он был защитником «Корта Элиу».

– Что-то вроде гладиатора?

– С чем он не смог справиться – с тем, как это занятие ему нравилось. Оно было противоположностью всего, чем он хотел быть, но ему не удалось измениться.

Марина видит его, великолепного, ослепительного, на арене Суда Клавия: он стоит босиком на запятнанных досках, и от его пинка брызги крови врага летят в лицо Джейд Маккензи.

– Он умер, милая. Он надел свои боевые доспехи, взял в каждую руку по ножу и в одиночку пошел сражаться с врагами. Думаю, он знал, что не выживет. Он не мог жить с тем, что увидел в тот день в суде.

– Марина, а ты когда-нибудь…

– Убивала? Нет. Кажется, нет. Но я делала людям больно. Очень. Понимаешь, я была сильной. Как супергероиня. А потом моя сила пропала, и тогда я поняла, что пора домой. Мне там было страшно каждую секунду, но я никогда не чувствовала себя более живой. Люди – земляне – все время спят. Ничего вокруг не замечают. А там, наверху, всегда знаешь, что тысячи вещей сохраняют тебе жизнь. Ничего не принимаешь как должное. Ты можешь это понять?

– Я пытаюсь. Марина…

– Тсс… – Марина касается руки Оушен, но девочка уже видит, в чем дело. К ступенькам подходит лось и останавливается, внимательно смотрит на веранду; вот их двое, трое, а потом появляются еще два.

– Это был хороший год для них, – говорит Оушен, когда им снова можно говорить. – Странный год.

Свет на воде: пока внимание Марины было приковано к лосю, луна поймала ее в ловушку. Она стоит, видимая на две трети, над Ураганным холмом.

– Оле ку кахи. Может быть, оле ку луа.

– Что это?

– Лунные дни. Мы используем гавайский календарь. У каждого дня лунного месяца свое название. Лунный месяц не такой, как земной: наш год на десять дней короче земного года.

– Марина, – говорит Оушен. – Ты говоришь – «мы», «наш».

– Да, серьезно? – отвечает Марина. – Не боишься сморщиться в воде? Если не боишься, я покажу тебе свою Луну. Клинки, драконы и волки, о боже…

Глава тринадцатая

Нейронная связь, вживленная хирургами в Рождественском, – маленькая и умная штучка, но это все же протез. Изысканная ловушка, к которой Ариэль относится с осторожностью: нельзя забывать, что ты инвалид. Нельзя забывать о том, что твой позвоночник рассечен и ты паралитик. Но все равно технология потрясающая. С этим трансплантатом она может танцевать. Ариэль позволяет себе пируэт перед оконным экраном с его роскошным видом на усыпанную драгоценностями чашу Кориолиса. Она все равно в клетке для заложницы, но, по крайней мере, условия шикарные.

«Абена Маану Асамоа», – объявляет Бейжафлор. Ариэль заказывает чай и потягивает его, наблюдая, как вагон фуникулера поднимается от станции. Абена, как всегда, выглядит элегантно и самоуверенно, а также модно в накидке из искусственного меха и шляпке-таблетке с короткой вуалью. Но даже ей не под силу скрыть усталость от путешествия на поезде с одной стороны Луны на другую.

– Не понимаю, почему мы не могли сделать это через сеть, – говорит она, копируя для Ариэли свой отчет о достижениях. Хорошая девочка. Слишком хорошая, чтобы тратить талант на политику.

– Чтобы я знала, за кем посылать Дакоту, если будет нарушена секретность, – говорит Ариэль.

– У вас странная походка.

– Эти ноги ощущаются как чужие. Итак, предварительное слушание. Я хочу, чтобы его провела ты.

А еще у этой девочки потрясающий самоконтроль. У нее лишь самую малость распахиваются глаза.

– Вы адвокат и ведете тяжбу.

– На видимой стороне с этим кое-какие проблемы. Я не племянница омахене.

– А я не адвокат.

– Это не проблема, солнышко. Ну, проблема, но ты же придумаешь, как ее решить.

– Возьмите кого-то другого из консультантов.

– Нет. У них в этом деле нет заинтересованности.

– Вы хотите сказать, никто из них с ним не трахался.

Талант, самоконтроль и бодрящая склонность к самоанализу.

– И ты будешь сама по себе.

– Что?

– Ты будешь сама по себе. Без помощников.

– Это…

– Театрально. Разумеется. Одна женщина – один голос перед Судом Клавия, – окруженная тысячью могущественных врагов? Наша доминирующая метафора по отношению к суду связана с гладиаторскими боями. С ареной. Нет-нет, корасан. Суд – это театр, сцена. Закон – это не борьба, а убеждение. И так было всегда. Это лучше, чем любая теленовелла. Сетевые рейтинги пробьют наши искусственные небеса. – Ариэль видит, как Абена мысленно проговаривает последовательность «не могу, совершенно неразумно, вы шутите/сошли с ума/невыносимы». – Ты что-то хотела сказать?

– Да. Иди ты на хрен, Ариэль Корта.

– Да-да. Но тебя там не бросят одну. У тебя всегда будет полная поддержка ИИ, команда за спиной и мой голос в ухе. По-твоему, я отпустила бы тебя в Суд Клавия с голыми сиськами? Так, тебе понадобится защитник.

– Разрешение споров с помощью драки – варварство, архаизм и унижение закона.

– Ну, конечно. Но будь я Лукасом, бросила бы вызов лишь ради того, чтобы поглядеть, как ты разденешься до лифчика и трусов и воткнешь стилет в волосы вместо шпильки. Тебя такое устроит?

– Это унижает всех и вся. Мы не дикари.

– Мой брат был защитником «Корта Элиу». Карлиньос был самым милым, нежным, красивым и заботливым мужчиной, которого я когда-либо знала, и я видела, как он перерезал глотку Хэдли Маккензи в Суде Клавия. С таким же успехом он мог сам остаться лежать на тех досках, в луже собственной крови. У нашего закона есть цена – и она такова: любой, кто его тронет, может порезаться. От закона, который ничего не стоит, не будет справедливости. Карлиньос это понимал. Найми защитника. Я раньше пользовалась услугами Ишолы Олувафеми. А потом мы поработаем над твоим судебным имиджем. И пока ты здесь, ступай поговори с Лукасинью. Он теперь может разговаривать. Расскажи ему какую-нибудь историю. Он любит истории. Расскажи ему о вас двоих.

Абена останавливается в дверях.

– У тебя проснулся материнский инстинкт, Ариэль?

– Иди и познакомься с клиентом.


– Надо так?

Луна кивает – да-да! – и отрезает ложкой еще кусочек кекса.

– Я могу… кормиться. Сам, – говорит Лукасинью Корта. Он берет ложку и подносит к губам. Луна с тревогой наблюдает. В самый последний момент, когда он уже не видит руку, та начинает дрожать; Луна бросается на помощь и ловит падающий кусочек на бумажное полотенце. – Прости.

Каждый день она приходит к нему, когда доктор Гебреселасси заканчивает вкладывать в его голову очередную порцию непонятно чего, – и каждый день его реакции становятся точнее, лицо – ярче, речь – более внятной, однако вскоре она обнаруживает в его разуме пробелы: моменты, дни и целые истории, которые сама помнит четко и ясно, а для него они не существуют.

«Не заставляй его вспоминать, – инструктирует доктор Гебреселасси. – Он не сможет вспомнить то, чего нет. Но говори с ним о том, что он помнит. Совместные воспоминания – это важно».

Сегодня она присела на край его кровати и завела разговор о пирогах. Сперва он едва понимал, о чем она толкует, но потом воспоминания начали возвращаться, и, когда белковые чипы установили связь между разрозненными обрывками, все ожило в его голове. Она рассказала, с чего все началось: он заявил, что больше не будет никаких лунных пирогов на Чжунцю – дескать, они никому не нравятся, – и вместо этого собрался приготовить капкейки. Ему понадобилось три дня, он переборщил с сахаром и ароматизаторами, зато обошелся без лунных пирогов. Все аплодировали, и, воодушевленный, он продолжил печь на дни святых, фестивали, дни рождения и любые поводы, какие возникали в коллоквиуме, и со временем у него это стало хорошо получаться. По мере того как Луна рассказывала историю про пироги, свет в его глазах разгорался сильнее. Он все вспомнил, и тогда Луна вернула его в Море Спокойствия: туда, где во время их бегства на присвоенном ровере он пытался скоротать время, читая ей лекцию о тортах. О торте как идеальном подарке, о том, как трудно его приготовить и как сделать это правильно. Они ехали и ехали, через борозды и кратеры, пока не наткнулись на отряд «Маккензи Металз». Тут его лицо помрачнело. Он покачал головой. Между тортом и пробуждением в медцентре Кориолиса в его разуме зияла дыра.

Даже в самом передовом научном центре Луны потребовалось время, чтобы напечатать органические материалы для кекса с лимонной глазурью. Лукасинью занервничал, когда Луна взяла ложку и придвинулась к нему, словно мать, чтобы накормить. А потом на его лице отразился исступленный восторг.

– Еще, пожалуйста.

На этот раз он позволяет Луне придерживать его руку, пока несет ложку ко рту.

– Получилось!

– Раньше у тебя был особый способ их готовить.

Лукасинью озадаченно хмурится. Его память – лунный пейзаж из кратеров и пропастей.

– Вспомнишь, когда придет время, – говорит Луна.

Фамильяры в унисон объявляют о посетителе. Глаза Лукасинью распахиваются.

– Абена!

Луна хмурится под маской Леди Луны. Это ее время. Ее место. Ее кузен. Она занимает позицию в изножье кровати Лукасинью, оттуда удобнее обороняться. Изо всех сил сверлит незваную гостью взглядом. Абена Асамоа даже не моргает.

– Луна. Лукасинью.

Лукасинью пытается сесть ровно. Луна не разрешает. Он может что-то порвать, растянуть, сломать. Потом она отступает, но все равно остается между кузеном и Абеной.

– Почему ты здесь?

– Пришла повидаться с клиентом.

Луна раздувает ноздри и напряженно хмурится:

– Я твой клиент.

Попала! Вот тебе, воображала Асамоа. Я знаю про тебя и Лукасинью, но все в прошлом, и большинство из вас – просто дыры в его памяти.

– Я все-таки должна поговорить с…

– Если я твой клиент, могу сказать, чтобы ты уходила.

В тот момент, когда эти слова звучат, Луна понимает: пустые угрозы. Абена тоже это понимает.

– Я не уйду, Луна.

– Ладно. Но оставайся там, а я буду здесь.

Поразмыслив мгновение, Абена Асамоа встает в изножье.

– Абена, – говорит Лукасинью.

Теперь Абена Асамоа потрясена.

– Я не знала, что ты уже можешь говорить.

– Он говорит уже несколько дней. Мы много разговариваем, – сообщает Луна. – Правда, Лукасинью?

– Много, – соглашается кузен.

Луне показалось, или в глазах Абены блеснули слезы?

Шмыгнув носом, девушка достает из сумочки носовой платок.

– Ты… отлично выглядишь, Лукасинью.

– Дерьмово выгляжу, – возражает он. – А вот ты. Отлично. Шляпа красивая.

Опять слезы.

– Давай быстрее, – говорит Луна. – Его нельзя расстраивать, смущать или говорить слишком много трудных вещей. Доктор Гебреселасси очень строга в этом отношении. – Но на самом деле не Лукасинью, а сама Абена расстроилась из-за множества трудных вещей.

– Ладно. Лукасинью, я не знаю, объяснила ли тебе Луна, что происходит, но за тебя развернулась настоящая битва.

Лукасинью вскрикивает, вытаращив глаза.

– Я что тебе сказала?! – Луна шипит, подражая своей матери. – Лукасинью знает о процессе. Говори «процесс», а не «битва».

– Пайн и майн, – говорит Лукасинью. – И тиа Ариэль.

– Ладно, – уступает Абена. – Я работаю с Ариэль, и мы думаем, что лучше оставить тебя в покое, пока не поправишься. И мы будем сража… работать над тем, чтобы ты оставался здесь, пока не сможешь принимать собственные решения. Чего мы хотим, так это сделать нашу Луну твоим контрактным опекуном. Она тебя уже один раз спасла, неформальный договор между вами существует. Ты меня понимаешь?

Лукасинью кивает. Луна объясняла это ему снова и снова, но в его новом мозгу так много воспоминаний, борющихся за пространство, что они нередко вытесняют недавние события. Он часто говорил ей одно и то же по три-четыре раза. Бабушка Адриана была такой на исходе жизни. Луна видит замешательство в его глазах.

– Ты просто должен поправиться, – говорит девочка. Потом замечает нерешительность на лице Абены. – Ну, что еще?

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал, Лука…

– Это не его имя, – перебивает Луна.

– Лука, – бормочет Лукасинью с кровати.

– Он устал, – заявляет девочка. – Тебе надо уходить.

– Мне надо сказать то, что я должна сказать, – парирует Абена. – Я отправляюсь в суд. Переживать не о чем – это просто предварительное слушание, где мы решим, что лучше для тебя, пока не настало время суда как такового.

– Лучше здесь, – говорит Лукасинью.

– Мы тоже так думаем. И я собираюсь позаботиться о том, чтобы ты остался здесь. У твоей тиа Ариэль есть план. Но ты должен нам с ним помочь.

– Ты мне не сказала! – ворчит Луна. – Это ведь я твой клиент. Я должна знать такие вещи.

Абена вздыхает.

– Ну, ладно, Луна, – нам нужна помощь Лукасинью.

– А все получится?

– Это же план Ариэль Корты.

– Ладно. Теперь спрашивай Лукасинью.

– Лука, нам нужно, чтобы ты кое-что для нас сделал.

Луна пропускает прозвище мимо ушей, но у нее пробуждаются подозрения.

– Что сделал?

– Кое-что забавное, – говорит Абена Асамоа.

Лукасинью сияет от восторга, но Луна хмурится.

– Что сделал? – снова спрашивает она.

– Просто поговори со мной по сети, – просит Абена.

– Это безопасно? – спрашивает Луна.

– Безопасно, – заверяет Абена. – Это самая безопасная вещь в мире.

– Лука, я считаю, ты должен это сделать, – решает девочка.

Абена с облегчением переводит дух.

– Спасибо. Это что, лимонный кекс?

Лукасинью кивает.

– А можно кусочек?

– Да, – говорит Лукасинью, обращаясь к разъяренной Луне. – Коне… Конечно.


В Меридиане есть бары для всех. У стекольщиков – джаз-бар «Мир»; у королев путей ВТО – «Красное Динамо», а их коллеги из «ВТО-Космос» потягивают мартини с водкой в лаунже «Восток». Работники «Маккензи Гелиум» стряхивают лунную пыль с подошв в «Куги»; джакару «Маккензи Металз» чокаются друг с другом в «Молоте» в соседней квадре. Звезды премьер-лиги гандбола развлекаются в «Ди», «Лига ди Луна» – в «Святой Марии», а хозяева хвастаются и заключают сделки на террасах «Профессионального клуба». Программисты и инженеры по софту оттягиваются в «Индексе», медики – в «Бойне». Есть бары для диспетчеров БАЛТРАНа, железнодорожных контролеров, актеров, комиков, певцов, музыкантов и двухсот видов студентов. Политиканы пьют и спорят в специальных клубах, расположенных вдоль 32-й улицы, – по бару на каждое политическое течение; адвокаты брюзжат и ворчат в «Клуби ди аргументос». На другой стороне квадры – та же улица, тот же номер – судьи из Клавия проматывают гонорары на ужасный джин. «Сверкающий клинок» – это бар защитников.

Абена Асамоа воображает себе «Сверкающий клинок»: буйное пиратское местечко с низким каменным потолком и дверными косяками, изрезанными надписями; пространство вражды и вендетты, где ссоры вспыхивают быстро, а давние обиды находят свой конец на острие кинжала. Грохот хип-хоп-металла, стихи про Вальхаллу в такт звону стаканов. Песни в честь заслуженных Клинков.

«Сверкающий клинок» сильно разочаровывает. Абена стоит перед анфиладой стандартных помещений со стенами из необработанного камня на Пятьдесят третьем уровне, с восточной стороны. Стекло и титан. Она надеялась обратить на себя внимание, когда войдет. Но ничей взор не привлекают ее костюм с осиной талией, накидка из искусственной лисы и фантастическая шляпа.

Клиентура – еще одно разочарование. Она ожидала увидеть крупных мужчин и худых злых женщин; серьги и татуировки, пирсинг и бритые головы, сверкающие в мягком свете. Ирокезы. Шрамы и отсутствующие пальцы. Рваные футболки, толстовки без рукавов – мешанину из всех причуд лунной моды. Настоящую кожу. Убийственную обувь. Крупные мужчины и худые злые женщины здесь впрямь есть, и Джо Лунников, которых нанимают из-за земных мышц, заметить нетрудно. Однако в целом защитники Суда Клавия в той же степени разнообразны по виду, возрасту, гендеру и стилю, как и завсегдатаи любого меридиановского клуба. Звучит тщательно подобранная лунная попса – безобидная, но вызывающая желание постукивать ногами в такт. Пьют мартини в элегантных бокалах, покрытых каплями конденсата. В нишах, за столиками и у стойки разговаривают не о битвах и крови, славных победах и сокрушенных на арене врагах, а о процессах – текущих, исторических, примечательных; о прецедентах, доводах и уловках, о характерах и слабостях судей, адвокатов, истцов и ответчиков: обычные судейские сплетни и скандалы. Эти защитники повидали больше судов, чем многие адвокаты, которые их нанимают; даже больше, чем судьи. Абена не видит ни ножей, ни безошибочно узнаваемых контуров ножен под какой-нибудь блузкой. Большинство посетителей «Сверкающего клинка» ни разу не обнажали этот самый клинок во имя закона.

Туми, ее фамильяр, уже опознал нужного человека, но Абена идет к барной стойке, чтобы как следует его рассмотреть и оценить. Ишола Олувафеми: давний защитник Ариэли. Широкоплечий круглоголовый йоруба, улыбчивый и чему-то радующийся среди коллег. Его смех льется рекой. Ариэль сказала: он славный человек, любящий отец, свирепый боец. Абена этого не видит. Прошло два года с тех пор, как Ишола Олувафеми в последний раз обнажил клинок в суде.

«Он здоровяк», – говорит Абена Туми.

«Но в плохой форме», – уточняет фамильяр.

Ишола Олувафеми ослабел в лунной силе тяжести и потратил слишком много ночей на смех с приятелями в «Сверкающем клинке». Абена подходит к его столику.

– Я хочу нанять защитника.

– Обратитесь к моему агенту, – отвечает Ишола.

– Я представляю Ариэль Корту.

– Я знаю Ариэль Корту, – говорит Ишола. – Если я нужен Ариэль Корте, пусть она придет ко мне сама, а не присылает стажерку.

Абена протягивает руку через стол, выливает полупустой стакан Ишолы и переворачивает вверх дном. Ишола уже на ногах. «Сверкающий клинок» безмолвен и неподвижен, как холодное сердце Луны. Все знают, что означает перевернутый стакан. Здесь все бойцы.

– Я хочу нанять защитника от имени Ариэль Корты, – говорит Абена. – Тот, кто победит его, получит эту работу.

И «Сверкающий клинок» взрывается. Кто-то кидается на Ишолу Олувафеми, стол опрокидывается, и Абена отскакивает. Мимо пролетает стул – она ныряет, уходя из-под удара кулаком. В заведении начинается всеобщая потасовка: люди рвутся друг к другу, орут. Абена, пригибаясь, ищет укрытие. Столы переворачиваются, напитки льются рекой, мебель разлетается на части, и каждую кто-то подбирает, превращая в оружие. Ножка стула едва не задевает ее нос, летящий нож отрезает сантиметр от пера на шляпе-таблетке. Чей-то ботинок метит ей в лицо, но в последний момент нападающий видит, что она не участвует в игре, и, сделав пируэт, бьет в ухо атакующую женщину, у которой в каждой руке по ножу. Тела падают на пол, усеянный осколками бокалов для мартини. Абена добирается до барной стойки и приседает под ней, закрыв голову руками. Кажется, путь к выходу ей преградило все население Луны и каждый лунник только и знает, что махать кулаками в драке.

Рука на ее плече. Абена резко поворачивается, вскинув сумочку как оружие для удара. Перед ней худощавая латиноамериканка в синей блузе и красном в белый горошек платке, совсем как Клепальщица Рози [26]. Ее фамильяр носит бело-синие круги университета.

– Идем! – кричит она с сильным акцентом обратной стороны. – Я тебя выведу.

Абена берет протянутую руку. Хватка женщины сильна – она уверенно ведет Абену, увлекая сквозь ритм битвы в баре и скользя через промежутки, которые открываются между бойцами, приостанавливаясь, когда кто-то кувырком летит мимо, и резким, едва не вывихнувшим плечо движением выдергивая Абену с траектории замаха стулом. Незнакомка бросает на нее взгляд, ухмыляясь. Незамеченный боец пытается ударить спасительницу по голове обломком стола. Абена не успевает открыть рот, как женщина в синем поворачивается, блокирует удар – и движение переходит в бросок, от которого противник переворачивается на лету и врезается в стенку. Только два драчуна остаются между женщинами и улицей, но они видят, на что способна Клепальщица Рози. Оба вытаскивают ножи: один держит оружие высоко, другой – низко. Клепальщица отпускает руку Абены, уходит от низкого клинка, выбивает высокий ударом ноги. Двое мужчин теряют равновесие, и Клепальщица толкает Абену в зазор. Абена, споткнувшись на предательских каблуках, тяжело приваливается к перилам Пятьдесят третьего уровня. Перед ней простирается квадра Водолея. Испещренная блесками света пустота. И опять кто-то хватает ее за руку.

– Ты можешь в них бегать? – Женщина кивком указывает на туфли. Абена их скидывает и бросает в сторону дерущихся в «Сверкающем клинке». Усиливает хаос.

– Теперь могу.

– Теперь беги.

Они останавливаются в лифте. Приваливаются к стене, тяжело дыша.

– Понравилось? – спрашивает женщина. Кабина спускается к проспекту Терешковой. На мгновение Абена застигнута врасплох, оскорблена, а потом признает истину о том, что почувствовала, когда опустила на стол перевернутый стакан и все в баре вскочили.

– О да. – Она наслаждалась каждой опасной, кровавой, ужасной и дурацкой секундой случившегося.

– Так я и знала, – говорит женщина. – Росарио Сальгадо О’Хэнлон де Циолковски. Агента нет.

– Я сказала – кто его победит, получит работу.

– Я победила, – заявляет ее спасительница. – Одолеть противника можно не только в драке. – Туми проверяет фамильяра Росарио. Абена сканирует досье. Она была права насчет обратной стороны. Диссертация по лунным теленовеллам. Гази-стажер. Это объясняет боевые приемы.

– Почему ты не закончила обучение?

– У меня случился интеллектуальный кризис.

– Мыльные оперы. – Абена не скрывает презрения.

– Ты смотришь теленовеллы?

– Нет.

– Значит, ты не можешь судить, – говорит Росарио со сдержанной яростью. – Я утратила веру. И не надо мне ничего объяснять. Я пришла на встречу с наставником и узрела кометы. Облака комет, далеких, холодных и мертвых, где-то там, среди пустоты. Теории, теории, теории – и все такие же вымышленные, как теленовеллы. Метапроза, банальности. Изобилию теорий нет конца. Я поблагодарила его и ушла.

– И стала работать защитником по найму. – Туми снова проверяет резюме Росарио. – Сражений не было, как я погляжу.

– Проигранных дел – тоже. Передай контракт моему фамильяру, пожалуйста.

Абена наблюдает за нанятой работницей, пока кабина спускается. Эта Росарио вся из узлов и стальных тросов, жилистая и быстрая. Язык у нее острый, но в истинной схватке, от которой не улизнуть, как глубоко она сможет ранить? И что подумает Ариэль Корта? Восхитится вопиющей дерзостью, самоуверенностью, ореолом краха и изгнания. А что думает Абена Маану Асамоа? То же самое. И еще кое-что. Ей нравится риск, опасность, ощущение, что миры застыли на острие клинка, – все, что воплощает собой эта маленькая женщина. Среди своих товарищей в коллоквиуме «Кабошон» Абена выступала против варварской сути лунного права. Любой общественный договор должен опираться на гражданский и уголовный кодекс. В глубине души она восхищалась его интимностью. Правосудие должно задевать за живое и чего-то стоить: любой, кто неверно воспользуется правосудием, должен порезаться им как ножом. Однажды – иногда она говорит себе, что это было с какой-то другой Абеной, – она подарила Лукасинью Корте право просить убежища у семьи Асамоа и воткнула ему в ухо серьгу, пустив кровь, которую слизнула, попробовала на вкус. Эта Абена и затеяла драку в баре, чтобы поставить на место Ишолу Олувафеми, – да, показать, что она тоже может играть в эту игру, да; но большей частью просто потому, что она могла так поступить. Потому что это было захватывающе. Удары кулаков, блеск ножей, падение тел и звон разбитого стекла возбудили ее сильнее, чем бывало до сих пор. Нет, не существует двух Абен Маану Асамоа. Есть только одна, и ей не терпится выйти на арену Суда Клавия.

«Не позволяй ей соблазнить тебя, – сказали друзья из „Кабошона“, когда она заняла место личного секретаря Ариэль в УЛА. – Она очаровательна и умна, она превратит тебя в нечто неузнаваемое».

«Все гораздо хуже, – могла бы сказать им Абена. – Она превращает меня в себя».


Моту раскрывается. Абена Маану Асамоа переводит дух и выходит на площадь Суда. Налетают камеры. Репортеры рвутся вперед. Голоса сливаются в шум. Абена Маану Асамоа накидывает на плечи меха и уверенным шагом идет к дверям Суда Клавия. Ее каблуки звенят по полированному агломерату, словно череда тихих выстрелов.

«Заседание суда начинается в тот момент, когда ты распрямляешь ноги в моту», – сказала Ариэль. В пять утра коллеги по коллоквиуму начали ее одевать. В шесть прибыла команда парикмахеров со своими приспособлениями и воздвигла вокруг нее строительные леса. В семь настал черед косметики, и ей нарисовали «судебное лицо». В девять она поела немного фруктов – маленьких ягод, чтобы не вызвать отечность и не запятнать безупречные зубы. В девять пятнадцать в последний раз связалась с Ариэль на обратной стороне.

«Видала я составы суда и похуже, – сказала адвокатесса. – Валентина Арсе принимает решение в первые десять минут, так что выдвигай главные доводы пораньше. Квеко Кума захочет, чтобы все закончилось до обеда. Он жуткий фанат гандбола. Вторую половину дня всегда тратит на скандалы на фанатских сайтах. Мано ди Диос – его фанатское имя. Риеко Нагаи я знаю давно. Она привела меня в Павильон Белого Зайца и все еще в нем состоит. Дает советы моему брату. Предвзятость не влечет за собой юридических проблем, если ее компенсировать; предубеждение – другое дело. Она будет слушать тебя внимательно. Риеко и Валентина никогда друг с другом не соглашаются. Квеко это знает, так что не пытайся лизать ему зад. Не на публике. Ну, развлекайся».

В десять прибывает ее защитница. Росарио выглядит аккуратно и профессионально в своей униформе из комбинезона клепальщицы и головного платка. Когда они поднимаются по ступенькам, она следует за Абеной, держась за плечом. Репортеры и кураторы сплетен выкрикивают вопросы:

– Госпожа Асамоа…

– Громкое дело…

– Молодость и неопытность…

– Я только что поймала и обезвредила пять дронов, нацелившихся на тебя в рое камер, – шепчет Росарио. – Может, это ерунда, а может – убийцы. Лучше перестраховаться. Подумала, тебе надо знать.

Абена касается пальцами задней стороны шеи – принятый в Тве ритуальный жест: смахивание смертоносного паука. О, темные сестры Ананси. Она не может дышать. Она не может сделать следующий шаг. Росарио касается ее локтя – и сила течет рекой.

– Продолжай идти, продолжай улыбаться, – говорит Росарио. – И не переживай. Если кто-то обойдет мою электронную защиту, у меня есть противоядия от пятидесяти самых мощных токсинов.

Наверное, защитники так шутят. Но Абену это бодрит.

– Суни и Корта…

– Неопытность…

– Молодость.

– Неопытность.

Судебный зал номер два – один из старейших – Абена и не ждала от Суней меньшего. Это глубокий и грозный полуцилиндр из гладко отполированного камня; судейский помост обращен к зрительским местам, которые занимают пять уровней. Ложи и аркады, колонны и скамьи. Этот суд напоминает оперу. На этой сцене с законом сближаешься будто для поцелуя. Абена занимает место в отведенной ей ложе, Росарио спускается в яму для защитников. Команда Лукаса на месте: три яруса адвокатов. Глава юридической службы Лукаса, Виего Кирога, кивает ей. Абена все про него разузнала, как и он про нее. Их защитник – русский, человек-гора по имени Константин Павлюченко. Он может пробить скалу ударом кулака.

«Я с ним справлюсь, – говорит Росарио. – Большие мужчины полны сомнений».

Делегация Суней еще не прибыла. Они явятся красиво, в последнюю минуту. Аманда Сунь сама ведет дело и устроит настоящее шоу. «У Аманды будут поющие поверенные и танцующие адвокаты, а также консультанты с торчащими из задницы красивыми цветочками: настоящая теленовелла, – сказала Ариэль. – Ты – женщина, которая в одиночку говорит правду. Этого более чем достаточно».

Сообщения – друзья, родственники, коллеги по коллоквиуму нашли места в ярусах над ней – «Где ты? Там тебя не видно».

«Вы меня увидите».

«Ариэль», – объявляет Манинью.

«Последняя предстартовая проверка, дорогая. Тебе надо в туалет? Не ходи. Человек красноречивее с полным мочевым пузырем. Это придает его речам напор. Далее: я знаю, что ты ничего не принимала, но если прихватила с собой какой-нибудь стимулятор или что-нибудь, чтобы сфокусироваться, сосредоточиться, успокоиться или расслабиться, не принимай. Лучше избавься от этого. Квеко презирает фармакологические трюки. Что забавно для фаната гандбола. В зале суда должны быть его нюхачи, так что никакой химии. И последние точки над i. Если дела пойдут плохо, проси отсрочку. Отступай от сценария. Маландрагем, искусная уловка – это сердце Суда Клавия. Но ты должна воспользоваться ею хорошо. Чем плохая уловка – лучше никакой. Не отключай меня. Лучше перестраховаться, чем потом пожалеть».

Приходят Суни. Они элегантны, аристократичны и безупречны. Абена запомнила имена и лица. Аманда Сунь занимает ложу адвоката. Ловит взгляд Абены и отвечает ледяным презрением. Дом Сунь всегда смотрел на Дом Асамоа свысока. Компания из Дворца Вечного света заполняет зрительские галереи. Вот леди Сунь, опирается на трость. А кто этот юноша, что помогает ей присесть в ложе позади Аманды и ее советников?

«Дариус Маккензи-Сунь, – говорит Туми. – Его матерью была Джейд Сунь. Он последний ребенок Роберта Маккензи. После Железного Ливня его забрали во Дворец Вечного света, и там он стал протеже Вдовы из Шеклтона. Учится в школе Семи Колоколов под личным надзором Мариану Габриэла Демарии.

«Усыновить наследника…» – размышляет Абена, пока Туми готовит полное досье на Дариуса Суня. До чего опрометчиво – дважды решиться на один и тот же трюк.

Она наблюдает, как леди Сунь делает крошечный глоток из изящной фарфоровой фляги. Самый лучший, самый прочный фарфор делают с добавлением костяной золы. На Луне это значит, что кости человеческие.

Пристав издает предупреждающий возглас, и все в зале суда поднимаются. Первыми входят защитники судейского состава, потому что в Суде Клавия под судом находятся все, включая самих судей. Бойцы занимают места в яме для сражений. Затем появляются судьи: их белые мантии сверкают в резком свете арены. Валентина Арсе призывает присутствующих к порядку, Квеко Кума перечисляет участников процесса, их отношение к делу и согласованную правовую базу, Риеко Нагаи зачитывает суть спора. И слушание начинается.

Виего Кирога заваливает судебный зал номер два медицинскими деталями и призывами на тему отцовского долга, семьи, исцеления и единства. Лукас Корта появляется с заранее записанным заявлением: ему нужно одно – чтобы Лукасинью вернулся, был рядом, и тогда он станет заботиться о юноше, как любящий отец. Абена замечает – а также судьи, вся публика, репортеры и торговцы слухами, – что Лукас Корта не предстал перед Судом Клавия, чтобы лично заверить в своей отцовской любви.

Вот на полированный пол из лунного камня, имеющий форму буквы D, спускается Аманда Сунь. По зрительским галереям пробегает шепот. Она устремляет на каждого судью долгий взгляд.

Защитники судей беспокойно шевелятся в своей траншее.

– Наш закон – хороший закон, потому что запрещает предубеждение, но признает предвзятость. Я предвзята. А разве я не могу такой быть? Я же мать. И хочу, чтобы сын был со мной. Это всё.

Она продолжает, изображая Лукаса плохим отцом: отсутствующим отцом; безрассудным и, что хуже всего, опасным. Разве Орлиное Гнездо – подходящее место для ребенка? С клинками, спрятанными в каждой руке, и дронами-убийцами, которые могут скрываться за каждым, едва заметным, стремительным движением?

«Отец, которого ты пыталась убить», – думает Абена. Взгляд на судей подсказывает, что они об этом знают, как и о слухе, что войну между Корта и Маккензи режиссировали Суни.

– Дворец Вечного света силен и стабилен, это надежное место, чтобы мой сын смог там исцелиться под защитой семьи. Семья – это важно. Университет, конечно, многое значит, но он не семья. Ариэль Корта – которую этот суд хорошо знает – утверждает, что представляет Луну Корту на основании договора об уходе, который та якобы заключила с Лукасинью. Я спрашиваю вас: разве бывало так, чтобы Ариэль Корта проявляла интерес к племяннице, уже не говоря о племяннике, если их безопасность не обеспечивала ее собственную? Кто отвернулся от семьи, чтобы строить блистательную карьеру знаменитой адвокатессы? Ариэль Корта. Когда Лукасинью находился под защитой Асамоа, где была Ариэль Корта? На самом деле она всегда представляла лишь собственные интересы. Взгляните на публичный интерес в этом деле, в предварительном слушании. Ариэль Корта думает, что она умна, раз устранилась от опекунства и передала обязанность племяннице, Луне Корте, но я не сомневаюсь, что столь прозрачные махинации не обманут суд. Ариэль Корта собирается использовать племянника как лестницу, чтобы снова забраться на вершину социальной иерархии.

Семья превыше всего. Таково правило. Но давайте взглянем на эту семью. Отсутствующий отец и тетка, жаждущая занять положение в обществе. Мы, Суни, знаем толк в семейственности. Мы старые, сильные и держимся вместе. Знаем истину: в конечном счете существуют только семьи и индивиды. Семья превыше всего, конечно. Корта – не семья. Мы – другое дело.

Аманда Сунь кивком благодарит судей за внимание и возвращается на свою скамью.

– Адвокат Луны Корты?

Абена сглатывает. Желудок у нее сжимается. Момент настал – и заявления, доводы, позиции вылетели у нее из головы.

Надо связаться с Ариэль.

Приказ Туми вертится на языке. Абена сглатывает. Не нужна ей никакая Ариэль Корта.

«Ударь, топор Шанго, дай мне силы для битвы».

Она спускается на сверкающий каменный пол.

– Я представляю интересы адвоката Луны Корты, которая требует сохранить юридическую силу возникшего ранее неофициального контракта об уходе…

Виего Кирога и Аманда Сунь вскакивают.

– Ваша честь, в самом деле…

– Госпожа Асамоа не имеет квалификации, позволяющей выступать в этом суде.

Абена шипит: «Спасибо, Шанго». Ее враги попались в расставленную ловушку.

Судья Риеко смотрит на нее:

– Госпожа Асамоа?

– Ариэль Корта является адвокатом Луны Корты. Я ее агент здесь, на видимой стороне. По соображениям личной безопасности Ариэль предпочитает оставаться на обратной стороне Луны.

– Сеньора Корта могла бы участвовать в процессе через сеть, – говорит Квеко Кума.

– Как вы знаете, Ариэль Корта всегда предпочитала физическое, а не виртуальное.

Риеко Нагаи прячет улыбку от такого нахальства.

– Вы адвокат? – спрашивает Валентина Арсе.

– Я изучаю политологию в коллоквиуме «Кабошон».

– У вас нет юридического образования, – замечает Кума.

– Нет, ваша честь. Я считаю, оно мне не нужно.

Зрители на всех пяти ярусах судебного зала номер два ахают. Судья Риеко Нагаи снова улыбается.

– Наш закон держится на трех опорах, – говорит Абена. – В Суде Клавия все под судом, включая сам Суд Клавия. Все, включая закон как таковой, может обсуждаться, и более того – я также хочу об этом заявить, – чем больше законов, тем хуже законность. Настаивать на юридической квалификации для участия в этом процессе означает ограничивать право на выступление перед публикой. По поводу этого права никто ни с кем не договаривался; оно бы увеличило количество законов, а не уменьшило, и его еще ни разу не подвергали сомнению. До настоящего момента.

Риеко Нагаи прячет откровенный смешок за стаканом с водой.

– Суд сделает небольшой перерыв, после которого мы вынесем решение относительно позиции госпожи Асамоа, – объявляет судья Арсе.

Судебный зал номер два взрывается от шума голосов. Абена соскальзывает к Росарио, в яму для защитников.

– Ты в порядке? – Абена трясется. Она не может говорить, поэтому кивает. – Ты наживаешь себе врагов, – продолжает Росарио. – На тебя уже контракты заключают. Это так, к слову. Не волнуйся, мы их перекупим. Считай это профессиональным комплиментом.

Камеры-дроны зависают перед ее лицом. Туми сообщает о дюжине запросов на интервью, двадцати приглашениях на светские мероприятия, куда ее никогда не пустили бы даже как племянницу омахене.

Болтовня стихает, будто ее отсекли клинком. Судьи вернулись.

– Госпожа Асамоа, – подзывает ее Валентина Арсе. Абена читает язык тела: движения конечностей, выражение лиц. У нее получилось.

– Суд вас выслушает, – говорит судья Риеко.

Зрители шепчутся, ворчат.

– Маландрагем, – говорит Квеко Кума. – Ну, ладно, мы потратили на это достаточно времени. Я хотел бы закруглиться до обеда.

– Не проблема, – говорит Абена. – У меня лишь одно заявление.

Туми открывает канал связи с обратной стороной, и сеть Суда Клавия транслирует изображение каждому фамильяру в зале. Шепотки превращаются в изумленные вздохи. На каждой линзе, у каждого перед глазами – Лукасинью Корта. Он сидит на краю функциональной кровати, и распростертые руки медицинских роботов окружают его словно ореол. Худая грудь, запавшие щеки, взгляд отрешенный и потерянный. Скулы такие же прекрасные, какими их всегда считала Абена Асамоа. Он машет рукой.

– Привет.

По галереям судебного зала номер два пробегает звук – нечто среднее между вздохом и всхлипом.

– Привет всем, – произносит он с трудом, невнятно. – Папа, привет. Люблю тебя. Не могу вернуться. Надо выздороветь. Лучше помнить. Много дел. Я могу ходить. Смотрите! – Он с трудом встает с кровати и делает неуверенный шаг к камере. – Долго идти. И все-таки. Скажу так: Луна спасла меня один раз. Она спасает меня снова.

Абена прерывает связь.

– Семья – это семья, но в данном случае имеет значение только благополучие Лукасинью, – говорит она. – Посмотрите, чего добился Университет. Но, как сказал вам Лукасинью, идти еще долго. Даже если и Суни, и Лукас Корта согласятся оставить его на обратной стороне, – нет гарантии, что так и случится. Лукасинью должен быть вне политики. Ради его собственного блага я ходатайствую о том, чтобы суд признал, продлил и придал официальный статус существующему договору об уходе, который Луна Корта основала, когда спасла Лукасинью Корту и принесла его в Боа-Виста.

Она кланяется судьям и возвращается к своему месту. Они переглядываются:

– Мы приняли решение.

Три адвоката встают.

– Суд единогласно принимает решение в пользу Луны Корты, представленной адвокатом Ариэль Кортой, – говорит судья Риеко. – Госпожа Асамоа, можете пройти в кабинет?

Судьи встают и по одному уходят с возвышения.

Абена слышала, что задние комнаты Суда Клавия печально знамениты теснотой, но каморка, в которой судья Риеко засовывает мантию в утилизатор и переодевается в обычную одежду, все равно ее удивляет.

– Ариэль хорошо вас подготовила. Ваш облик – ее рук дело?

– Да, но довод про три опоры я разработала сама, – говорит Абена.

От возбуждения ее тело будто наэлектризовано. Ничто – даже доклад перед Лунарским обществом и секс с Лукасинью – не заставляет ее сиять, задыхаться и пылать так, как сейчас. Теперь она это понимает. О, вечером она будет кутить. Какому-нибудь мальчику повезет.

– Хорошо сыграно, но в будущем придерживайтесь политики.

И Абена камнем падает с небес.

– Одной Ариэль Корты вполне достаточно.


Видья Рао ненавидит их шутки, сарказм и жестокие причуды. Э ненавидит словесные игры, в которые приходится с ними играть (обмен репликами в строгих поэтических формах, ответы лишь на предложения, в которых нет буквы «а»), навязанные ими роли (шанхайский сборщик мусора 2040 года, перевозчик фарфора из XVIII века); миры, которые они строят и в которых вынуждают жить (подобие вестерна, но в бело-голубых тонах, наподобие узора уиллоу [27]; виртуальная реальность, основанная на версии «Алисы в Стране Чудес» в антураже позднего XX века). Э ненавидит то, что они меняют личности, воспоминания и самих себя целиком. Еще ни разу не повторились. Э ненавидит их мелочность, снисходительность, высокомерие и другие черты характера, у которых нет прямого соответствия в человеческом лексиконе на тему эмоций.

Видья Рао ненавидит Трех Августейших Мудрецов.

Найдись у э больше времени и терпения, можно было бы на досуге изучить концепцию квантового интеллекта: то, насколько глубоко он будет отличаться от человеческого, и возможно ли его распознать как интеллект, и то, как его квантовая суть могла бы проявляться в виде сюрреалистического юмора. Но после перехода от работы в «Уитэкр Годдард» к консультированию общение Видьи Рао с квантовым компьютером все время кто-то контролирует. Э начинает подозревать, что получает доступ к Трем Августейшим Мудрецам лишь потому, что они не желают общаться с другими людьми.

Еще э начинает подозревать, что «Уитэкр Годдард» выбрала в политической борьбе сторону, чьи интересы противоположны эйным. Но беспокойство по поводу притязаний Ван Юнцин на Лунную биржу вынуждает Видью Рао тихо выпрашивать услуги, мягко требовать возврата долгов и шепотом шантажировать.

Э вводит коды, настраивает протоколы и позволяет чужеродной архитектуре квантовой операционной системы взаимодействовать со своим фамильяром. Вздыхает. Сегодня Три Августейших Мудреца будут развлекать своего собеседника-человека, как боги в антураже, воспроизводящем тики-бар [28] в Сан-Франциско 1950-х. Играют укулеле, летают пластиковые попугаи, гремит гром. Три Августейших ждут.

Судорога, внезапная боль, дисгармония, эхо.

В симуляцию проник кто-то еще.


Робсон Корта сияет. Каждый квадратный сантиметр его кожи излучает энергию. Он ощущает свой запах: сладковатый, солоноватый, слегка отдающий паленым. «У тебя низкий уровень витамина D», – сказал Джокер и забронировал ему световую ванну в бане. Робсон верит в витамины так же, как в математику – нечто абстрактное, невидимое, но полезное. Но он точно знает, что, простояв тридцать минут голым в солнечной камере, чувствует себя наэлектризованным. Сияющим.

Прыжок к верхней части дверной рамы, немедленный кувырок назад и поворот, чтобы схватиться за ферму, – и, раскачавшись, он оказывается в надстройке Теофила. Бежит быстро, пригибаясь, перекатывается под опорными балками, скользит под коробами, в которых спрятаны провода под напряжением, прыгает через зазоры и целые перекрестки, пролетает над головами теофильцев. Он мог бы делать это бесконечно.

Наверное, так Вагнер чувствует себя, когда заряжается светом полной Земли и превращается в волка. Всё и вся кажется ему ярким – и нет такой вещи, до которой он не сумел бы дотянуться и постичь ее. Единство тела и разума, превосходящее сознание и волю. Все есть поток. Захватывающее и пугающее чувство.

Я что же, превращаюсь в волка?

«У меня недостаточно информации, чтобы поставить диагноз, – говорит Джокер. Робсон и не заметил, что мысль проникла в субвокальный диапазон. – Однако нам следует еще раз поговорить о половом созревании».

– Джокер! – шипит Робсон. Фамильярам неведом стыд.

Как жаль, что Вагнер еще не вернулся. Робсон беспокоится, как бы с ним чего ни случилось в пыли. Побыстрее домой, Лобинью. Он обещал в те разы, когда выходил в сеть, что вернется до того, как Анелиза отправится в концертный тур. Но Луна есть Луна, и она знает тысячу способов сделать тебе подлость. Робсон по-прежнему относится к Анелизе настороженно – она снимает комнату в другой квартире, по ее словам, чтобы практиковаться в игре на сетаре [29], а он подозревает, что ей хочется быть подальше от него. Может, она согласилась отправиться в тур, чтобы оказаться подальше от него. Но сидеть дома в одиночестве ему неуютно. Он уже бывал один, когда Вагнер работал на стекле. Когда он сбежал в город повыше, чем Байрру-Алту, где обитали только машины и ветер. Он боялся каждую секунду: им овладели страх, одиночество, холод и голод, но сама мысль о том, чтобы спуститься на оживленные улицы, ужасала еще сильнее.

Вагнер пришел, чтобы вернуть его домой. Вагнер, который боится высоты. Он одолел половину видимой стороны, невзирая на вторжение и космическую бомбардировку, войну ботов и осаду. Он вернется.

Из своего укрытия на верхотуре Робсон наблюдает, как его товарищи по коллоквиуму собираются на арене и спорят, куда пойти поесть. Нет никаких шансов, что кто-то предложит «Эль гато», но он все равно ждет, пока они определятся и уйдут. Робсон вспоминает, как незаметно следил за Вагнером на встрече волков в Меридиане. Он не понимал беззвучного языка, на котором Вагнер общался с тем волком из стаи Меридиана. Теперь понимает.

Может, Джокер и прав. Он уже несколько раз просыпался рано утром, мокрый от пота, с затвердевшим членом. И его яйца темнеют, а одно из них опустилось ниже.

Робсон вздрагивает, озябнув от смущения.

Через минуту он возле «Эль гато», где спрыгивает со служебной надстройки и приземляется перед дверью.

Цзяньюй за кухонной стойкой кланяется и аплодирует.

– Чего? – спрашивает Робсон Корта.

Посетители за столиками и выпивохи, выстроившиеся вдоль изогнутого бара, тоже принимаются ему аплодировать.

– Я же вам говорил, знакомая физиономия! – кричит юноша, один из новых завсегдатаев, в свободной рубашке с короткими рукавами и сдвинутой на затылок шляпе-хомбурге.

– Тебе было больно? – спрашивает Риггер Джейн, из старых знакомых, со своего обычного места в углу бара. И внезапно на Робсона обрушивается дюжина вопросов.

– Ч-ч-чего? Да что это с вами? – спрашивает мальчик, уже начиная понимать, что произошло.

– Ты тот пацан, который упал с крыши Царицы Южной, – заявляет Цзяньюй.

– Знакомая физиономия! – опять кричит хомбург. – Я ее по соцсетям запомнил. Ты же тот самый Корта, верно?

В «Эль гато энкантадо» становится тихо. Затем Робсон видит Хайдера в нише: ноги его друга по-прежнему не касаются пола, но на этот раз он ими не болтает, вообще не шевелится. Его лицо – цвета священного пепла. Робсон бросается к нему.

– Что ты наделал? Что ты рассказал?

– Ну, такая была история, я не смог удержаться.

– Не здесь. – Робсон тащит Хайдера в уборную и там набрасывается на него. – Что ты наделал?!

– Прости, я не устоял. Тот парень в шляпе сказал – ходят слухи, что мальчик, упавший с неба, живет в Теофиле, и Цзяньюй такой – ничего не знаю, вот я и не устоял. Я рассказал им всю историю. Это отличная история, Робсон. Ты не умеешь рассказывать ее правильно. Это было здорово. Все слушали, затаив дыхание.

– Лучше бы ты этого не делал.

– Но ведь все будет в порядке, правда?

– Я не знаю, – говорит Робсон. – Парень в шляпе? Кто он такой? Ему можно доверять? А если он кому-то еще расскажет? Если про меня узнают? И нам придется уехать?

– Разве такое может случиться?

– Не знаю. Куда мы пойдем? Где найдем безопасное место?

Гнев Робсона угасает, превращаясь в тлеющие угольки. Хайдера обуревают чувство вины, стыд и ужас оттого, что его минута славы и зачарованные его словами зрители подвергли Робсона опасности, испепелили их дружбу.

– Мне очень жаль, – говорит Хайдер.

– Что сказано, то сказано, – отвечает Робсон. – Мне придется все объяснить Анелизе. И Вагнеру.

А еще – озираться по сторонам, оборачиваться, поглядывать во все углы, и все равно ему больше никогда не будет так уютно в коридорах Теофила. Это утешительное чувство всегда было ложью. Иллюзией, представлением. Если ты Корта – навеки в опасности. Лишь одно убежище можно соорудить на Луне: из трупов тех, кого любишь.

Лицо Хайдера дергается.

– Ты плачешь?

– А если и так?

– Да все нормально. – Робсон мягко тыкает друга кулаком в плечо. – Ты не сделал ничего плохого.

– Это было так здорово. Они меня слушали. У меня больше ничего нет – только слова.

– Слова и причиняют вред, – говорит Робсон Корта.

Глава четырнадцатая

Лукас Корта – где-то посреди серого сумрака. Алексия осторожно идет сквозь пелену. Она не видит своей протянутой руки. Если слишком пристально вглядываться в туман, можно споткнуться об что-то невидимое под ногами. Если смотреть под ноги – врезаться прямиком в стену или строительное оборудование, а то и упасть в реку. Может, она уже повернула в обратную сторону и идет к главному шлюзу. Неясный шум нарастает, грохоча, то приближается, то удаляется, будит эхо где-то рядом, а потом внезапно вновь звучит из-за спины. Она слышит журчание воды и замирает. Воздушные течения колышут угрюмую завесу, ткут едва различимые подвижные ленты разных оттенков серого. Перед ней возникает лицо – темное на сером фоне. Пробуждается чувство перспективы: лицо огромное и далекое. По каменным щекам течет конденсат, будто слезы. Алексия заблудилась.

– К черту, – заявляет она. Манинью включает инфракрасное зрение и метки. До Лукаса меньше десяти метров. Босс в хорошем настроении.

– Разве это не великолепно? Весь месяц мы медленно поднимали температуру – и вдруг, взгляни! Пять километров тумана. Я бы мог оставить все в таком виде насовсем. Впрочем, нет – это сцена, мгновение. Его чудесность в том, что оно эфемерно. Как музыка. – Лукас и его инженеры-экологи облачены в прозрачные дождевики. Алексия дрожит: костюм, в котором она прибыла из Святой Ольги, пропитался влагой. – Да ты промокла до нитки. Вот, надень. – Дождевик лишь усиливает дискомфорт: он влажный и липкий, тянет к земле и натирает. – Идем со мной.

Лукас с наслаждением указывает на детали, проступающие из серости: каменный мост над рекой – ступай осторожнее! – внезапно увиденные колонны павильона, величаво скользящий строительный бот, неожиданные стойки гандбольной сетки – не споткнись! Алексия позволяет Лукасу себя направлять. Это неприятно, будто она ослепла. Каменные ступени, скользкие от конденсата, ведут к другой лестнице, которая, изгибаясь, поднимается между высокими стенами из покрытого росой камня. Поворот – и Алексия оказывается на каменном «блюдце», разгоняя перед собой туман. Она высоко, на лике одного из ориша: позади парят суровые черты Йансы, темные и влажные.

– Этот мирадор соорудили по приказу моей матери, когда строился Боа-Виста, – говорит Лукас. – Предполагалось, что это будет ее тайна: место, откуда она сможет увидеть все, но ее не заметит никто. Ну и сколько красивых тел тебе подсунули Воронцовы?

– Три.

Лукас улыбается.

– Я никогда не был частым гостем в Святой Ольге. Рафа ее обожал, а я… мне нравится, когда над головой надежный слой камня. Они любят, чтобы их считали любезными экспансивными шутами.

– Это неправда.

– И которое из трех подействовало?

– Никакое.

– Надо же. Было бы вполне нормально, если бы с одним получилось. Они знают толк в этом деле.

– Я встречаюсь с Ириной. Мы подруги.

– Разумеется.

– Я столкнулась с Дунканом Маккензи у «Горнила».

– Что он там делал?

– Ирина не сказала, но мне удалось узнать, что он тоже виделся с Воронцовыми.

– Интересно. – Лукас опирается обеими руками на набалдашник своей трости. – Евгений Воронцов хочет, чтобы я поддержал программу «Лунный порт». «Маккензи Металз» отменяет заказ на новый поезд-плавильню и вместо этого встречается с ВТО. Представления и переговоры. Перестановки и союзы.

Туман клубится, капельки влаги сгущаются и падают, отяжелев.

– Дункан Маккензи сказал, что у нас есть враг покрупнее, – говорит Алексия.

Начинается дождь: крупные тяжелые капли громко стучат по пластиковым накидкам. Туман разделяется на потоки, потом на клочья и наконец полностью рассеивается. Алексия стоит на нижней губе Йансы, и перед ней простираются сочащиеся влагой, сверкающие просторы Боа-Виста. Температура поднялась еще на пару градусов – она потеет в своем пластиковом дождевике.

– Итак, Воронцовы начали открытый мятеж, – говорит Лукас. – ВТО требуется астероид в точке L1, чтобы прикрепить к нему свои лифты. Земляне ни за что не позволят такое в своем небе. Меня заставляют выбрать сторону. Мне это не нравится. Совсем не нравится.


Делегация Уполномоченной лунной администрации жмется под дождем в плащах, по которым текут струи воды. Манжеты и подолы их уродливых, плохо напечатанных деловых костюмов промокли насквозь.

– Впечатляющая работа, сеньор Корта, – говорит Ван Юнцин. – Но не могли бы мы продолжить этот разговор там, где нет дождя?

– Я наслаждаюсь новизной, – говорит Лукас. – Я пытаюсь решить, не сделать ли это фишкой обновленного Боа-Виста. Моя мать не доверяла климату.

Земляне шаркают ногами, из-под их туфель летят брызги новообразованной грязи.

– Я заметила, вы проводите здесь все больше времени, – говорит Ван Юнцин.

– Нам не нравится тащиться в такую даль, чтобы увидеть вас, – прибавляет Моника Бертен.

– Я всегда доступен через Токинью, – говорит Лукас. Землянам известно не хуже, чем ему самому, что Боа-Виста – воздушное пространство, принадлежащее семейству Корта и защищенное от шпионских дронов УЛА.

– За все это пришлось дорого заплатить, – замечает Ансельмо Рейес.

– Верно, – соглашается Лукас. – Спасибо, что разморозили счета «Корта Элиу».

– Я обеспокоена тем, что за время длительного отсутствия в Меридиане детали могут ускользнуть от вашего внимания и стать чем-то бо`льшим, нежели просто детали, – говорит Ван Юнцин.

– Орла Луны еще ни разу не обвиняли в отсутствии усердия, – парирует Лукас.

– Значит, вы примете меры, чтобы очистить Байрру-Алту от воров и преступников. То, что там творится, – оскорбление авторитета УЛА, – заявляет Ван Юнцин.

– Говорят, у них впечатляющая система распределения воды, – говорит Лукас.

– Воровство ресурсов ослабляет моральный дух, – говорит Моника Бертен.

– И вознаграждает нечестных, – прибавляет Ансельмо Рейес.

– Сеет разлад, – подхватывает Ван Юнцин.

– Они хорошо защищены, – говорит Лукас. – Я слышал про Валета Клинков. Звучное имя.

– Вор и убийца, – говорит Ван Юнцин. – Договоритесь с наемниками.

– Последние наемники, которых вы послали наверх, вернулись в разобранном виде, – напоминает Лукас. – Уж простите за грязные подробности.

– Наймите кого-то получше, – встревает Моника Бертен.

– Я сообщу об этом Железной Руке.

– Нам необходимо ваше личное внимание, – возражает Ван Юнцин.

– Моя Железная Рука уже в Меридиане, – говорит Лукас. – Что-нибудь еще?

Ансельмо Рейес пытается что-то сказать, но Лукас поворачивается к нему спиной. Эскольты окружают делегацию, выражая намерение сопроводить ее обратно к шлюзу. Дождь ослабевает, из проливного превращаясь в мелкий, а потом – в изредка падающие капли. В небольшой экосистеме, вроде Боа-Виста, может содержаться лишь определенное количество воды. Лукас обращает лицо к дождю. Капли тяжелые, крупные. Вода стекает по его щекам, шее, груди. Какая странная штука – дождь. Он рад, что смог разделить этот неповторимый момент с кем-то еще.


В конце концов она берет с собой насекомых.

Эскольты испытали явное облегчение, когда Алексия отказалась от телохранителя. Они не хотели встречаться лицом к лицу с Валетом Клинков. «Тебе нужно хоть что-то, – сказал Нельсон Медейрос, прикрепляя чехол к ее предплечью. – Они атакуют кого угодно, только не тебя. Одноразовое средство, но его хватит, чтобы спастись бегством. Им нужна всего секунда, чтобы настроиться на запах твоего тела».

Пока лифт едет в Байрру-Алту, Алексии кажется, что она чувствует, как боевые насекомые жужжат в контейнере, прилегающем к коже. Она в кабине одна: у Железной Руки есть привилегии.

«Твой сердечный ритм повышен, – говорит Манинью. – Кровяное давление высокое. Ты проявляешь симптомы стресса».

– Я в порядке.

«Это не так, Алексия. На 56-м есть общественный принтер, я могу заранее заказать фарму».

– Отвези меня до самого верха.

«Как пожелаешь».

Звон сетчатого настила под подошвами ботинок до боли знаком. Поднимаясь по лестнице, она касается белой водопроводной трубы. Та холодная и дрожит от текущей внутри струи. Алексия отслеживает трубу до места, где та разделяется на две, потом на три, ветвится и превращается в водопроводное дерево. Лучшее, что она сотворила в своей жизни, – здесь, вделано в крышу мира.

Они ждут в мирадоре: кто-то сидит на ступеньках, кто-то перегнулся через перила, кто-то жмется к трубам. С платформы двумя уровнями выше на нее нацелена стрела.

Он появляется, как всегда, эффектно – мускулистая и гибкая фигура падает с высоты и легко приземляется на сетчатый настил. Небрежно присаживается на ступеньку. Теперь, когда Алексия знает, кто он такой, она понимает, что стоит за его золотым зубом и изувеченной рабочей рукой, – и он кажется ей еще более красивым и сломленным.

– Они могут убить нас всех? – Денни тычет большим пальцем в контейнер, прикрепленный к ее руке.

– Скорее всего, нет.

– Твое недоверие причиняет мне боль.

– Я знаю, кто ты такой.

– А я знаю, кто ты такая, Мано ди Ферро. Я снова в долгу у Корты. Ты хоть понимаешь, до чего плохо это сочетается с правильной, должной местью? – Большой палец теперь указывает на дерево из труб. – Это потрясающая работа. От нее зависит тысяча людей. Я у тебя в долгу, как полагается у Маккензи.

– Меня прислали с предупреждением, – говорит Алексия. – УЛА посылает бойцов, чтобы все сломать и зачистить Байрру-Алту.

– Мы отправим их обратно, как и остальных.

– Они заявятся с целой армией. Это будут профи, а не кто-то, оказавшийся по карману заббалинам. Боевые боты. С дронами в придачу.

– Мы с ними сразимся! – раздается женский голос из переплетения труб наверху. – Мы им покажем, кто главный в Байрру-Алту. – Звучат одобрительные восклицания – нестройные, неуверенные, словно людям не хватает дыхания.

– Продолжай, Мано ди Ферро, – говорит Денни Маккензи.

– У меня нет деталей. Но контракты подписаны.

– Кто их составил?

– Орел Луны.

– Ты предаешь своего нанимателя, Мано ди Ферро?

– Вы должны уйти! – в отчаянии кричит Алексия. – Отключите водопровод, разберите, унесите куда-нибудь подальше отсюда. Вот планы. Я знаю, вам придется отключиться от сети. – Она кладет на сетчатый пол старую карту памяти. От любого неосторожного движения та может провалиться и упасть туда, где ритмично гудит воздушная установка. Денни Маккензи хватает ее плавно и уверенно.

– Спасибо.

– Денни, я могу опустить эту штуку? – Лук и стрела дрожат. – У меня рука болит.

Валет Клинков поднимает руку. Пальцы разжимаются на невидимых рукоятях ножей и спрятанных шокерах.

– Я встретилась с твоим отцом. У «Горнила».

Все вокруг опять цепенеет. Но она не может молчать.

– Он сказал мне, что междоусобица должна закончиться. У нас есть враг покрупнее.

Денни Маккензи ничего не говорит.

– Чертова ловушка! – Голос невидимого мужчины эхом отдается от высоких сводов, полных машинерии. К нему присоединяются другие, пока трубы не начинают греметь и рычать от гнева. Денни Маккензи поднимает руку.

– Враг покрупнее?

– Драконы заключают союзы. УЛА разделена. Воронцовы вот-вот переметнутся на другую сторону, если Лукас одобрит их проект космического лифта. Все меняется.

– Бесплатный воздух и бесплатная вода – вот настоящие перемены.

– Это предупреждение – от Лукаса.

Денни рисует пальцем круг – незаметный жест, но обитатели Байрру-Алту снова растворяются в своем городе.

– Принято к сведению, Железная Рука.

И он исчезает. Алексия на платформе одна.

– Я вернулась ради тебя! – кричит она. Промышленный металл отзывается звонким эхом. – Я вернулась…


Как же он ненавидит эти суаре. Через день то прием, то банкет, то вечеринка, то праздник, на которых должен присутствовать Орел Луны. Через день то торговая делегация, то чьи-то представители, то ученые или какие-нибудь социальные карьеристы. Вечные петиции, лесть, нужда в нем. Просьбам нет конца.

– И вообще, чья это вечеринка? – спрашивает Лукас у Токинью.

«Ваша», – отвечает фамильяр.

– У меня что, день рождения?

«Нет. У Алексии».

– Я извинюсь перед ней позже.

Помощники Лукаса по связям с общественностью забронировали несколько люксов в Хабе Ориона. Комнаты переходят в галереи и балконы; занавесы из цветущих вьюнков загораживают вид от гостей, склонных к головокружению. Журчит вода, трио играет тихую печальную босанову. Сквозь заслоны из приглашенных, УЛА и деловых партнеров Лукас замечает Алексию. Она пригласила новую подругу, ту девчонку, Асамоа-Воронцову, с которой познакомилась в Святой Ольге. Шпионка, разумеется. Тут все шпионы. Обе привлекают внимание и вызывают восхищение своими вечерними платьями, почти – но не совсем – одинаковыми. В руках бокалы для мартини. «Голубая луна» снова в моде. Пить ее можно как патриотично, так и иронично.

– Прошу прощения.

Облако доброжелателей, лизоблюдов и шпионов расступается перед Орлом Луны.

– С днем рождения.

– Ты забыл, верно? – шепчет Алексия.

– Забыл.

– Кстати, мне двадцать восемь, – говорит она, и Лукас переходит на следующую светскую орбиту. Прикосновением к руке Аманды Сунь отсекает ее от круга избранных. Тростью раздвигает милый занавес из гибискуса и выводит женщину на балкон. Искусственное небо потемнело до цвета индиго, каждый медленно движущийся огонек выглядит пылинкой. Меридиан окутали сумерки.

– Итак, мы выглядели парой дураков, – говорит Лукас.

– Это я выглядела дурой. Тебя там не было.

– Виего Кирога посоветовал этого не делать.

– Разумный совет. Твоя сестра отымела меня в зад.

– Она трахнула нас обоих. Я слышал: защитница девчонки Асамоа вырубила твои дроны.

– Ей не угрожала никакая опасность, – отмахивается Аманда Сунь. – До той поры, пока ее тетка – омахене, девчонка неуязвима. Мы хотели посмотреть, как она отреагирует.

Да уж, неплохо получилось.

– Кстати, я так понял, Лукасинью не упомянул тебя в искусно состряпанном ролике, записанном в Кориолисе, – говорит Лукас. – А мне передал привет.

– Верно, – соглашается Аманда. – Но его все равно здесь нет, не так ли?

– Это было предварительное слушание, – не сдается Лукас. – Мы затеяли долгосрочную игру. Ты могла бы некоторое время побыть в Меридиане. Я хочу тебя кое о чем попросить.

– Хочешь услугу, Лукас?

– Ни в коем случае. Корта платят за все, что им надо. Речь о потенциальном контракте. Мне нужен программист – слово «хакер» еще в ходу?

– Да.

– Моя мать однажды спрятала код внутри системы управления зеркалами «Горнила», на случай крайней необходимости. Я хочу последовать ее примеру.

– Что тебе нужно, Лукас?

– Пятнадцать тысяч земных боевых ботов.

Аманда Сунь улыбается:

– Выбрал себе сюзерена, Лукас?

– Думаю о случае крайней необходимости.

– Это будет не бесплатно.

– Назови цену.

– Я хочу его увидеть, Лукас.

– Я не могу тебя остановить.

– Я хочу, чтобы кто-то из членов семьи поселился в Кориолисе.

– Ваш посол?

– Мы договорились?

– Договорились.

– Тогда боты твои.

Кивок, изгиб пальцев в традиционном приветствии семейства Корта – и долг службы, а также долг перед обществом призывают Орла Луны продолжить путь.

– Мадам Асамоа.

Абена извиняется перед другими гостями. Лукас ведет ее по дуге мимо музыкантов. Кивает, шевелит ногой в такт изысканному синкопированию.

– Вам нравится эта музыка? – спрашивает Абена.

– А вам нет?

– Я думаю, это претенциозно – восхищаться тем, чего не понимаешь.

– У меня так получилось с джазом. Целый музыкальный мир, чуждый мне. Я понимал лишь крошечную его часть – где он сливался с моей любимой босановой, – но также должен признать, что я знал, чего именно не знаю. Я решил самостоятельно научиться джазу – его крошечной части. Одиннадцать месяцев на борту «Святых Петра и Павла» позволили мне лишь царапнуть поверхность.

– Оно того стоило?

– Вот я здесь, вернулся к босанове. Мои юристы сказали, у вас задатки отличного адвоката. Вы хорошо проявили себя в суде.

Абене Асамоа хватает такта смутиться.

– Спасибо, сеньор Корта.

– От этого мне очень захотелось с вами познакомиться, сеньора Асамоа.

– Врага надо знать в лицо?

– Вы мне не враг. Но можете им стать, и это будет прискорбно. Как там люди говорят про мою семью?

– Лукас Корта не знает, что люди говорят про его семью?

– Окажите мне любезность, сеньора Асамоа.

– Корта режут.

– Семейные дела не должны покидать пределов семьи.

– Сеньор Корта, – говорит Абена, когда Лукас на прощание смыкает пальцы, – простите меня за прямоту, но Лукасинью не будет в безопасности, пока вы Орел Луны.

Лукас обходит музыкантов по кругу, приостанавливается, чтобы насладиться душераздирающим минорным септаккордом в Aos Pés Da Cruz, а затем подходит к членам УЛА. Те же лица, которые он видел угрюмыми под капюшонами дождевиков в Боа-Виста. Те же унылые деловые костюмы. Только одна из них, француженка, пьет.

– Мой собственный джин, – говорит Лукас Монике Бертен. – Рецепт Жуан-ди-Деуса. Я попросил дизайнера его воссоздать. Цветочный, с почти кедровым послевкусием.

Моника Бертен что-то бормочет в знак одобрения. Лукас уводит Ван Юнцин на второй, более уединенный балкон.

– Мы раздосадованы, мистер Корта. Дорогие наемники с подкреплением из ботов – и нам опять не удалось ликвидировать сброд, которым верховодит Валет Клинков.

– Они знают в высоком городе все закоулки и тайники.

– Их предупредили. – Мадам Ван прижимается к задней стенке балкона, у окна. Лукас опирается о балюстраду. – Кто-то в вашем офисе?

– Верность организации нам чужда. Семьи, контракты и любовники. Вот что дорого нашему сердцу.

– Это были вы?

Лукас холодно глядит на Ван Юнцин, пока она не отворачивается.

– Знаете, кто таков этот Валет Клинков? Денни Маккензи. По-вашему, я бы шевельнул хоть пальцем, чтобы помочь наследнику «Маккензи Металз»?

– Лишенному наследства.

– С Денни Маккензи легко справиться. Надо просто поднять цену на воздух. Я где-то однажды прочел, что Китай построил великую империю, монополизировав воду. Дыхание – куда более надежный мотивирующий фактор, чем питье.

– Все, что вы могли прочитать о Китае, написано людьми с Запада, – говорит Ван Юнцин. – Но мнение делает вам честь. – Лукас вызывает официанта и предлагает свежий холодный мартини. Ван Юнцин отмахивается от своего бокала. – Сойдемся на немедленном увеличении стоимости Четырех базисов. Мы ожидаем сообразного разрешения проблемы Байрру-Алту.

Ван Юнцин направляется к двери, за которой ждут проверенные коллеги, но Лукас припас напоследок еще один выстрел:

– До меня дошли слухи, что Дункан Маккензи встречался с правлением ВТО.

– Мы понимаем, что он должен был заключить контракт на замену «Горнила», – отвечает Ван Юнцин.

– Ваша информация устарела. Тот заказ отменен.

Хороша. Ей только что сообщили, что наемники Воронцовы ненадежны, а она не вздрогнула от неожиданности, ничем не выказала эмоций. Хотя услышанное ее потрясло. Пусть расскажет своим дружкам.

Музыканты берут паузу. Лукас следует за их главным к бару.

– Твои последовательности аккордов восхитительны, – говорит Лукас. Жоржи опирается на стойку локтями, Лукас прислоняется спиной – они видят друг друга лишь краем глаза. – Ты все упростил с той поры, как я слушал тебя в последний раз.

– В тот последний раз, чтобы послушать мою игру, ты набил клуб головорезами Корта, – отвечает музыкант.

– Оно и сейчас так, – говорит Лукас и переходит на португальский. – Я надеялся, что ты придешь.

– Жайме и Сабрина просили тебе отказать. Я почти их послушал.

– И все же ты здесь.

Бармен плавно подталкивает бокал через светящуюся стойку. Жоржи смотрит на его содержимое как на яд.

– Я воссоздал кашасу.

– Мне надо кое в чем признаться…

– Ты никогда не любил кашасу.

– У тебя плохо получается кашаса.

Бармен наливает чистый джин. Жоржи делает глоток и криво улыбается от воспоминаний.

– Но в том, что касается джина, ты хорош. Спасибо, что заметил. Я про последовательности аккордов. Я узнал, что можно предложить больше, воспользовавшись меньшим. Мне потребовалось время, чтобы по-

нять это, а в гитаре слишком много всего для одной жизни. В такой момент и находишь свой голос, свою гитару. Я ждал, что ты со мной свяжешься.

– Я подумывал над тем, чтобы приехать в Царицу и послушать тебя.

– Но вместо этого призвал меня к себе королевским приказом. Ты единственный в этом зале, кто нас слушает. Выглядишь хреново, корасан.

Лукас забирается на барный стул.

– С каждым днем становится легче. Понемногу. Я себе это говорю, но при взлете с Земли моему здоровью был нанесен ущерб. Глубокий, неисцелимый. Земля стремится убить тебя, говорят люди. Это правда. Просто все случается не сразу.

Перкуссионист и бас-гитаристка вернулись к своим инструментам и занялись настройкой, перебирая ноты и перебрасываясь ими.

– Я должен вернуться, – говорит Жоржи.

– Конечно, конечно. Жоржи, а потом ты не…

– Все кончено, Лукас. Ты все и закончил, если помнишь.

– Только выпить. Вот и все. Где-нибудь в тихом местечке. Самом тихом из всех, какие я разыщу.

Музыканты глядят на своего товарища.

Тот опять улыбается, болезненно и криво.

– Ну ладно. Только выпить.

– И просьба, Жоржи. Ты не мог бы сыграть…

– Águas de março?

– Да.

Любимая песня Адрианы. Она хотела послушать ее в конце: «Включи, включи снова, Лукас». Он отвернулся, чтобы добыть кофе – кофе и босанову, – и она ушла.

– Всегда рад играть Águas de março.

Лукас сидит у стойки и слушает, как Жоржи подстраивается под своих товарищей, добиваясь гармоничного звучания. Кивок – и они начинают второй сет. Лукас слушает до первого повтора, затем с трудом сползает с барного стула и возвращается к своим светским обязанностям.


Бармен отрегулировал подсветку так, что Лукас и Жоржи пьют посреди озерца мягкого золотого сияния. Они сидят по обе стороны угла, образованного стойкой. Бармен поглощен маленьким представлением, которое позволяет скучающей обслуге выглядеть занятой.

– Бар все еще существует, – говорит Лукас. – Руа Винисиус ди Морайс [30]. Номер 49. На углу. Можно заплатить за столик у окна, где он и написал песню. Ее давно нет, но семья, по слухам, еще живет в Ипанеме.

– Ты там бывал?

– Нет. Побоялся, что реальность не выдержит сравнения с легендой.

– Это я могу понять.

– Бразилия, которую мы храним в своем сердце, всегда более совершенна.

Бармен подает две свежие порции джина по рецепту Корта. Над замерзшими бокалами клубится туман.

– Я тебя ненавидел, когда пришли земляне, – говорит Жоржи. – Их гребаные боты заглядывали в каждое глазное яблоко, регистрировали каждую душу. Царица Южная никогда не была благосклонна к семейству Корта, но теперь тебя там ненавидят.

– У них есть причины, – отвечает Лукас. – Я делал ужасные вещи. Чудовищные вещи. «Горнило»…

– Все в курсе.

– Все подозревают. Но никто ничего не знает наверняка, потому что не хочет знать. Все, о чем я мечтал, все, ради чего я это сделал, – теперь дальше от меня, чем когда бы то ни было.

Жоржи хватает дрожащую руку Лукаса. Свет от барной стойки сияет между их соединенными пальцами.

– Я привожу их всех сюда – союзников, врагов, соперников, любовников – и мы пьем джин, играем в драконьи игры, но никто из нас не подымает взгляд, чтобы посмотреть, отчего небеса потемнели. Аманда спросила меня, чего хотят Корта. По-настоящему хотят. Я ответил – семья превыше всего, семья навсегда, но она имела в виду не это, а говорила о мечтах. У Суней есть мечта, у Воронцовых есть мечта. Маккензи всегда бредили независимостью. Никто не знает, чего хотят Асамоа, но у них есть мечта. В тот раз я не смог ответить Аманде. Думаю, теперь могу. Моя мать была глубоко вовлечена в деятельность Сестринства Владык Сего Часа и вербовала из них мадриний, спонсировала их, помогала строить сестринские дома в Хэдли и Жуан-ди-Деусе. Майн-ди-санту Одунладе была ее исповедницей на протяжении последних месяцев. Сестринство было уничтожено, когда Лукасинью вывозили из Жуан-ди-Деуса.

– Резня Маккензи, – говорит Жоржи.

– Так вот как это называют?

– В Царице.

Жоржи поднимает палец, заказывая новую порцию выпивки.

– У меня нет времени на их божеств, но то, что привлекало мою майн, привлекает и меня. Этот мир – лаборатория, где люди ставят эксперименты над культурами, обществами и философиями. Новые виды политики и формы религии. Цель – создать нечто прочное. Земля погибает. Я это видел собственными глазами. Земля умирает и разлагается. Вся человеческая культура может быть разграблена и сожжена, уничтожена новыми идеологиями. Они не уважают свой мир. Если мы допустим единственную ошибку, Леди Луна нас убьет. Поэтому мы ее уважаем. Мы знаем, насколько хрупки. Нет причин, по которым человечество не могло бы процветать здесь на протяжении тысяч лет. Это была мечта майн Одунладе: общество, которое сможет просуществовать без катастроф десять тысяч лет. В два раза дольше, чем любая земная культура. Мне это нравится. Как будет выглядеть Луна после того, как меня не станет, и после того, как моих потомков в пятисотом колене не станет? Понятия не имею. Но что-то здесь будет существовать – что-то более крупное, мудрое и очень старое. Преемственность, Жоржи. Ты понимаешь?

Я боюсь за будущее, Жоржи. Я боюсь за Землю, а теперь и за наш мир. Боюсь за моего сына. Боюсь за него каждую секунду каждого дня. Боюсь, что разрушаю ту единственную вещь, которую поклялся сохранить.

А потом враги говорят, что я должен решать. Я должен выбрать сторону, которой буду хранить верность. И мне страшно это делать – я боюсь, что уничтожу все.

– Каковы альтернативы?

Лукас поднимает голову:

– Никто никогда не задавал этот вопрос.

Жоржи крепче сжимает пальцы:

– Ну?

– Власть, безопасность для моей семьи – или новая Луна.

– Звучит как противоречие.

– Боюсь, так оно и есть.

– Тогда упрости, – предлагает Жоржи. – Кое-чего ты можешь добиться.

– Я знаю, чего хочу, – говорит Лукас. – Проблема в том, что для этого, как мне кажется, придется отказаться от всего.

– Тогда все просто. – Жоржи отпускает руку Лукаса и легонько похлопывает его по груди. – Слушай свое сердце, корасан.

– Но мне страшно.

– Ах, – говорит музыкант. – Эти вечные мурашки от страха.

– Я боюсь, что, стоит мне выйти из Гнезда, Луна упадет.

Лукас поднимает палец, призывая бармена.

– Лукас, мне пора. Я должен вернуться в Царицу.

– Ты не обязан.

– Знаю, что не обязан. Но так надо.

– Ты мне нужен.

Рука касается руки на светящейся барной стойке, пальцы сжимаются.

– Я не могу, Лукас. Жизнь с тобой сделает меня пленником. Охрана за плечом. Вечный страх, что кто-то использует людей, которых я люблю, против меня. Ты красивый мужчина, но твой мир – сплошной яд.

– И я не смогу позвонить…

– Нет. Между нами ничего не будет. Это наша первая и последняя ночь вместе.

– Тогда поцелуй меня.

– Да, – говорит Жоржи. – О да, это я сделаю.

Потом он подбирает гитару. Двое мужчин – каждый с собственным бременем – неуклюже обнимают друг друга одной рукой.

– Лукас, твои страхи… Они рождаются лишь потому, что ты считаешь себя одиноким.

А потом остаются лишь бармен и Лукас Корта за светящейся плоскостью бара, и где-то во тьме – незримые, вездесущие, как ангелы, его охранники.


Комната теплая, уютно обставленная, в бежевых тонах, со вкусом оформленная гравюрами в рамках – и это смертоносная ловушка. Видья Рао сидит в мягком кресле, тяжело дышит, моргает ошеломленно, в панике. Э надо бежать, скорее бежать, надо что-то предпринять. Тысяча потребностей и понятий роятся, словно насекомые, а э даже пошевелиться не в силах.

За несколько мгновений до этого э былэ глубоко погруженэ в сюрреалистическую сеть Трех Августейших Мудрецов, тщательно удаляя все лишнее из придуманных ими вариантов будущего, открывая тессеры [31], намекающие на незримую мозаику. Намеков должно было хватить. Но Видье Рао всегда было мало намеков. Э возвращалэсь к Трем Августейшим Мудрецам снова и снова: закусочная в виде летающей тарелки в стиле гуги [32] 1950-х годов, где все были марсианами на роликовых коньках; вселенная, состоящая из карнавальных надувных демонов; вечеринка в честь восхода солнца на Золотом Побережье 2020-х; индуистский пантеон, разговаривающий только ямбическими рифмованными куплетами. Каждый раз э открывалэ новые части мозаики. Изумление превратилось в страх, страх – в ужас. Э надо было увидеть больше, узнать больше. А потом случайное прикосновение к какому-то нерву пробудило вибрацию – включился сигнал тревоги, такой слабый, что лишь тот, кто провел множество дней в порожденном Тремя Августейшими Мудрецами калейдоскопе кувыркающихся реальностей, мог его ощутить. Служба безопасности получила уведомление. «Уитэкр Годдард» узнала, что увиделэ Видья Рао.

Если «Уитэкр Годдард» знает, то и земляне знают.

Э надо убегать – из комнаты, штаб-квартиры Лунарского общества, Меридиана.

Э выходит на балкон, тяжело дыша: грузное нейтро в сари. Э надо спешить. Э понятия не имеет, как это делается.

«Не туда, – раздается голос в ухе. На линзе высвечивается служебный выход. – Сюда».

Служебная дверь захлопывается сзади. На полпути вниз по лестнице э останавливается, заслышав грохот внутри клуба. Тот повторяется еще дважды, ближе. Э никогда не слышалэ ничего подобного.

«Флешетты [33], запущенные с дрона, – говорит голос. – Дрон все еще в здании».

Слышится продолжительный грохот, как от метеоритного дождя.

«Стандартный боекомплект – четыре обоймы».

Видья Рао с трудом ковыляет к двери в служебный переулок.

«Моту прибудет через сорок секунд».

– Кто ты? – спрашивает Видья Рао, открывая дверь. – Ты не мой фамильяр. Я не заказывалэ моту. – Э выходит в переулок – темную пещеру, вырубленную в скале.

«Вернись в здание».

– Скажи мне, кто ты, – требует нейтро.

«Вернись немедленно!»

Видья Рао видит огни, движение, массу; потом э неуклюже бросается назад в укрытие, а моту, разогнавшись, врезается в заднюю стену служебного переулка. Грохот удара заставляет э пошатнуться.

«Моту взломали».

Видья Рао оцепенело смотрит на обломки. Путь заблокирован. Э представляет себе, как пытается перелезть через груду искореженного алюминия и углерода. Назад. Прочь. К третьему повороту лестницы э уже еле-еле дышит.

– Активировать протокол личной безопасности «Уитэкр Годдард».

«Это „Уитэкр Годдард“ пытается убить тебя», – говорит голос.

Видья Рао рывком открывает служебную дверь. Верхний этаж штаб-квартиры Лунарского общества – сюрреалистический кошмар: каждая поверхность утыкана ядовитыми иглами. Погибель от ста тысяч шипов. Наверху лестницы лежит труп. Видья Рао подавляет тошноту и осторожно пробирается мимо принявшего мученическую смерть мертвеца, не забывая про иголки, торчащие из стен.

– Ты – это ведь они, верно? – спрашивает Видья Рао, спускаясь по широкой лестнице. Лунарский клуб лежит в руинах: кресла перевернуты, столы опрокинуты, бокалы и сумки, брошенные в спешке беглецами, валяются тут и там. Посреди вестибюля лежит единственная туфелька на высоком каблуке.

«Я – аспект Трех Августейших Мудрецов, – говорит голос. – Я представляю „Тайян“».

– Мне было известно, что в интерфейс проник кто-то еще, – говорит Видья Рао. Э, спотыкаясь, выходит на улицу. Дроны аварийной службы прибывают по дороге и по воздуху; э плетется между ними, извиняясь, пробирается через кордон зевак.

«Я следила за твоей активностью в интерфейсе, – продолжает голос. – Тот факт, что тебя хотят убить и „Уитэкр Годдард“, и земляне… заинтересовал нас. Вниз!»

Видья Рао кидается на мостовую. Что-то ломается, рвутся мышцы. Над э пролетает тень, ощущается внезапный порыв ветра. Вспышка золотого света – и эйные уши наполняет оглушительный рев. Кто-то помогает нейтро подняться. Каждый вдох как будто рассекает легкие битым стеклом. Посреди квадры Ориона бьются огромные крылья: свет вспыхивает на визоре летуньи, когда она разворачивается на новый заход. В каждой руке у нее по длинному клинку: крылья оканчиваются костяными лезвиями.

«Ты под защитой „Тайяна“, охрана прибудет примерно через двадцать секунд», – сообщает голос.

Летунья складывает крылья, готовясь камнем упасть вниз, неся смерть. Но замирает: воздух вокруг нее будто закипает. Она яростно бьется, пытаясь зигзагом уйти от бурлящего воздуха, но рой беспокойных черных пылинок неотступно следует за ней. Видья Рао видит на ее лице страх, а потом крылья распадаются на клочья трепещущих мембран. Костяные клинки рубят пустоту в отчаянной, безнадежной попытке за что-нибудь схватиться когтями. На улицах – крики, вопли. Размахивая руками и ногами, женщина падает на проспект Гагарина. Облако кипящего воздуха перетекает над улицей и зависает над нейтро дымчатым ореолом.

«Охрана на месте, – говорит голос. – Можешь звать меня Мадам Сунь».

– Пожалуйста, отойдите! – кричит Видья Рао зевакам. – Мое охранное облако нападет на любого, кого не сумеет распознать.

Людей не нужно предупреждать дважды. Подъезжает моту, открывается. Рой микродронов вливается внутрь.

«Это надежный транспорт», – говорит Мадам Сунь. Видью Рао отбрасывает на сиденье, когда машина разгоняется до полной скорости. Э оглядывается. Предчувствия не обманули нейтро: позади едет еще один моту, повторяя каждый маневр и маршрут первого.

«„Уитэкр Годдард“ использует систему для предсказывания твоих перемещений, – говорит Мадам Сунь. – Она может заглядывать в твое будущее максимум на три минуты с пятидесятипроцентной точностью. Это формирует крайний передний горизонт их настоящего. Точность составляет шестьдесят процентов в период до одной минуты, девяносто процентов – до тридцати секунд».

– Но ведь ты – та же самая система, – говорит нейтро.

«Я суб-ИИ на границе бэкдора, встроенного „Тайяном“ в Трех Августейших Мудрецов, – говорит Мадам Сунь. – Мои возможности по прогностическому моделированию ограничены».

– Ты правда леди Сунь? – спрашивает Видья Рао.

«Разумеется, нет».

– Вы очень похожи.

«Спасибо. Леди Сунь – главный пользователь интерфейса „Тайяна“, поэтому я создала себя, взяв ее за образец».

– Это необязательно комплимент.

«Знаю. Приготовься к внезапному торможению».

Моту резко тормозит. Нейтро швыряет вперед. Охранные боты вздымаются, словно нефтяное облако. Видью Рао бросает в сторону, когда моту разворачивается на сто восемьдесят градусов. Машина уклоняется от преследователя, который тормозит и поворачивает, но стоит нейтро потянуться к рукояткам, как моту опять сворачивает к 53-му Северному мосту.

«На 51-м спуске блокпост», – сообщает Мадам Сунь. 53-й Северный мост не предназначен для транспорта – моту несется по узкому лезвию строительного углерода, в миллиметрах от поручней. Любой, кто оказался на этом мосту, покойник. Видья Рао смотрит вниз. Огни. Пустота, полная огней. Верхушки деревьев и яркие павильоны проспекта Гагарина далеки и смертоносны, как мечты.

– Я вижу, как по восточной стороне приближаются машины, – говорит Видья Рао.

«У меня есть шестидесятипроцентная уверенность, что они не успеют нас догнать», – говорит Мадам Сунь. Три угнанных моту бросаются в погоню. Видья Рао долго смотрит назад. Две из трех машин пусты, их забрали со стоянки, но в третьей хакеры поймали в ловушку группу детей.

«Сворачиваем к 50-му Южному грузовому лифту, – говорит Мадам Сунь, и моту, выехав на пандус, спускается на три уровня. – Взломанный транспорт перекрывает основные выходы внизу, к проспекту Гагарина».

Преследователи отстают. Видья Рао молится, чтобы с детьми ничего не случилось.

Платформа лифта опускается со скоростью, которая вынуждает нейтро зажмуриться. Э открывает глаза от смутного ощущения вертикального движения. Моту плавно спускается по восточной стене квадры Ориона.

«Существует семидесятидвухпроцентная вероятность, что “Уитэкр Годдард” обнаружит мою связь с твоим фамильяром в течение ближайших трех минут, – говорит Мадам Сунь. – Мы неизбежно попытаемся опередить друг друга с предсказаниями».

Пророк охотится за пророком в переменчивых крытых аркадах будущего, которое может вот-вот настать.

Внезапно на них надвигается темная масса; ужасный грохот, толчок. Дрон-грузовичок доставки метнулся с восходящей платформы на нисходящую. Сдав назад на считаные сантиметры, какие еще оставались на платформе, машина таранит моту. Пластмасса трещит, раскалывается. Видья Рао вскрикивает. Грузовичок опять сдает назад и таранит. Сантиметр за сантиметром он спихивает моту к краю пропасти.

«Я не могу обойти взлом, – говорит Мадам Сунь. Еще один удар – и новый сдвиг навстречу долгому падению. – Готовимся покинуть лифт у следующей платформы. Однако…»

– Земляне это предвидели.

«Да. Их боевые единицы перемещаются, чтобы закрыть выходы».

Удар. Треск. Скрип.

– Откройте двери, Мадам Сунь.

Новый удар. Пластиковый пузырь покрылся трещинами, словно картина – кракелюрами.

«Я не советую…»

– Лишь на волосок.

Лепестки моту приоткрываются. Охранный рой нейтро просачивается сквозь щели клубясь, словно дым. Дроны окружают яростный грузовичок, атакуют его швы и панели. Кабели рвутся, из сочленений брызжет гидравлическая жидкость. Грузовичок теряет резвость, пытается проехать вперед, но движется по кругу. Останавливается как вкопанный. Охранные дроны высыпаются черным песком из его полостей и трещин и утекают сквозь сетчатое покрытие платформы лифта.

«У охранного облака закончился запас энергии, – говорит Мадам Сунь. – Я заключила договор с наемниками, которые встретят нас на Пятнадцатом и проводят в хаб Ориона».

– Станция под обстрелом?

«Как и БАЛТРАН. Но мы ни тем ни другим не воспользуемся».

Взглянув вниз, Видья Рао видит фигуры в боевых доспехах, ожидающие на рампе. Наемники. Когда э спускается на пятнадцатый уровень, бойцы без усилий запрыгивают на платформу.

– Вы в порядке? – кричит один на глобо с австралийским акцентом, заглядывая через частично открытый пузырь.

– Со мной все нормально, – отвечает Видья Рао. Ничего толком не разобрать из-за маски – ни лица, ни голоса.

– Теперь мы о вас позаботимся, – говорит наемник. – Надеюсь, у вас крепкий желудок. Поездочка будет та еще.

– Что происходит?

– Вы отправляетесь в путешествие на «лунной петле».


Если он сдвинется на сантиметр влево, колокол зазвенит. В лабиринте темно, и он слеп, но знает это каждой клеточкой тела.

«Выйди за пределы своей сути, – сказали ему. – Чем заканчивается твое тело? Верхним слоем кожи? Кончиками волос? Воздушными потоками, которые шевелят эти волосы? Сделай твое тело чем-то большим, чем тело, сделай свои чувства чем-то большим, чем чувства, и ты услышишь колокол до того, как он издаст звук, – ты почувствуешь его прежде, чем прикоснешься к нему».

Он чувствует третий колокол.

Он никогда не заходил так далеко в лабиринт. Тот делается у´же и запутаннее с каждым этапом, и Мариану Габриель Демария после каждой неудачи меняет расположение колоколов.

Дариус скользит вокруг и мимо колокола. Что-то касается его кожи. Раздается едва уловимый, нежнейший звон.

– Вот дерьмо…

И загорается свет. Дариус стоит на повороте коридора из промышленных панелей: один колокол висит на волос от его правого плеча, другой касается левого.

Перемещаться по лабиринту надо с помощью не только чувств, но и разума. А также эмоций. И интуиции. Если самый упрямый ученик пять раз не сумел пройти мимо третьего колокола, где учитель подвесит четвертый? Прямо рядом с третьим.

– Ладно, выходи оттуда. Леди Сунь хочет повидаться с тобой.

Дариус бьет в каждый колокол на пути к началу лабиринта.

– Это несправедливо.

Мариану Габриэль Демария бросает ему сумку с одеждой.

– Справедливо, несправедливо. Слабости. Луна – не справедлива.

– Вы подвесили эти колокола так, что их было невозможно обойти.

– А я говорил, что ты должен их избегать? Единственная инструкция – колокол не должен зазвенеть. Ты мог пройти под ним. Или подвязать веревку. Перерезать ее. Украсть язык. Если тебе это удастся, будешь Ладрон Супремо – в общем, всегда есть возможность пройти мимо колоколов. А теперь оденься.

Дариус заглядывает в сумку.

– Гандбольное снаряжение?

– Ты идешь на матч.

Транспорт ждет на выступе скалы: не обычный моту, который привозит Дариуса на уроки в школе Семи Колоколов, но аэрокар «Тайяна». Гандбольный матч в «Коронадо» настолько важен, что для него нужен представительский транспорт? Дариус взбирается по ступенькам в кабину. Турбореактивные двигатели разгоняются, машина взлетает и летит вниз с платформы высоко на башне Цзянь Мао. Дариус издает восторженный вопль, когда аэрокар пикирует вниз между «Тайян Автоматикой» и Первыми башнями, а потом переходит к горизонтальному полету, обходит Кингскорт и следует вдоль бульвара Царицы прямиком к пастельному яйцу Королевской Короны, что покоится посреди скопления шести башен.

– Можем еще раз облететь вокруг?

«Мне приказано доставить вас к Вдове без промедления», – говорит аэрокар. Он притягивает взгляды зевак, когда садится на аккуратный газон у павильона по продаже билетов. Двое из ухоженной свиты леди Сунь проводят Дариуса мимо очередей и турникетов, по всем лестницам, сквозь толпы, к дверям, которые открываются только для них, к семейным ложам: посреди трибун, достаточно высоко, чтобы видеть все действо, но не слишком – иначе кто-то из Суней не смог бы бросить мяч, чтобы начать игру.

Сунь Чжиюань, Тамсин Сунь, Джейден Вэнь Сунь, Сунь Лицю и Сунь Гуань-инь. Леди Сунь, а ведь она презирает гандбол.

– Что он тут делает? – спрашивает Сунь Лицю.

– Важно, чтобы он видел, как мы ведем дела, – отвечает леди Сунь.

– Он не… – начинает Сунь Гуань-инь.

– Генетика с этим не согласится, – перебивает леди Сунь.

– Хорошая рубашка, – говорит Джейден Вэнь Сунь. Дариус смущенно дергает себя за край рубашки с эмблемой «Солнечных тигров» в новом сезоне. – Можем с этим разобраться? У меня, знаете ли, игра.

– Компания под угрозой, – говорит леди Сунь. – Я недавно консультировалась с Тремя Августейшими.

– Вуду, – говорит Сунь Лицю.

– И кого я там могла встретить, как не Видью Рао?

– Экономист, консультант банка «Уитэкр Годдард», а также член Лунарского общества и Павильона Белого Зайца, – объясняет Дариусу Сунь Чжиюань.

– И сторонник концепции Лунной биржи, – продолжает леди Сунь. – Которую земляне агрессивно финансируют. То, что интересует Видью Рао, интересует и меня.

– Видье Рао удалось удрать из Меридиана на «лунной петле», – говорит Джейден Сунь. – Это было настоящее шоу. Дроны, погони на моту и все такое прочее. А также летающая киллерша.

– Знаю, – говорит леди Сунь. – Я помогала с побегом.

В ложе владельцев «Коронадо» воцаряется замешательство.

– И что же стало известно этому нейтро? – спрашивает Тамсин Сунь.

– Не знаю. Но зато знаю, что э проводилэ много времени с Тремя Августейшими, – говорит леди Сунь.

– Что такого они сказали э, что земляне попытались убить бедолагу прямо на улицах Меридиана? – спрашивает Сунь Гуань-инь.

– Это нельзя выявить, не продемонстрировав «Уитэкр Годдард» и землянам, что мы сами подвергали Трех Августейших допросам. Впрочем, я их спросила о потенциальных угрозах для «Тайяна» со стороны Лунной биржи. Им нужно Солнечное кольцо. Три Августейших предсказывают, что с вероятностью восемьдесят семь процентов Земля захватит контроль над ним на протяжении восемнадцати месяцев, чтобы снабжать энергией свой финансовый рынок.

В ложе владельцев «Коронадо» воцаряется ужас.

– Если мы начнем передачу энергии до того, как земляне запустят свою биржу… – говорит Сунь Чжиюань.

– Мы могли бы захватить рынок, – говорит Тамсин Сунь. – Зависимый рынок.

– Мы могли бы эффективно отдать кольцо в бесплатное пользование на год, – продолжает Чжиюань.

– Стратегия торговца героином, – замечает Тамсин Сунь.

– Есть проблема, – говорит Джейден Сунь. Он указывает наверх, через крышу «Коронадо» и через крышу Царицы Южной. – Нам нужен спутник-ретранслятор.

– Я поговорю с Евгением Воронцовым, – заявляет Чжиюань. – Я также выдвигаю предложение о немедленном включении питания на Солнечном кольце. Покажем Земле, что мы открыты для бизнеса.

– Это решение совета директоров, – говорит леди Сунь.

– В комнате нет кворума, – встревает Тамсин Сунь.

– Старшинство имеет свои преимущества, – говорит леди Сунь. – В случае финансового, политического или социального кризиса, когда выживание «Тайяна» находится под угрозой, старший член правления имеет право набирать новых членов правления. Я назначаю Дариуса Сунь-Маккензи в правление «Тайяна».

Взгляды, медленные кивки. В это время ведущие на арене разогревают аудиторию серией вопросов и ответов с быстротой пулеметной очереди. Грохочет музыка. Зрители вопят.

– Засвидетельствовано, – говорит Джейден Вэнь Сунь.

По трибунам снаружи снова и снова прокатывается радостный рев.

– Поддерживаю, – говорит Чжиюань.

– Засвидетельствовано, – говорит Тамсин.

– Значит, мы набрали кворум в этой ложе, – говорит леди Сунь. – Предлагаю немедленно запустить Солнечное кольцо и начать переговоры с ВТО и земными поставщиками энергии. Руки?

Руки поднимаются. Звучат невнятные «да».

– Принято, – говорит Чжиюань. – Решено, что «Тайян» включит Солнечное кольцо и начнет договариваться о контрактах на поставку с Землей.

– Что ж, если все улажено, – говорит Джейден Сунь, – можем поиграть в гандбол. Дариус, как самый новый член правления, можешь вбросить мяч.

Ведущие матча накрутили болельщиков – и местных, и гостей – так, что волнение толпы достигает кульминации. Зрители и комментаторы готовы, табло, экраны и дроны для съемки с близкого расстояния тоже. Игроки готовы. Джейден вручает Дариусу мяч. Тот меньше, чем ожидалось, и тяжелее; и по размеру, и по весу он подходит Дариусу.

– Брось его, как Сунь! – говорит Вдова из Шеклтона.

– Поглядите на меня.

Дариус спускается на помост. Трибуны «Коронадо» ревут так, что он утопает в потоке звуков, едва подняв руку. Он тянется за пределы собственной сути чувствами и плотью. Чем заканчивается тело? Рукой, которая держит мяч; кончиками пальцев, кожей самого мяча и кожей каждого из трех тысяч гандбольных болельщиков, зажатых в тесном овале стадиона. Дариус бросает – мяч летит прямо, высоко, как положено. Игроки прыгают, скульптуры в медленной гравитации: толпа вскакивает – и ее голос подобен грому.


Оба мальчика стоят на маленькой платформе Теофила с таким серьезным и мрачным видом, что Анелиза Маккензи еле сдерживается, чтобы не расхохотаться.

– Все взяла? – спрашивает Робсон.

Она поднимает длинный футляр с сетаром.

– Сообщи, когда доберешься, – просит он.

– А лучше, – встревает Хайдер, – сообщи, когда пересядешь в Ипатии. Там все очень запутанно.

– Я делаю пересадку в Ипатии каждый раз, когда собирается группа, – говорит Анелиза.

Вокзал в Теофиле – по сути, большой шлюз, обслуживающий составы, которые курсируют на отрезке до магистрали.

– Это другое дело, – серьезно отвечает Робсон. – Это тур.

Он прав. Это тур, и все по-другому. Десять ночей, восемь концертов от Меридиана до Хэдли, от Рождественского до Царицы Южной. Она не боится, что Робсон останется дома в одиночестве. Хайдер переедет к нему, и мальчишки станут настоящими маленькими домохозяевами. Она боится за Вагнера. Он вернулся из последней инспекционной поездки, что-то поклевал и свернулся калачиком в постели. Изнеможение. Тяжело там, в южном Море Спокойствия. Но Анелизу не обманешь. Он стоял где-то под пылающим небом, приняв свои лекарства, – и теперь надвигалась старая знакомая тьма.

Она встала рано, вычистила и упаковала сетар – тщательно, как религиозную реликвию. Вагнер еще спал, бормоча на языке, который не понимали ни она, ни ее фамильяр. Язык волков. Вагнер был таким красивым, измученным, уязвимым. Она его коснулась, и он перевернулся на другой бок.

– Я уезжаю, корасан. – Ему нравилось, когда она использовала португальские слова. – А ты спи. Тебе это нужно. Я позвоню, когда доберусь до Меридиана.

Он пробормотал что-то невнятное, открыл глаза, увидел ее и улыбнулся. Она его поцеловала.

Когда происходила перемена, у него появлялся особый запах. Сладкий и мускусный.

Мальчики позаботятся о нем на протяжении десяти дней тура.

Под гладкой поверхностью камня – гул, щелчки сцепляющихся механизмов, жужжание выравнивающегося давления. Состав прибыл. Шлюз открывается.

– Можете послушать, если хотите, – говорит Анелиза. – Мы проведем трансляцию концерта в Меридиане.

Робсон и Хайдер в ужасе от такого предложения. На мгновение ей хочется обнять Робсона, но это превратит незначительный грех в смертный.

Дверь, ведущая на станцию, открывается. Вагнер. Шорты, рубашка с короткими рукавами, сандалии. Волосы взлохмачены, взгляд затуманенный, и вообще он выглядит лунатиком. Темен и светел, неимоверно красив.

– Ты уезжаешь, – бормочет он. – Совсем забыл. Прости.

Анелиза ставит футляр с сетаром на пол и бросается ему на шею.

– Как же хорошо от тебя пахнет.

Она кусает его за ухо. Он рычит. Это тот Вагнер Корта, которого она помнит. Половина человека лучше, чем бледный призрак Вагнера Корты, пытающийся жить без лекарств.

Анелиза Маккензи берет свой инструмент.

– Присмотри за ним.

– Хорошо, – говорит Вагнер.

– Это я не тебе.


Он ни разу в жизни так не боялся.

Через несколько секунд он будет у двери. За дверью – его сын. Рука на набалдашнике трости дрожит.

– Он проснулся и с нетерпением ждет встречи, сеньор Корта, – говорит доктор Гебреселасси.

Кто проснулся, кто ждет? Лукас Корта Младший, Лукасинью? Лукасу приходится глубоко погрузиться в воспоминания, чтобы понять, где он видел сына в последний раз. Двадцать лунных месяцев назад, в вестибюле отеля «Антарес Хоум», в ночь перед свадьбой века. Прощальные слова: не напейся, не обдолбайся, не облажайся. Он поправил лацканы Лукасинью, скрывая комок в горле. Он никогда не хотел, чтобы Лукасинью стал супругом Денни Маккензи. Джонатон Кайод так гордился этим династическим браком, который должен был положить конец полувековой вендетте: Сияющие мальчики! Джонатон всегда являлся игрушкой «Маккензи Металз». Орел Луны умер, упав с высоты двух километров и обгадившись на лету, но Эдриана нашли с окровавленными клинками в каждой руке. Никто и никогда не называл Маккензи трусами.

И вот они, Сияющие Мальчики: один – бунтарь-сорвиголова, прыгающий по крыше мира; другой – иссушенная вакуумом оболочка, в которую порция за порцией впрыскивают воспоминания.

Все эти мысли проносятся в голове Лукаса за то время, пока его рука зависает над дверной ручкой. Какова скорость памяти?

– На что уставилась? – говорит он Луне, которая злобно хмурится рядом. Ее белая жуткая маска и вполовину не такая грозная, как собственная физиономия. «Лукасинью сделал это ради тебя. Я тебя не простил. Прощение – для христиан, а я не христианин». – Стой тут.

– Не утомите его, – приказывает девчонка.

Лукас входит в комнату.

Он подготовил остроумную фразу о том, что это второй раз, когда ему приходится навещать сына в

больнице после того, как тот надышался вакуума. Фраза исчезает. Лукас Корта в восхищении, Лукас Корта в ужасе. Мальчик на койке выглядит таким маленьким и худым. Но кости у него хорошие. Кости всегда были хороши. А он его увидел? Он вообще может видеть? Может, перед ним Лукас с половиной рта, половиной глаза, половиной лица.

– Извини, – говорит Лукасинью.

Лукас Корта едва добирается до стула. Берет сына за руку и падает без сил. Его грудь тяжело вздымается, дыхание сбивчивое, судорожное, он не смеет говорить, потому что вес единственного слова сломает все: и годы проглоченных обид, жесткой дисциплины, сдержанности и самоконтроля разрушат его.

Рафа-золотце и Лукас-тень. Обаяшка, интриган, оратор, боец. И волк.

– Пожалуйста…

Лукас так крепко сжимает руку сына, что причиняет ему боль.

– Ох, прости.

«Мы восстанавливаем его по чужим воспоминаниям», – сказала доктор Гебреселасси. Сеть, семья, друзья, любовники и любовницы.

– Ты знаешь, кто я такой? – спрашивает Лукас.

– Ты Лукас Корта. Ты мой отец. Моя мать – Аманда Сунь, моя мадринья – Флавия, – говорит Лукасинью. Он произносит слова медленно, прилагая все возможные усилия. – Аманда приходила повидаться со мной. Ты поэтому пришел?

Лукас не собирается говорить о бывшей жене и сделке, которую с ней заключил. Программы написаны, и дело за инфекцией, заражением – от одного бота к другому и так далее. Чтобы охватить все пятнадцать тысяч ботов, уйдет не больше тридцати секунд.

Будь здесь. Ты никогда не был с ним рядом. Пять часов по железной дороге, вокруг талии Луны – и ты займешься пересмотром своей сделки, своих интриг – того, кому можно и нельзя доверять.

– Знаешь, где ты раньше жил? – спрашивает Лукас.

– Там были большие лица, влажные от воды. Там было зелено и тепло. Боа-Виста.

– Если помнишь, я не часто бывал в Боа-Виста. Я жил в Жуан-ди-Деусе. Это еще одно место, которое принадлежало нам.

– Жуан-ди-Деус.

Лукас видит, как его сын с трудом соединяет название с деталями. Лицо Лукасинью светлеет.

– Там воняло!

Лукас от души смеется:

– Да. Воняло! Но я собираюсь вернуться в Боа-Виста. Я там кое-что затеял. Я собираюсь наполнить его живыми существами. Ты тоже сможешь там жить, когда будешь готов.

Лукас знает, что за ними наблюдают, их слушают. Команда медиков, занимающихся Лукасинью, факультет, университет с его секретными планами, бдительные гази. Его сестра – где-то недалеко. «Помогите ему вспомнить, – сказали Лукасу. – Покажите ему прошлое. Не пытайтесь показать ему будущее, ничего ему не обещайте».

Теперь, когда Лукас видит процесс, он понимает, что делают с его сыном, а с пониманием приходят сомнения. Кто контролирует воспоминания и решает, что выдвинуть на передний план, а что – убрать на задний, и чем вообще наполняют мозг Лукасинью? Лукасинью ничего не помнит про Жуан-ди-Деус, кроме вонючего воздуха. Лукас был отсутствующим, далеким отцом. Воспоминания, из которых состоит его детство, принадлежат мадринье. Так заведено у семейства Корта. Лукас думает про Алексию, которая росла в гнезде из обрывков чужих жизней и куталась в них как в одеяло. А потом – про своего сына, одиночку среди каменных лиц. Неудивительно, что мальчику хотелось испробовать все, что мир и люди могли предложить. Неудивительно, что при первой возможности он сбежал навстречу яркому свету.

Мальчик быстро устает. Внимание ослабевает, контроль над моторикой – тоже. Слова делаются невнятными, взгляд не фокусируется. Пора уходить.

– Сын.

Лукас обнимает воздушного змея из кожи, натянутой на ребра. Когда он открывает дверь, исцеляющие руки машин тянутся к Лукасинью из пола, стен и потолка, услужливо трогают. Переписывают его жизнь.


Нежный свет Земли, голубой планеты, ложится на поверхность Океана Бурь. Лунная ночь: города сверкают десятью тысячами огней, искры проносятся сквозь высокую черноту – капсулы «лунной петли» и БАЛТРАНа, корабли, точно редкие драгоценности. Пассажирский экспресс стремительным сияющим копьем отправляется на дальнюю половину мира. По обе стороны от широких железнодорожных путей лежит еще более широкий пояс чистой глянцевой черноты: спеченный лунный реголит, законсервированный и закаленный инженерами «Тайяна». Солнечное кольцо опоясывает восемьдесят процентов лунного экватора. Машины и бригады стекольщиков трудятся денно и нощно, продлевая полосу черноты через неуступчивые горы и кратеры обратной стороны. Команды юристов «Тайяна» ведут переговоры, пытаясь достичь соглашения с университетом, который не желает, чтобы его первозданный исследовательский лунный ландшафт разграбили промышленники и деляги.

Теперь, когда «Горнило» превратилось в шлак на поверхности Океана Бурь, Солнечное кольцо – самый большой возведенный объект в двух мирах, лента солнечных батарей шириной в сто километров и длиной в девять тысяч. Ночью – это чудо, черная бездна, полная звезд: она отражает небо, простирающееся в вышине. Небо, звезды и далекую голубую Землю. Солнечное кольцо настолько огромно, что даже тусклый свет планеты будет генерировать сто мегаватт электроэнергии. В лучах Солнца кольцо оживает. Его легко разглядеть с Земли: черная полоса, разделяющая Луну как полушария мозга. Оно спало два лунных года. Но теперь из Дворца Вечного света приходит приказ. Погребенные кристаллы микропроцессоров нагреваются и запускают циклы загрузки. Решетки солнечных элементов включаются; сегмент за сегментом просыпается энергетическая сеть размером с Луну. Подстанции «Тайяна» измеряют и корректируют питание. Семьдесят эксаджоулей энергии направляется в сеть корпорации семейства Сунь. Солнечное кольцо оживает.

Глава пятнадцатая

– Ты опоздал, – говорит Кримсин Финну Уорну. – Он в ярости.

Это самая длинная фраза, с которой Кримсин когда-либо обращалась к Первому Клинку «Маккензи Гелиум».

Брайс Маккензи стоит перед окном, одетый только в стринги, купаясь в лазерном свете. Мерцающие красные лучи обрисовывают потеки плоти, складка за складкой, будто жир извергается из его пор как лава: мешки жировой ткани, от которых его бедра выглядят сведенными, и тяжелые отвисшие груди.

– Ты опоздал, – говорит Брайс Маккензи.

– Я знаю, что они делают, – говорит Финн Уорн. Оглядывается по сторонам на прочих членов совета директоров: Хайме Эрнандес-Маккензи, Роуэна Сольвейг-Маккензи, Альфонсо Перес-Трехо. С того момента, как «Тайян» включил Солнечное кольцо, политические слухи завладели Луной, словно чума. Суни могли так спешить с запуском лишь в том случае, если кто-то их вынудил. – У меня есть несколько человек во Дворце Вечного света.

– Кто? – спрашивает Брайс, плавно поводя плечами. Стринги не нужны – его гениталии полностью скрыты складками кожи. Лазеры гаснут, боты укатываются в кладовку.

– Если я назову имя, это поставит информатора под угрозу, – говорит Финн Уорн. – Этот человек близок к совету директоров. От него я узнал, что торговые агенты «Тайяна» на Земле проводят встречи с земными энергетическими компаниями. Особенно в тех государствах, которые не представлены в УЛА.

Глаза Брайса распахиваются. Он все понимает.

– Умные ублюдки. Умные, умные ублюдки.

– Ничего не выйдет с Солнцем, у них ведь нет передающего спутника, – говорит Хайме Эрнандес-Маккензи, начальник отдела эксплуатации. Настоящий джакару старой закалки – холеный, гордый, надежный.

– Сунь Чжиюань едет в Святую Ольгу с полным передвижным цирком, – говорит Финн Уорн. – Я поручил нескольким инженерам провести моделирование: «Тайян» может получить спутник, способный передавать солнечную энергию на земную СВЧ-решетку, через шесть месяцев.

– Они принимают предварительные заказы, – говорит Роуэн Сольвейг-Маккензи, аналитик «Маккензи Гелиум».

– Они будут отдавать энергию бесплатно, – говорит Брайс Маккензи. – Поначалу это всегда бесплатно. А нам останется продавать газ для детских воздушных шариков.

– Почему именно сейчас? – говорит Альфонсо Перес-Трехо. – Они еще далеки от полной готовности. Переговоры с университетом о правах на остекление продолжаются. И, как вы сказали, у них нет возможности передавать энергию на Землю.

– У них есть компьютеры, способные предсказывать будущее, – говорит Финн Уорн. – Что, если они заглянули туда, и что-то их напугало? По-настоящему напугало.

– Это Суней-то? – спрашивает Хайме.

Появляются слуги, неся свеженапечатанную одежду, брошенную на руки. Они суетятся вокруг Брайса, примеряют, драпируют, одевают его.

– Это еще не все, – продолжает Финн Уорн. – Я поговорил с другими источниками. Состоялась встреча на высоком уровне между Евгением Воронцовым и его кукловодами и Дунканом. Они договорились о создании совместного предприятия по разработкам. Добыча полезных ископаемых на астероидах. «Маккензи Металз» уходит с Луны.

– Сделка заключена? – спрашивает Брайс. Костюмеры возятся с посадкой его брюк и тем, как лежат полы пиджака. Надевают туфли на миниатюрные ступни.

– Юристы составляют контракты, – говорит Финн Уорн. – Они должны быть подписаны и скреплены печатями к концу месяца.

– Что вы думаете по этому поводу? – спрашивает Хайме.

– Займемся тем, чем положено заниматься хорошим бизнесменам, – говорит Брайс. Полностью одетый, он поворачивается к своему совету директоров. – Диверсификацией. Агрессивной диверсификацией.


Сегодня она ходит без одежды.

Это скачок вперед на пути превращения Алексии Корты в лунную жительницу. Она шарахалась от бань: идея общественной гигиены ей чужда. Умывание, очищение, омовение – это уединенные, нормированные, короткие ритуалы в крошечной душевой, под личным потоком проточной воды. А потом она обнаружила, что в тех пещерах со стенами из необработанного камня, высеченных глубоко в сердце города, таятся чудеса. Сокрытые бассейны, парилки, бурлящие ванны и теплые полированные плиты лунного камня, где можно развалиться и потеть. Сауны-бочки с подогревом, соединенные, как ганглии, туннелями с низким потолком, где она могла лежать в ароматной воде, купаясь в обволакивающем освещении и царящих вокруг амниотических звуках, предположительно транслируемых с летающего зонда, на двести километров прогруженного в систему вихрей Юпитера. Она сделала баню ежедневной привычкой, но по-прежнему отказывалась от публичной наготы. Та была необязательной – в этом мире ничто не было обязательным, – но заурядной, и Алексию терзали мучительные угрызения совести оттого, что она не могла примирить личные правила с общественными.

Сегодня утром она с помощью Манинью взглянула на себя. Нагую. С распущенными волосами. Поморщилась, отвела взгляд, посмотрела снова. Алексия отлично понимала, до чего странно быть застенчивой в такой стране эксгибиционистов, как Бразилия, но в семье бытовало мнение, что Корта – трудяги, а не красавчики. Она всегда переживала, что бедра у нее слишком широкие, задница – слишком тяжелая, а сиськи маловаты. Гатиньи из школы после занятий вприпрыжку бежали на пляж, нацепив три треугольника из лайкры; она шла пить кофе и выбирала столик, чтобы сесть спиной к океану. А так хотелось испытать свою минуту славы. Луна показала ей, что бывает и по-другому. Луна подарила ей платье кинозвезды, и вся Святая Ольга охала и ахала, глядя на нее. Тела в бане – молодые, старые, толстые и худые – продемонстрировали, что никто на нее не смотрит.

Она окинула взглядом саму себя на линзе. Ну… нормально. Даже хорошо. Такая, какая есть. И на хрен все прочее.

Она заказала классическую интимную стрижку для своей бочеты, повесила лифчик и трусы в шкаф для одежды, сунула ноги во вьетнамки, перекинула полотенце через плечо, встряхнула волосами и отправилась в парилку.

Звонок настигает ее в сауне. Это Ирина.

– Ола.

Подруга вне себя от эмоций. Разбита. Рыдает. Где она? В Меридиане. Им надо встретиться.

– Я в Сандунах. Закажу нам отдельный номер.

Теплая вода, воздух с ароматом можжевельника, рассеянный свет и гарантированная секретность – все, чтобы ощутить себя в безопасности, успокоиться, исцелиться.

Ирина Эфуа Воронцова-Асамоа даже не ждет воды, тепла, уединения, чтобы перейти к делу.

– Меня выдают замуж! – с плачем сообщает она.

На такое не может быть готового ответа, когда ты голая и лежишь по шею в тихо пузырящейся воде.

– Кимми Ли Маккензи!

К моменту, когда все проясняется, они успевают перейти из теплого бассейна в холодный, из сауны в парилку, а потом снова в холодный и теплый бассейны. Алексии кажется, что ее кожа растянулась на три размера от положенного, и она понимает горе Ирины.

Такова сделка. Сделка с Маккензи. Контракт предусматривает серию династических браков, скрепляющих соглашение. Ирина помолвлена с Кимми Ли Маккензи, внучкой Катарины Маккензи и Роберта. О помолвке объявят в рамках обнародования пакта между «Маккензи Металз» и ВТО. Церемония состоится через десять дней в Хэдли.

– Погоди, постой, остановись. Выдают замуж? Против твоей воли?

– Это часть сделки.

– Но ты согласилась?

– Разве это имеет значение?

– Если не согласилась, это называется «изнасилование».

– Я подписала предварительный никах.

– Но ты же не хотела, – протестует Алексия. Стоит усвоить какую-нибудь вещь о лунном образе жизни и принять ее, как она с разгона врезается во что-то чужеродное, жестокое и грубое.

– Я не хотела, но пришлось. Как я могла сказать нет? Это ведь семья. Ты не понимаешь, как бывает в семьях.

– Да уж, не понимаю, – говорит Алексия. – А она что? Эта, Кимми как-то-там?

– Кимми Ли. Ки-Эл. Она тоже не хочет, но она Маккензи, а я – Воронцова-Асамоа…

– Ты ее знаешь? Вы с ней хоть встречались?

– Ей шестнадцать, она в коллоквиуме «Три неба» здесь, в Меридиане. Вроде милая девчонка. Но моя око? Моя око?! На пять лет. Пять лет!

Алексия еле сдерживается, чтобы не рассмеяться.

– Всего лишь пять!

Ирина в ужасе.

– Мне же… будет двадцать два, когда контракт закончится!

– За пять лет столько всего может случиться. Вдруг она умрет. Или ты. Вдруг сделку расторгнут, контракт аннулируют. Может, ты всех обманешь, и оба дома объявят тебя отступницей. Или влюбишься. Я хочу сказать, пять лет – это ничто.

Ирина дуется, потом плещет водой в лицо Алексии. Та сердится, затем обливает Ирину потоком брызг. Ирина вопит, и две женщины верещат, смеются и поливают друг друга водой, пока хватает дыхания.

– Твои волосы, – говорит Алексия, хватая воздух ртом. – Они выглядят. Дерьмово. А я вся сморщилась, как древняя монашка. Чего я хотела сказать – мать твою, найди адвоката по брачным вопросам. И нам нужно выпить.

Три бара спустя Ирина все еще рядом с ней. И после, в эфиопском ресторане, и утром, у изножья кровати Алексии, свернувшаяся клубочком, как младшая сестра или кузина, приехавшая в гости. И даже когда от Лукаса приходит вызов с приглашением на вечеринку в честь затмения во Дворце Вечного света, она все еще рядом, моргает большими глазами, страдая от похмелья.


Если она вытянет правую руку, перекатится на бок и наклонится вот так, думает Луна, можно проскользнуть за угол к действительно хорошему шпионскому отверстию в крыше общего зала медцентра. Она просовывает руку вверх и вокруг, на мгновение локоть упирается в крышу служебного туннеля; затем девочка стискивает зубы, переносит вес тела на левый бок, и рука проникает в подпол. Потом надо перекатиться, изогнуться, оттолкнуться – и вот она сама пробирается дальше, в техническую трубу.

Луне ни разу не пришло в голову, что она может застрять, а фамильяру-Луне придется звать на помощь, ботам и инженерам – разбирать половину Кориолиса, чтобы вызволить ее; а еще – что, вероятно, никто не ответит на ее зов.

Через несколько метров подпол становится просторнее, и Луне удается опустить руку вдоль тела, потом – заглянуть через сетку в общий зал. Автомат с чаем, автомат с едой и водой, скамейки и пустые промежутки. Люди сидят с отсутствующим видом, который бывает у взрослых, когда фамильяры интересуют их больше окружающих друзей. Потоки воздуха колышут ее волосы, шуршат платьем. Кто сегодня в общем зале? Доктор Гебреселасси уже уходит. Доктор Донохью и доктор Рэй только вошли, беседуют у автомата с чаем. Группа ученых: нет, неинтересно. А вот Амалия Сунь, которая пришла с тиа Амандой, когда та явилась повидать Лукасинью. Заурядная, скучная женщина, сидит сама по себе, пьет чай и о чем-то говорит с фамильяром.

За кем бы последить? Свою маленькую игру Луна изобрела в подполах и служебных туннелях Боа-Виста, но здесь гораздо лучше. Так много людей, за которыми можно наблюдать без их ведома, – не только скучные родственники или охранники. Девочка невольно хихикает, думая о том, что никто и никогда не догадается, что она смотрит на них отсюда, сверху.

Луна отслеживала каждый шаг своей тиа Аманды, и даже охрана не знала, что девочка все время рядом.

Итак, на кого сегодня поохотиться? Амалия Сунь – самая новая знакомая Луны, но она сидит себе и сидит, поглощенная фамильяром. Ученые допивают чай. Луна выбирает из них наименее неинтересную и следует за ней в главное кольцо, лабораторию нейроники двумя уровнями ниже – прыжок вниз по служебной шахте, и платье, раздуваясь, замедляет падение, – затем в лабораторные кабинеты, через еще один сложный поворот, но не такой узкий, как проход из комнаты для сканирования в общий зал. Платье Луны цепляется за выступающий угол какой-то панели и рвется. Она раздраженно шипит и выговаривает ученой, своей жертве: «Видишь, это ты во всем виновата!»


Мадринья Элис рассматривает платье, держа его на вытянутых руках. Прореха идет от подмышки до талии.

– По туннелям ползала.

– Исследовала, – уточняет Луна.

– И еще ты покрыта пылью и грязью, – продолжает мадринья Элис. Луна, одетая в шорты и футболку, стоит с дерзким видом. – Прими душ. От тебя воняет, детка. И…

– Смыть это с лица? – Луна ухмыляется. – Я всегда так делаю, мадринья.

– А потом рисуешь все заново.

Луна шмыгает в душевую.

– Нужно заново его напечатать, когда я пойду навестить Лукасинью.

Мадринья Элис закатывает глаза и бросает разорванное платье в утилизатор.


– Ола, Лука.

Лукасинью сегодня в кресле. Его улыбка полна радости и света. Луне нравится говорить с ним по-португальски, это будто связывает воспоминания по-новому, дает ему свежие слова, чтобы говорить о себе.

– Bom dia,[34] Луна!

– Сегодня снова погуляем? – спрашивает Луна по-португальски. Лукасинью кивает. Он теперь может гулять с тростью, и ему нравится проверять пределы возможностей своего тела. У факультета есть небольшой парк, и Луна с Лукасинью бродят кругами по его дорожкам. Там растет высокий бамбук, и под покровом листвы, под нависающими ветвями, можно почти поверить, что ты не в помещении с низкой крышей.

– Поглядим на рыб! – говорит Лукасинью.

Луна берет его за руку, пока они идут к лифту.

– Покормим рыб! – говорит девочка и достает из кармана серого платья стеклянный пузырек с белковыми хлопьями. Лукасинью восторженно хлопает в ладоши.

Медики, ученые и исследователи приветствуют обоих, когда они идут рука об руку по дорожке из спеченного камня.

– Семь деревьев? – спрашивает Луна. Декоративный японский клен – их ориентир. Лукасинью глядит с сомнением. Он легко устает. Умственный труд – самый тяжелый. – Семь деревьев – и мы покормим рыб.

– Ладно.

Как и все предыдущие дни, Лукасинью останавливается там, где сквозь мягко движущуюся листву проникает свет. Смотрит наверх, сквозь пестроту, позволяя свету согреть лицо. Закрывает глаза.

– Ты похож на ориша.

– Которого?

– Ошосси.

– Охотник, – говорит Лукасинью. – Владыка Знания. – Его лицо от сосредоточенности напрягается, он продолжает: – Пытаюсь вспомнить… Они выстроились двумя рядами от трамвайной станции до главного шлюза. Ойя и Шанго. Ошум и Огун. Ошала и Нана. Потом Ошосси и Йеманжа. Последние – Омолу и Ибеджи. Тут Боа-Виста вспоминается легко. Ты поэтому меня сюда привела?

– Еще потому, что мне нравятся рыбы, – говорит Луна. Они идут дальше, улыбаясь и отвечая на приветствия на глобо.

– Я начинаю вспоминать и Дворец Вечного света, – говорит Лукасинью. Четвертое дерево. – Там царят свет и тьма, густые тени и свет – такой яркий, что он кажется… нереальным? Плотным. Огромные пустые пространства. Эхо. Очень-очень маленькие люди, но они такими кажутся из-за того, что вокруг сплошной камень. Повсюду трамваи. Помню, как смотрел из окна трамвая. Как называется тот, другой город? Старый?

– Царица Южная?

– Вот там. Я был в трамвае, с моей майн.

– С Амандой Сунь.

– Майн, – твердо повторяет Лукасинью. – Я был в трамвае, который ехал из Царицы, мы огибали внутреннюю часть большого кратера, и вокруг были тени и свет. Как разрез. – Он взмахивает рукой в воздухе. – Такой вот резкий. Свет, тень. Майн сказала: «Эти тени вечны». Помню, я испугался, но она обняла меня и сказала: «Взгляни!» И среди теней были огни, и майн сказала, что это наш город. Свет во тьме.

Шесть деревьев. В походке Лукасинью появляется легкость, голос звучит уверенно. Луне приходится перейти на бег рысью, чтобы не отстать от него.

– Я вспомнил! Это было в другой раз. Там есть комната, вся покрытая красивой тканью, с маленькими окнами, и свет проходит через них, выбеливая ткань. В комнате была старая дама. Она улыбалась, взяла меня за руки, и моя майн сказала: «Лука, это твоя прабабушка».

– Эта старая женщина – леди Сунь, – говорит Луна. – А когда это было? Я не помню, чтобы ты встречался с леди Сунь.

– Не знаю. Наверное, как раз перед тем, как я там жил. Седьмое дерево! Теперь можно покормить рыб?

– Лука, – говорит Луна. – Ты никогда не жил во Дворце Вечного света.


– Нет, это не годится, – говорит Лукас Корта.

– Я потрясла в нем Святую Ольгу, – возражает Алексия в вечернем платье, которое вскружило голову Воронцовым: оно такое свежее, что до сих пор пахнет испаряющейся печатной жидкостью.

– То, что потрясло Святую Ольгу, вызовет во Дворце каменные физиономии, – говорит Лукас. На нем костюм светло-серого цвета, слегка переливающийся, и при ближайшем рассмотрении видна микропечать на ткани, имитирующая парчу. Галстук – из бледно-желтого шелка, как и лента на шляпе. – У Суней есть стандарты.

– А что это вообще за вечеринка? – Алексия уходит, чтобы снять платье, сунуть в утилизатор и напечатать то, которое было следующим в ее списке понравившихся моделей.

– Суни устраивают вечеринки в честь затмения в Павильоне Вечного света. Лишь в такие моменты там наступает тьма, поэтому они считают, что событие достойно празднования. Затмения происходят каждый месяц, и кого-то постоянно приглашают во Дворец Вечного света. УЛА, торговые делегации, влиятельные в обществе лица, дебютанты и дебютантки, ученые. Туристы. Там будут все – значит, «Тайяну», несомненно, есть о чем объявить.

– Все? – Алексия влезает в новое платье.

– Главы всех пяти… четырех Драконов, – отвечает Лукас. – А также Орел Луны и его Железная Рука.

– Это связано с тем, что они включили Солнечное кольцо? – Правая туфелька, потом левая. В одевании есть своя магия, некий ритуал.

– Несомненно.

Алексия спускается на две ступеньки, выйдя из гардеробной. Длинный шлейф из крепа, рукав «овечья ножка», туго затянутая талия.

– На эти плечи можно посадить лунный корабль.

Лукас улыбается.

– Сдержанно, но сильно. Суни это оценят.


– Я ни разу не бывала во Дворце Вечного света, – говорит Алексия, пока автомотриса едет по Трансполярной магистрали на юг, через виадуки и выемки в покрытом мелкими кратерами Лакайле.

– Ты будешь впечатлена. Он построен, чтобы производить впечатление. Это очень сдержанное, тихое, строгое место, и там все постоянно боятся.

– Как он? – спрашивает Алексия.

– Я хотел развернуться и уйти.

– Лукас, я не об этом спросила.

Он глядит в окно, на серебристо-черную пустыню.

– Я увидел чудо, а потом – ужас. Затем я увидел нечто будто бы известное, но на самом деле я ничего о нем не знал. Я думал, его собирают заново, воспоминание за воспоминанием, но это не его память, а чужие воспоминания, его виртуальный облик, та часть памяти, которую он отдал машинам. Неужели мы все такие? Мы – то, что о нас помнят другие люди? Он все еще симпатичный, Ле.

– Ты мне показал его фотографию в тот раз, когда я вернулась в «Копа Пэлас».

– И я предложил тебе Луну. Он выглядит так же, Ле, но это не он. Станет ли он когда-нибудь таким же, или я всегда буду сомневаться, что они воссоздали моего Лукаса Корту Младшего?

– Когда я вернусь на Землю, уже не буду прежней, Лукас. Каждая часть той меня, которую едва не убили в люксе «Копы», останется здесь, на Луне, и Луну я заберу с собой – внутри себя. В каждом волосе, кости и клетке.

– Ты вернешься?

– Если вернусь, конечно. Если. Лукас… Еще один вопрос. Кто такой Жоржи Мауру?

Опять эта подозрительная улыбка. Алексия видит пятнадцатилетнего, десятилетнего, пятилетнего мальчика, который знает, что всегда должен быть умным, проницательным, скрытным.

– Шпионишь за мной?

– Наблюдаю. Ты задержался после приема.

– Жоржи Мауру – моя песня, мой рассудок, моя душа. Я говорю ему то, чего никогда не скажу тебе, Железная Рука. Я бы провел с ним остаток жизни, но он повел себя мудро и отказался от меня.

Салон автомотрисы заполняют звуки босановы: гитара шепчет, призывая песню.

– «Самба ди ума нота» [35],– говорит Лукас. – Группа Жоржи. – Он готовит два мартини, ужасно сухих и холодных. Алексия все еще не может заставить себя полюбить джин или босанову, но она потягивает алкоголь. За окном проносятся покрытые кратерами земли юга, и кое-что в довлеющем, жутком одиночестве Лукаса Корты становится понятнее.

В Царице Южной они пересаживаются на трамвай, идущий в Шеклтон. Алексия отмечает цвета автомотрис на частных платформах: красно-белые – ВТО, монохромные узоры – АКА, зеленые с серебром – «Маккензи Металз». Трамвай тихонько несет ее и Лукаса под огромным лавовым пузырем Царицы, под бассейном Эйткен и выходит наружу, переходя на путь, прорезанный сквозь внутренний вал кратера Шеклтон. Граница между глубокой тьмой и ослепительным светом резка, словно лезвие. Белое и черное. Лед и пламя. Суни никогда не касались глубоких залежей Шеклтона; первобытный лед лежит там с рождения Солнечной системы – лед, который подпитывал первые шаги Суней и Маккензи в этом мире. История Луны насчитывает всего восемьдесят лет, но она страстная, кровавая и великолепная.

Линзы Алексии поляризуются, когда она прищуривается, пробуя разглядеть Павильон Вечного света посреди солнечного сияния. У нее уходит некоторое время на то, чтобы осознать принцип Пика Вечного света. Луна практически не имеет осевого наклона, так что на полюсе нет ни смены сезонов, ни дней и ночей длиной в месяц. Достаточно высокая горная вершина в таком месте будет вечно на свету. Вода и постоянная солнечная энергия: люди, наделенные воображением и силой духа, могли построить из этих слагаемых мир. Гора Малаперт уступает искомой высоте Пика Вечного света на несколько сотен метров, но если построить башню на ее вершине… Алексия видит это сооружение – и стены ее мысленных крепостей рушатся. Она благоговеет. В черноту поднимается столб обжигающе яркого света, увенчанный сверкающим бриллиантом. Копье, бросающее вызов Вселенной. Земля и Солнце невидимы за дальним краем кратера: Алексия пытается представить себе, как темнота уничтожает острие копья, распространяется по древку.

Вагон трамвая въезжает в другой туннель и через несколько мгновений достигает стеклянной камеры. Шлюзы соединяются; эскольты Орла принимают парадное построение.

– Твоя бывшая жена здесь, – шепчет Алексия. Она поправляет шлейф и проверяет, как лежат подплечники. До нелепости замысловатый наряд.

Аманда Сунь приветствует Лукаса выверенными поцелуями. В подогнанном по фигуре костюме в стиле нью-лук она выглядит агрессивно.

– Мне показалось, Лукасинью выглядит хорошо, – говорит Аманда, сопровождая Лукаса через Великий зал «Тайяна», от чьих размеров душа уходит в пятки. Стук каблуков Алексии по полированному камню звучит как череда выстрелов. Она воображает, что оставляет позади искрящийся след.

– А я подумал, что он измучен, – возражает Лукас. – Изможден. Но это естественно. Я ведь знаю его лучше, чем ты.

На пол Великого зала падают лучи света – такие яркие, что кажется, будто они шипят.

– Сеньор Корта, – Сунь Чжиюань приветствует гостей. – Сеньора Корта. Очень рад вас видеть.

Алексия вспоминает свою последнюю встречу с Сунями. Они пришли, чтобы склонить голову пред новым Орлом и поглядеть, какой благосклонности или воспрещений от него следует ждать. Она попыталась стать поперек дороги леди Сунь, поскольку Вдовы из Шеклтона не оказалось в списке. Ошибка. Алексия была неопытна. Суни такое не прощают и не забывают. А вот и сама старая ведьма, которая всегда одевалась в стиле 1940-х. Мир подстроился под нее. Изнеженный парень рядом с ней, одетый в строгий костюм, – видимо, Дариус Сунь-Маккензи. Алексия проверяет память на остальной части Великого зала. Лусика Асамоа со свитой из животных и в сопровождении высших должностных лиц АКА – все в тех же красивых кенте, которые впечатлили ее под сенью Великого Древа Тве. Дункан Маккензи – темная звезда среди своих ярких прислужников. Ватага эксцентричных Воронцовых приветствует Алексию, словно потерянную сестру.

«Брайса нет», – беззвучно сообщает Алексия Лукасу, который остался в другой части зала.

«Его должны были пригласить, – отвечает он. – Дворец Вечного света весьма щепетилен».

Сунь Чжиюань поднимает руки, и гости умолкают.

– Мы будем поднимать вас группами, поскольку пространство в «фонаре» ограничено, – объявляет он. – Но не сомневайтесь, каждый сможет увидеть полное затмение.

– И ради этого мне пришлось втиснуться в платье? – спрашивает Алексия. Обойдя зал, она вернулась к Лукасу.

– Мы здесь не поэтому, – отвечает он.

– И хотя все здесь – занятые люди, мы будем рады, если вы останетесь на прием, который состоится после, – продолжает Чжиюань.

– Вот почему мы здесь, – договаривает Лукас, и Евгений Воронцов, растолкав гостей, принимается давить на него, выясняя, когда «тот самый вопрос» поставят на голосование в УЛА.

– Я пытаюсь решить, когда лучше это сделать – до или после того, как вы с Дунканом Маккензи объявите о совместном предприятии за пределами Луны, – объясняет Лукас, и, прежде чем Евгений успевает поворчать и побурчать, сотрудники «Тайяна», безупречные и андрогинные, разделяют толпу на группы согласно спискам и гонят подопечных к транспорту, курсирующему к горе Малаперт.

Алексия успевает один раз хорошо разглядеть Павильон Вечного света, прежде чем трамвай въезжает в туннель, ведущий к лифтовому залу. Сооружение гораздо больше, чем она думала: переплетение опор и балок точно огромная Эйфелева башня, оседлавшая вершину горы Малаперт, наполовину в темноте, наполовину в сияющем свете. Копье Господне.

Трамвай подъезжает к лифтовому залу. Молодые Суни направляют гостей улыбками и деликатными прикосновениями.

– Омахене Асамоа? – спрашивает эскорт Суней и показывает Лусике Асамоа кабину лифта, предназначенную для нее.

– Она берет с собой животных? – шепчет Алексия. Лусика Асамоа поднимает палец: енот сворачивается калачиком, попугай прячет голову под крыло, паук превращается в клубок проволоки и яда, а рой рассеивается.

– Следующая кабина – наши друзья Маккензи, прошу вас.

Дункан Маккензи ведет своих ярких молодых оззи [36] через шлюз во вторую кабину, только что прибывшую.

– Каждый Сунь приходит сюда ребенком, чтобы ощутить силу Солнца и понять источник их могущества, – объясняет Лукас Алексии.

– Дом Корта? – говорит улыбчивый бесполый сотрудник.

Герметичные двери лифта закрываются.

– Удивительное зрелище, – говорит Алексия, пока кабина лифта поднимается. Сквозь паутинное переплетение балок Железная Рука наблюдает, как вокруг проступают очертания кратера Шеклтон: его глубины окутаны тьмой, а край полыхает светом. Еще выше – и появляется надземная часть Царицы Южной: коммуникационные вышки и станции БАЛТРАНа, электростанции и доки, длинные опорные стены поверхностных шлюзов. Потом она видит покрытый кратерами ландшафт бассейна Эйткен.

Колоссальный взрыв. Кабина лифта сотрясается, будто в нее ударили кулаком. Алексия влетает в сотрудника «Тайяна», а потом оказывается в невесомости. Свет гаснет. Кабина камнем падает вниз. Включается аварийный тормоз – Алексия ударяется сперва о потолок, потом – об пол. Лукас падает на нее, тайянский юнец лежит в углу, словно клубок рук и ног. Она слышит, как скрежещет система аварийного торможения: металл по металлу. Удары, громкие словно выстрелы. Что-то трещит. На крышу обрушивается залп. Лифт содрогается. Алексия приподнимается на локте и видит, что стеклянный корпус лифта покрыт трещинами. Удивительно, что он до сих пор цел. За покрытым паутиной стеклом видно, как над предгорьями Малаперта прокатывается, удаляясь прочь, яркое облако из кувыркающихся искр.

«Что случилось?»

Сеть отключена. Лифт ползет вниз, в док. Медленно. Убийственно медленно. Если покрытое лабиринтом трещин стекло не выдержит, она станет одной из тех ярких блестящих штук, что вертятся над Шеклтоном.

– Верхушка башни, – говорит Лукас.

Алексия прижимается к массивной раме лифта и смотрит вверх, на переплетение изогнутых, кривых балок. Яркий бриллиант, «фонарь», – она его не видит. Почему?

– Его больше нет, – говорит Лукас, чье смуглое лицо сделалось серым. Он ищет трость. Что-нибудь, способное вернуть ему уверенность. Но уверенности нет, положиться не на что.

– Кто там был? – спрашивает Алексия.

– Дункан Маккензи, Лусика Асамоа… – бормочет молоденький Сунь.

Алексия ругается по-португальски. Лифт с грохотом въезжает в док. Цикл работы шлюза кажется бесконечным. Когда Алексия, Лукас и сопровождающий их Сунь, спотыкаясь, выбираются в вестибюль, кабина лифта разлетается на миллион сверкающих осколков, будто хрустальный кубок. Медики и боты спешат им помочь, дают кислород. Алексия пытается отмахнуться от маски и транквилизаторов, но машины настаивают. Она чувствует взгляд Лукаса – тот указывает глазами в сторону, поверх собственной кислородной маски. «Смотри». Лусика Асамоа сидит на перевернутом медицинском боте, из ее маски струится пар. Глаза распахнуты от шока, свита из животных беспокойно жмется к полу позади. Она смогла спуститься.

Прибывают охранники Драконов и потоком льются из трамвайных вагонов, перемешиваясь с уши Суней. Нельсон Медейрос и его эскольты окружают Лукаса, проверяют его снова на предмет травм. В вестибюле все орут. Потом каждый фамильяр издает резкий звук. Сеть снова заработала, и кто-то призывает их к молчанию. Сунь Чжиюань стоит с поднятой рукой.

– Пожалуйста. Прошу вашего внимания. Произошло серьезное нарушение целостности. «Фонарь»… уничтожен. Мы не знаем подробностей, но можем подтвердить, что есть пропавшие без вести.

Слышится бормотание, и Сунь Чжиюань снова поднимает руку. Никому не хочется опять услышать тот пронзительный сигнал через свой имплант.

– ВТО отправила лунный корабль из Царицы Южной, и мы посылаем на место отряды роверов. Местность… местность сложная. – Голос Чжиюаня дрожит, он заметно вспотел. Алексия никогда раньше не видела кого-то из Суней таким взволнованным. – Мы доставим вас и ваших спутников обратно во Дворец Вечного света. Если нужна медицинская помощь, без колебаний сообщите об этом нашим сотрудникам. Мы известим вас, когда появятся новые сведения. На данный момент это строение представляет опасность в плане структурной целостности, так что я попросил бы всех подчиниться нашим помощникам и вернуться во Дворец.

«У них есть все необходимые сведения, – говорит Лукас на частном канале. – Они просто пытаются решить, как ими распорядиться».

– Бомба? – спрашивает Алексия, когда двери трамвая закрываются и ее могут слышать только Лукас и эскольты.

– Не думаю, – говорит босс.

Нельсон Медейрос кивает.

– Ударная установка, – прибавляет он. – Это был не взрыв, а выстрел.

– У кого есть такое оружие? – спрашивает Алексия.

– Первым делом в голову приходит кое-кто с большой космической пушкой.

– Воронцовы?

Ей не верится.

Вагон выезжает из туннеля, и Алексия снова смотрит наверх. Павильон Вечного света разрушен: его верхняя треть отсутствует, «древко копья» – культя из зазубренных балок и искореженных ферм, отчетливо видимая в возрождающемся свете.

– Зачем им тебя убивать? – продолжает Алексия, когда трамвай возвращается в туннель. – Ты им нужен для сделки с Лунным портом.

Лукас и Нельсон Медейрос переглядываются.

– Дело не в Лукасе, – говорит последний.

– Тогда в ком? В Дункане Маккензи?

Кивок.

– Но кто мог… ох, твою мать.

– Точно, твою мать, – говорит Лукас, и трамвай подъезжает к платформе. Великий зал гудит от голосов множества людей и их отчаянной суеты. С десяток отрядов службы безопасности, сотрудники Суней; репортеры и обозреватели, пытающиеся заглянуть под гладкую шкуру корпоративного отдела связи «Тайяна»; голодные адвокаты, почуявшие прибыльные дела, – все носятся туда-сюда и орут. Драконы и их управленцы. Сеть стонет от медленного, но интенсивного трафика. Звон на общем канале вынуждает всех зажать ладонями уши. Сунь Чжиюань будет говорить. Его окружает толпа.

– Почтенные гости, – говорит он. – У меня есть новая информация. Мы можем подтвердить, что «фонарь» Павильона Вечного света уничтожен вследствие целенаправленной атаки. Мы еще изучаем улики, но нам известно, что удар нанесли в 16:05 с помощью снаряда, который летел по баллистической траектории. По меньшей мере семь человек погибли; Дункан Маккензи среди них. Наши поисково-спасательные службы обнаружили несколько тел в поле обломков. У нас нет надежды на выживших. Соболезнуем «Маккензи Металз» в связи с потерей генерального директора и поколения блестящих молодых талантов. Трамваи прибудут, чтобы отвезти вас обратно в Царицу Южную. Дворец Вечного света теперь представляет зону крупного происшествия, и я прошу вас покинуть его как можно быстрее. Это трагическое время для нас и «Маккензи Металз». Благодарю.

Аманда Сунь появляется рядом, направляющей рукой касается поясницы бывшего мужа.

– Я боялась, Лукас. – Она ведет его к шлюзам. Уши в строгих костюмах ждут на почтительном расстоянии. – Я так обрадовалась, когда узнала, что с тобой все в порядке. Выглядишь, конечно, не очень. Жаль, я не могу предложить тебе какое-нибудь место, чтобы очистить одежду от пыли. И, Алексия, твое прекрасное платье…

Ненавистное платье порвано там, где Алексия запуталась ногами в подоле, нелепый узкий пояс между талией и юбкой лопнул по шву, ткань цвета слоновой кости испачкана черной пылью, которая пробивается из вакуума во все части обитаемой Луны. И ее волосы разлохматились.

– У нас есть удобства в автомотрисе, – говорит Лукас.

Алексия старается держаться от них подальше. Она заметила, как отряд охранников поспешно провел леди Сунь и ее протеже через толпу в противоположном направлении. Они быстры, решительны и не терпят препятствий. Как и персонал «Тайяна», который вежливо, но твердо вынуждает ее приблизиться к шлюзу. Охрана Суней расчищает пространство для Нельсона Медейроса, чтобы тот мог погрузить Орла и его Железную Руку в автомотрису.

– Напомни-ка мне еще раз, – говорит Лукас, когда они уже едут вокруг кратера Шеклтон. Черное небо заполнено движущимися огнями – это садятся лунные корабли. Лукас их считает. Над Дворцом Вечного света собрался весь флот Воронцовых. – Кого не было на празднестве?

Глава шестнадцатая

Каждый день в комнате Марины появляется новая рукоять. Они начинаются в ванной комнате, туалете, душевой, потом распространяются к кровати, чулану, выключателям и розеткам – прорастают точно грибы сплошной линией до самой двери.

– Избавьтесь от них! – кричит она в ярости и по тому, как вздрагивают Оушен и Кесси, понимает, чьих это рук дело. – Я не гребаный гиббон в зоопарке! Я пытаюсь научиться ходить на костылях. И все тут.

Она сердится не из-за их неуместной заботы, а потому, что рукоятки слишком сильно напоминают квартирку в Байрру-Алту: три комнаты, высеченные в скале и герметизированные задешево. Они напоминают о «канатной дороге» из петель и тросов, натянутой под потолком ради Ариэль; о том, как та поднималась со своего места и на руках перемещалась из комнаты в комнату. Об Ариэль, одетой и накрашенной выше талии, где ее могли увидеть клиенты через камеру, и в заемных леггинсах или затасканных штанах – где не могли. О том, как они вдвоем оказались в ловушке, две изгнанницы под крышей мира, где только и оставалось, что ныть, ссориться и нуждаться друг в друге. Восемнадцать месяцев существования на гроши. Только глупый оптимист или человек, охваченный безнадежной ностальгией, назвал бы то время счастливым. Но цвета блистали, вкусы ощущались в полную меру, а запахи благоухали – ничего такого в этом доме она не испытывает. Здесь сыро, холодно, тускло, сумеречно. Все кажется приглушенным.

За ночь, как в сказке, рукоятки исчезают.

У костылей сучий норов. Вес, сила, чувство равновесия – все может обмануть Марину. Ноги у нее слишком слабые, а верхняя часть тела – чересчур сильная. Она слишком лунница. Ковыляет через холл, комнату и крыльцо, как вспотевшая и матерящаяся белка в колесе.

На третий день она мажется солнцезащитным кремом, надевает шляпу и очки и устраивает себе приключение: отправляется через двор к качелям. Добирается до верхней ступени крыльца, неуверенно переставляет костыли, теряет равновесие и падает.

Доктор Накамура сканирует ее в шезлонге на крыльце, пока Кесси варит кофе.

– Кости целы, – говорит она. – Используй ходунки.

– Это для стариков, – возражает Марина. – Я не старуха.

– У тебя кости как у девяностолетней.

– Зато сердце и либидо – как у девятнадцатилетней.

Оушен хихикает и убегает, смущенная речами тети.

– Присядь, пожалуйста, – говорит доктор Накамура, когда Кесси подает кофе.

– По тону сразу видно – доктор хочет серьезно поговорить, – шутит Кесси, но закрывает обе двери, ведущие на веранду, и садится.

– Уивир что-нибудь рассказывала? – спрашивает Накамура.

Кесси наливает кофе. Каждая чашка – по-прежнему электрический заряд счастья для Марины. Она вдыхает аромат. Какая жалость, что на вкус напиток совсем другой.

– О чем? – спрашивает Кесси.

– О школе. – Дочь доктора Накамуры, Роми, и Уивир учатся в одном классе.

– Нет. Ничего.

– Роми говорит, очень много других детей достают Уивир. Обзываются, нападают группами, избегают ее.

Марина берет Кесси за руку.

– Это касается и тебя, Марина, – говорит доктор Накамура. – Они твердят ей: дескать, твоя тетя Марина – ведьма, шпионка. Террористка с Луны. Она взорвет торговый центр, подсыплет яд в воду, направит метеор на школу, чтобы он ее уничтожил. Они говорят Роми, чтобы та не дружила с Уивир, потому что Уивир шпионит для тебя.

– Уивир перестала приводить Роми к нам, – говорит Кесси. – И не рассказывает мне, чем занимается в школе. Она не говорила мне про слухи.

– Дрянные девчонки… – говорит Марина.

– Дело не только в этом, – продолжает доктор Накамура. – Мои клиенты, из самых старых – Фюрстенберги, – спросили, продолжаю ли я работать с Кальцаге. Я сказала – ну, конечно, миссис Кальцаге важная пациентка. Они сказали: о нет, речь не о ней – речь о другой, которая побывала на Луне.

– А они тут при чем? – спрашивает Марина.

– В чем бы ни была загвоздка, они перешли в клинику «Оушенсайд». Все три поколения клиентов.

– Даже не знаю, что сказать.

Никто не заметил, как Оушен вернулась, тихо открыла дверь и прижалась к косяку – наполовину внутри, наполовину снаружи дома.

– А мои ленты в соцсетях? – говорит она. – Последние две недели просто нашествие хейтеров. Люди, которых я даже не знаю, какие-то горожане. Всем есть дело до того, что моя тетя вернулась с Луны, все хотят что-то по этому поводу сказать.

– И что они говорят, Оушен? – спрашивает Марина.

– В лучшем случае – что тебя надо отправить в тюрьму. Потом начинается ерунда про шпионку и террористку… Я блокирую их сразу, как только появляются, но подумываю, не закрыть ли мне профили.

– Прости, – говорит Марина.

«Они вешают чучела Дункана Маккензи на Харбор-бридж в Сиднее и сжигают их», – сказал Скайлер. Она чувствует себя маленькой и ужасно одинокой женщиной на враждебной планете. В лесах и горах, в эфире и сети – повсюду глаза.

* * *

Оушен просыпается. Ее разум чист, все чувства напряжены, она настороже, но не может понять, что ее разбудило. Потом вспоминает, как по стене спальни прошелся луч света.

– Время?

Домашняя сеть отвечает: «Два тридцать восемь». Оушен слышит хруст гравия под колесами и завывание двигателя. Она бросается к окну, пригибаясь, и успевает заметить габаритные огни, исчезающие за углом, среди деревьев.

– Что это было? – шепотом спрашивает она.

«Не смог рассмотреть номерной знак, – отвечает дом. – Машина оборудована инфракрасным устройством для ослепления камер».

Скрип двери в спальню матери, полоска света под ее собственной дверью. Оушен натягивает самую большую толстовку и выскальзывает в коридор.

– Ты слышала?

– Ступай в комнату, Оушен.

Она идет за мамой через темный дом к входной двери.

– Ступай к себе, Оушен.

Они ждут за входной дверью, как за баррикадой, собирают всю отвагу.

Кесси включает наружное освещение и открывает дверь. Запах краски чувствуется через весь двор.

– Не выходи, Оушен.

Но девочка идет за ней.

– Оставайся там, Оушен!

Оушен идет за мамой навстречу тому, что оставили непрошеные гости: на стене сарая нарисован белый полумесяц, рассеченный косой линией. Краска такая свежая, что еще капает.

На крыльце появляется Марина, опираясь на костыли.

Рассеченный полумесяц.

Долой Луну.


– Ну хоть собак возьми с собой, – просит Кесси.

– Со мной все будет хорошо, – заверяет Марина.

– Не понимаю, почему ты не можешь довольствоваться двумя кругами по двору, – бормочет Кесси.

– За его пределами есть целая планета, по которой я могу ходить, – парирует Марина. – Ты даже не представляешь себе, как это освобождает. Я хочу пройтись по тропе.

– Возьми собак.

Древний Ханаан хмурит морщинистый лоб, перекатывается и встает; новый пес, Тенджо, который еще не подружился с Ханааном, подбегает, чтобы поглядеть, в чем дело. Прогулка! Все рады.

Оушен и Уивир за выходные перекрасили сарай в белый цвет, но все по-прежнему видят контур рассеченной Луны, белый на белом. Не важно, сколько выходных они потратят на это дело, – оскорбительный рисунок останется там навсегда.

Собаки следуют за Мариной вниз по ступенькам, во двор. Она теперь освоила этот трюк, осознала меру и тяжесть гравитации. Маршрут, который она запланировала, ведет по тропе, через ворота перед загоном для скота, вдоль той части дороги, что огибает нижний край леса, потом налево, вдоль южной части речной тропы с ее изгибом, – и обратно к дому. Два с половиной километра. Это пугает как марафон. Под сенью леса может встретиться припозднившийся лось. Это приз и мотивация. Марина жаждет оказаться среди диких животных, чтобы ничего не было между ней и этими существами, необузданными и свободными.

В штанах для йоги, укороченном топе и стольких браслетах дружбы, сколько удалось одолжить у Оушен, Марина отправляется навстречу приключению.

– Ой-ой, – говорит Оушен. – Крем от загара. – Она щедро мажет голый живот и спину Марины кремом с SPF 50.– У тебя отличный рельеф мышц, Май. Откуда?

– Это все Долгий Бег, – говорит Марина. – И с каких это пор ты зовешь меня Май?

– С тех пор, как это сделала мама. Хочешь, я пойду с тобой?

– Не хочу, – отвечает Марина и отправляется в путь. Костыли оставляют позади две линии дыр в пыли. Ханаан и Тенджо трусят за ней по пятам. Это не Долгий Бег, который уже не повторится, но это может быть ритуал другого рода, придуманный ею способ общения с собственным телом и пространством.

Все, что в земной гравитации в десять раз сложнее, усугубляется вдвойне, если добавить костыли. Склон, ведущий к бетонному мосту, – спуск с крутого горного перевала. Выбоины – кратеры размером с Аристарх. Гравий и камни на проселочной дороге превращают каждый шаг в пытку, и еще она забыла прихватить воду.

– Тенджо, Тенджо, ты у нас умница, пойди и принеси Марине водички, – пыхтит она, ковыляя по дороге. Боги, как далеко до ворот.

Боги… Так говорила Ариэль.

Пятьдесят шагов – и отдых. Еще пятьдесят шагов – и снова отдых. Она режет путь на кусочки. Ноги болят. Как сильно болят ноги. Сколько она прошла? На Луне можно было одним морганием призвать фамильяра. А здесь она видит иконку на очках, и надо моргать, моргать, моргать и снова моргать, чтобы добраться до фитнес-приложения. Полкилометра.

Боги.

Псы вскидывают головы. Через несколько секунд Марина слышит звук двигателя, который их встревожил. Из-за деревьев появляется машина. Она сперва видит пыль от колес, потом автомобиль поворачивает под прямым углом и выезжает из зарослей на открытое место. Марина делает шаг назад. Автомобиль быстро приближается. Видит ли ее водитель? Можно помахать костылем. Нет, она упадет. Он не замедляется. Он должен ее видеть. Приближается. Едет на нее. Пыль, скорость, шум. Прямо на нее. Марина бросается в канаву. Когда машина с ревом проносится мимо, осыпая ее камнями и песком, она слышит мужские голоса:

– Вали обратно на Луну!!!

Запыхавшаяся, с болью в каждой косточке и суставе, Марина пытается встать на ноги. Не может. У нее нет сил. Она стоит на четвереньках в сухой канаве, еле дыша, пытаясь сквозь звуки собственного дыхания расслышать, не приближается ли машина. Поехала дальше или развернулась? Слушай. Ох, слушай.

Хруст шин по гравию, визг тормозов и звук колес, которые резко остановились.

Марина не может посмотреть.

– Марина?

Над ней склонилась Уивир, сидящая на велосипеде.

– Позови на помощь! – плачет Марина. – Помоги мне!


– Привет, мам.

Марина въезжает в кресле в темную комнату. В темноте светятся огоньки. Она и не заметила, что потолок покрыт светящимися наклейками в виде звезд.

– Спишь?

С кровати доносится ворчание.

– Сплю.

Старая семейная шутка; может, самая старая из всех. Марина слышит, как поднимается изголовье кровати. Загорается мягкий свет.

– Что с тобой случилось?

– Со мной случился пикап с ручным управлением. – Марина подкатывает к месту рядом с кроватью матери. Медицинская техника урчит и мигает, гудят насосы. Ароматы эфирных масел, трав и благовоний ночью кажутся сильнее. – Все в порядке. Доктор Накамура говорит, что я, наверное, сделана из тика или чего-то в этом роде. – Она хлопает ладонями по ручкам инвалидного кресла. – Встану из этой штуки через день-два.

– Я слышала, – говорит ее мать. Она кладет тонкую, как палочка, руку на одеяло. Марина ее берет.

– Они же наши гребаные соседи…

Мать стонет и щелкает языком.

– Не сквернословь.

– Прости. Они хотели столкнуть меня с дороги. И столкнули. На костылях.

– Белый сарай – красиво.

– Мама, я должна тебе кое-что сказать.

Марина сжимает горячую сухую ладонь матери.

– Лучше уже не будет. Не знаю, следишь ли ты за новостями, но там, на Луне, случилась небольшая встряска. Суни включили свою солнечную энергетическую сеть… Я хочу сказать: когда наверху происходит встряска, здесь что-то ломается. Мне кажется, из-за меня всем в этом доме угрожает опасность.

Рот ее матери приоткрывается в безмолвном изумленном «ох».

– И там… кое-что осталось. У меня не получилось уйти красиво. Я разбила сердце. Поступила плохо. Мне надо все исправить.

– Но если ты вернешься…

– Я больше никогда не смогу попасть домой. Вот так. Мама, я люблю тебя, и Кесси, Оушен, Уивир – они просто дары Господни. Но это не мой дом. Здесь для меня нет места.

Мама, мне надо вернуться на Луну.

Глава семнадцатая

Все дело в галстуке. С костюмом проблем нет: на два оттенка темнее, на два шва элегантнее, чем фирменный серый наряд старика. Достаточно похож, чтобы выглядеть респектабельно, но не настолько, чтобы казалось, будто он насмехается. С рубашкой все просто: чисто-белая, смягченная косым узором. Галстук. М-да. Дариус колеблется. Он хочет бледно-желтый, но тому не хватает силы, веса. А другие скучны, перегружены узорами или настолько чужды ему, что надевать их больно. Пусть будет бледно-желтый, но как придать ему авторитет? Булавка для галстука послужит политическим инструментом. Его фамильяр Аделаида представляет целый ряд вариаций на тему Австралии. Летающий кенгуру: нет. Животные вызывают у Дариуса содрогание. Рыжий пес: тоже нет, но по другой причине – он был эмблемой Роберта Маккензи. Дариус хочет быть наследником, а не узурпатором. Пять драгоценных камней жмутся друг к другу, сверкая, – что-то вроде созвездия? Он не узнаёт узор.

«Южный Крест», – объясняет Аделаида. Действительно, созвездие Crux, видимое только из Южного полушария как Земли, так и Луны.

– Покажи, – говорит Дариус.

Он будто взмывает над Дворцом Вечного света, прочь от маяков и прожекторов поверхностных бригад, занятых уже не спасением, а расследованием произошедшего; высоко над обломками Павильона Вечного света, к звездам. Дариус всматривается, разыскивая Крест. Вот он. Четыре яркие звезды на фоне сияния галактики, и еще одна – чуть тусклее.

– Не очень впечатляет.

«Он занимает видное место на государственном флаге Австралии».

– Напечатай, – командует Дариус. – Настоящие бриллианты?

«Могу не найти их вовремя», – предупреждает Аделаида.

Он завязывает бледно-желтый галстук и выпрямляется. Проверяет зубы, макияж глаз. Проводит расческой по волосам. В конце концов втыкает булавку с Южным Крестом в галстук на три сантиметра ниже двойного виндзорского узла.

– Ладно, Аделаида. Скажи им, что я готов.


Это седьмой колокол.

Школа Семи Колоколов учит, что ее уроки предназначены не только для клинка.

Если слишком концентрироваться на дыхании – разучишься дышать. Чрезмерная привязанность – ловушка. Разыщи свой вес, свою массу и пойми, в чем разница. Помни, что мы рождаемся с неразвитыми чувствами, а жизнь – это путешествие от неразборчивого восприятия к прозорливости. Чрезмерная сосредоточенность – ошибка.

Аделаида показывает ему камеры. Когда точка в правом нижнем углу поля зрения станет красной, он

выйдет в эфир. Вот Мариану Гэбриел Демария. Но на самом деле тем, что он видит, повелевает леди Сунь. Он не дрогнет, не станет колебаться.

– Дункан Маккензи мертв, – сказала Вдова из Шеклтона, поспешно уводя воспитанника прочь от суеты в Великом зале. Поначалу он не понял, о чем она говорит. – Послушай, что я тебе скажу, мальчик. Дункан Маккензи мертв. «Маккензи Металз» обезглавлена. Брайс попытается взять все под свой контроль. Вот почему он это сделал.

– Брайс разрушил Павильон Вечного света?

Они ехали в моту, мчались по туннелям, которые приказом на высшем корпоративном уровне очистили от транспорта.

– Мы узнали, что это выстрел из БАЛТРАНа, еще до того, как обломки упали на землю. Брайс хотел, чтобы все выглядело так, будто удар нанесли Воронцовы, но он не настолько умен, как ему кажется, – ведь этот трюк уже использовали один раз с семьей Корта.

– Способ, которым ты победил в одной битве, убьет тебя в следующей, – сказал Дариус.

– Мы должны действовать быстро. Надо сделать так, чтобы ты исполнил свое предназначение.

Леди Сунь кивает Дариусу.

Обратный отсчет.

Точка становится красной. Луна наблюдает за ним.

– Я Дариус Маккензи, последний сын Роберта Маккензи и его истинный наследник. Я претендую на должность исполнительного директора компании «Маккензи Металз».

Леди Сунь улыбается.


Автомотриса «Маккензи Гелиум» замедляет ход, плавно перемещается на запасной путь и останавливается. На обочине путей – ангар техобслуживания ВТО, заваленный толстым слоем реголита, небольшая солнечная решетка, вышка связи и обычная для Луны свалка ненужной техники. В западной части горизонта изгибается Море Островов, в восточной вздымаются северные отроги Апеннин. Больше ничего.

– Совершенно очевидно, – говорит Брайс Маккензи, – что это не Хэдли.

– Ситуация в Хэдли быстро меняется, – говорит Финн Уорн. Брайс ерзает на сиденье. Он не может сидеть спокойно дольше нескольких минут.

– В смысле?

– Нас бы там не приняли.

– Я и не жду, что меня примут с распростертыми объятиями. Я жду, что меня будут уважать.

– Хэдли настроен враждебно. Я не могу подвергать вас напрасной опасности.

– У Хэдли не будет шанса увидеть во мне труса, – брызгая слюной, отвечает Брайс. – Со мной двадцать надежных джакару.

– Дункан выставил на поле против землян двести вооруженных джакару. Никто из них не отдал свое оружие.

Брайс раздраженно откидывается на спинку сиденья, замечает движение на линзе. С трудом наклоняется к иллюминатору автомотрисы и стучит пальцем по стеклу.

– Это еще что?

– Роверы из бригад, которые занимаются добычей гелия в Уоллесе и Море Паров. Мы пересядем в машины и встретимся с отрядами из Моря Дождей и Моря Ясности. Двести двадцать джакару. Закончим все на поверхности, в зеркальном поле.

– Осада? – спрашивает Брайс.

– Осада Хэдли, – отвечает Финн Уорн.

Брайс улыбается. На восточном горизонте поднимаются облака пыли, возвещая о прибытии «Маккензи Гелиум».

– Босс, – Бейли Дэйн, сержант отряда безопасности автомотрисы, зовет из задней кабины. – Новости Гапшапа. Вам надо это увидеть.

Брайс Маккензи презирает сетевые сплетни и болтовню в чатах, но они реагируют быстрее, чем любые другие лунные СМИ. Фейковые новости распространяются быстро. И вот перед ним Дариус Маккензи – волосы начесаны, бледно-желтый галстук заколот булавкой именно там, где надо, – заявляет о правах на «Маккензи Металз». Попугай сраный.

– Тащи меня в этот гребаный ровер! – орет Брайс Маккензи.


Тэди сдвигает в сторону панель, и ее глаза распахиваются.

– Да тут есть бар.

– Конечно, есть. – Денни Маккензи откидывается на спинку кресла и кладет ноги на скамеечку. – Приготовь нам что-нибудь, ладно?

– Чего ты хочешь?

Денни снова поворачивается к изгибу смотрового стекла и северной оконечности Апеннин. Автомотриса чартерная, не эксклюзивный ливрейный транспорт для Драконов, но все равно удобная, быстрая и хорошо оснащена.

– Кислота. Лимона – побольше, чтобы сморщиться. Чтоб слегка проняло. Сладость. Сироп. Ванильный сироп. Его меньше, чем кислоты. Жизнь, она не сахар. Для крепости – джин. Ледяной, конечно. На четыре пальца. Нет, на три. Золотая стружка. Чуток. Перемешать, налить, употребить.

Тэди открывает, печатает, готовит и наливает четыре бокала – для Денни, себя, Джи-Суна и Агнеты, которые прибыли с Денни Маккензи из Байрру-Алту. «Остальные последуют позже. Валет Клинков у вас в долгу. Поняли?» Долг Маккензи. В последнюю очередь в каждый бокал она насыпает щепотку золотой пыли. Та медленно оседает в холодной жидкости. Денни делает глоток и расслабленно откидывается на спинку кресла.

– Зашибись, великолепно. Давно не виделись, любовь моя. Я должен придумать тебе имя. «Экспресс Саншайн». Нет. Хрень нелепая. – Он салютует бокалом, обращаясь к вакууму. – «Возвращение героя»!

Лунотрясения бывают четырех типов: глубокие, ударные, термальные и неглубокие. Последние – самые разрушительные, и волна от них распространяется быстрее всего. Через несколько секунд после того, как из Дворца Вечного света прилетели новости, Меридиан сотрясся от проспектов до Байрру-Алту от толчков, вызванных убийством Дункана Маккензи. Люди в Высоком Городе ощутили их и собрались на своих лестницах и мостках.

«Но ведь он сделал тебя изгоем».

– Мой отец умер! – рычал Денни Маккензи.

«Он тебе сказал, что ты ему не сын».

– Я ему подчинялся. Так заведено у Маккензи. Я был непоколебим.

«Он лишил тебя наследства».

Денни поднял руку, которую искалечил в знак покорности обычаям семьи.

– Кровь говорит другое.

«А что она говорит, Валет Клинков?»

– Что я должен пойти и взять принадлежащее мне.

«У тебя ни союзников, ни помощников, ни гроша».

– Я доберусь туда, даже если мне придется идти пешком! – крикнул Денни Маккензи. – Союзники? Кто из вас со мной?

Тэди, Джи-Сун и Агнета спрыгнули со своих насестов и жердочек, встали рядом. По Байрру-Алту до самых лестниц, ведущих вниз, прокатились воодушевляющие крики, но потом один голос спросил: «А кто теперь будет нас защищать?»

На 85-м уровне фамильяр Денни вернулся к жизни. Воздух, вода, данные. Деньги. И послание: «Главный вокзал Меридиана. От верного джакару».

– Это ловушка, – сказала Агнета.

– Возможно. А может, и нет. Но я уже наносил поражение Брайсу и забрал лучшее, что у него было, его Первый Клинок. Пока едем на лифте. Разве что вы хотите заиметь мышцы бедер, похожие на то гребаное дерево из Тве.

– У тебя ведь есть нож, – прошептал Джи-Сун, когда они спустились на проспект, по которому носились моту и велосипеды.

– Два ножа, – уточнил Денни Маккензи. Когда эскалаторы опустили их в пасть Главного вокзала Меридиана, пришло еще одно сообщение: «Платформа для частных автомотрис. Ты не вернешься домой, как нищий, выклянчивающий кислород. От джакару, который помнит».

Рука администратора потянулась к кнопке вызова охраны, но заграждение открылось, и Денни провел своих товарищей туда, где на полу лежали толстые ковры, а свет реагировал на настроение.

– Добро пожаловать, мистер Маккензи. Ваша автомотриса стоит у пятого перрона, отправление через тридцать минут. Пожалуйста, наслаждайтесь нашими всеобъемлющими удобствами.

– В душ, друзья! – воскликнул Денни.

– У нас ведь есть душевые, – проворчала Тэди.

– Но здесь вода горячая.

«Десять минут до Хэдли, мистер Маккензи», – говорит автомотриса.

– Идите сюда и посмотрите, – Денни подзывает своих товарищей. – Это одна из главных достопримечательностей Луны.

Автомотриса едет по разрушенным землям в южной части Болота Гниения: борозды разглажены, кратеры срыты до складок на лунной шкуре, реголит переработан не один раз, просеян и перебран до последнего ценного атома.

– Вон там, видите? – Денни указывает на ослепительно яркую звезду, которая медленно восходит над близким лунным горизонтом. – Хэдли. В любой момент мы войдем в зеркальную решетку. Смотрите! – Он встает, раскинув руки, будто на сцене. Звезды вспыхивают по обе стороны от рельсов; автомотриса едет по путям из блестящей расплавленной стали через массив из пяти тысяч зеркал, и все они фокусируют свет на вершине темной пирамиды Хэдли. – Гребаный «Тайян» думает, что управляет Солнцем. Мы это сделали первыми, и мы это делаем лучше.

– Ден.

– Что, Тэд?

– Там есть другие огни.

Он бросается вперед. Над неподвижными солнцами зеркальной решетки падают огни поменьше размером: созвездия красного и зеленого. Искры синего. Яркое белое пламя: секунда, две – и снова синие росчерки. Огни маневровых двигателей.

– Лунные корабли, – шепчет Денни. – Тормозят на спуске.

– Сколько их?

– Они тут все. Повсюду над гребаным Болотом.

– ВТО? Твоя мать – Воронцова, – говорит Джи-Сун. И кончик лезвия нависает над его роговицей.

– Моя мать – Маккензи. Скажи ее имя.

– Аполлинария Воронцова-Мак… – Испуганный визг.

– Как ее зовут?

– Аполлинария Маккензи.

– Спасибо. – Клинок возвращается в ножны. – И если ты снова выскажешься о моей матери неуважительно, я тебе хребет из спины вырежу.

– Денни, ты должен это увидеть. – Тэди пересылает главную новость с ИИ автомотрисы на фамильяр Денни.

– Дариус, маленький ушлепок… – выдыхает тот. – Это Суни.

* * *

Сперва они это чувствуют, а потом – слышат: биение, проникающее сквозь рельсы в корпус автомотрисы. Дрожь. Та-дам. Та-дам. Денни выходит в шлюз, и там слышно, что у звука есть ритм. Двери закрываются, давление выравнивается. Наружная дверь открывается, и услышанное становится увиденным. Платформу, пандусы, лестницы, надземные и подземные переходы, туннели усеивают джакару. Джакару в пов-скафах, деловых костюмах, платьях и спортивной одежде; в ночных рубашках, нарядах от кутюр и низменном стиле гранж; в килтах и ботинках и в коже, выращенной искусственно; заурядные толстовки и леггинсы, шорты и футболки без рукавов, квинтэссенция рабочего стиля Маккензи с ранних дней непрочных лунных обиталищ, вероломных роверов и ненадежных скафандров для работы на поверхности. Все отбивают один и тот же ритм по каменной шкуре Хэдли. Та-дам. Та-дам.

Денни выходит на платформу. Тесная толпа освобождает для него место. Ритм замирает, обрывается на пике. Он обозревает собравшихся.

– Ну что, друзья, скучали по мне?

Каменные коридоры и шахты Хэдли принимают крик и, подобно трубам огромного духового инструмента, превращают его в ревущий гром. Его хлопают по спине, шутливо тыкают кулаками, лохматят волосы, пытаются потрогать; ему орут что-то одобрительное, свистят и желают удачи: «ты славный боган, дружище, славный боган!» и «молодчина!». Или просто вопят что-то бессвязное. Приятели Денни из Меридиана, отстав от вернувшегося домой золотого мальчика, растворяются в шуме голосов. С ходьбы он переходит на бег, и ритм возвращается. Та-дам! Та-дам! Денни Маккензи бежит, широко улыбаясь, между двумя бесконечными рядами ликующих, хлопающих людей. И вот он врывается в центральный атриум Хэдли, пирамиду внутри пирамиды. Там повсюду сплошные лица, которые читают его намерения; толпа расступается. Эскалатор для него недостаточно быстр – он одолевает по пять ступенек зараз и запрыгивает на балюстраду первого этажа.

Хэдли умолкает. Лица обращаются вверх и глядят с более высоких уровней. Денни обозревает их всех.

– Мой отец умер, – кричит он. – Брайс Маккензи хочет забрать «Маккензи Металз». Что мы ему скажем?

– На хрен! – кричит тысяча джакару.

– Дариус Сунь скидывает боевых ботов и уши по всей зеркальной решетке. А ему что мы скажем?

– И его на хрен! – ревет Хэдли.

Денни Маккензи поднимает искалеченную руку, призывая к тишине.

– Как называется это место?

Город грохочет в ответ, называя свое имя. Денни качает головой. Ответ звучит снова, с удвоенной силой.

– Хэдли был моим братом. Первым Клинком «Маккензи Металз». Он должен был стоять здесь. Он умер в Суде Клавия. Он сражался за семью. После него Первым Клинком стал я. Я сражался за семью. Боролся за то, что она защищает. За честь и гордость, друзья. Честь и гордость. Я делал вещи, которые, по мнению некоторых, шли против компании. Да, но они никогда не шли против имени. Против того, что значит быть Маккензи. Вы это тоже знаете. Вы приветствовали меня как героя. Давайте я вам расскажу, кто я такой. Меня зовут Денни Маккензи, я последний и младший сын Дункана Маккензи, его единственный истинный наследник. Я заявляю права на «Маккензи Металз», на этот город и вашу преданность. Вы со мной?

Ответ заглушает вечный грохот плавильных печей, звонким эхом отражается от стальных балок атриума.

– Вы со мной? – повторяет Денни, и Хэдли снова отвечает громче. – Но, друзья, друзья мои… Наши враги там, снаружи. Они сильны, жестоки, превосходят нас числом и заберут все, что нам дорого. Что мы будем делать?

– Пошлем их на хрен!

Денни выдаивает момент досуха: прикладывает ладонь ребром к уху и беззвучно шепчет, обращаясь к толпе: «Что-что?»

– Пошлем их на хрен!!!

Балансируя на балюстраде, Денни Маккензи упивается всеобщим восхищением, широко раскинув руки, упрашивая. «Ну же, продолжайте». Его внимание привлекает фигура, двигающаяся сквозь толпу на балконе. Аполлинария, его мать, в белом – в трауре. Он спрыгивает с перил.

– Мама!

Распахнутые руки, крепкие объятия. Аполлинария улыбается и шепчет сыну на ухо:

– Добро пожаловать домой, Деннис.

– Спасибо за автомотрису, мама, – шепчет он в ответ.

Аполлинария напрягается:

– Что? Но я не… Как хорошо, что ты вернулся.

– Будем действовать, как положено Маккензи, или как?

Через ее плечо он видит еще одну женщину в белом, выходящую из толпы: это Анастасия, кеджи-око Дункана. Другие женщины в белом появляются вслед за ней: его сестра Катарина, ее внучка Кимми Ли, Микайла и Нгок, Сельма и Принчеса. Кузины и дальние родственницы.

– Веди их правильно, Деннис, – говорит Аполлинария. – Но сначала мы тебе объясним, что отныне представляет собой путь Маккензи.


Орел Луны вручает бокал мартини своей Железной Руке.

– Мне не положено… – говорит Алексия. Лукас открывает окна в сад на террасе, выходит туда.

– …И ты не любишь джин. Но это не джин, и я хочу, чтобы ты попробовала.

Алексия следует за ним по теплым камням тропинки, через изящно изуродованные бергамотовые деревья к маленькому куполообразному павильону, примостившемуся на краю. Интимное и головокружительное местечко рассчитано на двоих. Алексия делает глоток – и дымно-соленый привкус кашасы застает ее врасплох.

– Ну что?

– Неплохо. Для Луны.

– Попытка не пытка. С каждым разом мои неудачи все терпимее. Жоржи тоже не был впечатлен. Я-то думал, мне удалось улучшить рецепт.

На хаб спускается вечер: тени не удлиняются, но мир приобретает багровые оттенки. В квадре Антареса – рассвет, пурпур переходит в синеву. В Орионе – самый полдень. Зрелище красивое и – для Алексии – совершенно чужеродное.

– Оказывается, я успел обзавестись кое-какими ужасными привычками. Эту я называю «все в сад». Встречи завершились, с чтением покончено, инструкции розданы – и я с бокалом бреду по саду сквозь бергамотовую рощу. Единственные, кто меня видит, – мои эскольты и шпионы.

– Ну, еще весь хаб.

– О, для хаба я чересчур скучный. В отличие от моего предшественника и его супруга.

– Брайс отказывается отступать, – говорит Алексия. Она ставит бокал с кашасой на маленький каменный столик. Выпивка – полное дерьмо. – Дариус его на куски порвет.

– Если повезет. – Лукас позволяет себе натянутую кривую улыбку. – Денни Маккензи – совсем другое дело.

– Как вышло, что Денни Маккензи оказался в Хэдли с половиной Байрру-Алту и пушками тысячи джакару?

– Его предупредили, – говорит Орел Луны. – И профинансировали.

– «Маккензи Металз»? Его мать?

– Нет и нет, – говорит Лукас. – Это был я. – Он делает глоток джина, заготовленного для прогулки по саду. Он однажды попробовал кашасу и не повторит эту ошибку. Чистый, беспримесный джин по его собственному рецепту – отныне и впредь. – Ну что ты удивляешься? Нельзя иметь такую выразительную мимику. Существуют машины, которые считывают выражение лица, вычисляют эмоции. Я подсунул ему достаточно денег, чтобы он смог вернуться в Хэдли, и зафрахтовал автомотрису. Секретность высшей степени – отследить невозможно.

– Денни Маккензи.

– Да.

– Во главе «Маккензи Металз»?

– Ну, это мы еще посмотрим. Дариус Сунь собрал грозное войско. Может, он победит. Карманы «Тайяна» бездонны. Однако я убежден, что всегда хорошо внедрить третью силу в простое соперничество двух противоположностей. Это сеет нестабильность и хаос. Люблю хаос. А земляне и так достаточно нервничают из-за Солнечного пояса, не хватало еще «Тайяну» устроить враждебное поглощение «Маккензи Металз». Нет, пусть Денни распушит хвост и забирает Хэдли себе. Я буду знать, где он и что с ним. Маккензи всегда предсказуемы. – Лукас смотрит на сгущающийся закат, переходящий в индиго. – Увы, у меня есть еще одна дурная привычка. Я называю ее «прочь из сада». Сопроводишь меня?

Они оставляют бокалы на столике. Приглушенный свет превращает Гнездо в каскад огней: озерца синего, белая рябь. Светопад.

– С одним условием, – говорит Алексия. – Я хочу джин.

Глава восемнадцатая

Иисус и Мария, они резвые. Носятся между опорами зеркал так, что едва успеваешь разглядеть, используют решетку в качестве прикрытия. Это отвратительное место для битвы. Его джакару рассеяны по зеркальному полю: имена и метки накладываются на видимые картины и инфракрасные карты. Радар выдает пять тысяч ложных противников. Он сражается вслепую. На общем канале треск.

«Они слишком быстры, ублюдки…»

«Рейчел, где ты? Где ты?»

«Я отступаю, отступаю».

«Ничего не видно…»

Метка с именем становится белой.

– Отходим! – приказывает Финн Уорн.

Белые пятна по всему визору, тактические дисплеи ослепли. Враг глушит радары и маскирует свою тепловую сигнатуру благодаря тепловому излучению зеркал. Добытчики гелия, инженеры-технологи, топографы, подсобные рабочие – против гладких фанатичных ботов-убийц «Тайяна» и тренированных бойцов-уши – вот с чем столкнулся Финн. Он передает координаты места встречи своим отрядам. Джакару, пылевики, наемники-неудачники. Надо увести их под прикрытие установленных на роверах автоматических пушек. Мимо несутся фигуры, трехметровыми скачками, поднимая клубы пыли. Пов-скафы, жесткие скафандры, пестрая мешанина техники, предназначенной для выживания на поверхности. Рабочие против солдат.

– Подведите роверы ближе! – приказывает Финн Уорн, бросая координаты точек эвакуации искусственным интеллектам. – Нас здесь на куски порвут.

Щекочущее прикосновение к макушке: предупреждение от тактильного модуля скафандра. Он поднимает глаза и видит, как в черноте вспыхивают резкие синие звезды, медленно опускаясь. Двигатели малой тяги.

– Эти гребаные твари пытаются отрезать нас! – орет Финн по общему каналу. Боты падают на реголит, подскакивая на амортизаторах. В этом их слабость. Боевой дрон Суней приземляется перед ним. Финн, крутанув копьем, разделяет оружие надвое. Часть с топориком, привязанная тросом, вырывается вперед и подрубает две из машинных ног на уровне коленных суставов. Финн прыгает, разворачивает оружие и вонзает наконечник копья в сенсорное ядро. Тварь падает, дрыгая конечностями и клинками. Насаженный на копье бот продолжает дергаться, вздымая вокруг себя облако лунной пыли. Финн Уорн выключает режим захвата и выдирает оружие из корпуса машины, разорвав какие-то тонкие трубки и разломав процессоры. Бот наконец застывает.

– Где мои гребаные роверы?

Он просил пушки. Гауссовы винтовки. Чтобы захватить Хэдли, нужны пушки. Но Брайс запретил: слишком много времени ушло бы на оснащение; зеркальную решетку разбили бы, превратили в вихрь стеклянных осколков.

Да пошел ты нахрен, Брайс. Вечно у тебя техника ценнее мяса.

И опять покалывание в затылке: он резко поворачивается. На него надвигается боевой бронированный скафандр с клинками в каждой руке, матово-черный с серебром – «Тайян». Финн ломает древко копья, и снова вылетает трос, похожий на хлыст, и лезвие топора вонзается в лицевую пластину. Та взрывается, превращаясь в облако стеклянных осколков и кровавых брызг. Он пинком отбрасывает судорожно дергающийся труп, выдирает оружие и опять соединяет две половины древка.

Славная маленькая штуковина. Какой-то умный засранец в Гюйгенсе придумал ее: легко напечатать, легко использовать. И теперь общество эпохи НТР сражается оружием бронзового века.

Роверы наконец загрузились.

– Рейчел, Куок, со мной! – командует Финн. Арьергард строится рядом с оружием наготове, но боты «Тайяна» и уши уже остановились на краю зеркального поля. Они победили. Они унизили «Маккензи Гелиум». Нет никакой выгоды продолжать бойню.

Пришли восемьдесят джакару. Ушли сорок шесть.

Боты и уши растворяются среди теней и ослепительного блеска зеркал – остается лишь одна фигура, которая поднимает бронированную руку, вертит ею и вытягивает средний палец. Дариус? Возможно. Боец мелкий. Финн встречал пацана лишь во время редких официальных визитов в «Горнило», говорил ему не больше слов, чем правила приличия требовали для сына Роберта Маккензи и Джейд Сунь, но у него сложилось ощущение, что перед ним – ВНМГ. Весьма Надменный Маленький Говнюк. Такой поступок вполне в духе Дариуса Суня.

Тактильный модуль Финна Уорна позволяет оценить прочность и вес копья-топора в руках.

Хорошая штука.

– Рейчел, Куок, уходите.

Выжившие загрузились в роверы, и тяговые двигатели один за другим запускаются.

Финн поднимает копье и ищет центр тяжести в его неправильной форме. Подает энергию на сервоприводы скафандра. Швыряет оружие со всей усиленной мощью в нагрудник Суня.

Ты ведь этого не ждал, мелкий засранец?

Боец уходит в сторону, приседает. Его рука, двигаясь быстрее, чем Финну Уорну случалось видеть, хватает копье на лету. Разворачивает, нацеливает. Финн Уорн не сомневается, что видит под темным забралом улыбку.

– Брайс!

Нет ответа.

– Брайс!

Финн Уорн вызывает еще один дисплей: потрепанный клин роверов удирает от кровавого разгрома, случившегося на Болоте Гниения. Ровер Брайса мчится первым.

– Ну что за хрень… – бормочет Финн. Боевой скафандр пересчитывает резервы. У него достаточно мощности на десять минут при полной скорости. Этого хватит, чтобы догнать представительский транспорт босса, но останутся милливатты и пара вздохов.

А сможет ли он обогнать копье, нацеленное в спину?

Первый Клинок «Маккензи Гелиум» поворачивается и переключает скафандр в режим быстрого бега. Кричит от мучительной боли в суставах – упал бы, покатился, но движениями теперь управляет скафандр. Десять минут. Он не выдержит… Он должен выдержать!

Вот и пыльная линия отступления. Он мчится между рассеянными роверами и их побежденным грузом: жесткими скафандрами, зажатыми между рамами ускорения, пылевиками в пов-скафах, цепляющимися за стойки, привязанными, примотанными, прикрученными, подпрыгивающими от каждой неровности на пути. Отпечатки ботинок перемежаются со следами от шин. Вот из всех длинных следов остается один, вместе с единственным пылевым шлейфом.

Восемь процентов заряда.

Первый Клинок догоняет мчащийся ровер, рукой в перчатке хватается за лесенку на борту. Рывок – и Финн врезается в эту самую лесенку так сильно, что чувствует удар даже сквозь броню и плотную ткань. Ничего не сломал? Он болтается на задней части машины, и каждое качение туда-сюда сопровождается падением уровня заряда; потом ему удается упереться ботинком в переборку, оттолкнуться и схватиться за лестницу второй рукой. Дальше – простой, хоть и мучительный процесс: забраться по ступенькам наверх, на крышу герметичного корпуса, где можно подключиться к системе жизнеобеспечения.

Два процента заряда.

Финн Уорн разматывает силовой кабель, откидывает пылезащитный колпак и подключается. Это как секс. Лучше. У него есть воздух. Свежий, сладкий и такой прохладный… В жестком скафандре большей частью дышишь собственной вонью изо рта. Он лежит на спине на крыше ровера, купаясь в чистом, сладком воздухе. И наконец – связь. Он подключается к общему каналу ровера.

– Брайс. Мне не понравилось, как вы удрали оттуда.

Долго нет ответа, но Финн не собирается проявлять слабость и повторять сказанное.

– Финн. Рад, что ты выбрался.

– Не благодаря вам, Брайс.

– Финн, Финн. Я поступил как бизнесмен.

– То есть Первый Клинок – просто еще один взаимозаменяемый актив.

Никакого ответа из комфортабельной кондиционированной кабины.

– Вижу, мы направляемся обратно в восточную часть Моря Островов.

– Мне нужно попасть в Кингскорт.

– Этим путем – не получится.

– В смысле?

– Лунный корабль ВТО «Скопа» только что приземлился там, на востоке Моря. Они отрезают вам путь к отступлению.

Опять долгая тишина.

– Помоги мне, Финн.

– Что, простите?

– Помоги мне.

– Я могу это сделать, Брайс. Я могу вернуть вас в Кингскорт в мгновение ока. Но о привычном уровне комфорта и стиля можете забыть.

– Просто скажи, куда мне ехать, мать твою!

В голосе толстяка слышен неподдельный страх. Финн Уорн прячет улыбку под шлемом скафандра. Он вызывает координаты на своем внутреннем дисплее и бросает их Брайсу через корпус.

– Вот, пожалуйста.

– Станция БАЛТРАНа.

– Это будет быстро и надежно. И мы же любим пользоваться капсулами БАЛТРАНа, да?

Ровер меняет курс на полной скорости, и Финн Уорн крепче держится за крышу.

– Ты несешь ответственность за это унижение, – говорит Брайс.

Тридцать четыре смерти. Хорошие люди, верные люди – выпотрошены и расчленены, их конечности и органы разбросаны по Болоту Гниения, их кровь пролилась на реголит. И Брайс называет случившееся «унижением».

Рога станции БАЛТРАН «Гюйгенс» поднимаются над горизонтом.

«Приятной поездки, пузан. Я сказал, что доставлю тебя в Кингскорт в мгновение ока, но солгал. Два мгновения, три. Может, больше. Ты никогда не путешествовал БАЛТРАНом, так что насладись по полной программе. Покувыркайся в собственной рвоте, моче и дерьме. Я погляжу, как ты взлетишь, а потом сяду в ровер и по пути в Хэдли выпью водки из твоего личного запаса в память о тридцати четырех верных джакару.

С нетерпением жду первого заседания Клуба бывших Первых Клинков».


Красота для Цзян Ин Юэ – это актиническое мерцание посадочных реактивных двигателей над массивом Брэдли. Огни, движущиеся на фоне более высоких огней. С детских лет Цзян Ин Юэ любила космические корабли. Когда она впервые вышла на поверхность вместе с одноклассниками, все с непривычки спотыкались и двигались рывками, пытаясь понять, как перемещаться в тяжелых скафандрах для новичков, а она прыгнула. Прыгнула и потянулась к огням в небе. Приводы скафандра были мощными, но их бы ни за что не хватило, чтобы взмыть над миром туда, где летали корабли. С того дня она была поймана в ловушку и прижата к своей крошечной Луне, могла лишь смотреть вверх.

«Орел» – это блеск маяков и предупреждающих огней, еще он блестит в лучах солнца, и Цзян Ин Юэ видит лунный корабль целиком. Она узнает транспортный модуль для руководящих лиц, прикрепленный к грузовой опорной раме. Изучила все корабли, экипажи, модули и конфигурации во флоте Воронцовых. Ей претит сама мысль о том, что они командуют такой красотой – черствые, массивные, шумные; для них корабли – техника, навигация, орбиты и полезная нагрузка. Для нее – это ангелы.

Сверкает пламя дюз, и на нее накатывает облако пыли.

Она идет сквозь пыль к изображению на внутреннем дисплее. Пандус опускается, открывается наружная дверь и стартует шлюзовой цикл. Воздушные лезвия счищают пыль с костюма, обнажая полосу за полосой яркие боевые цвета «Тайяна». Цзян Ин Юэ снимает шлем и пробует пряную лунную пыль на вкус. За внутренней дверью шлюза ждут Суни.

«Офицер по разрешению корпоративных конфликтов Цзян», – объявляет ее фамильяр. Она не Сунь и не может носить одну из клановых гексаграмм. Ей не нужны метки, которые фамильяр добавляет к собравшимся Суням: как и дизайн воронцовских кораблей, она выучила корпоративную иерархию «Тайяна» наизусть.

– Значит, Брайс Маккензи сбежал как хнычущий ребенок, – говорит Чжиюань.

– С помощью БАЛТРАНа, – добавляет Ин Юэ.

Одетые в деловые костюмы представители верхушки «Тайяна» подавляют ухмылки, представляя себе Брайса Маккензи, прыгающего как гандбольный мяч, внутри БАЛТРАНовской консервной банки.

– Наши потери? – спрашивает Аманда Сунь.

Совет директоров сидит полукругом в минималистской, но элегантной обстановке, среди хромированных поверхностей, в креслах с обивкой из искусственной кожи. Цзян Ин Юэ остро осознает, что она стоит в боевой броне, оставляя пыльные следы на сером ковре.

– Тяжелее, чем мне бы хотелось. – Ее фамильяр посылает списки и диаграммы парящим гексаграммам. – Большая часть из этого – роботы, но есть и человеческие жертвы.

– Грязно, – говорит Сунь Гуань-инь.

– Наши модели не предсказывали, что австралийцы будут сражаться перед лицом подавляющего превосходства.

– Я никогда не видела, чтобы Маккензи сдавались без боя, – говорит леди Сунь. Сотрудник наливает ей джин в маленький бокал; она отпивает, сохраняя благопристойный вид.

– И что ваши модели предсказывают для этих австралийцев? – спрашивает Чжиюань.

– Мы подвозим ресурсы для поддержания осады, пока не получим контроль над системами жизнеобеспечения Хэдли. В этот момент сопротивление прекратится. Тем временем любые контратаки джакару Маккензи будут эффективно и быстро подавлены.

– Денни Маккензи нельзя недооценивать, – говорит Чжиюань. – Он сопротивлялся всем попыткам изгнать его из Байрру-Алту.

– Скажите, мой правнук хорошо себя проявил? – спрашивает леди Сунь.

– Он командовал отрядом ботов, сражался доблестно и храбро. Лично бросил вызов Финну Уорну и заставил его бежать.

– Финн Уорн впоследствии перешел на сторону «Маккензи Металз», – говорит Аманда Сунь. – Принес им собственноручно собранные сведения о нашей обстановке и тактике.

– Мы не испытали существенного отклонения от модели, – говорит Ин Юэ. – Ожидаем, что Хэдли капитулирует в течение семидесяти двух часов.

– То есть мы застряли в этой коробке на семьдесят два часа? – шипит леди Сунь.

– Мы ожидаем капитуляцию задолго до этого, – говорит Ин Юэ. – В конце концов, это лишь передача управления. Маккензи знают толк в бизнесе. – Она замирает: фамильяр подает трансляцию на линзу, звук – в уши. – Простите. Кое-что случилось. – Когда ее шлем закрывается, Цзян Ин Юэ говорит сидящим членам совета директоров: – Денни Маккензи вышел сражаться.


В воздухе еще витает память о старой пыли. Денни Маккензи небрежно проводит пальцем по дверному косяку. Он чувствует знакомое покалывание, горелый и пряный аромат. На кончике пальца – светло-серое пятно. Самое смертоносное оружие Леди Луны – лунная пыль.

Его отец сделал то же самое, когда вошел в эту комнату на самом верху пирамиды, чтобы разбудить Хэдли после десятилетий спячки; повернуть зеркала к Солнцу, разжечь пламя в сердце города. Он ощутил вкус пыли.

Женщины стоят вокруг тактического дисплея: на все линзы в центре управления подается одна и та же картинка. Цепи производственных процессов и данные о работе плавильного завода уступили место подробной схеме Болота Гниения. Денни размышляет над картой.

– Дело дрянь.

– Суни наняли весь лунный флот ВТО, – говорит Аполлинария Маккензи.

– Объем транспортных перевозок ошеломительный, – говорит Анастасия Маккензи, со-вдова Дункана Маккензи.

– Я думал, Воронцовы – наши приятели, – говорит Денни. – Я так понял, что мы собирались вместе заниматься астероидным бизнесом?

– Контракт есть контракт, – говорит молодая темнокожая женщина, с волосами, собранными в замысловатый и радостно вздымающийся зиккурат: пирамида Хэдли наоборот. – Мы никогда не отказывались от оплачиваемой работы.

Денни Маккензи поднимает бровь.

– А вот тебя я не знаю.

– Ирина Эфуа Воронцова-Асамоа, – отвечает темнокожая. – Я должна стать око Кимми Ли Маккензи.

– И какова твоя квалификация, позволяющая быть тут? – спрашивает Денни.

– Такова, что она больше всех похожа на эксперта по ВТО, – говорит Аполлинария. – И еще она потенциальная заложница. Без обид, Ирина.

Ирина кивает: «Не обижаюсь».

Денни снова начинает изучать карту. На стороне Суней – выгодные позиции, численный перевес, и все новые бойцы прибывают каждую минуту лунными кораблями и БАЛТРАНовскими капсулами.

– Как долго они могут там оставаться?

– Сколько захотят, – говорит Катарина Маккензи, сестра Денни.

– Пока не взломают нашу систему жизнеобеспечения, – прибавляет Магда Маккензи, его кеджи-племянница через Анастасию и сводного брата Юрия.

– И сколько времени это займет?

– Наши модели выдают – около семидесяти двух часов, – говорит Анастасия Маккензи.

– Твою мать! – Денни бьет по дисплею, бьет по иллюзии. Там, где в центре управления раньше царили единство и целеустремленность, воцаряется трескучая паника. – Надо пойти туда и уладить все кулаками…

– Нас разорвут на части, – возражает Деонтия Маккензи. Ее мать Тара, законодательница моды в Меридиане, погибла во время Железного Ливня.

– Они проверяют на прочность нашу киберзащиту, – продолжает Ирина Воронцова-Асамоа. – Мы отбиваем атаки. Операционная система Хэдли полна троянских коней. Некоторые сидят там с той поры, как город был построен. Там есть древние программы – им лет пятьдесят… – Ирина замолкает. В центре управления никто не двигается. Все смотрят друг на друга. Всем пришла в голову одна и та же идея. Всем, кроме Ирины.

– Троянские кони, – повторяет Денни. – Троянские, мать их, кони!

– Помните про Железный Ливень, – говорит его мать, и мандра обегает тактический стол. «Помните про Железный Ливень».

– Нужен отвлекающий маневр, – говорит Анастасия. – Если они поймут, что мы делаем, начнут уничтожать решетку.

Денни демонстрирует в ухмылке золотой зуб и широко раскидывает руки.

– Разве я не главный отвлекающий маневр всей Луны?

Его призыв разносится по пироксеновым коридорам и серым оливиновым залам Хэдли: «Мне нужно тридцать верных джакару. Бойцы, стрелки. Самоубийственная миссия. Шлюз номер пять. Кто со мной?»

Женщины с улыбкой принимаются за дело.

– Надо ударить сильно, – говорит Деонтия Маккензи. – Второй попытки не будет.

Магда Маккензи просматривает дисплей, хмурится, затем увеличивает картинку и касается пальцем светящейся синей точки.

– «Орел», только что прибыл из Дворца Вечного света. Это транспортный модуль представительского класса.

– Они притащили сюда весь совет директоров, чтобы поглядеть, как их золотой мальчик с триумфом пройдет по Лондонскому двору [37],– говорит Аполлинария.

– Эй! – восклицает Денни. – Я твой золотой мальчик, не забывай об этом.

– Не дай им себя убить, Денни, – говорит Магда Маккензи.

– Если сделаешь свою часть работы правильно, мне, возможно, даже не придется никого убивать, – отвечает он.

– Я не понимаю… – бормочет Ирина Воронцова-Асамоа.

– Скажи мне, Воронцова, каков девиз Маккензи? – спрашивает Денни от дверей. Его пальцы сжимают пыльный дверной косяк.

– Маккензи платят трижды, – говорит Ирина.

– Не-а, – Денни качает головой. Его свирепая улыбка сверкает золотом.

– Хватай оружие, оброненное врагом, – хором отвечают женщины Хэдли. – И используй против него.


– Иди. Иди. Иди. Иди. Иди. – Денни Маккензи хлопает каждого добровольца по спине, провожая в главный шлюз. – Ты. Иди. Ты. Надевай скаф. Ты… – Он замирает, тыкая пальцем. – А ты на хрен сюда явился?

– Я дезертировал, или ты не в курсе?

Финн Уорн по лунным меркам совсем не грозный мужчина, но толпа отходит от него, оставляя в социальном вакууме.

– Какого хрена я должен позволять тебе сражаться за «Маккензи Металз»?

– Потому что я единственный, кто смог тебя уделать, Денни Маккензи. В кратере Шмидта, в том дурацком золотом скафандре. Ты меня не знал – я был просто еще одним джакару. Но я тебе вломил, Валет Клинков. И ты остался там подыхать. Понадобился Корта, чтобы тебя спасти.

Толпа ждет молча. Денни Маккензи указывает большим пальцем на шлюз.

– Валяй. Надевай скаф.

Когда Финн Уорн проходит мимо, Денни останавливает его, положив руку на плечо, и шепчет:

– Ты думал, что уделал меня в Шмидте, когда атаковал моих джакару из засады и оставил меня умирать. Чтобы ты знал, приятель: Денни Маккензи не умирает так легко, пусть даже для его спасения понадобился Корта. Пойми это. И у меня есть новый, красивый золотой скафандр.

Новый скафандр – бронированный панцирь, и в тесной комнате для переодевания все еще стоит резкая фенольная вонь от лака.

– В этих гребаных штуках толком невозможно двигаться, – ругается Денни, пока панели складываются вокруг него, как створки раковины, и происходит герметизация. Тактильная установка придвигается, считывает его тело, и Денни чувствует, как включаются сервоприводы. Скафандр дает силу и защиту, но платить за это приходится скоростью и маневренностью. Путь клинка диктует, что скорость – жизнь. Двигайся быстро и с умом, пускай в ход острие ножа и выпусти кишки врагу.

Бронированный скафандр оживает. Женщина в доспехах космического орка снимает со стойки огнестрельное оружие и вручает по одной штуке каждому бойцу. «Соня Нгата», сообщает ее метка: она участвовала в атаке «Маккензи Металз» на бульдозеры, с помощью которых Уполномоченная лунная администрация устроила осаду Тве.

– Это че такое? – спрашивает Денни Маккензи. Он держит оружие в руках как сухую какашку.

– Гауссова винтовка, – объясняет Соня Нгата. – Всаживает пулю прямо в бот с двух километров.

– Я сражался с этими тварями, – встревает Финн Уорн. – Со времен Тве Суни кое-что улучшили. Не проверяйте, как быстро они могут покрыть два километра. Пара выстрелов – и придется иметь дело с ботом.

– Просто дай мне гребаный клинок, – бормочет Денни Маккензи, вертя гауссову винтовку в бронированных руках. Соня Нгата делает шаг вперед и хлопает по стопору на стволе. Выскакивает штык. Она выворачивает клинок одним движением и вручает Денни.

– Мило, – говорит он. – Два было бы лучше. Ну ладно. – Отряд строится перед ним. Тридцать человек в скафандрах. Христос на костылях… – Друзья, мои дорогие друзья. Мы собираемся устроить отвлекающую атаку против отряда «Тайяна», который пытается взломать наши системы жизнеобеспечения. Их будут защищать уши и боты. Нас превосходят числом и вооружением. Мы, вероятно, умрем. Старики трындят про смерть и славу, и это самая древняя и дерьмовая ложь из возможных. Нет в смерти славы. Смерть – конец всему хорошему. И я веду вас умирать. Наша задача – выиграть время. И если это время будет измеряться жизнями, а не секундами, – значит, такова наша миссия. Я не хочу, чтобы кто-то из вас умер, так что сражайтесь как гребаные демоны. Сражайтесь как сама жизнь. Это все, что я хотел сказать. Спасибо. Вы лучшие. Вы джакару, рубаки, да, но каждый из вас – Маккензи.

Шлюз звенит от воодушевленных возгласов, потом шлемы герметизируются и показатели давления падают до вакуума. Зеленые огни становятся красными. Наружная шлюзовая дверь открывается – и, с ревом на общем канале, Денни Маккензи в золотом бронированном скафандре выводит своих бойцов на реголит.

* * *

«Бегом, – приказывает Цзян Ин Юэ скафандру. – К этим координатам». Боевая броня отвечает с мгновенной скоростью и силой. До чего превосходная техника. Когда скафандр в режиме автономной работы, она может полностью сосредоточиться на контратаке. Тридцать рубак «Маккензи Металз» на полной скорости своих скафандров атакуют отряд инженеров «Тайяна», которые пытаются взломать главную линию связи Хэдли. Логично. Очевидно. Тактически наивно. Австралийцы любят браваду. Но бравада не побеждает в войнах.

Ее взгляд скользит по тактическому дисплею, идентифицируя подразделения. Она формирует приказы в уме, и боты вместе с уши повинуются.

Разведданные – это жизнь. Она увеличивает атакующий отряд. Ее противник облачен в бронированные скафандры и вооружен гауссовыми винтовками эпохи осады Тве. И еще у них ножи, разумеется. Маккензи помешаны на ножах. Они действуют быстро и решительно, но им не хватает дисциплины и гармонии: скачущая банда наемников, боевые скафандры изукрашены пятнами, рисунками и узорами, как на карнавале. Хаос. Они будут сражаться как индивиды, а не как единое целое. Ее внутренний дисплей фокусируется на золотом бронированном скафандре. Цзян Ин Юэ позволяет себе на мгновение изумиться. Денни Маккензи, золотой мальчик. Они послали своего принца сражаться. Как странно. Она накажет их за это.

Она отвечает на сигнал бедствия от инженеров:

– Оставайтесь на месте. Подкрепление прибудет с минуты на минуту.

Мысленный приказ – и два отряда боевых ботов взмывают, включив маневровые реактивные двигатели, по высокой дуге несутся над черными зеркалами солнечной решетки.

У австралийцев нет ни единого шанса. Цзян Ин Юэ наслаждается мыслью об их поражении. Она всегда находила этих оззи дерзкими, высокомерными и фатально преданными заблуждению, что Вселенная любит их.

«Найди Дариуса», – приказывает она скафандру. Юноша появляется на дисплее: бежит на полной скорости вместе с Красным взводом на линию фронта.

– Дариус, вернись в представительский модуль, – приказывает Цзян Ин Юэ. «Пусть мальчик увидит кровь», – наставляла ее леди Сунь, но это ведь Денни Маккензи во главе отряда отборных джакару.

– Я хочу сразиться с Денни Маккензи.

– Он тебя на куски порвет.

– Он не учился в школе Семи Колоколов.

– Вернись на «Орел». Это приказ.

– Ты не можешь мне приказывать. Я генеральный директор «Маккензи Металз».

Цзян Ин Юэ вздыхает:

– Я офицер по разрешению корпоративных конфликтов и полевой командир с полной исполнительной властью, могу взять под контроль твой скафандр и заставить его доставить тебя обратно в командный модуль с удвоенной скоростью.

Она слышит, как Дариус бормочет грубые ругательства из лексикона Маккензи. Его значок на ее внутреннем дисплее меняет направление. Цзян Ин Юэ незаметно внедряет навигационную подпрограмму в его скафандр, на случай, если пацан передумает, когда решит, что находится вне поля ее зрения.

«Желтый и Пурпурный взводы, по моей команде», – приказывает она. Боты падают с неба вокруг и подхватывают ее темп. Осталось несколько сотен метров. Ее застрельщики уже пошли в атаку.

– Всем подразделениям вступить в бой, – кричит она по общему каналу, обнажает клинки и прыгает.


– Над тобой!

Дэнни Маккензи выдергивает штык из центрального процессора боевого бота «Тайяна» и смотрит вверх. На него падает еще один бот, опустив клинки.

– Скаф, уйди на хрен! – вопит Денни, но тактильная система уже считала намерение и заставила его откатиться в сторону. Посадочные двигатели сверкают – кончик лезвия, сместившегося в последний момент, процарапывает серебристую линию на его золотой броне. Денни шагает к боту, хватает его за лапу и отрывает ее от корпуса. Брызжет черная гидравлическая жидкость. Второй клинок несется на него, но тут голова бота взрывается. Машина падает на реголит грудой тонких конечностей и шипов.

Соня Нгата, космический орк в броне, опускает гауссову винтовку и касается шлема пальцем.

Предупреждающий возглас издал Финн Уорн.

Денни поднимает клинок бота. Теперь у него два ножа. Как положено.

Ножей два, но в отряде осталось двадцать человек, а боты все прибывают, волна за волной несутся через зеркальное поле и падают с высоты. Первоначальная атака позволила им приблизиться на расстояние клинка к отряду «Тайяна», трудившемуся над главным кабелем связи; потом пришли боты и выскочили из-за роверов. Кровь на реголите, много крови. Их окружили, и кольцо сжимается все сильнее. Скоро они будут сражаться спина к спине, мешая друг другу, а потом умрут.

– Центр! – кричит Денни. – Нам крышка!

Он взмахивает двумя клинками как ножницами и отправляет сенсорную башку бота в полет.

– У нас захват цели, Денни, – говорит голос с пылающей вершины Хэдли.

– Ирина?

– Так и есть. Ждите.

– Мы тут умираем.

В отдаленной части Болота Гниения дуга зеркал внезапно вспыхивает ярче Солнца. Тучи пыли, поднятой во время боя, делают луч видимым, почти плотным. Он скользит вниз, и другая часть решетки его ловит, бросает третьей, та – четвертой; в конце концов он фокусируется на самом дальнем лунном корабле ВТО. В мгновение ока теплообменные лопасти становятся красными. Остались считаные секунды до отказа всех систем, перегрева и взрыва топливных баков.

– Зашибись! – кричит Денни Маккензи на канале связи с центром управления.

Экипаж корабля принимает решение. Включаются маневровые, он поднимается, затем просыпается главный двигатель, и через несколько секунд «Орел» превращается в созвездие в небе. Повсюду на Болоте Гниения корабли ВТО поднимаются над зеркальной решеткой на ножах голубого пламени.

Зеркала сияют, и под ними не шевелятся ни люди, ни машины.

– Представительский модуль! – кричит Финн Уорн. – Они его оставили! Там весь совет директоров «Тайяна»!

– В самом деле, – говорит Денни Маккензи. – В самом деле.

И будто каждый мозг и каждый ИИ на поле боя приходит к одному решению в один миг: охватившие их оцепенение и паралич проходят без следа. Уши, боты, инженеры, роверы мчатся прочь, словно обезумев. Боевые машины кувыркаются в воздухе, как герои легенд о мастерах меча. Из-под колес роверов вырываются гейзеры темной пыли. Денни видит, как автоматы гибнут под этими колесами, видит, как отчаянный уши пытается спастись, но ему это не удается. Тело взмывает над ровером и врезается в расплавленное сердце одного из зеркальных орудий Хэдли. Отступление, нацеленное на защиту совета директоров, превращается в беспорядочное бегство.

– Уберите от них жар, – говорит Денни. Внезапная темнота, наступившая в момент, когда зеркала отворачиваются от солнца, настолько густая, что почти осязаема. – Хладнокровные головы принимают более разумные решения. Дайте мне канал связи с «Тайяном», пожалуйста.

– Ты в эфире, Денни.

Рубаки приходят в себя после битвы. Восемнадцать. Восемнадцать из тридцати, что в шлюзе номер четыре ревели, выражая свою преданность. Они образуют неровный строй: скафандры поцарапаны и изрезаны, антенны обрублены, лицевые щитки в трещинах, прорехи наскоро заделаны серым аварийным герметиком. Соня Нгата упирается прикладом гауссовой винтовки в реголит. Финн Уорн стоит за плечом Денни.

– «Тайян», – говорит Денни Макензи: он вещает не только в адрес совета директоров и армии противника, но и для своих джакару, центра управления, всего Хэдли. – А теперь я готов принять вашу капитуляцию.

Глава девятнадцатая

– Она все время так ходит? – спрашивает Видья Рао.

Луна сидит в конце стола, сложив руки на стекле и опустив на них подбородок. Ее живой глаз таращится на экономиста. Ее мертвый глаз непостижим.

– Все время, – подтверждает Ариэль.

– Это тату, – заявляет Луна.

– Вот уж нет, – говорит Ариэль.

– Возьму и сделаю тату, – продолжает девочка со сталью в голосе.

– Не сделаешь, – возражает Ариэль, но в своей победе адвокатесса не уверена.

– Мне надо с вами поговорить, – просит Видья Рао. – Как с профессионалом.

– Луна, хочешь послушать?

Девочка кивает.

Видья Рао опускает голову. Побег из Меридиана и гнев Суней подвергли физические ресурсы пожилого ученого нейтро тяжелым испытаниям. Вряд ли стоило благодарить скупых богов экономики за то, что под воздействием силы тяжести э настиг обморок вскоре после первого запуска «лунной петли». На протяжении всего путешествия э былэ без сознания, от троса к тросу и так далее, эйная капсула моталась вокруг Луны, пока последний трос не доставил ее к стыковочным зажимам башни Кориолиса.

Семьдесят минут без сознания – опасно для семидесятилетнего человека. Команды спасателей вытащили нейтро из капсулы и отвезли на факультет. Как только к Видье Рао вернулась способность говорить и двигаться, э попросилэ о встрече с Ариэль Кортой. И получилэ приглашение в ее квартиру на краю кратера.

– Поздравляю с тем, как вы перевернули весь Меридиан вверх тормашками, – говорит Ариэль. – Мой собственный исход по сравнению с этим был разочаровывающе банальным. Я лишь проехалась по проспекту Гагарина ни свет ни заря.

– Мне помогали, – говорит Видья Рао. – Это был суб-ИИ, возникший на бэкдоре, который «Тайян» встроил в Трех Августейших, и основанный на личности леди Сунь. Это сложно.

– Три Августейших – в смысле Фу Си, Шэньнун и Желтый Император? – спрашивает Луна, болтая ногами.

– В том смысле, какой им понадобится, – говорит Видья Рао. – Я их ненавижу. Их разум настолько чужд нашему, что они с трудом могут общаться. В лучшем случае кажутся эксцентричными, в худшем – намеренно препятствуют пониманию. Вообразите себе друга, говорящего только загадками, анаграммами или цитатами из теленовеллы, которую вы не смотрите. Возможно, он или она искренне пытается общаться, но, может быть, все это игры, не понятные никому другому.

– О чем вы их попросили? – спрашивает Ариэль.

– Генерировать прогнозы по Лунной бирже через пять, десять, пятнадцать и пятьдесят лет после начала работы.

– И что они показали? – спрашивает Луна. Для нее это что-то из области магии, бруксарии и прочих чудес.

– Через пятьдесят лет на Луне не будет жизни, – говорит Видья Рао. – Ни людей, ни животных, ни растений. Луна – мертвый мир, управляемый машинами, которые делают деньги. Города пусты, холодны и открыты вакууму.

– Меня тоже нет? – чирикает Луна.

– Никого нет, – начинает объяснять Видья Рао. – Через два года земляне распространят здесь искусственно созданные штаммы чумы. У нас нет иммунитета, наши фаги мощны, но больницы переполнятся. Это будет чума, помноженная на чуму и еще раз на чуму. Через десять лет на Луне в живых останется пара сотен людей: на видимой стороне и на обратной. Системы начнут ломаться, машины – отказывать, люди будут стареть, дети перестанут рождаться. Через пятнадцать лет…

Глаза Луны широко распахнуты, губы дрожат, ноздри раздуваются.

– Хватит, – говорит Ариэль. – Вы ее пугаете.

– Три Августейших указывают вероятность исполнения своих пророчеств. Если УЛА поддержит идею Лунной биржи, вероятность полного уничтожения человеческой жизни на Луне в течение двадцати лет – восемьдесят девять процентов, в течение пятидесяти – сто.

Луна от страха делается серой.

– Ариэль, это случится или может случиться?

– Земляне боятся, – говорит Видья Рао. – Воронцовы хотят построить сеть космических лифтов и превратить Луну в центр Солнечной системы. Маккензи

хотят добывать полезные ископаемые на астероидах и строить космические поселения. Обе стороны нуждаются в Лукасе Корте, чтобы поддержать их, но они не знают, на чьей он стороне. И тут я предлагаю свою схему Лунной биржи. Им это нравится. Им это очень нравится. Им больше всего нравится, что это невообразимое богатство без участия человека. У них есть все, что они хотят. И они это получили от меня.

Ариэль берет Луну за руку.

– Луна, анжинью, не бойся.

Девочка качает головой.

– Я не боюсь. Я просто хочу знать, что могу сделать.

– У Лукаса есть власть, авторитет, он возродил семейство Корта, – говорит Видья Рао. – Не получил лишь одно.

– Лукасинью.

– У вас есть то, что он хочет. У него есть то, что хотите вы.

– Я помню, как говорила вам, что Корта не играют в политику.

– Вы сказали, что Корта не играют в демократию. – Видья Рао постукивает пальцем по складкам правого века. – Моя внешняя память безупречна.

– Тогда я напомню, что эта фраза прозвучала сразу после того, как вы заявили, будто я какая-то там Избранная.

– На нашей первой встрече. На вашем первом заседании Павильона Белого Зайца.

– И с тех пор вы постоянно возникаете на моем пути с роковыми предсказаниями, вновь заявляя о моем особом статусе. Вы вскарабкались до самого Байрру-Алту, чтобы пригласить меня на коктейль с Орлом Луны и скормить ту же старую чушь про Избранную. Вы поэтому здесь? Третья попытка – волшебная? Сказки, Видья. Не важно, про Канопус в Пегасе или про ваших Трех Августейших – это все сказки. Во Вселенной нет героев.

– Тем не менее… – начинает Видья Рао.

– У вас вечно находится ответ, – перебивает Ариэль. – Все по сценарию, хочу я того или нет. Какая это серия теленовеллы?

– «Отказ от Зова».

– Считайте, он свершился. Выстоит Луна или падет – она сделает это без меня.

Ариэль, одетая в свитер в горошек, стремительным вихрем выбегает из комнаты. Луна остается, чтобы бросить на Видью Рао долгий сердитый взгляд – пусть э познает глубину ее неодобрения, – а потом уходит вслед за своей тиа.

– Но вы его примете, – тихо говорит нейтро в пустоту. В лучах света, падающих из окна, серебрится пыль. – Никуда не денетесь.


Луна думает, что побывала во всех туннелях, шахтах и подполах Кориолиса, но Амалия Сунь вынуждает ее следовать по незнакомым трубопроводам.

– Куда ты идешь? – шепчет Луна, выглядывая из вентиляционного отверстия, где оказалась, спустившись на восемь уровней вдоль аварийной лестницы. Спуск был трудный: по зигзагообразной шахте, без возможности спрыгнуть и приземлиться; фамильяр-Луна показала ей расположение силовых кабелей, которые могли за секунду превратить исследовательницу в ничто. Амалия Сунь проходит через выкрашенную в зеленый цвет служебную дверь, и Луне приходится протискиваться в хитрый горизонтальный поворот под углом в девяносто градусов, между стеновыми панелями и изолирующим слоем. Она надеется, что воздушное пространство проходит по всей длине этого уровня: ей слишком часто приходилось возвращаться из тупиков, от края глубоких шахт или силовых реле под током, с того момента, как Амалия Сунь встала с места – она всегда садится на одно и то же место – в общем зале; Луна, встрепенувшись, прервала долгие наблюдения и последовала за ней. Фамильяр-Луна показывает ей вентиляционное отверстие пятьюдесятью метрами ниже в воздушном пространстве. Луна спешит, передвигаясь на четвереньках, и по прибытии видит, как Амалия ждет у двери грузового лифта.

«Куда она едет?» – спрашивает девочка у Луны-фамильяра. Амалия своего отключила, но фамильяр Луны получает доступ к рудиментарному ИИ лифта.

«Парковый уровень».

– Снова отступаем.

Грузовой лифт идет медленно и прибывает далеко от входа в парк, а Луна знает хитрый короткий путь.

– Что же ты делаешь? – бормочет Луна себе под нос, поднимаясь по служебной лестнице на три уровня, до 12-го. Она выскальзывает из люка для ботов-уборщиков, бежит по коридору и садится в прямой лифт – тот самый, которым пользуется вместе с Лукасинью во время их путешествий, и он доставляет ее к входу в парк в момент, когда Амалия Сунь выходит из раздвигающихся дверей. Человек с добрыми помыслами не выбирает такой длинный маршрут из ниоткуда в никуда. Кажется, эта женщина хочет скрыться от посторонних глаз, старательно заметает следы.

Луну в парке видят каждый день, так что она просто стоит у входа и смотрит на Амалию Сунь, которая идет навстречу, кивает в знак приветствия и продолжает путь по коридору, к желтой двери со знаком биологической опасности.

– Дерьмище! – ругается Луна. У нее нет доступа, чтобы войти в эту дверь. Но на первом перекрестке есть красная дверца, которая приведет ее к воздуховодам, а они вторят планировке чистой комнаты [38]. Есть только два выхода из зоны биологической опасности на парковом уровне, и Луна достаточно хорошо изучила свою добычу, чтобы догадаться, куда пойдет Амалия Сунь. Она легко бежит по главному стволу вентиляционной трубы, ныряет направо, в ответвление поменьше, и глядит через решетку на Амалию Сунь, которая выходит из двери на лестничную клетку.

– Попалась! – говорит Луна. – Я знаю, куда ты идешь.

Но все равно идет следом, чтобы убедиться. Амалия Сунь поднимается по лестнице на два уровня, туда, где занимаются изготовлением биоматериалов. Луна спрыгивает с потолка и успевает заметить, как Амалия Сунь исчезает за дверью в цех, где печатают белковые чипы.


Доктор Гебреселасси замечает Луну, которая стоит в дверях кабинета: наполовину внутри, наполовину снаружи. Дверной косяк рассекает ее лицо пополам.

– Можно войти? – спрашивает человеческая сторона лица Луны.

– Что случилось?

– А почему вы решили, что что-то случилось?

– Потому что раньше ты никогда не спрашивала разрешения.

Доктор Гебреселасси ступней выпихивает стул, и Луна, упав на него, принимается болтать ногами.

– Ну, рассказывай.

– Ладно, – говорит девочка. – Но сначала я должна задать вам технический вопрос.

Доктор Гебреселасси привыкла не удивляться тому, что говорит и делает Луна Корта.

– Спрашивай.

– Технически возможно, чтобы кто-то добавил на белковые чипы воспоминания о вещах, которые с Лукасинью не происходили?

– Технически – да. А почему ты спрашиваешь?

– Ладно… – говорит Луна и пересказывает доктору историю о том, как Лукасинью беседовал с матерью – чего не было, жил во Дворце Вечного света – чего тоже не было, – и вообще о том, как хорошо ему было с Сунями, тетушками, дядюшками, кузенами и кузинами, с которыми он не был знаком. Лицо доктора Гебреселасси мрачнеет. Потом Луна сообщает, что она исследовательница, знает все потайные туннели, коридоры и тропы Кориолиса, и это знание она использовала, чтобы шпионить за Амалией Сунь, проследить за ее странным длинным маршрутом через кампус до цеха белковых чипов.

Тут доктор Гебреселасси поднимает руку.

– Погоди минутку, Луна.

Дверь открывается. В кабинет входит Дакота Каур Маккензи.

– Итак, Луна, – говорит доктор Гебреселасси. – Я хочу, чтобы ты рассказала Дакоте все, о чем говорила мне.


Леди Сунь вертит в руках маленький металлический цилиндр. Он размером с большой палец, тяжелый, холодный и слегка жирный на ощупь. Ее пальцы чувствуют мельчайшие знаки, выгравированные на металле.

– Что это такое? – спрашивает она. Ее потревожили, нарушили одиночество и размышления, которым она предавалась в своих апартаментах. Она на взводе и не склонна к любезностям.

– Кредит-нота [39] из Университета Невидимой стороны. Доставлено БАЛТРАНом лично мне, – говорит Аманда Сунь.

Леди Сунь подносит цилиндр к глазам, пытаясь рассмотреть гравировку.

– Такие мелкие буквы, – неодобрительно бормочет она. – Что еще за нота?

– От Университета Невидимой стороны, факультета биокибернетики, школы нейротехнологий на счет «Тайяна»: углерод – пятьдесят одна тысяча двести целых восемьдесят восемь сотых грамма; кислород – шестнадцать тысяч сто двенадцать целых шестьдесят пять сотых грамма… – говорит Аманда Сунь.

– Химические составляющие человеческого тела, – говорит леди Сунь, и холод металла проникает в нее. Она прижимает руку к груди. Ее собственную уловку, демонстрацию силы, обратили против нее.

– Да, – говорит Аманда Сунь. – Амалия Сунь.

* * *

Анелиза Маккензи помнит момент, когда поняла, что музыка – это демон. Она в двенадцатый раз отрепетировала двадцать третий гуше седьмого дастгяха [40], «Дастгях-е Махур», и увидела на струнах сетара кровь. Кончики ее пальцев стерлись до живого мяса о натянутую сталь. А она и не заметила.

Ей было четырнадцать, когда сетар испил ее крови.

Ей едва исполнилось тринадцать, когда он заставил полюбить себя. Она возвращалась в «Горнило» по Первой экваториальной вместе с мамами, после геодезической съемки в бороздах Копфа. Смотрела в окно. Переключала развлекательные каналы. И тут в ушах прозвучали переливы нот, похожие на расплавленное серебро, заставив ее встрепенуться. Струны, изливая металлически точные ноты, говорили с ней, с ней одной, ни с кем другим на этой круглой-прекруглой Луне, и звучали ясно, точно. Она понимала все, что они говорили: каждую эмоцию, которая ими пробуждалась, – восторг, покой, контроль, благоговение, страх, тайну. Все окуталось светом; все стало ясным.

– Послушайте! – крикнула она, спрыгивая со своего места, чтобы разбудить дремлющих матерей. – Послушайте! – Она включила музыку для их фамильяров. – Как будто… как будто оно где-то там – и вот тут.

Они послушали. И ничего не поняли.

Тот серебристый голос принадлежал сетару – классическому музыкальному инструменту из Персии. Его можно было сделать. На Луне можно сделать что угодно. Она узнала, как настраивать сетар и перебирать струны, изучила гуше, которые посредством сайр встраивались в дастгяхи, а те – в великолепие радифов [41]: симметрия, асимметрия, импровизация, и все это – на сетаре из углерода со струнами из лунной стали. Позже, когда сетар овладел ею, Анелиза заплатила ошеломляюще много битси за то, чтобы ей сделали инструмент из дерева, вручную, украсили настоящим шелком и привезли с Земли.

Она нашла других музыкантов, которых коснулась эта музыка. Их было немного, и никто из них не видел того, что видела она: суровую, красивую, строгую и блистающую природу ее мира. И все же они были одержимы демоном. Встречаясь с музыкантами других направлений, она поняла, что и те одержимы: фанатики, аскеты, перфекционисты, исследователи, маньяки. Мелодия из дерева и проволоки овладела Анелизой, заставляя совершенствовать отношения между ними, помещая сетар в центр ее жизни, делая его главной потребностью. Демон – как он есть.

Она любит волка, будучи замужем за демоном.

Эти отношения жестоки.

Анелиза завершает дастгях и позволяет музыке растаять вместе с последними отзвуками дафа [42]. Потом она держит короткую паузу в тишине; окружена ничем и всем, но задержаться в этом состоянии не может, как не смогла бы задержаться в утробе матери. Вздох – и на нее обрушиваются аплодисменты.

Анелизу всегда удивляет, что для ее музыки есть аудитория. Значительная аудитория: иранцы и выходцы из Центральной Азии второго и третьего поколения; Лунники и гости из Исламской республики; любители музыки, музыковеды, музыканты других направлений – такие же любовники и любовницы демона. В этом туре, первом за более чем год, она замечает немало землян. Чиновники УЛА. Иран и «-станы» получили свой кусок лунного пирога.

Они – самая благодарная аудитория. На каждом концерте по крайней мере один приходит за кулисы, чтобы расспросить ее об инструменте, музыке и о том, как вышло, что лунную австралийку очаровала чужая музыка.

Фамильяр сообщает, что сегодняшний вечер в Царице Южной – не исключение. В коридоре концертного зала Сянь Синхая, возле гримерки, ее ждут двое. Женщина и мужчина. Не иранцы. Белые австралийцы.

– Анелиза Маккензи? – спрашивает женщина.

– Да.

– Можно вас на минуточку в гримерку?

– Вы были на концерте? – спрашивает Анелиза. – Я вас не помню. Вы кто?

– О боже, – вздыхает женщина. Мужчина кивает – и Анелиза чувствует быстрый болезненный укол в затылок. Она поднимает руку.

– Не делай этого, – предупреждает женщина. – Нет, я серьезно. К твоей шее сзади прицепилось боевое насекомое. А теперь мы можем поговорить?

Анелиза открывает дверь, осознавая существо на своей шее и тот факт, что эти двое идут следом, будто прикреплены к существу и ее хребту электрическими нервами.

– Могу я хотя бы отложить сетар?

– Ну, конечно, – говорит женщина. – Это ценный музыкальный инструмент.

Она кладет его в футляр, складывает ткань поверх струн, закрывает крышку на зажимы. И все это время не забывает, что у нее на шее черная штука.

– Кто вы такие?

– Не имеет значения, – говорит женщина. Гримерка маленькая – она сидит на краю полки, мужчина – на туалетном столике. – Кое-кто хочет с тобой повидаться. Он в пути. Будет здесь очень скоро. Мы просто должны убедиться, что вы с ним не разминетесь.

– Остальные музыканты… – начинает Анелиза.

– Ты им сообщила, что вы встретитесь позже в баре, – говорит женщина. – И ты наверняка этого не заметила, но мы отгородили комнату экраном.

Мужчина открывает полу пиджака, демонстрируя черную коробочку на талии. Он доволен собой.

– На самом деле это довольно сложная технология, – говорит женщина. – Изолировать человека от сети на удивление трудно. На нас постоянно смотрят десять тысяч глаз.

За дверью движение.

– Он здесь. Приятно было познакомиться. Не трогай паука.

Мужчина и женщина уходят. Входит Брайс Маккензи. Его массивная фигура занимает все свободное место в маленькой гримерке. Анелиза встает со стула.

– Сиди-сиди, – говорит Брайс. – Я ненадолго. В любом случае меня тут ничто не задержит. Анелиза Маккензи. Партнерша Вагнера Корты. Опекунша Робсона Корты. Моего приемного сына. Это не очень лояльно с твоей стороны.

– Нет никакого вероломства в том, чтобы жить своей жизнью, – говорит Анелиза. – И в том, чтобы не выбирать ничьей стороны.

– Но ты выбрала. Я буду краток. В последнее время я пережил ряд неудач в бизнесе. Это общеизвестно. Я в процессе обращения этого дела вспять. Моя стратегия требует торга активами. Заложниками – если пожелаешь.

– Я лишь музыкант, – говорит Анелиза. Она отдала бы что угодно, лишь бы сорвать эту черную колючую штуку со своей шеи.

– Речь не о тебе. – Брайс смеется. – Кем ты себя возомнила? Нет. Мне нужен Робсон Корта. Он у тебя. Я его хочу. Отдай его мне.

– В-вагнер… – заикается Анелиза. – Я не могу…

– Я не доверил бы тебе приготовить мартини, уже не говоря о том, чтобы привести ко мне этого пацана. А он к тому же скользкий маленький ублюдок: один раз уже удрал от меня в Меридиане. Это стоило мне Первого Клинка. С другой стороны, за него боролся Денни Маккензи. У меня есть люди для такого рода вещей. Что мне нужно от тебя – так это освободить для них место. Понимаешь?

– Хочешь, чтобы я убрала Вагнера с дороги.

– Да, хочу. Проблема в том, что есть такое слово – доверие. Честно говоря, ты очень далека от верности и уже предавала семью раньше, так что мне трудно тебе доверять. И мне нужна не твоя преданность, а твое послушание.

– Это… – Анелиза тычет большим пальцем в медленно дергающуюся тварь, впившуюся ей в кожу.

– Это? Просто чтобы привлечь внимание. Я собираюсь послать тебе кое-что.

Фамильяр шепчет: «Сообщение от Брайса Маккензи». В поле зрения Анелизы открывается окно: широкоугольная, с высокой точки съемка с дронов – улицы, проспекты, туннели. Каждый дрон следует за определенным человеком: идущей по многолюдному проспекту женщиной средних лет с поразительной шевелюрой, длинной и седой; молодым человеком, пьющим чай с друзьями в кафе; еще одной женщиной средних лет, короткостриженой, облокотившейся на перила длинного балкона одной из башен Царицы, обозревающей свой чудесный город; бегущей девушкой, чьи собранные в хвост волосы мотаются туда-сюда.

Мама, Райан, мама, Роуэн.

– Говнюк.

– Мы договорились?

– А у меня есть выбор?

– Конечно, есть. – На линзе Анелизы появляется иконка защищенного канала связи. – Устрой все и сообщи. С остальным мы разберемся. – Улыбка Брайса Маккензи – тонкий разрез на блестящей, туго натянутой коже. – Мое дело завершено. Значит, в этом больше нет нужды. – Он протягивает руку, и существо спрыгивает с шеи Анелизы на его ладонь. Он позволяет твари бегать по коже, словно домашнему любимцу, поворачивает руку так и сяк, чтобы мерзкое существо все время двигалось. Оно глянцевое, твердое и хрупкое, но в то же время жидкое; стремительное и сосредоточенное, сплошные лапки и клыки. Анелиза знает, что будет просыпаться много ночей, чувствуя, как колючие конечности впиваются в кожу.

– Ты не посмел бы убить меня этой штукой, – говорит Анелиза. Дерзость. Дерзость – лучше, чем ничего.

– Я посмею все, что мне захочется. Но уточню: я бы тебя не убил. Паук вооружен нелетальным нейротоксином, который раскурочил бы твою нервную систему так основательно, глубоко и жестко, что ты даже не смогла бы взять в руки этот инструмент, не говоря о том, чтобы извлечь из него ноту. Прощай. Рад, что ты согласилась. Друзья ждут тебя в баре. Ты заслужила выпивку.

При всей массивности он двигается ловко и плавно. Анелиза дрожит. Не может перестать. Наверное, никогда не перестанет.

Демоны.


Она приехала, как и уезжала – с инструментом в руке, – единственная пассажирка, сошедшая на станции Теофил. А вот и ее мужчины: большой и маленький. Большой напряжен и сдержан: все в нем вопиет о потаенных эмоциях, которые, как ему кажется, никто не видит. Маленький – мрачен, серьезен и не может скрыть, как он счастлив.

Она почти возвращается в поезд. Это было бы лучше всего – уехать подальше от всех, кто когда-либо знал ее. Изменить имя, личность, стереть все сведения о ней, разбить сетар.

Но все равно ее найдут.

Взорвать шлюз, вышвырнуть себя и своих любимых мужчин в вакуум, чтобы умереть там в объятиях друг друга, и пусть их мозги горят огнем, пока нейроны угасают.

Но все равно ее найдут: на крыльях, по ветру, пешком, сверкая ножами – подосланные Брайсом Маккензи убийцы разыщут ее.

Что бы она ни сделала, добра не жди.

Вагнер подхватывает Анелизу, и она отвечает, как должна, но ее объятия слабы, тепло угасло, поцелуй болезнен и неискренен. Он это почувствует. До такой степени превратившись в волка, он видит вещи, незаметные людям.

– Прости, любимый, я до смерти устала.

Он берет ее футляр с сетаром.

– Итак, – говорит Робсон. – Мы тебя слушали. Я и Хайдер.

– И как вам?

– Это было хорошо. Наверное. Я на самом деле не знаю, что могу об этом сказать, потому что до конца не понял, что услышал. Было много… нот.

– Приму это как комплимент.

Вагнер открывает дверь крохотной квартирки, где маленький столик накрыт для пира, самого интимного из торжеств – домашней трапезы. Есть еда из кафе, подарки от друзей и доброжелателей. А кое-что они явно сделали сами. Анелиза ест, не испытывая и намека на удовольствие.

– Мне что-то нехорошо, – говорит она, отказываясь от холодного рамена и хумуса из белых бобов. – Наверное, правду говорят про воду в Царице. Трубы старые, вода грязная. Вы не против, если я просто лягу спать? Извините.

Она лежит без сна в крошечной каморке и слушает, как ее мужчины убирают, моют, наводят порядок. Прислушивается к их голосам. Они говорят на португальском, который Анелиза по-прежнему понимает с трудом, поэтому она может лишить их слова смысла и слушать как чистые звуки, будто они – инструменты. Вагнер – кларнет, текучий и звучный, приятный и мелодичный. Голос Робсона выше: пикколо, но он ломается, то и дело переходя в низкие ноты.

Анелиза всхлипывает. Кровать трясется, и она надеется, что Вагнер и Робсон не чувствуют этого сквозь ткань дома. Она притворяется спящей, когда Вагнер подходит к ней. Он забирается в кровать рядом, по привычке сворачивается калачиком, прижимаясь членом к ее ягодицам. Это невыносимо, она не может вынести прикосновение его кожи, его тепло, волосы на его теле; этот сладкий волчий запах.

Когда он засыпает, она выходит в гостиную. Пытается развлечься, но угрызения совести это не пересиливает. Пытается выпить, но от ужаса ее тошнит. Пытается музицировать, но ее демон бессилен против превозмогающего кошмара.

– Эй.

Она не слышала, как он встал. Волки двигаются тихо.

– Просто вышла попить воды.

Он знает, что это ложь. Она знает, что другого шанса не будет. Эта старая пословица Суней: «Даже боги не в силах помочь женщине, которая упускает свой шанс».

– Я все еще сама не своя, – говорит Анелиза. – Не могу сосредоточиться ни на чем, мое тело разбито, а разум кипит. Кажется, я начинаю чуть лучше понимать, что ты чувствуешь, когда меняешься.

Вагнер морщится.

– Я знаю, что это не все… что полностью мне тебя не понять. И со мной все наладится через день-два. С тобой…

– Не надо, – говорит Вагнер, и Анелиза слышит, как что-то рвется у него внутри.

– Снова разгорается свет, верно? – Анелиза отсутствовала все время, пока он был в тени. Она знает все нервные тики, поводы для раздражения и маленькие мании, которые накапливаются день за днем, пока Земля становится ярче. Тень снова превращается в волка.

– Ступай, Вагнер. Это тебя убьет. С каждым разом хуже. Я же вижу. Даже Робсон видит.

– Не впутывай в это Робсона.

– Стая нужна тебе. Это нейрохимия. Ты можешь отказаться от лекарств, но ничего не пройдет насовсем. Это твоя природа, Вагнер, твоя природа. Ступай к ним.

– Это небезопасно!

Сухожилия на его шее, вены на лбу выдают крепко сдерживаемые эмоции. Не ярость, не гнев – все сложнее. Это совершенно другое «я», скованное цепями, запертое в клетку, воющее.

– Только на одну ночь, на две ночи. Можешь даже встретиться с ними на полпути. Посмотри на себя, Вагнер. Ты протянешь так пять лет? Каждые две недели, когда Земля круглая…

– Я должен заботиться о Робсоне.

– Это убьет тебя, Вагнер. Но прежде чем убьет – разорвет твое тело на части, сожжет каждый орган и наполнит каждую артерию расплавленной сталью. Разорвет твой разум в клочья. Как ты будешь заботиться о Робсоне?

– Я не могу поехать в Меридиан. Меня ищут.

– Вагнер, если бы им был нужен Робсон, они бы его уже забрали. Ступай. Я за ним присмотрю. С ним все будет хорошо. А с тобой все плохо. Ты похож на смерть, любовь моя.

Он вздрагивает: волк внутри пробует цепи на прочность.

– Сколько тебе нужно времени? Одного дня хватит?

Пот струится по его шее, рукам, внутренней стороне бедер.

– Может быть.

– Два дня?

Он качает головой:

– Слишком долго.

– Один день. Ступай. Я позабочусь о Робсоне. Хочешь сам ему сказать, или я скажу?

– Я сам.

– Прими лекарства. Я не могу видеть тебя в таком состоянии.

– Я боюсь, что могу не вернуться.

– Ты вернешься.

Он обнимает Анелизу. Это невыносимо.

– Уснуть сможешь? – спрашивает она.

– Сомневаюсь.

– Я тоже.

Она садится в шезлонг. Он кладет голову ей на колени. Оба глядят в стену. Она гладит его густые черные волосы.


– Вы же не причините ему вреда, правда?

Она уже задала этот вопрос, когда позвонила по адресу, который Брайс дал ей за кулисами зала Сянь Синхая. Она повторила его, когда ей сказали, куда и когда прибудут оперативники. Теперь задала вопрос в третий раз, у двери своей квартиры, когда двое мужчин пришли за Робсоном.

– Ему не причинят вреда,