Book: Сухарева башня



Сухарева башня

Валерия Вербинина

Сухарева башня

© Вербинина В., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Данный роман является вымыслом. Любое сходство с реальными людьми или событиями непреднамеренно и случайно.


Глава 1

Происшествие

Вечером 3 февраля 1928 года на Москву опустился густой молочный туман. Съел Кремль красностенный с царскими орлами на башнях, хмуро косящимися на советскую столицу, накрыл белой подушкой храм Христа Спасителя, стер стоящий в центре города готический замок – универмаг Мосторга[1], поглотил улицы и здания. Фонари светили во всю мочь, но свет их оказался бессилен против окутавшей землю белой мглы. Люди ползли сквозь нее, как призраки, охая и натыкаясь друг на друга.

В десятом часу вечера туман достиг такой густоты, что видимость упала до нескольких метров. На Страстной площади словно растворился в пространстве бывший монастырь, ныне занятый университетом имени товарища Сталина, и пропал из виду памятник великому поэту, стоящий напротив. Электрические рекламы «Известия ЦИК СССР» и «Рабочая Москва», светящиеся наверху соседних зданий, едва поблескивали сквозь туман.

– Ох, что деется-то, что деется! – сокрушалась вагоновожатая трамвая, который по-черепашьи медленно пробирался по рельсам, заворачивающим на площадь. – Что деется, что деется…

Она яростно дернула за звонок – должно быть, в тысячный раз за нынешнюю смену. Свет трамвайных фар выхватил из тумана лошадиную морду, оказавшуюся в опасной близости от вагона, и бок извозчичьего ватника. Столкновения не случилось, но крепкий русский мат огласил зимнюю ночь, и вагоновожатая тоже в долгу не осталась, на каждое слово отвечая двумя, а то и тремя. Это была простого вида женщина лет, должно быть, тридцати – а впрочем, в таком тумане ничего нельзя было сказать наверняка.

– Так и лезут под колеса! – в сердцах добавила она после перепалки, сама хорошенько не зная, к кому обращается.


В вагоне в этот поздний час было всего четыре человека, и ближе всех к вожатой сидел парень в куцем пальтишке цвета не то серого, не то коричневого, не то линялого черного – одним словом, того трудноуловимого оттенка, который, тем не менее, идеально сливает его обладателя с окружающей толпой. Он поднял воротник, надвинул на уши картуз, подбитый мехом неизвестного науке животного, и смотрел в окно, за которым стыл белесый кисель тумана. Иногда незнакомец поворачивал голову к вагоновожатой, и она видела, как блестят из-под козырька его глаза. Бывают глаза-пуговицы, ничего ровным счетом не выражающие, кое-как пришила их природа к физиономии индивида – и выпнула его в мир, не заботясь более о судьбе обладателя пуговиц. Но с незнакомцем дело обстояло совсем иначе: в его глазах читались сообразительность, внимание, сочувствие – и все это побуждало вагоновожатую выговориться, хотя обычно она не страдала излишней словоохотливостью и ее общение с пассажирами не выходило за рамки предписанных ее профессией тем.

– Страстная площадь! – объявила она.

Вагон дернулся и остановился. Трое пассажиров вышли, осторожно ступая, но вагоновожатая знала, что парнишка останется. До сегодняшнего вечера она видела его несколько раз, и он всегда доезжал до Театральной площади – ныне Свердлова, – где пересаживался на другой трамвай.

– Это какой маршрут? – закричал гражданин в солидном пальто с бобровым воротником, подойдя к вагону.

– Не видишь, что ли? – крикнула вагоновожатая в ответ.

– Ни пса не видать, – отозвался гражданин хладнокровно.

– Шестой трамвай, шестой! До Преображенской заставы…

– А мне первый нужно!

– Ну нужно, так жди… Вагон отправляется! – прокричала вагоновожатая, хоть и видела, что никто не сел; но порядок есть порядок. Она дернула за звонок, перевела рычаги, и трамвай пополз по рельсам дальше.

– Спец[2] небось, – добавила вагоновожатая, покосившись на своего единственного пассажира. – И на таксо[3] деньги есть, а поди ж ты – трамвая ждет… Економист!

Из седой мглы выкатился грузовик, подмигнул фарами, прополз мимо и провалился в неведомое. Контуры его растаяли в ночи, словно его и не было, он только померещился тем двоим, что ехали в трамвае. Вагоновожатая вздохнула.

– Я такого тумана с двадцать шестого года не видела, – сообщила она молчаливому пассажиру. Он сдвинул брови, припоминая.

– Это когда все трамваи встали? – спросил он молодым, слегка осипшим на холоде голосом.

– Ну.

– Помню, помню. Но тогда еще хуже было. Вообще ничего не видать.

– Это же мучение – в таком тумане вести, – заворчала вожатая. – А случись чего? Я же и отвечать буду. Тьфу, холера, куда ты прешь…

Обозначенный холерой темный автомобиль такси недовольно погудел и укатил в ночь. Вагоновожатой показалось, что в салоне сидит расфуфыренная в пух и прах дамочка, и настроение женщины в трамвае, одетой в полушубок из овчины, определенно не улучшилось от этого зрелища.

– И почему одним все, а другим – ничего? Я вот, к примеру, вкалываю, света белого не вижу. Сестра моя на бирже труда состоит, устроиться не может, работы нет.

– Пособие хотя бы платят?

– Посо-обие… – передразнила собеседника вагоновожатая, не отрывая от дороги напряженного взгляда. – Какое там пособие… 25 рублей. Смех один. В прислуги хотела пойти… как сейчас говорят – в дом-работницы. Не берут! Ну что ты будешь делать…

Трамвай полз по Большой Дмитровке, то и дело звеня, чтобы никто не пропустил его приближения, и незнакомец почувствовал, что его начинают утомлять этот однообразный звон, туман, ночь. Они словно двигались по дну какой-то фантастической молочной реки, и казалось, что вот-вот стекла лопнут и их зальет, задушит то, что подстерегает снаружи…

– А-ах!

Слабый вскрик – отчаянный скрежет тормозов – вопль вагоновожатой: «Куды! Стой!» Вагон дернулся, по инерции прокатился еще несколько метров, тяжело ворочая колесами, и остановился.

– Ах, боже мой…

Вагоновожатая, всплеснув руками, выскочила из вагона.

– Осторожно! – крикнул пассажир.

По соседнему пути, гремя и посверкивая обледеневшими стеклами, проплыл трамвай, идущий в обратном направлении. На мгновение человек в пальто непонятного оттенка испугался, что взвинченная вагоновожатая может поскользнуться и сама угодить под колеса, но тут она сунулась в вагон.

– Раздавила! – простонала она, хватаясь за голову, закутанную в теплый шерстяной платок.

– Кого?

– Да не знаю я! – отчаянно вскрикнула вагоновожатая. – Баба какая-то… кажется… Что же теперь со мной будет? Как же я… ах…

Губы ее дрожали, в глазах стояли слезы.

– Клянусь тебе, я на нее не наезжала! Она сама повалилась на рельсы… я даже глазом моргнуть не успела!

– Что значит повалилась?

– Да то и значит! Упала, я тормозить… но она слишком близко была… Я же медленно ехала! И звонок все время давала! Как же… ах… за что…

Ужас и отчаяние боролись в ее лице, и пассажир понял, что его собеседница близка к истерике. Он насупился и поднялся с места.

– Вот что: теперь уже все равно ничего не поделаешь. Милицию зови, постового, что ли… Протокол все равно придется составлять, раз несчастный случай…

Кажется, последние слова немного успокоили вагоновожатую, потому что она несколько раз кивнула, сказала: «Ага, я сейчас, я мигом» – и поспешила прочь. Ноги ее в валенках разъезжались.

Пассажир вылез из вагона, нагнулся, тотчас увидел темный след и кровь на колесах вперемешку с какими-то ошметками, буркнул себе под нос нечто невнятное и двинулся вдоль рельсов в обратном направлении. Через несколько шагов он нашел тело, вернее, то, что от него осталось. Да, это, конечно, была женщина, но ни возраста ее, ни каких-либо иных примет понять было невозможно. Пассажир повернул голову в одну сторону, в другую – оба края улицы падали в белую бездну, и не было ей конца.

– Эй! – закричал он, даже не зная, на что рассчитывает и на что надеется. – Женщина попала под трамвай! Кто-нибудь что-нибудь видел?

В одном месте туман потемнел, выплюнул согбенную человеческую фигуру. Древняя старушка бочком, бочком подобралась к жертве, поглядела на нее, охнула «Господи, Иисусе Христе», осенила себя крестом, отшатнулась от пассажира и сгинула бесследно. Через мгновение из тумана выскочила дворняжка и, подбежав к месту происшествия, попыталась слизнуть кровь. Пассажир собаку отогнал. Из тумана соткалась еще одна тень, надвинулась на него, оглушив вонью скверной махорки. По виду дворник. Да, точно дворник.

– Э-хе-хе… Эт, значить, улицу переходила – и под трамвай? Ну, что ж… Говорят, легкая смерть…

И от дворника не было толку – он ничего не видел, понятия не имел, кто угодил под трамвай, и хотел только перекинуться парой слов, язык почесать. Наконец вернулась вагоновожатая, за которой шагал, широко расставляя ноги, высокий серьезный милиционер.

– Она сама под трамвай бросилась, – втолковывала ему спутница. – Я, конечно, сразу же затормозила…

– Откуда вы знаете, что она бросилась?

– А как еще она бы оказалась под трамваем? Я весь свет включила, ехала на малой скорости, не отвлекалась ни на что… Да вот и пассажир подтвердит…

– Знакомый, что ли, пассажир?

– Нет, но на линии я его вижу часто. По работе ездит… Я его документ, – ударение на у, – уж изучила. Из угрозыска он…

Милиционер оглядел тщедушную фигуру пассажира и с сомнением протянул:

– Из угрозыска, значит?

– Даже не сомневайся, – пробурчал незнакомец, доставая удостоверение, по которому он действительно оказался помощником агента московского угрозыска. Зовут Иваном, фамилия Опалин, документ, судя по его виду, в полном порядке, а не выправлен задним числом, чтобы кататься в транспорте бесплатно.

– Это правда, что жертва сама бросилась под трамвай? – спросил милиционер, возвращая Опалину документ.

– Не знаю, – честно ответил Иван. – В таком тумане… – он не стал договаривать, а только передернул плечами.

– Да-а, туман, – протянул милиционер, почесывая щеку. – Или, допустим, поскользнуться могла… Ладно. В суде разберутся…

Вагоновожатая застонала.

– Три года трамвай вожу – и без происшествий! Никаких нареканий никогда не было… А вот сегодня… И что ей приспичило именно под мой трамвай свалиться! – закричала она с внезапной злобой. – Другие – вон! – на таксо раскатывают, и горя им нет…

Туман волнами наплывал на город. Милиционер, признав невозможность заполнять протокол снаружи, принял предложение дворника переместиться в его каморку. Движение на линии остановилось – ждали, пока закончатся все формальности и уберут тело. Опалин стал в нетерпении поглядывать на часы. Наконец все бумаги были подписаны, труп увезли в Лефортовский морг, и вагоновожатая заняла свое место в трамвае. Из-за перерыва в движении на остановках скопилось большое количество пассажиров, и вскоре вагон был уже полон. На Театральной площади Опалин вышел и стал ждать 24-й трамвай, который должен был доставить его к месту назначения.

Глава 2

Одинокий переулок

Вагон прогрохотал по Госпитальному мосту и устремился к конечной остановке, носившей дивное название Синичкин пруд. Кроме названия, тут не наблюдалось ровным счетом ничего завлекательного. Это была окраина Москвы, так сказать, почти нетронутая двадцатым веком. При свете дня случайному прохожему могло даже показаться, что он находится в веке девятнадцатом, а местами из-под подкладки девятнадцатого выглядывал даже не предыдущий век, а вполне себе петровские времена. Деревянные дома перемежались с бараками, кое-где виднелись патриархального вида избушки с огородами. В сумерках тускло горели редкие фонари, освещая окружающую бедность, безнадежность, неизменность, и начинало казаться, что ничего никогда не было – ни двух революций, ни гражданской войны, ни грандиозных перемен, сотрясших общество сверху донизу. Да, так вот – только петровская грязь, силуэты ветхих строений и равнодушная гладь пруда.

И туман.

Человек, которого звали Опалиным, вышел на конечной. Здесь начиналась так называемая Синичкина слобода, где ютились рабочие железной дороги, пролегавшей неподалеку, крестьяне, которых еще не успел поглотить большой город, да всякие мутные личности. Именно из-за этих последних Иван уже который вечер приезжал сюда.

Путь его лежал в Одинокий переулок, расположенный где-то между прудом и железной дорогой, и хотя Опалин успел хорошо изучить маршрут, сегодня, сойдя с трамвая, он ощутил что-то вроде оторопи. Проклятый туман съел слободу, пруд, дома и деревья с налипшими на сучья султанами снега, и ночь поглотила то, что еще от них оставалось. Так как местность не была избалована обилием фонарей, ощущения одинокого путника были самые сюрреалистические. Четверо пассажиров, которые ехали с ним до конечной, уже удалились в другую сторону, переговариваясь в тумане преимущественно не включенными в словари выражениями. Трамвай погасил часть огней и стоял на путях едва светящейся тусклой клеткой. Подавив соблазн послать все к черту и вернуться, Иван вышел на тропинку, которая вела к пруду, и осторожно двинулся вперед. Руку он держал в кармане, на ручке браунинга, который всегда носил с собой. Воображение, заостренное к тому же непростой профессией, то и дело рисовало ему неприятные картины возможного столкновения с местными хулиганами, каким-нибудь ночным грабителем или, на худой конец, стаей одичавших собак. Он злился оттого, что приходилось двигаться почти на ощупь, и мысленно ругал себя, что не догадался выехать пораньше, чтобы сменить одного из товарищей, которые сидели в засаде в Одиноком переулке, поджидая банду Лариона Стрелка.

«Если бы я только успел на предыдущий трамвай…»

Но тут он подошел к хлипким мосткам, переброшенным через речку Синичку, и, изгнав из головы посторонние мысли, двинулся еще медленнее, свободной рукой держась за перила. Туман возле речки и пруда достигал прямо-таки подушечной густоты.

«Вот свалюсь тут где-нибудь, – подумал Опалин, обреченно сопя, – сломаю ногу, и кричи не кричи – до утра никто на помощь не придет. Или еще лучше: упаду в воду, и поминай как звали. Хотя нет, река же замерзла… Ну, проломлю лед и уйду под воду. В зимней одежде запросто пойду ко дну, камнем…»

Пока молодой человек так размышлял обо всем скверном, что могло с ним приключиться в эту туманную ночь, он оказался уже на другой стороне и двинулся через пустыри, стиснув в кармане рукоятку браунинга.

«Рязанов, конечно, ругаться будет из-за моего опоздания… Может, даже начнет кулаком по столу стучать. Такой уж он человек – вспыхивает, как порох, если что не так… Подвел я их, что и говорить. Из-за бабы под трамваем час потерял, если не больше… Да, я не виноват, но кого это волнует? Ну, расскажу все, объясню, как так получилось, только он даже слушать не захочет. Усов тоже будет злиться – это ведь его я должен сменить, а пока я не пришел, он уйти не может. Шмидт ругаться не станет, только скажет что-то вроде того, что юноша, наверное, задержался на свидании… Какой я ему юноша? А Астахов, конечно, уже спит. Спать в засаде нельзя, но Астахов же – дело известное… сел, привалился к стене и уже дремлет. Только вот все знают, что спит он вполглаза, чуть что – первый на ногах. Да…»

Где-то за домами сипло свистнул локомотив, тяжело задышал, застучал колесами по рельсам. Там располагалась сортировочная станция Московско-Казанской железной дороги, на которой работали многие жители Синичкиной слободы. Приободрившись, Опалин прибавил шагу. Туман редел, но фонари светили еле-еле. Поблизости залаяла собака, потом к ней присоединилась еще одна, невидимая, как первая. Иван чуть не упал, поскользнувшись на ровном месте, и только в последний момент, отчаянно взмахнув руками, сумел удержаться на ногах.

«Ах ты…»

Дальше он двинулся медленнее – все равно Одинокий переулок был уже близко. Впрочем, если говорить начистоту, какой это переулок – так, одно название. Совсем небольшой, домов – раз-два и обчелся. Тот, который был нужен Опалину, стоял на отшибе и вдобавок как-то нескладно, почти что повернувшись к переулку углом. Неприметное деревянное строение, на окружающих улочках таких много, и в этом ничто не привлекает взгляд. Дом-невидимка – особенно сейчас, когда ночь и туман. Ни одно окно не светится, но так и должно быть.

Опалин обошел строение и постучал условленным стуком в дверь черного хода. Никто не открывал. Иван подождал, постучал громче. Но, как он ни прислушивался, не мог уловить в глубине дома ничего, похожего на движение.

«Они что, на морозе меня держать решили? За то, что опоздал? Ну, Рязанов…»

Начиная сердиться, он дернул дверь на себя – и тут только заметил, что она не заперта. Бум, глухо стукнуло сердце в груди. Вмиг став очень серьезным, Опалин вытянул браунинг из кармана и, стараясь производить как можно меньше шума, протиснулся в щель между дверью и косяком.



Сердце бешено стучало, отдавая в виски, половицы слабо поскрипывали под ногами, но взвинченному Опалину казалось, что они грохочут, как пушки. В коридоре и комнатах, через которые он шел, никого не было; в гостиной мирно постукивали маятником настенные часы. Они показывали 11.17. «Усов уже не успеет на последний трамвай», – мелькнуло в голове у Опалина, и когда он прошел в следующую комнату, то убедился, что Усов, точно, никуда уже не успеет. Он сидел у стола с простреленной головой, крепыш Астахов полулежал в кресле, тоже мертвый, бородатый Рязанов скорчился на полу, светловолосый Шмидт лежал между столом и окном, и изо рта его текла кровь.

– Сонька! – бешено заорал Опалин, забыв об осторожности. – Сонька!

Сонькой звали хозяйку дома, по документам Порфирьеву; точнее, по нынешним документам, потому что как ее звали на самом деле – никто уже не знал и не помнил. Угрозыск долго пытался выйти на след Стрелка, наконец с большим трудом удалось выйти на Соньку, через которую рассчитывали добраться до знаменитого бандита и его товарищей, устроили засаду в ее доме – и вот…

Иван бросился искать сообщницу Стрелка, но вскоре убедился, что ее и след простыл. Спальня Соньки хранила следы лихорадочных сборов: ящики комода были вывернуты, шкатулка, в которой она хранила свои украшения и золотые царские рубли, исчезла. Леденея от ненависти, от сознания собственного бессилия, от ощущения головокружительного провала, Опалин вернулся в комнату, где лежали его убитые товарищи, – и обомлел. Шмидт, приподняв голову с пола, из последних сил пытался что-то выговорить.

– Генрих! – Опалин бросился к нему, стал дергать скатерть со стола, чтобы соорудить повязку на раны. – Генрих, это я, Ваня! Ты меня слышишь? Как они смогли к вам подобраться? Генрих! Скажи хоть что-нибудь!

Но Шмидт, глядя куда-то мимо Опалина, забормотал что-то на немецком, которого Иван не понимал.

– Генрих! – Опалин был готов завыть от отчаяния. – Это Стрелок? Его люди? Скажи мне хоть что-то, чтобы я мог их поймать, только не на немецком! Генрих, умоляю тебя… Говори по-русски! Пожалуйста! Как они это сделали?

Взгляд его товарища на мгновение задержался на искаженном лице Опалина, и у того мелькнула надежда, что Шмидт пытается сосредоточиться.

– Арка, – едва слышно выдохнул раненый, и голова его упала на пол. Взгляд застыл. Он был мертв.

Глава 3

Подозрительное лицо

Утром 4 февраля помощник агента угрозыска Иван Опалин шаркающей походкой смертельно уставшего человека вошел в коммуналку, в которой жил. Соседка, попавшаяся ему в коридоре, со страхом поглядела на его разбитую губу и фингал под глазом, но от вопросов воздержалась, а Опалин прошел прямиком в ванную. Там он долго мыл лицо и руки, а когда посмотрел на себя в зеркало, оттуда поглядел кто-то незнакомый и недобрый, с напряженным взглядом исподлобья. И у Ивана возникло ощущение, словно он разом постарел на десяток лет.

Для его неполных двадцати это была нешуточная ноша. Еле волоча ноги, он прошел в свою комнату, избавился от верхней одежды и стал стаскивать сапоги. Они снимались с трудом, и у Опалина в какой-то момент сдали нервы. Ему неудержимо захотелось швырнуть сапоги в стену, вскочить с места, что-нибудь сокрушить. Удержало его только соображение, что комната была не вполне его – Опалина пустил к себе жить коллега, с которым он крепко подружился на работе. Человек этот болел туберкулезом и находился сейчас в больнице, где вчера Иван его навещал. Из больницы он поехал в Одинокий переулок, а что произошло дальше, читателю уже известно.

Опалин лег, повернувшись лицом к стене. Он не спал всю ночь, но сейчас сон не шел к нему. Стоило ему закрыть глаза, и он снова видел туман, умирающего Шмидта, слышал скрежет трамвайных тормозов, отчаянный крик вагоновожатой и вслед за этим вспоминал, как выбежал вчера из домика в Одиноком переулке, чтобы найти телефон и вызвать муровцев. На шоссе Опалин с трудом остановил грузовик, размахивая своим удостоверением, и добился того, чтобы шофер довез его до 35-го отделения милиции. Оттуда Иван позвонил в Московский уголовный розыск, сокращенно МУР, и доложил о случившемся.

Первые агенты появились на месте уже после полуночи, затем машина угрозыска доставила экспертов, которых пришлось вытащить из постели. С ними приехал Келлер – крупный белокурый немец с квадратным лицом, друживший со Шмидтом, а также Карп Логинов, которого обычно называли Петровичем, потому что свое имя он не любил. Последний стал задавать Опалину вопросы, и Иван объяснил, почему он опоздал сменить Усова. Петрович выслушал его, как казалось, без особого интереса, и стал допытываться, что именно Шмидт успел сказать ему перед смертью.

– Он говорил что-то вроде: мути или муть, – бормотал Опалин, хмуря лоб. Келлер, который блуждал поблизости, меряя гостиную гигантскими шагами и свирепо зажав во рту папиросу, круто повернулся к нему.

– Муттер?

– Да, кажется, так, – подтвердил обрадованный Иван, – а что это значит?

– Мама, – мрачно ответил гигант. – Он маму звал. Что еще он говорил?

Опалин напряг память.

– Шербет, кажется, – сказал он неуверенно. – Не совсем, но что-то похожее.

– Их штербе? – сверкнул на него глазами Келлер.

– Вроде да, а это что значит?

– «Я умираю», – перевел Петрович, бросив на Келлера предостерегающий взгляд. Но Бруно Келлер не принадлежал к числу тех людей, на которых можно воздействовать таким образом. В прошлом он воевал, потом сражался с бандами на окраинах бывшей империи, имея в своем распоряжении только устаревшее оружие, в то время как у банд были пулеметы и сообщники в каждом селе. В лице Келлера московский угрозыск приобрел ценного и опытного сотрудника. Он считался хорошим товарищем и был уравновешенным, как истый немец, но если выходил из себя, коллеги предпочитали не показываться лишний раз ему на глаза.

– Я никогда не слышал, чтобы он говорил по-немецки, – пробормотал Иван. – Он же всегда по-русски говорил, и вообще…

– Перед смертью человек часто возвращается к своему родному языку, – сказал Петрович спокойно. – Он еще что-нибудь сказал?

В гостиную, по привычке наклонив голову, хотя дверной проем позволял пройти свободно, вошел высокий и худой агент по фамилии Назаров. В пальцах он держал что-то вроде визитной карточки.

– Лежала возле стола, – пояснил он, передав карточку Петровичу. На ней кудрявым, вычурным почерком было написано:

«Работникам угрозыска

на память

от Лариона Стрелка».

«Это, значит, я скатерть дернул, чтобы Шмидта перевязать, и карточка упала на пол, – мелькнуло в голове у Опалина. – А я ее даже не заметил…»

Келлер бросил взгляд на карточку, и его массивная нижняя челюсть дернулась. Он грязно выругался – сначала по-русски, а потом по-немецки.

– Ларион в своем репертуаре, – вздохнул Петрович, возвращая карточку Назарову. – Приобщи к уликам, Валя.

Агент удалился. Половицы под его сапогами пели на разные голоса.

– Мне все-таки интересно, – продолжал Логинов, поворачиваясь к Опалину, – как они это провернули? Ты заметил, что ребята даже не успели оружие достать?

Иван кивнул.

– Странно, очень странно, – продолжал Петрович, потирая подбородок. – Все-таки Рязанов – настоящий профессионал… был профессионалом, – быстро поправился он, морщась. – Шмидт тоже. Астахов… ну, любил поспать человек, но сон у него был чуткий. Усов – молодой парень, но тоже не в одной засаде сидел.

– Да Сонька им помогла, конечно, – вмешался Келлер нетерпеливо. – Как-то их отвлекла и впустила бандитов с черного хода. Или передала Стрелку, что его здесь ждут. Или… – он дернул щекой, крутанул головой, словно отмахиваясь от какой-то неприятной мысли, и его светлые глаза стали злыми, стальными и острыми, как лезвия.

– Шмидт перед смертью еще кое-что сказал, – подал голос Опалин.

– И что это было? – повернулся к нему Петрович.

– Арка.

– Арка? – повторил озадаченный Логинов.

– Ну да.

– И что это значит? – спросил Келлер, нахмурившись.

– Я думал, ты скажешь, – пробормотал Опалин.

– Не тыкай мне, щенок! – неожиданно взвился немец. – Ты пришел, а его убили! Их всех убили, пока ты где-то прохлаждался! Или ты знал? Знал, да? Какого черта?..

Иван понял не сразу, но когда сообразил, о чем идет речь, то побагровел так, что стало трудно дышать.

– Ты что, меня обвиняешь, что ли?

– А почему бы и нет? Удачно ты опоздал, ничего не скажешь! Пришел бы вовремя – пристрелили бы тебя, как остальных…

– Бруно, не стоит, – попытался вернуть на землю коллегу Логинов. Но разбушевавшегося немца было уже не остановить.

– Что это за выдумки? Какая еще арка? – напустился он на Ивана.

– Я ничего не выдумывал!

– Тебя не было, когда их всех убивали! Ты…

– Да пошел ты!

Келлер размахнулся, чтобы врезать Опалину, но тот увернулся и ударил первый. Завязалась драка – нелепая, но оттого не менее ожесточенная. Впрочем, она получилась короткой, потому что шум немедленно привлек внимание тех, кто находился в доме. Распахнулась дверь, стукнувшись о стену, загрохотали сапоги по половицам. Вбежавшие в гостиную коллеги растащили Келлера и Опалина, но немца знали лучше и держали не так крепко, так что напоследок он успел пару раз угостить своего противника, который уже не мог ему ответить, так как его схватили крепко. И воспоминание об этом теперь жгло душу Ивана не меньше, чем подозрение, что он каким-то образом причастен к убийству своих товарищей.

– Хватит! – заорал Логинов, выйдя из себя. – Все! Валя, уведи Бруно, – велел он Назарову. – Ты! – Он повернулся к Опалину, буравя его взглядом, и тот неожиданно понял, что все это время Петрович тоже подозревал его, только виду не подавал. – Останься. Есть разговор.

Бруно вывели в соседнюю комнату, товарищи вышли с ним вместе, и в гостиной остались только Логинов и Опалин. У Ивана была рассечена губа, он стал вытирать кровь, но только размазывал ее.

– Платок с собой надо носить, – сказал безжалостный Логинов. – Сдавай оружие.

– Почему?

– Потому. Ты под подозрением.

– Я же сказал: трамвай переехал женщину, и потому я задержался, – мрачно сказал Опалин. Его душило ощущение абсолютной несправедливости всего происходящего, и еще не оставляло смутное чувство, что, оправдываясь, он только увязает в тине подозрений и делает себе хуже.

– Нам придется все проверить, – буркнул Логинов. – Таков порядок. Сдай оружие.

Опалин мрачно засопел, расстегнул пальто и достал из-под него тяжелый, неудобный наган, который выдали ему при зачислении в угрозыск. Петрович взял оружие и, видимо сомневаясь, взвесил его на руке.

– Второй тоже отдай, – потребовал он.

– Какой второй?

– Браунинг. Который ты с собой таскаешь.

– Не дам, – огрызнулся Опалин и поглядел совершенно по-волчьи. Браунинг был его собственным оружием, к которому он привык. Да что там привык – мыслил уже как часть себя, без которой и по улице не пройдешь.

– Дурак, – вздохнул Логинов. – Дай его мне на минуту. Обещаю, я его верну.

– Вернешь?

– Верну.

– А то мне нельзя без ничего ходить. Вдруг кто встретится… старый знакомый какой-нибудь. У меня их много…

Петрович кивнул, показывая, что он все понимает, спрятал наган и протянул руку. Сомневаясь, Опалин отдал ему браунинг. Логинов понюхал оружие, вытащил обойму, осмотрел ее, понюхал снова. Внимательно посмотрел на Опалина, вернул обойму на место и отдал пистолет собеседнику.

– К Соньке при тебе кто-нибудь приходил?

– Я ж докладывал. Не было никого.

– А возле дома шлялся кто-нибудь?

– Только соседи, которые к себе возвращались. Они тут не задерживались.

– Красивая она?

– Да, ничего.

– А Усов говорил – красивая баба, – Логинов, ожидая ответа, почесал щеку. – Глазки тебе строила.

Опалин насупился.

– Ну, было дело.

– И что ты?

– Ничего. Кто меня учил – не связывайся с грязью, пожалеешь?

– Я тебя учил? – искренне изумился Логинов.

– Ну не меня, но говорил при мне кому-то. Я и запомнил.

– Надо же, какой ты, Ваня, – сказал Петрович после паузы. – И запомнил, и как руководство к действию… – не договорив, он залез в карман и достал оттуда чистый новый платок. – На, вытри кровь. Взамен купишь мне другой платок. Теперь вот что: поезжай домой. Здесь тебе больше делать нечего. Дома отдохни, отоспись… Понадобишься – я тебя вызову.

Опалин поглядел на часы на стене:

– Третий час ночи. Трамваи не ходят.

– Скажи Жукову, пусть он тебя отвезет, – Жуков был их шофер.

Но Жуков согласился довезти Опалина только до Садового кольца. Туман уже начал редеть. Юноша завернул в ночной ресторанчик, где рассчитывал найти свою знакомую, но ему сказали, что она буквально несколько дней назад вышла замуж и уволилась. Впрочем, ему разрешили посидеть при кухне, и на первом трамвае он вернулся к себе.

Лежа на кровати, он заворочался, подтянул подушку, чтобы удобнее было лежать, и пару раз ткнул в нее кулаком, чтобы стала помягче. «Стрелок… Скотина… Еще и карточку свою глумливую оставил… Убью. Найду и…»

Опалин засыпал, но в голове его крутились все те же обрывки мыслей, неотвязные, мучительные, упорные.

«Где-то же он прячется… Куда-то подастся после сегодняшнего… Сонька с ним… если он не решит от нее избавиться… И бандиты его… Человек оставляет следы. Несколько человек – еще больше… Как они ни осторожничают, всегда попадаются на одних и тех же ошибках… Можно найти? Можно…»

И он уснул.

Глава 4

Подробности

Дом в Большом Гнездниковском переулке, занятый службами угрозыска, не засыпал никогда, и поздний вечер 4 февраля не стал исключением. В одном из кабинетов, где под потолком до сих пор сохранились лепные амуры, поселившиеся тут еще в ту счастливую пору, когда особняк принадлежал самой обыкновенной семье, сидели трое. Первым был Карп Петрович Логинов, вторым – шкафоподобный Бруно Келлер, на скуле которого красовался переливающийся всеми оттенками счастья синяк, а третьим – сосредоточенный немолодой гражданин, которого звали Терентием Ивановичем Филимоновым. До революции он работал в полиции, а после нее оказался в угрозыске, несмотря на то, что отношение к старым специалистам в это время было, мягко говоря, настороженное. Ходили, впрочем, слухи о том, что Филимонов не так прост, что где-то наверху у него есть не то друзья, не то покровители, не то он кому-то оказал серьезную услугу, не то… Одним словом, сплетен было море, но толком никто ничего не знал, кроме того, что Терентий Иванович в высшей степени профессионален, вполне успешно борется с преступностью и не замечен ни в чем предосудительном. Именно его люди занимались поимкой банды Стрелка, и теперь, когда банда ускользнула, а четверо агентов погибли, по коридорам тесного старого особняка зазмеился новый виток слухов. Шептались, что у Филимонова серьезные враги, что его снимут, а то и хуже, что ему вот-вот припомнят службу при царском режиме, что… Но по лицу старого сыщика, когда он сидел сейчас за своим массивным бюро красного дерева, потирая пальцем висок, невозможно было прочесть, что ему грозят какие-то неприятности, что он вообще о чем-то беспокоится или тревожится о своей судьбе. Форма сотрудника уголовного розыска сидела на нем, как генеральский мундир.

– По поводу происшествия с трамваем, – продолжал Петрович, – мы проверили.


Бруно, слушая его, заерзал на месте.

– Действительно, на Большой Дмитровке трамвай перерезал девушку, которая оказалась Евлаховой Галиной Аристарховной, 1910 года рождения. Помощник агента Опалин действительно ехал в вагоне, который ее сбил, и дал показания милиционеру Потемкину. Произошла остановка движения по всей линии, из-за чего Ваня опоздал на место. Таким образом, он сказал правду, рассказ его подтверждается фактами, и… – Логинов метнул взгляд на нахохлившегося Келлера и прочистил горло. – Кхм! Предлагаю вернуть помощника агента Опалина на работу, – бодро заключил он.

– Бруно Карлович? – подал голос Филимонов, поворачиваясь в сторону немца.

Тот нахмурился еще сильнее, хотя, казалось, это было решительно невозможно.

– Не нравится мне все это, – проговорил он упрямо. – Вы говорите: факты. Я не спорю. Но ситуация странная! Их всех перестреляли, как зайцев! – выпалил он с ожесточением, и по лицу его было видно, что эта мысль не дает ему покоя. – А Опалин уцелел…

– Что сказали эксперты? – спокойно спросил Терентий Иванович, повернувшись к Логинову.

– Эксперты… м-м… – Петрович завозился, достал из кармана сложенную вчетверо бумажку и развернул ее. – Я жду подробного отчета, но пока… Стреляли из нескольких видов оружия. Предварительно маузер, браунинг – один или несколько – и пара ружей или обрезов. В комнате две двери, те, кто стрелял, вошли в обе. Под окном следы: там тоже кто-то стоял, караулил, чтобы никто не выскочил. Астахова убили наповал. В Рязанова всадили пять пуль, две – в Усова. В Шмидта три, – добавил он, покосившись на профиль Бруно со сплющенным в какой-то стычке носом.



Келлер угрюмо смотрел в угол.

– Столько выстрелов, – сказал Филимонов, – и никто из соседей ничего не слышал?

– Слышали, – буркнул Логинов, сворачивая бумажку. – Но выходить побоялись. У Сонькиного дома дурная слава.

– Так, так. И что ж, никто ничего не видел?

– Один из соседей выглянул в окно, но ничего не увидел, кроме тумана. Да и ночь была.

– Исходя из количества единиц оружия, – рассудительно заговорил Терентий Иванович, – и из того, что кто-то стоял под окном, в банде как минимум пять человек. Вопрос: на чем они добрались до Одинокого переулка?

– Мы опрашиваем вагоновожатых, – сказал Петрович. – Назаров этим занимается.

Келлер зло усмехнулся.

– Бесполезно… Не станут они на трамваях ездить.

– Извозчик? – живо спросил Логинов.

– Конечно, и не просто извозчик, а свой. Может, даже шофер, – немец недобро покривил рот. – Но меня больше интересует, как они смогли незамеченными подобраться.

– Туман, – напомнил Петрович.

– Хорошо, туман, а половицы?

– Что половицы? – машинально спросил агент и тут же понял, что допустил ошибку.

– Ты что, не заметил, как скрипят половицы в доме? Бандиты же вошли в дом! Почему никто ничего не услышал? Почему Астахов проворонил этот момент? Он же все примечал, даже сквозь сон…

– Мы недооценили Соньку, – удрученно сказал Петрович после паузы, потирая подбородок. – Это она их провела.

– Нет! – желваки заходили ходуном на квадратном лице немца. – Им помог кто-то из наших. Сонька не могла… Одна она бы не справилась!

– Слушай, я понимаю, тебе не нравится Ваня… – начал Логинов.

– При чем тут нравится-не нравится, – огрызнулся Келлер, – мало, что ли, я видел случаев, когда наши помогали бандитам… и отпускали их, и улики уничтожали, и своих сдавали, и чего только не было! Мы до сих пор как на войне, и никому не можем доверять… Ты же знаешь, я ничего против Опалина не имею! Парень как парень, вроде старательный, схватывает все на лету… но то, что он единственный уцелел… Я тебе как на духу скажу: если бы мой лучший друг остался жив в такой ситуации, я бы и его стал подозревать! Очень уж вовремя он опоздал…

– Но девушка действительно попала под трамвай, – напомнил Петрович, которого уже стала утомлять эта дискуссия.

Немец мотнул головой.

– Повезло! Совпадение, понимаешь? Не было бы ее, он бы что-нибудь придумал… Сказал бы, что заблудился! А что? Ты же видел вчера, на что там все похоже в тумане… В трех шагах ни черта не видно!

Логинов заколебался. В глубине души он не верил в виновность Опалина и к тому же подозревал, что Бруно наводит тень на плетень, чтобы избежать выговора за драку с товарищем. Дисциплина для Терентия Ивановича была вовсе не пустым звуком, и все знали, что в этом смысле он строг до чрезвычайности. Но Келлер говорил так уверенно, что Петрович начал чувствовать некоторые сомнения. Он не хуже остальных знал, как надо расследовать дела, и в данных обстоятельствах Опалин – вне зависимости от того, был он действительно виновен или нет, – должен был оставаться на подозрении до тех пор, пока дознание не установит его непричастность.

– Когда Опалин пришел, агент Шмидт был еще жив и успел сказать несколько слов, – начал Логинов, отчасти для того, чтобы сменить тему. – Только я не уверен, что они могут иметь какое-то значение для расследования.

И он пересказал все, что им удалось расшифровать из слов умирающего.

– Это все понятно, – заметил Филимонов, слушавший его внимательно, – но при чем тут арка? Почему арка?

– Может быть, не арка, а арг – скверный, злой? – проворчал Келлер. – Просто Ванька опять его не понял… Если, конечно, он вообще все не придумал.

– Арка – это слишком сложно для Опалина, – возразил Петрович, в котором взыграл дух противоречия. – И зачем ему что-то придумывать? Он мог просто сказать, что Генрих ничего не говорил… Если Ваня действительно заодно с бандитами, во что лично я не верю.

Терентий Иванович усмехнулся.

– Кажется, вы упускаете из виду, что о засаде знал не только Опалин. Знали о ней и остальные сменщики. Верно?

– Э-э… да, – пробормотал Логинов. – То есть Бруно, Валя Назаров и Вася Селиванов. Он сейчас в больнице, но пару смен он в засаде отсидел. Затем его место занял Опалин, которого изначально привлекать не собирались. Рязанов от сменщика отказался и все время был на месте…

– Послушайте, – вмешался немец, которому крайне не понравилось, что только что прозвучало его имя, – это несерьезно… Половина угрозыска знала о том, что мы охотимся на Стрелка.

– Нет, – коротко ответил Филимонов, и на виске его дернулась жилка.

– Ну хорошо, не половина, – тотчас же отступил Келлер, – но многие знали. Работаем вместе, сидим в одном здании…

– Знать-то они, положим, знали, а детали? Где засада, у кого, когда агенты меняют друг друга? Тут, видите ли, тонкостей много. – Терентий Иванович усмехнулся одними губами, глаза его оставались серьезны. – Я не говорю, что кто-то не мог сболтнуть лишнего. Но между «сболтнуть лишнего» и сделать так, чтобы сведения дошли до нужных ушей, большая разница. Вы понимаете меня?

Логинов понимал, что на него взвалили непростую задачу, что ему придется хорошенько попотеть, прежде чем он найдет виновного, и ограничился тем, что отвел глаза и стал смотреть на портрет Ленина на стене. Вождь с прищуром и даже некоторым вызовом взирал на присутствующих и, казалось, был бы не прочь выйти из рамы и начать распекать их лично.

– Я хочу сразу же внести ясность, – начал немец, волнуясь и подавшись вперед. – Я ни с кем не говорил о засаде в Одиноком переулке. Я никому не сообщал ни о Соньке, ни о Стрелке, ни о том, что с ними связано. Я не могу запретить вам подозревать меня… так сказать, на общих основаниях… но вы только зря потеряете время. Генрих был моим другом. Если вам надо объяснять, что такое дружба…

– Бруно Карлович, – негромко проговорил Филимонов. В тоне его не было ни укоризны, ни чего-либо подобного, но Келлер покраснел, умолк и только переместился на стуле, отчего тот протяжно заскрипел.

Терентий Иванович поглядел на часы.

– Однако поздновато уже… Бруно Карлович, не смею больше вас задерживать.

Это означало, что начальник собирается говорить с Логиновым наедине. Келлер поднялся, неловко поклонился (в то время старые манеры еще сохранялись и причудливо соседствовали с новыми) и, пробормотав скороговоркой несколько слов на прощание, скрылся за дверью.

– Я буду вам признателен, Карп Петрович, – как всегда веско и рассудительно заговорил Филимонов, – если вы разъясните товарищу Келлеру недопустимость его поведения. Нельзя кидаться на коллегу без достаточных доказательств… да и с доказательствами тоже не стоит, – добавил он, хмурясь.

– Значит, я возвращаю Опалина? – встрепенулся Логинов. – Людей у меня мало, сами понимаете…

– Нет, – неожиданно ответил старый сыщик.

В комнате воцарилось молчание. Пухлощекие амуры гипсовыми глазами смотрели из-под потолка на собеседников.

– Опалин должен быть отстранен от расследования этого дела, – проговорил Терентий Иванович после паузы. – Это значит никто с ним не делится информацией и никуда его не привлекает, ни при каких обстоятельствах. И вас я настоятельно прошу за этим проследить.

– Но, товарищ Филимонов… – забормотал Логинов и угас.

– Дайте ему понять, что в его же интересах сидеть тихо. Займите его чем-нибудь не очень сложным, чтобы он не путался у вас под ногами… И проследите, что он будет делать. Только аккуратно, чтобы он не заметил.

Слушавший до того начальника с некоторым удивлением Петрович начал понимать, куда клонит его собеседник.

– Вы хотите сказать…

– Если человек невиновен, он ведет себя соответственно. Если виновен – опять же… Возможно, Бруно Карлович не прав насчет Опалина, но он, скорее всего, прав насчет предательства. Кто-то помог Стрелку и его людям…

– Мы будем его искать, – пообещал Петрович. – Я имею в виду Лариона. И его сообщников тоже.

Терентий Иванович саркастически усмехнулся.

– Я думаю, он уже далеко. Но вы правы: уверены мы быть не можем. Задействуйте осведомителей, вообще всех, кого только можно… Я на днях буду говорить наверху, чтобы нам увеличили бюджет. Обещайте деньги за любые сведения, которые к нему приведут. Поймать его теперь – дело чести… если вы понимаете, что я имею в виду.

Логинов кивнул. Он все понимал, и ему ничего не нужно было объяснять лишний раз.

– Келлера к Опалину не приставляйте, – неожиданно добавил Филимонов, – не стоит. Это может плохо кончиться. Пусть кто-нибудь другой за ним следит. – Он внимательно посмотрел на собеседника и добавил: – Я, как и вы, не верю в то, что он виновен. Но вы же знаете, что в нашем кругу что-то скрыть невозможно. Бруно Карлович не умеет держать язык за зубами, и… могут быть обстоятельства, при которых эту историю попытаются использовать против нас. Против вас, против меня, против Ивана Григорьевича. – Старый сыщик был крайне щепетилен и всех сотрудников величал не иначе как по имени-отчеству, пусть даже речь шла о таком юнце, как Опалин. – Поэтому хорошо будет, если любым домыслам мы сможем противопоставить факты.

– Но если кто-то помог бандитам и это не Опалин… – начал Петрович.

– Вот именно. Первое – была ли помощь вообще, и второе – если да, то кто именно помогал. Я говорил о сменщиках, мы все знаем их много лет, но… Впрочем, Бруно Карлович уже изложил, что бывает в нашем деле. В данных обстоятельствах мы ни в ком не можем быть уверены.

– Тогда их всех надо отстранить, – буркнул Логинов, не удержавшись.

– На основании чего? И потом, кто будет работать?

– Но ведь Опалина вы отстраняете.

– Это временная мера. Я бы не пошел на нее, если бы Келлер не поднял шум, – Филимонов выдержал паузу и добавил: – Вы же понимаете, Карп Петрович, с меня спросят. Но это вовсе не значит, что я собираюсь сваливать все на Опалина, если он невиновен.

«А как узнать, кто виновен, кто невиновен, – думал расстроившийся Логинов. – Точно один Стрелок мог бы сказать, да только ищи его теперь…»

– У вас очень сложная задача, Карп Петрович, – продолжал начальник, словно прочитав его мысли. – И строго между нами – я не знаю, удастся ли вам ее разрешить в отсутствие Стрелка. Сколько он уже бегает после амнистии – два года? И никак его не можем поймать, – Терентий Иванович поморщился. – А ведь всем, кто хоть что-то смыслит в криминалистике, было ясно, что его не следует отпускать, потому что он опять возьмется за старое. Нет, выпустили. Вы понимаете, сколько людей было бы сейчас живо, если бы он сидел? Не только Рязанов, Усов, Шмидт, Астахов, но и многие, многие другие…

– Да попадется он, – буркнул Логинов, опустив плечи. – Рано или поздно попадется…

– Вам нужны будут люди, – сказал Терентий Иванович. – Попробую поговорить с Твердовским, чтобы он выделил своих… Ладно, Карп Петрович, на сегодня хватит, – он потушил лампу, которая горела на его столе. – Спокойной ночи.

Логинов поднялся, отдал честь по-военному и отправился к себе, временно решив не думать о деле Стрелка, о подозреваемом Опалине, о сложностях, которыми было чревато предстоящее расследование, и вообще обо всем на свете, что имело отношение к работе. В известном смысле Карп Петрович был фаталистом и считал, что очередной день принесет что-то новое, а если нет, то произойдет еще что-нибудь, что им поможет. С этой мыслью он вернулся в свою коммунальную квартиру и до отхода ко сну говорил с женой исключительно о домашних мелочах.

Глава 5

Друзья

Опалину было тяжело.

Он поздно заснул, и день для него превратился в ночь. Несколько раз он просыпался, потом снова проваливался в сон, как в яму, и, когда пробудился окончательно, было уже далеко за полдень. Первым чувством, которое он ощутил, был голод, но уже в следующее мгновение к нему присоединилась обида. Опалин вспомнил все, что произошло вчера, машинально потрогал синяк под глазом и скривился – больше от моральной боли, чем от физической.

Он был еще очень молод, и хотя дети, заставшие революцию и гражданскую войну, взрослели быстро, Опалин не успел – или не смог по своему душевному складу – обзавестись защитным панцирем, который каждый выстраивает по-своему, сталкиваясь с жизненными невзгодами и испытаниями, и который так резко отличает человека по-настоящему взрослого от того, кто еще набирается ума-разума. Панцирь этот, на первый взгляд, состоит из общих мест вроде «надо жить», «ничего, и не такое бывало», «надо стиснуть зубы и идти дальше» – неосознанных, но, если можно так выразиться, приучающих к стойкости, терпению и осмотрительности. Несправедливость того, что случилось в Одиноком переулке, больно ранила Опалина – и даже не потому, что задевала лично его, а потому, что именно была несправедливостью. Она засела в его душе, как заноза, и, умываясь, чистя зубы и приводя себя в порядок, он уже решил, что сделает все, чтобы ее исправить.

Он поел в ближайшей столовой, потом еще купил французскую булку и, идя по улице, жевал ее на ходу. Москва, очистившись от туманного морока, приобрела свой привычный вид человеческого муравейника, в котором равнодушно сталкиваются и так же равнодушно расходятся миллионы людей, чуждых друг другу. Проходя мимо почтового отделения с телефоном-автоматом, Опалин на мгновение заколебался, не позвонить ли ему на работу, но гордость высказалась против, и он не стал ей перечить. В нем легко уживались самые противоположные качества, и в зависимости от обстоятельств он давал волю то одному, то другому. Он сел на трамвай, потом перебрался на другой и вскоре оказался возле длинного серого здания больницы, в которой лечился его друг и товарищ по комнате Вася Селиванов. Некоторое время тому назад у него открылся туберкулез, Вася лечился, возвращался на работу, потом снова начинал кашлять кровью и отправлялся долечиваться. Опалин навещал его, но сегодня для посещения имелась еще и особенная причина: он хотел посоветоваться с другом, что ему делать.

Вася лежал на кровати, читая журнал «Всемирный следопыт», который, судя по обложке, до него успела изучить как минимум половина больницы. Завидев Опалина, Вася отложил журнал и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, но что-то в ней имелось такое – то ли грусть, то ли обреченность, – отчего гостю сделалось остро не по себе. Сам-то он чувствовал себя здоровым, как бык, и ему было нестерпимо, что он никак, никоим образом не может поделиться своим здоровьем с Васей, который был хорошим человеком, хорошим другом и тем не менее (как сказал Опалину врач еще в прошлом году) умирал. «Каверны… третья стадия… при самом благоприятном течении болезни…» Но тут Иван спохватился (ему не раз делали прежде замечание, что занимающие его мысли, как в зеркале, отражаются на его молодом, открытом лице) и, волевым усилием запретив себе думать о том, что его мучило, заставил себя улыбнуться. Он осторожно пожал руку Васе, осмотрелся, взял старый стул с изогнутыми ножками, стоявший между кроватями, поставил его поближе и сел.

– Интересный журнал? – спросил гость, подбородком и движением головы показывая на пеструю, измятую и кое-где надорванную обложку «Всемирного следопыта».

– Да, знаешь, когда лежишь в больнице, самое оно, – ответил Селиванов, вглядываясь в его лицо. – Приключения разные, и вообще… Это тебя Бруно так изукрасил?

– Ты уже знаешь?

Больной усмехнулся.

– Ко мне Петрович сегодня приходил.

– Да? Чего хотел-то? – напряженно спросил Опалин.

– Да я и сам не понял. Ребят жалко. И как Рязанов мог так лопухнуться? С восемнадцатого года в угрозыске, кого только не ловил…

Но у Опалина не было никакого желания обсуждать сейчас Рязанова.

– Келлер решил, что я вчера опоздал, потому что их предал. Но это не так! Вася, ты мне веришь?

– Да не дергайся ты, – проворчал Вася, который знал своего товарища и видел, как он переживает. – Я не просто верю – я знаю, что ты ни при чем. Бруно дурак.

– Дурак не дурак, а они ему поверили, – выдал Опалин то, что мучило его со вчерашнего дня. – Петрович мне велел оружие сдать. Ты ж понимаешь, что это значит.

– Ничего не значит, – отрезал Вася. Он завозился, усаживаясь в постели, и Опалин, спохватившись, вскочил и стал перекладывать подушки, чтобы больному было удобнее. Селиванов жестом пытался его остановить, давая понять, что справится сам, но Опалин не вернулся на место, пока не счел, что сделал все, что нужно. – Войди в их положение. Подозревать – да, они имеют право. Но доказательств у них нет и быть не может, если ты ни при чем.

Опалин знал, что и подозревать его права не имеют, потому что он невиновен; и только скрепя сердце он мог стать на точку зрения, которая требовала от него доказательств очевидного.

– Вася, как ты думаешь, Стрелка поймают?

– Петрович-то? – Селиванов усмехнулся. – Петрович – нет. Ну, может, ему очень повезет, тогда да. А так…

В угрозыске все знали, что Логинов – человек опытный и товарищ неплохой, но звезд он с неба не хватал и был более трудолюбив, чем талантлив. А в деле ловли преступников талант нужен не меньше, чем, допустим, при создании картины или поэмы. Опалин шмыгнул носом и надулся.

– Если они его не поймают, то так и будут меня подозревать, – буркнул он, насупившись. – Вот что противно, – и без перехода: – Вася, я хочу взять Стрелка.

– Ваня, не пори горячку…

– Я не порю горячку, я все обдумал. Надо брать его и трясти, откуда он узнал о засаде?

– Тогда обдумай вот что, – заговорил Селиванов резче, чем намеревался, – Стрелок свободен, как птица, куда захотел – туда и подался. Он уже наверняка убрался из Москвы вместе со своей кодлой и Сонькой. А ты – сотрудник московского угрозыска. Да, тебя могут командировать в другой город, но…

– Значит, надо заставить его вернуться, если меня за ним не пошлют. Вася!

– Ну да, конечно, вот ты решил, что возьмешь Стрелка – и все, дело сделано, а то без тебя его не ловили. И здесь, и в Одессе, и в Баку, и черт знает где! Ваня, спустись ты на землю! Он в 23-м тифлисский поезд ограбил, пассажиров догола раздел и запер в разных вагонах: мужчин отдельно, женщин отдельно… Шум был – до Москвы дело дошло! Искали его, выслеживали, лучших агентов прислали, но задержали совершенно случайно, когда он напился… Вышел он по амнистии, взялся за старое, – ты хоть помнишь, сколько к нему подбирались, как пытались хоть кого-то найти, кто к нему приведет? Узнали насчет Соньки, засаду поставили… засаду перебил, ушел с Сонькой! Да ты хоть понимаешь, что это за фигура? Он бандит непростой…

– Непростых бандитов не бывает, – повторил Опалин однажды им услышанные слова Терентия Ивановича. – Они все простые и все мразь…

– Ну хорошо, но непростой он в том смысле, что просто так к нему не подберешься. Я о чем тебе толкую? Рязанов сколько им занимался – ты его за дурака держишь, что ли? Если уж Рязанов не смог…

– Патефон исчез, – буркнул Опалин совершенно нелогично, морща лоб.

– Какой патефон?

– Да в комнате, где их нашли убитыми, патефон раньше стоял. А когда я туда пришел вчера, он исчез. Сонька их отвлекла, музыку поставила. Вот они и не услышали ничего. Да еще туман… А когда бандиты уходили, патефон с собой унесли. Мне вчера показалось, что в комнате чего-то не хватает, но я был на взводе, и мне было не до мелочей…

Селиванов насупился.

– Ваня, мы сейчас о тебе говорим, а не о том, как бандиты наших сделали. Ты слышал, что я тебе сказал? Не ищи Стрелка, он тебе не по зубам. Наберись терпения и жди. Им занимаются, приметы его везде разосланы, рано или поздно… Ведь было уже не раз! Сколько веревочке ни виться…

– Ага, а пока его не поймают, меня на подозрении держать будут, – кивнул Опалин, и его глаза потемнели. – А если он за границу сбежит? Не могу я сложа руки сидеть.

– А что ты можешь сделать? Бегать по Москве и кричать: «Подайте мне Стрелка!»? Ты пойми: Рязанов все делал как надо. Все контакты отработал, осведомителей занял…

– Это все не то, – отмахнулся Ваня упрямо. – Нужно что-то новое… Другое что-то.

– И что же?

– Не знаю. Думаю. Враги у него есть?

– У Стрелка? Конечно.

– Надо их привлечь.

– А смысл? Если ты о родных жертв, они ничем тебе помочь не могут. Люди как люди, кроме ненависти, у них нет ничего. Или ты об уголовниках? Эти с нами сотрудничать не станут – никогда. У них закон.

– Нет у них никаких законов, – огрызнулся Опалин.

– Есть. Ваня, не заносись. Ты наделаешь глупостей, а разгребать кто будет?

– Задержать Стрелка – глупость?

– Ты его не задержишь. Он попался только раз, и то по ошибке. Ваня, я уже говорил тебе: выбрось эту мысль из головы.

– Стрелок не один, у него люди, а теперь еще и Сонька. Чем больше людей, тем больше связей. Близкие, знакомые, перекупщики, проститутки, да мало ли кто. Надо просто нащупать ту нить, которая к нему приведет.

– Угу. А чтобы ее нащупать, нужно время – и много чего еще. Ваня, какого черта? Эту работу и целая группа сделает не сразу. А ты хочешь всех обскакать, потому что…

– Потому что должен, – оборвал его Опалин. – Потому что это мое дело, черт возьми!

Селиванов вздохнул. Он и в относительно здоровом состоянии чувствовал себя не в силах бороться с упрямством друга, а сейчас тем более. Упрямство, впрочем, проявлялось у Ивана нечасто и только в тех делах, которые он считал принципиальными, но зато тогда оно было колоссальным – и приводило в отчаяние окружающих, которые пытались втолковать Опалину, что ничего хорошего из его отношения не выйдет.

– Это не твое дело, – все же сказал больной, хоть и не надеялся достучаться до товарища. – Тебе никто его не поручал. Ты хочешь отомстить за ребят и заткнуть рот Бруно – да, это хорошо, но в нашем деле, Ваня, надо крепко стоять на земле. Очень крепко! А тебя, извини, заносит. И это плохо, потому что ошибки в нашей работе… сам знаешь, чего они могут стоить. Ну как еще я могу втолковать тебе, что ты не должен этим заниматься? – вырвалось у него.

«Еще как должен», – подумал упрямый Опалин, но поглядел на товарища, на его розовые щеки и осунувшееся лицо, и почувствовал, что пора остановиться. Вася, может быть, по-своему прав, только вот Опалин твердо знал, что он прав тоже, а раз так – позиция других людей его мало трогала. Точнее, не трогала совсем. Так уж он был устроен.

– Свинья я, – сказал он. – Ничего тебе не принес.

– Да ладно, – Селиванов махнул своей исхудавшей рукой, на которой выделялись синие вены. – Меня и так хорошо кормят…

В палате потемнело, Опалин бросил взгляд в окно и увидел, что снаружи идет плотный снег. Он деловито падал хлопьями, совершенно отвесно, и в какое-то мгновение стало казаться, что все стало совсем бело – как во вчерашнем тумане. Появилась медсестра, неслышным шагом подошла к выключателю, зажгла свет, убедилась, что на вверенном ей участке все в порядке, и удалилась так же незаметно.

– Ты ведь не отступишься, – неожиданно сказал Селиванов, когда они с Опалиным вяло обсуждали какую-то повесть из журнала.

– Конечно, нет. Кто у него враги? Он же убивал своих так же легко, как чужих. Быть такого не может, чтобы никто не желал с ним поквитаться.

Больной вздохнул, почесал щеку.

– Ну… Сеня Царь, говорят, с ним что-то не поделил[4].

Опалин резко мотнул головой.

– Мимо. Дальше…

– А из крупных я больше никого не припомню. Знаешь что? Найди-ка ты Дымовицкого, он за ним гонялся. Он сейчас из угрозыска ушел, но наши должны знать, где его найти. Поговори с ним. Дымовицкий – мужик толковый, может, он тебе что подскажет.

– Спасибо, Вася, – искренне сказал Опалин, поднимаясь с места. – Я – честное слово – все понимаю, ты зря думаешь, что я просто так уперся… Если я пойму, что ничего сделать не могу, – отступлюсь. Куда я денусь…

– Ты, главное, на рожон не лезь, – попросил его Селиванов. – Хорошо?

Опалин пообещал, что будет осторожен и осмотрителен (два качества, которые давались ему с трудом), и, попрощавшись с больным, ушел.

Глава 6

Особое поручение

На следующее утро Опалин, пробудившись, почувствовал неприятную пустоту, словно из-под жизни его выбили опору и все его существование из-за этого как-то перекособочилось. Ему не нужно было идти на работу, потому что он был отстранен – но до зарезу требовалось выяснить, где живет Дымовицкий, который мог подсказать что-нибудь ценное, а чтобы найти его, следовало все-таки нанести визит в Большой Гнездниковский и узнать у коллег, где он живет.

Коммунальная квартира была полна обычной суетой: две соседки ругались из-за белья, которое одна из них повесила сушить на веревку, протянутую поперек коридора, кто-то хотел поскорее попасть в туалет, который был занят другим. Идя мимо соседской двери, Опалин услышал, как рассерженный отец семейства распекает дочь за то, что она потеряла калошу. Потом с кухни прибежала взволнованная соседка и стала жаловаться, что у нее барахлит примус. Она говорила, обращаясь преимущественно к Опалину, и сыпала словами со скоростью пулемета. Наконец, не выдержав, он буркнул: «Я не чиню примусы» и, улучив момент, скрылся в ванной. Соседки, только что ругавшиеся из-за белья, переглянулись и засмеялись.

– Зря стараешься, Татка, не выйдет у тебя ничего, – обратилась одна из них к хозяйке барахлящего примуса. – Ну не ндравишься ты ему!

– Чего ты мелешь? – вскинулась Татка. – Беда у меня!

– То у тя примус барахлит, то занавески снять надо, а еще мебель передвинуть, – хихикнула вторая соседка, блестя глазами. – Ой, Татка, Татка!

– Чего Татка? – фальшиво горячилась собеседница. – Без примуса я что делать буду?

– Ну, Степана чинить позовешь, – хмыкнул проходивший мимо старый сосед. – Братца своего. Нешто откажет? Он же примусами на рынке торгует, все о них знает…

В ванной до Опалина донесся из коридора неясный гул голосов, а за ним взрыв смеха, и молодой человек невольно поморщился, чистя зубы. Он давно уже понял, что Татка имеет на него виды, но сам-то он видов на нее не имел, и ловкость, с которой она выдумывала предлоги, чтобы сократить дистанцию между ними, раздражала его. Он не любил задних мыслей, нечестности и извилистых путей, предпочитая в жизни прямоту и надежность. То, что в отношениях они могут быть не всегда уместны, даже не приходило ему в голову.

Он провел рукой по щеке и подумал, что сегодня можно не бриться. Потрогал губу, которая почти зажила, и стал размышлять, не отпустить ли ему усы. Из зеркала на него смотрел серьезный брюнет с крупноватыми чертами лица, губастый и симпатичный. Возле виска пролегал широкий рубец, о происхождении которого Опалин вспоминать не любил. Но тут Татка стала ломиться в ванную, крича, что ей позарез туда нужно, и Иван сбежал.

Он позавтракал в столовой. Оладьи были так хороши, что он задержался и взял вторую порцию. Свободный человек, черт возьми; никто его нигде не ждет. Кроме, может быть, его судьбы.

Трясясь в трамвае, который вез его в Большой Гнездниковский, Опалин дышал на стекло и думал, что делать и как вообще вести себя, когда он столкнется с кем-нибудь из своих. Мысли об этом были обрывочны и внушали ему смутное желание поскорее от них отделаться. Но в здании угрозыска, едва миновав дежурного, Опалин сразу же нарвался на Петровича.

– А! Ваня! – сердечно вскричал Петрович, как будто не было неприятного разговора в гостиной Сонькиного дома в Одиноком переулке. – А я уж звонить тебе хотел. Слушай, тут дело есть для тебя…

– Меня возвращают на работу? – встрепенулся Иван.

Логинов посерьезнел.

– Нет. Пока нет. То есть, – он прокашлялся, – в полном, так сказать, объеме… еще нет. Но ты нам нужен. В общем, кому заняться этим делом, как не тебе…

Он завел Опалина в кабинет, где они сидели, и объяснил, что есть заявление по факту гибели под трамваем гражданки Евлаховой Галины Аристарховны. Родители ее сомневаются в том, что это был несчастный случай, так что…

– Ну вот, и для тебя нашлась работенка, – объявил Логинов жизнерадостно.

– Это что, та самая, из-за кого я в ту ночь опоздал?

– Она.

– Так я же свидетелем был. Разве я могу…

В кабинет вошел Келлер, увидел Опалина, стал желт, как лимон, погонял по скулам желваки и ретировался.

– Можешь, – подтвердил Петрович, сделав вид, что не заметил немца, как и того, что, уходя, Бруно хлопнул дверью громче обычного, – ты – незаинтересованное лицо. Ты же не знал ее?

– Нет, конечно! – нервно вскрикнул Опалин. – Слушай, где я могу Дымовицкого найти?

Петрович, который залез в ящик стола, чтобы передать собеседнику имеющиеся бумаги, застыл на месте.

– А зачем он тебе?

– Посоветоваться. Я слышал, он Стрелка ловил.

– Он уже не наш, – сказал Логинов решительно, вкладывая в эту короткую фразу какой-то особенный смысл, словно отсекающий Дымовицкого от их среды.

– Какая разница? Мне только поговорить.

Петрович поглядел на его нетерпеливое лицо, вздохнул, оторвал полоску бумаги от газеты и нацарапал на ней адрес.

– Вот… Держи.

– Спасибо, – поблагодарил Опалин, прочитав адрес. – Это Верхние торговые ряды, что ли?

– Угу, – Логинов кашлянул. – Ты на кремации будешь?

Кремация была в некотором роде идеей фикс тогдашней власти, поссорившейся с церковью и наступающей на все, чем церковь занималась ранее, включая то, что относилось к области смерти. Кремация против традиционного погребения – с привлечением всех средств пропаганды, от популярных брошюрок до стишков продажных куплетистов в «Вечерней Москве»; но успехи, прямо скажем, были не слишком выдающиеся – хотя бы по той причине, что на всю страну имелось лишь несколько крематориев. Кроме того, кремация порождала порой двусмысленные ситуации, как, например, с Лениным, которого нельзя было хоронить по-христиански и в то же время было неудобно сжигать с точки зрения политической. Разумеется, в тот миг Опалин не размышлял обо всех этих тонкостях. Он был молод, полон жизни, и его инстинктивно отталкивало все, что слишком навязчиво напоминало о смерти. Он не любил кладбища, похороны, траурные одежды и надгробные речи. Логинов увидел, как вытянулось его лицо, и угадал ответ до того, как он был произнесен.

– Я не… Ты же сам поручил мне… Я лучше пойду…

Он взял из рук Петровича тоненькую папку, в которой находились все материалы дела, и шагнул к двери.

– Постой, – сказал Логинов ему вслед. Опалин нехотя остановился и обернулся. – Отец этой девушки в Моссовете работает. Будь с ним вежлив и… Ну и вообще.

– Девушки? – машинально переспросил Иван.

– Ей семнадцать было.

Он вспомнил улицу, утопающую в тумане, встречный трамвай, ползущий по рельсам, платок на голове вагоновожатой, месиво под колесами, и в ушах его вновь зазвучал слабый вскрик:

– А-ах!

Последнее, что она произнесла в жизни.

– Постой, – начал Опалин, – почему ее родители считают, что это не несчастный случай? У них есть причины?

– Не знаю. Поговори с ними.

… Он открыл было рот, чтобы сказать, что собирается вообще-то ловить Стрелка и ему серьезно мешает это дело, которое зачем-то свалили на него. Ясно же, что ситуация безнадежная. Вечер, туман, он сам был на месте происшествия и пытался найти свидетелей – и что? Никого же не нашел. Сам сидел в вагоне и ни черта не видел, а вагоновожатая…

– Ты с вагоновожатой говорил? – спросил Опалин.

– Нет.

Иван смотрел на собеседника исподлобья – и сам не заметил, как совершенно по-детски начал дуться. Ему не нравилось дело, которое выпрыгнуло из недавнего прошлого и рухнуло на него без предупреждения. Он нутром чуял, что из расследования ничего не выйдет, и более того – что от него вообще ничего не ждут, что ему дали поручение для галочки, для успокоения несчастных родителей, один из которых к тому же занимает высокий пост. Внутренне Опалин бунтовал. Но он не имел права отказываться, и Петрович знал это.

– Если они хотят свалить все на вагоновожатую и испортить ей жизнь, – проговорил Иван, вздернув подбородок и неприятно напирая на каждое слово, – я им не помощник.

– Ваня, не пыли, – устало попросил Логинов. – Выясни все для начала. Мало ли какая там ситуация… Может, у девушки враги были. Или у ее папаши…

– Да туман был, туман, – неожиданно разозлился Опалин, – и вечер! Зазевалась и попала под колеса, обычное дело…

– А если нет? – спросил Петрович.

В кабинет без стука вошел Валя Назаров, по привычке наклонив голову. Заметив Опалина, агент приблизился к нему и протянул руку, которую Иван пожал, чувствуя, как его заполняет благодарность. Потому что Назаров даже не колебался, подойти к нему сейчас или нет. А кое-кто из тех, кого Иван видел сегодня в здании, колебался, а еще кто-то и вовсе делал вид, что не заметил его.

– Ваня, я это… Ты не думай, что мы поверили Бруно… – сбивчиво заговорил Назаров. – Он лишнего сболтнул, конечно. Мы даже не сомневаемся…

– Келлер тут только что был, – буркнул Опалин, который, несмотря на молодость, все примечал и был крайне злопамятен. – Даже поздороваться не пожелал.

– Вань, да ты что… Бруно, это же… Когда он перед кем извинялся… Да он не признает ни за что!

Опалин шмыгнул носом. Он только что вспомнил кое-что и обратился к Логинову.

– Слушай, Петрович, может, это и неважно, но… Насчет патефона…

И он рассказал собеседникам, что из дома в Одиноком переулке пропал патефон и что, возможно, это как-то связано с тем, что бандиты смогли застать агентов угрозыска врасплох.

– Сонька часто пользовалась патефоном? – спросил Логинов.

– Каждый день пластинки ставила.

– А какие?

Опалин наморщил лоб, припоминая.

– Фокстроты в основном, – пришел ему на помощь Назаров, которому тоже доводилось сидеть в засаде. – Еще танго. Танцевать она ого-го как любила! Все Ваню пыталась на это дело подначить…

– Я с такими не танцую, – сухо ответил Опалин и глазами сверкнул сердито, как кот.

– Не-не, ты с ней танцевал, я помню, – засмеялся Назаров. – Пару раз она все-таки тебя вытащила из кресла, где ты сидел.

– И что? – спросил Опалин уже с раздражением.

– Да ничего, – ответил удивленный Назаров. – Ты, Ваня, главное, не горячись.

– Вы хоть ищете их? – задал Иван главный вопрос, который занимал его больше всего. Логинов посерьезнел и послал Назарову предостерегающий взгляд.

– Разумеется, ищем. Но – извини – сказать тебе ничего не можем.

– Когда мы их поймаем, я обязательно тебе сообщу, – пообещал Назаров. – Честно-честно.

Это было одно из его любимых выражений, которые он употреблял к месту и не к месту. И хотя Опалин понял, что Валя сказал это только для того, чтобы его успокоить, он был тронут.

– Спасибо, Валя, – пробормотал он, снова пожав руку Назарову. – Я… Понимаешь, мне это очень больно все.

Он поглядел на папку, которую переложил в левую руку, когда обменивался рукопожатием с Валей, и, не прощаясь, шагнул к двери.

– Если понадобится помощь, ты только скажи! – крикнул Логинов ему вслед. – Я про дело твое, – добавил он на всякий случай.

Когда дверь за Опалиным закрылась, агенты молча переглянулись.

– Эх, Бруно… – буркнул Назаров, доставая папиросу. – Зря он! Я бы в жисть на Ваню не подумал…

– А на кого? – внезапно спросил Логинов, который любил расставлять все точки над ё.

– Ты точно хочешь знать?

– Уж не сомневайся. Так на кого бы ты подумал?

– На Рязанова.

– Ты спятил? – вытаращил глаза Петрович.

– Нет. Вечер, туман, окраина. Он не сменялся, все время там сидел. Злой был, говорил: «Я его возьму, он от меня не уйдет», – Валя закурил, выпустил клуб дыма. – Ну и… Сам знаешь, как это бывает. Переутомился. Переоценил свои силы… Еще если эта вовремя патефон завела… Могли ничего не услышать. Повезло Опалину, – не совсем логично добавил он, пуская дым.

Петрович подошел к окну, засунул руки в карманы. Потом обернулся.

– Бандиты в Рязанова пять пуль всадили. Больше, чем в остальных.

– И что?

– Ничего. – Логинов нахмурился. – По-моему, они знали, кто в группе главный. И это наводит меня на мысль, что их осведомитель был в курсе всех деталей операции. А туман… Никто же не знал, что он будет…

– Повезло? – усмехнулся Назаров, докуривая папиросу и решительным жестом швыряя ее в пепельницу, доверху набитую окурками.

– Нет, – медленно ответил Петрович, – для везения это чересчур… Они увидели туман и сообразили, как его использовать. Но если Сонька завела патефон, чтобы отвлечь наших… – Он нахмурился. – Она сделала это не просто так, понимаешь? Кто-то должен был ее известить, что они явятся. Как? И почему Рязанов это допустил? Черт возьми…

Он прошелся по комнате, потирая подбородок.

– К чему гадать? – усмехнулся Валя. – Взять бы их за жабры да допросить… Все тогда узнаем!

– Золотые слова, – заметил Логинов. – Знаешь, что сказал Бруно? Если Опалин не соврал и действительно слышал, как Генрих перед смертью произнес что-то вроде арка… может, это было слово маркт? Рынок?

Назаров задумался.

– Сестра Лариона на рынке торгует, – сказал он наконец. – На Ново-Сухаревском. Но сколько раз ее ни допрашивали, она стояла на своем: с братом отношений не поддерживает, на него ей совершенно наплевать.

– А остальные члены банды с рынками никак не связаны?

– Вроде нет. Кажется, Сонька когда-то торговала, но это было давно.

– Проверь-ка сестру, – распорядился Логинов. – Только без напора. Мол, чистая формальность, ничего страшного, гражданочка. Понял? Потом с соседями поговори, с дворником, с управдомом, – Он дернул щекой. – А то она твердит, что брат давно ей чужой, а как его в Одессе схватили, денег дала тому, кто туда поехал и передачки Стрелку носил. Нет, Валя, родная кровь – не водица. Кто бы там чего ни говорил!

Глава 7

Свидетели

Выйдя из здания угрозыска, Опалин задумался, что ему делать.

С одной стороны, у него имелось совершенно определенное поручение – узнать, почему родители Галины Евлаховой считали, что происшедшее с ней не было несчастным случаем, и заняться расследованием. С другой стороны, Иван еще не расстался с мыслью найти Стрелка и надеялся, что Дымовицкий ему что-нибудь подскажет.

Он взялся за тесемки папки, которую ему дал Логинов. Серые сдобные тучи, которые ползли низко над Москвой, тотчас учуяли, что юноша внизу развернул папку с бумажками, часть из которых была исписана почему-то красными чернилами, обрадовались случаю и принялись сыпать на него и на документы крупный снег. Со стороны могло даже показаться, что кто-то наверху распорол подушки и из них летит пух. Опалин чертыхнулся, вернулся в желтоватое обшарпанное здание и там дочитал то, что его интересовало. Из бумаг следовало, что ввиду сопутствующих обстоятельств дело собирались признать несчастным случаем, но тут подоспело заявление от Евлахова Аристарха Николаевича, отца девушки, с требованием провести дознание по всей форме. Опалин поглядел на крупные, твердые буквы и подумал, что этот Аристарх Николаевич, должно быть, человек решительный и шутить не любит.

«К Евлаховым в Глинищевский переулок или к Дымовицкому на Красную площадь? – думал Ваня, завязывая папку. – Ладно, поеду к Евлаховым… Сначала дело, а все остальное потом».

Дом, в котором жил работник Моссовета, мало чем отличался от других домов в этой части города. Машинально Опалин отметил, что неподалеку располагается моссельпромовская пивная, которая наверняка была центром притяжения местных забулдыг, но ведь при советской власти пиво пить не возбраняется. «Зайти, что ли, в пивную, попробовать разузнать насчет Евлахова?» – мелькнуло у него в голове. Но он инстинктивно чурался подобных мест и решил начать расспросы с дворника или управдома – как получится.

Дворника Опалин поймал возле ворот дома Евлахова, и разговорить его удалось довольно легко – с помощью пары папирос.

– Аристарх-то? Ну, Аристарх человек известный… Ничего плохого про него сказать не могу. Здоровается! Иные мимо шмыг с портфелем и даже не глядят в твою сторону. А он ничего…

– А дочь его ты знал?

– Которую?

– А что, у него несколько дочерей?

– Ха-ха! Так три девки у него. Галка старшая была, под трамвай угодила. А зачем он тебе?

– Я как раз и буду расследовать, отчего она под трамвай угодила, – признался Опалин. Дворник скользнул глазами по его лицу.

– Вишь ты! А что она угодила, так ничего хитрого тут нет. Жених ее бросил, – Он произносил слово через «а»: жаних.

У Опалина заныло под ложечкой. Не зря он предчувствовал, что с этой историей что-то не так. Получается, что Галина бросилась под трамвай, поссорившись с женихом, и теперь рассерженный отец будет пытаться этого жениха притянуть к ответу или хотя бы как-то испортить ему жизнь. Да, в уголовном кодексе есть статья о доведении до самоубийства, но применяется она крайне редко, потому что в таких делах много спорных моментов, которые можно трактовать по-разному.

– А кто ее жених? – спросил Опалин мрачно.

– Ванька Катаринов. Он в этом же доме живет, только на верхнем этаже, – пояснил дворник, махнув рукой с папиросой куда-то в сторону окон под крышей.

– А Евлаховы?

– Евлаховы на втором.

– Квартира коммунальная?

– Райская, – хмыкнул словоохотливый дворник. – Шесть комнат, две семьи. Хоромы!

– А вторая семья кто?

– Прокудин, инженер. Его отец до леворюции этим домом владел.

– До революции, – машинально поправил Опалин.

– Ну а я что говорю? Буржуй, одно слово. Но человек хороший. И дочь его родителей уважает, не пойдет она под трамвай прыгать из-за того, что ее бросили. Галка-то – та с норовом была. Самосборная, – выдал дворник, имея в виду, очевидно, «сумасбродная».

– Сильно переживала?

– Чаво?

– Галина сильно переживала, что с женихом поссорилась?

– Так под трамвай же бросилась! Конечно, переживала…

– Я имею в виду: по ней в тот день или раньше было заметно, что что-то не так?

– А то! Раньше смеялась, только зубы сверкают, а потом и улыбаться перестала. Ванька от нее рожу воротил, а она от него. Это когда они тут во дворе встречались случайно, – пояснил дворник.

Поблагодарив своего собеседника, Иван двинулся к дому, но тут услышал:

– Если тебе Аристарх нужен, его дома нет! Вся семья на похоронах. В этом… как его… климатории…

– Крематории? – догадался Опалин. Дворник энергично закивал.

– Что, и домработницы тоже нет? – допытывался Иван.

– Нету, ее хозяйка выгнала, а новую взять не успела.

– Когда выгнала? За что?

– Ну, за что-то, – туманно отозвался дворник, почесывая щеку. Опалин понял, что он знает, но не хочет говорить представителю власти.

«Поговорю с Прокудиными, – решил он, карабкаясь по высокой и чрезвычайно широкой лестнице. – Живут в одной квартире… все должны друг о друге знать».

Он позвонил в дверь и стал ждать.

– Кто там? – спросил высокий чистый девичий голос.

– Уголовный розыск, агент Опалин, – степенно ответил Иван, хотя числился только помощником агента.

Дверь распахнулась. На пороге стояла девушка с толстой русой косой, довольно высокая – ростом почти с Ивана, который вовсе не был мелким.

– А нас никто не грабил, – строго сказала девушка. У нее был вздернутый носик, серые глаза и длинные ресницы; из одежды он заметил только темно-синюю юбку в складках и блузку с подобием галстучка. Девушка ему понравилась сразу же, с первого взгляда, но сыщик в нем не дремал, и Опалин решил, что это, должно быть, дочь Прокудиных.

– Я насчет Галины Евлаховой, – признался он, поспешно снимая шапку, которая вдруг ни с того ни с сего стала казаться ему ужасной.

– О! Проходите. Верхнюю одежду оставьте вот тут, – она указала на вешалку, на которой висело женское зимнее пальто с воротником из лисы. Внизу под вешалкой валялись детские ботиночки, живописно раскинув шнурки, и стояли несколько пар взрослой обуви, из которых Опалин сыщицким взглядом выделил модные светлые туфли на каблучке. «Галины? Или той, которая открыла мне дверь? А впрочем, какая разница…»

Опалин снял пальто, после чего, спохватившись, переложил браунинг оттуда в карман брюк. При этом он чуть не уронил папку, которую держал под мышкой. Девушка наблюдала за ним с любопытством, немного склонив голову к плечу. Опалин тоже наблюдал – и делал свои выводы. Огромный коридор, высокие потолки; квартира хорошо протоплена; у одной из дверей стоит детский трехколесный велосипед, рядом валяется большой игрушечный медведь – ростом, должно быть, с пятилетнего ребенка. Иван готов был поклясться, что люди тут жили хорошо – а для тех лет вообще, можно сказать, шикарно.

– Пойдемте, они должны скоро вернуться… я так думаю, – добавила девушка.

– Вы дочь инженера Прокудина? – не удержался Опалин.

– Да. Вам дворник сказал? Я видела в окно, как вы с ним говорили.

Иван не то чтобы насторожился, но ее признание ему не понравилось. Зачем она смотрела в окно и следила, кто беседует с дворником?

– Извините, как вас зовут?

– Надя. Слушайте, может, будем на ты? Или вы против? – протянула она.

– Нет, я не против.

– А тебя как зовут?

– Ваня.

– Надо же, я так и подумала.

– Что подумала? – Он даже приостановился на мгновение.

– Ну, что ты обязательно окажешься Ваней.

Весь этот разговор происходил в коридоре – и наконец-то они переступили порог гостиной. Шкафы с книгами, кожаный диван на вычурных ножках, строгие часы, отстукивающие время, обои – коричневые с золотыми геральдическими лилиями, а на одной стене более простые, и Опалин подумал, что эту комнату выгораживали как часть другой, куда более обширной. На видном месте висели портреты Ленина и Сталина.

– У нас с Евлаховыми общая гостиная, она же столовая, – пояснила девушка. – А книги из дедушкиной библиотеки, их пришлось перенести сюда, потому что… теперь там комната Аристарха Николаевича и Анны Андреевны.

Опалин ничего не сказал и поглядел на паркет, на котором были видны следы грязных сапог. Девушка покраснела.

– К Аристарху Николаевичу посетители являются, даже домой… А у нас домработница ушла. Новую ищем, но пока не нашли. У тебя никого нет на примете?

– Откуда? – буркнул Опалин.

– Ну, мало ли…

– Когда найдете домработницу, покажите ее мне, я сразу скажу, есть она у нас в картотеке или нет, – усмехнулся он.

– То есть воровка она или нет? – Девушка глядела на него во все глаза. – Но… Анна Андреевна всегда нанимает только проверенных людей…

– Они все проверенные, – хмыкнул Опалин, осторожно опустившись на широкий кожаный диван, который чем-то его особенно манил в этой загадочной и смешанной обстановке. – Надя, а ты хорошо знала Галю?

– Конечно.

– Что там у нее стряслось с женихом-то?

– Ах, нет, нет, – заговорила Надя, морщась, – Ваня не был ее женихом… Это глупости. То есть не то что глупости… он ей нравился, понимаешь? И она ему нравилась… одно время. Но он ничего не говорил о свадьбе и даже не намекал…

– Не намекал, а так?

– Что – так?

– Они жили без всякой свадьбы?

Надя покраснела.

– Во-первых, я не думаю… Во-вторых… и вообще… Ваня – порядочный человек! Он к ней относился… ну… по-дружески… А она решила, что это не дружба уже… Однажды стала говорить, что хорошо бы им покончить с неопределенностью и расписаться… а он и вспылил…

– Ты слышала их разговор?

– Нет. Мне Галя сказала. Она… она была… – Надя задумалась, – сражена, да? Ей даже в голову не приходило, что Ваня так может с ней обойтись…

Опалин глядел на нее и с неудовольствием думал, что она чего-то недоговаривает. Дворник назвал Ивана Катаринова женихом Гали. Такие прозвища на пустом месте не рождаются, как минимум загадочный тезка Опалина должен был подавать девушке определенные надежды…

– Когда именно они поссорились? – спросил Иван.

– Дней десять назад, наверное.

– А после этого общались?

– Ну… Она ему книгу какую-то вернула. Получается, общались…

– Ты помнишь тот день, когда ее сбил трамвай?

– Помню.

– Как она вела себя с утра?

– Ну… Завтрак… как обычно… Потом – не знаю, я на курсах была.

– На каких?

– Я курсы иностранных языков посещаю. Бывшие Берлица… Там Екатерина Александровна преподает.

– А Екатерина Александровна – кто?

– Она с Лизой занимается немецким.

Увидев недоумение на лице Опалина, Надя нетерпеливо пояснила:

– Лиза – сестра Гали, в школу ходит.

– Понятно. А медведь в коридоре чей?

– Анечки. Она младшая.

– А почему ты сегодня не на курсах?

– Так занятий нет.

Занятий нет, а одежда все-таки не домашняя. Опалин смерил Надю взглядом. Она нравилась ему, но он чувствовал в ней напряженность, как у человека, который не хочет сказать лишнее, боится проговориться.

– Давай вернемся к третьему февраля, – попросил он. – Ты ведь не весь день была на курсах?

– Нет. Потом я на катке каталась, а вечером в кино пошла.

– Да? И какая фильма шла?

В те годы слово «фильм» употреблялось в женском роде.

– «Цирк Поммера» с Мацистом. Видел?

– Нет еще. У меня… у меня работы много.

– Ты сходи, – посоветовала Надя, с сочувствием глядя на него. – Мне понравилось…

– Ты одна в кино была?

– Почему одна? Полный зал был…

– Нет, я имею в виду, ты одна пришла, без знакомых?

– А, если в этом смысле… Да, одна.

– После фильмы что было?

– После фильмы? О-о… Я вышла из кинотеатра – ничего не видать… Идти-то вроде близко, но мне даже не по себе стало. Думаю, посижу в буфете, послушаю музыку… оркестр играл… Пока пирожное съем, кофе выпью, думаю, и туман рассеется. Какое там! Посидела, выглянула в окно – а там только хуже стало. Поняла, что нельзя больше сидеть, надо возвращаться домой… Еле дошла. Галя на кухне с матерью ссорилась, я не стала туда заходить и ушла к себе.

– А почему они ссорились?

– Это ты у Анны Андреевны спроси, – с вызовом ответила девушка.

– Во сколько ты вернулась домой?

– Не помню. Поздно было уже. Папа читал газету, как обычно, если я где-то задерживаюсь… Потом я услышала, как дверь хлопнула, но не обратила на это внимания. Утром я узнала, что Галя ушла и домой не вернулась. Аристарх Николаевич встревожился, Анна Андреевна плакала… Стали искать ее… Ну и нашли. Только по сапожкам опознали, она недавно новые купила…

– Скажи, а во сколько фильма началась?

– Ты про «Цирк Поммера»? В четверть седьмого. Кинотеатр «Палас». – Надя тяжело вздохнула. – Может, тебе еще билет показать? У меня где-то валяется.

– Покажи, – спокойно велел Опалин и поглядел на нее загадочным взором, в котором ей почудилась неприязнь.


Надя принесла из комнаты сумочку, обшарила все отделения и нашла-таки билет, который завалился в самый угол. Опалин расправил его и тщательно прочитал все надписи.

– Ну и зачем это? – мрачно спросила Надя, забрасывая косу за спину. – Ты что, меня подозреваешь в чем-то?

– Да при чем тут подозрения, – проворчал Опалин, возвращая ей билет, – мне протокол надо будет оформить, понимаешь? Свидетельница такая-то, жила в одной квартире с жертвой, в тот день была там-то и там-то, рассказать может то-то и то-то, в доказательство своих слов предъявила, к примеру, билет на фильму…

– А! Строго как у вас…

– Конечно. Я же не для себя расспрашиваю, а для дела…

Надя немного успокоилась, но все же глядела на него недоверчиво. Чтобы не настораживать ее, Опалин перевел разговор на родителей Галины.

– Скажи, ты их хорошо знаешь?

– Ну, раз мы живем в одной квартире… – ответила девушка, поводя плечом.

– Что они за люди?

– Они-то? Обыкновенные…

– В каком смысле?

Надя неожиданно рассердилась.

– В таком! – Она сверкнула на Опалина глазами. – Ну что о них можно сказать? Анна Андреевна вся в семье, Анечка часто болеет, Лиза вот тоже… учится не очень… Аристарх Николаевич работает, у него ответственная должность в Моссовете, еще по партийной линии нагрузка…

– А чем он конкретно в Моссовете занимается?

– В жилищно-строительном комитете состоит, – ответила Надя, наморщив лоб. – Они муниципальным и кооперативным строительством руководят… и не только в Москве, но и в губернии.

– А-а, – протянул Опалин. – Важное дело.

Новоиспеченная столица пухла и лезла во все стороны, как дрожжевое тесто, которое проворонила беспечная хозяйка, и в этих условиях строительство действительно имело огромное значение. Увы, квартирный вопрос, испортивший москвичей, решался туго и явно не поспевал за ростом города.

– Я не могу себе представить, как она могла решиться на такое, – пробормотала Надя, ежась, – она же видела, что все ее любят, хотя Анна Андреевна своей воркотней любого выведет из себя…

– Воркотней?

– Да, она очень настойчивая бывает, и одно и то же… по много раз… это, знаешь, раздражает. Моя-то мама совсем другая… поэтому я вижу разницу.

– А мама твоя где сейчас?

– Так она в тресте работает. У папы секретаршей.

– Разумно, – неизвестно к чему заключил Опалин и попросил лист бумаги и ручку, чтобы написать протокол.

Не без сожаления он отлепился от мягкого дивана, подсел к столу и стал писать, но неожиданно прервался.

– Не для протокола, просто мне любопытно. Почему ты не в домашней одежде? Я тебе помешал куда-то идти?

Губы Нади дрогнули.

– Нет, я… Ты правда не для протокола?

– Честное слово.

– А то я тебе не скажу.

– Нет, скажи. Мне просто интересно.

Девушка вздохнула.

– Я очень скверная, ты мне веришь? Я выдумала, что у меня сегодня важное занятие, чтобы не идти на похороны… Я испугалась, что не выдержу. Я… понимаешь, я до сих пор не могу представить, что Гали больше нет… Умом понимаю, но… как же так? Ведь она же была жива совсем недавно… В общем, я ушла утром и вернулась, только когда убедилась, что они ушли. И тут ты позвонил…

– Понятно, – кивнул Опалин и снова наклонился над листом.

Глава 8

Пивная № 22

Часы чихнули, потом пробили одиннадцать, довольно крякнули, словно сделали нужное дело, и пошли тикать прежним ходом. Опалин сунул протокол в папку и поднялся.

– Ты разве не будешь дожидаться Евлаховых? – удивилась Надя.

– Нет, я лучше потом зайду.

Он чувствовал себя не в настроении общаться с людьми, которые придут с похорон, наверняка будут плакать, переживать свое горе – а тут он со своими расспросами, которые будут растравлять их раны. Поглядев на Надю, он понял, что она угадала его мотив, и насупился. Чего он не понял, так это того, что его чуткость сильно возвысила его в глазах девушки. Она знала о том, что Евлахов настаивал на расследовании гибели дочери, и предвидела сплошные неприятности. А тут пришел обыкновенный, можно сказать, юнец, неловкий, но, кажется, старательный. И его вполне реально было приручить.

– Я все-таки не думаю, что Галя покончила с собой, – заговорила девушка, когда Опалин в передней обматывал шею шарфом и натягивал пальто. – Она… видишь ли, она была расстроена, но не настолько…

Незваный гость повернулся к ней, выпятив челюсть, и она увидела, как колюче блеснули его глаза.

– Я пока вижу только, что ты мне врешь, – сказал безжалостный Опалин.

Он произнес эти слова по наитию, отчасти для того, чтобы посмотреть на ее реакцию, и выражение ее лица показало ему, что он совершенно прав.

– Ну… это… – пролепетала совершенно растерявшаяся Надя. – Где я вру?

– Сама знаешь, – отрубил Опалин, воинственно нахлобучивая шапку. – До свиданья, – и он вышел, оставив последнее слово за собой.

Прыгая через две ступеньки, он поднялся на последний этаж и стал искать в списках жильцов коммунальных квартир фамилию Катаринова. Наконец она нашлась, и Опалин, чтобы вызвать именно того, кто ему был нужен, коротко позвонил четыре раза, как предписывал сделать листок под звонком.

Дверь распахнулась почти сразу же. На пороге предстал жизнерадостный толстяк в подтяжках, которые крепко держали на своем месте видавшие виды черные брюки. Свет электрической лампы отражался бликом на его желтоватой лысине. Иван озадаченно сморгнул. Не таким, ох, не таким представлял он человека, из-за которого Галя Евлахова могла покончить с собой.

– Пардон, – сказал толстяк, одним глазом выражая тревогу, в то время как в другом искрилось сдержанное веселье, – вы, должно быть, ошиблись. Три раза звонить, три!

«Вот это номер», – мелькнуло в голове у Опалина.

– Лучший товар! Гарантия! – соловьем заливался толстяк, умильно складывая пухлые лапищи, поросшие жестким черным волосом. – Бюро похоронных принадлежностей «Вечность» к вашим услугам. Кооператив! 272-я артель известна всей Москве качеством своей работы! – Он сделал попытку горделиво выпятить грудь, но вместо того, конечно, выпятил брюхо. – Кого хороним? – спросил он интимно.

– Никого, – опомнившись от удивления, буркнул Опалин. – Я Катаринова ищу. Звонил четыре раза, как тут написано.

Толстяк моментально скис. Так быстро не скисает даже молоко.

– А, вы тоже из этих? Ну-ну, – усмехнулся служитель Танатоса. – Шестая дверь от входа, – добавил он, посторонившись, чтобы пропустить в квартиру гостя. – Только стучите погромче. Он там, но… сами понимаете…

Опалин пока ничего не понимал, но на всякий случай переложил папку в левую руку, а правой пошевелил в кармане рукоять браунинга. Подойдя к двери Катаринова, он постучал – сначала тихо, потом громче, потом еще громче. Наконец изнутри до его слуха донеслись какие-то невнятные звуки, заскрежетал поворачиваемый в замке ключ, который, очевидно, крутили не туда. Наконец человек по ту сторону двери определился, справился с ключом и открыл дверь.

– С-слушаю, – выдохнул он с усилием, привалившись к косяку плечом и виском.

Это был довольно красивый молодой блондин с артистической внешностью и замечательными голубыми глазами – но в данный момент глаза интересовали Опалина куда меньше, чем зрачки. Он поглядел на них, на круги под глазами, на тонкие губы собеседника, судорожно кривящиеся в пародии на улыбку, все понял и сделал шаг назад.

– Ты Ваня Катаринов? – спросил он, чтобы изгнать последние сомнения. Блондин смотрел на него ничего не выражающим взглядом, затем отлепился от косяка и беззвучно засмеялся, закинув голову, так что напрягся кадык на тонкой шее. Странный смех перешел в подобие икания, на губах проступила слюна. Блондин вытер ее и прислонился лбом к двери, видимо, плохо отдавая себе отчет в происходящем.

– Ладно, – сказал Опалин. – Потом поговорим.

Он отошел к толстяку, который стоял неподалеку, заложив большие пальцы под подтяжки.

– Давно это с ним? – спросил Опалин, кивая на Катаринова, который, как медуза, сполз с двери обратно в комнату и закрылся там.

– Марафет-то?[5] – хмыкнул толстяк. – Да черт его знает. Сначала вроде как не особо заметно было, а теперь…

– Ваш будущий клиент, – не удержался Опалин.

– Все мои будущие клиенты, – с философским спокойствием парировал толстяк.

Ивана передернуло. Он не любил фраз, бьющих на дешевый эффект, а встреча с наркоманом произвела на него угнетающее впечатление. Опалину приходилось ставить себя на место преступников, и многое он мог понять, но наркоманы всегда вызывали у него чувство, близкое к гадливости.

«И из-за этого она так страдала? Да ей радоваться надо было, что она от него избавилась».

Выйдя из квартиры, он почувствовал облегчение и неспешно двинулся вниз по ступеням. Но нервы у него были расшатаны, и, вспомнив на улице кое-что, он решительно зашагал по направлению к местной пивной.

Судя по виду, моссельпромовская пивная номер 22 ничем особенным не отличалась от заведений подобного рода. Такие же, как и везде, грязноватые столы и дешевые сиденья, такой же, как и везде, адский дух – смесь табака, пота, алкогольных испарений, такие же рекламные плакаты на стенах – в основном моссельпромовской продукции. За стойкой виднелся распорядитель этого ада – полноватый, спокойный человек с усами щеткой и пухлыми руками. Рост средний, возраст средний, внешность тоже средняя, но взгляд, которым он окинул Опалина, оказался чрезвычайно внимательным.

– Светлое есть? – спросил Иван с достоинством.

Человек почесал щеку, оглянулся на шеренги бутылок за своей спиной и без всякого выражения уронил:

– Шаболовское.

– Давай шаболовское, – распорядился Опалин. – Одну кружку.

Человек вздохнул, откупорил новую бутылку, и пиво, пенясь, полилось в кружку. «Трехгорное пиво тоже ничего… но и шаболовское хорошее. Интересно, не разбавляет ли он его, – смутно подумал Опалин, пригубив пиво и косясь на продавца. – А то попался нам однажды тип, который откупоривал бутылки с вином, разливал его водой, закупоривал их снова, а разницу на сторону продавал. Нет, пиво что надо…»

В этот час пивная была почти пуста, только в углу у окна спорили трое. Навострив уши, Иван понял, что препирательство идет о боксе, о том, какой спортсмен лучше, и развеселился. Способность людей горячиться из-за сущих пустяков всегда казалась ему комичной. Он спросил к пиву бублик и стал жевать его. Бублик был нежен, как любимая женщина, и источал райский аромат. Моссельпромовская пивная номер 22 из преддверия ада на глазах превращалась во вполне приличное заведение.

– Соседей знаешь? – спросил Иван с набитым ртом.

– Смотря кого, – ответил человек за стойкой, покосившись на него.

– Мне Евлахов нужен, – говоря, Опалин бросил взгляд на папку, лежавшую с ним рядом, будто должен был передать ее человеку, о котором шла речь. – Слышал о таком?

– Кто о нем не слышал, – хмыкнул собеседник.

– Часто тут бывает?

– Никогда. Он не пьет.

– Язва замучила? – усмехнулся Опалин.

– Не, просто не пьет. Ты к нему сегодня не ходи, он дочку потерял.

– Да? Как же это?

– Под трамвай попала.

– Ой, ой, ой. Как же она так?..

Человек за стойкой пожал плечами.

– Я разное слышал. Одни говорят, любовь несчастная. Другие – что ее папаша кому-то дорогу перешел.

Опалин весь обратился в слух. А вот о второй версии Надя Прокудина даже не обмолвилась. Интересно, почему?

– Это кому же? – спросил он, не слишком, впрочем, надеясь на ответ.

– Да посадил он кого-то, – пожал плечами собеседник.

Иван вытаращил глаза.

– Как – посадил?

– Да как сажают. Обыкновенно. За какие-то махинации на строительстве.

Опалин сделал усилие, чтобы проглотить все, что было у него во рту, и чуть не подавился.

– Еще пива? – спросил человек за стойкой.

– Давай, – махнул рукой помощник агента и полез за кошельком.

И тут его душу кольнуло иголочкой нехорошее ощущение, словно снаружи кто-то следит за ним, причем Опалин был готов поклясться, что кожей чувствует, куда именно направлен взгляд филера – между лопаток. Притворившись, что пересчитывает мелочь, он незаметно оглянулся. За окном прошла нэпманша с длинной строгой собачкой на поводке, степенно прошествовал какой-то совслужащий с портфелем, затем пробежал беспризорник, засунув руки в карманы. «Показалось, – с облегчением подумал Опалин и тут же сам себе возразил: – Нет». Взгляд его скользнул по настенному плакату: «Трехгорное пиво выгонит вон ханжу[6] и самогон». Перед «выгонит» кто-то из завсегдатаев старательно накорябал чернилами слово «не».

Вошли посетители, которые оказались приятелями продавца, и завязали с ним разговор о делах, о знакомых и о страховых кассах, в которых с трудом добьешься пособия по болезни. Опалин допил пиво, не ощущая его вкуса, забрал папку и вышел на улицу. Никто не тревожил его, однако ему было неспокойно, и он почувствовал себя увереннее только тогда, когда сел в трамвай, который должен был доставить его в центр.

Глава 9

Дымовицкий

Неизвестный пока Опалину бывший агент угрозыска Дымовицкий проживал в здании, которое до революции называлось Верхними торговыми рядами, а после нее превратилось в неудачную пародию на Ноев ковчег. Сюда вселились какие-то учреждения, комиссии, комитеты и еще черт знает кто, между ними кое-как втиснули универмаг, почту и сберкассу, а в довершение всего часть дома отвели под коммунальные квартиры. Кто бывал в ГУМе (а речь идет именно о нем), тот легко может себе представить, насколько мало это строение, всегда предназначавшееся исключительно для торговых целей, подходило для жилья. Но граждане там жили и даже имели возможность круглосуточно любоваться из окон на Красную площадь.

Итак, Опалин добрался до Верхних торговых рядов и принялся искать Дымовицкого, но с непривычки заблудился в линиях и этажах. Мелькнул универмаг с очередями, и пошли сменять друг друга таблички на дверях: Всесоюзный институт прикладной ботаники, Товарный музей, газета «Рабочая столовая», Маслобойно-жировой синдикат, комитет по стандартизации, комиссия по разгрузке Москвы, кооперативное товарищество «Московский кустарь», бесчисленные конторы и представительства. В одних бегали с бумагами умеренно упитанные (по моде тех лет) барышни с подведенными губами, и по виду их чувствовалось, что они очень, очень заняты, в других – например, в артели «Московский грузчик» – барышень не было и в помине, и вообще народ там был крепкий и основательный. Один из грузчиков объяснил Опалину, как найти квартиры, и Иван, проплутав по лестницам самую малость (не больше получаса), наконец добрался до своей цели. Дверь нужной ему коммуналки была открыта, и возле нее в коридоре какая-то гражданка пыталась утихомирить ревущего мальчугана лет шести. Увидев Опалина, он вытер рукавом нос, немного подумал и заревел еще громче.

– А-а-а, – разобрал Иван в детском плаче, – хочу коньки!

– Ну Костик, мы не можем купить их сейчас, потерпи! – беспомощно твердила гражданка. Мальчик на мгновение умолк, а затем отчаянно взвыл:

– Не ха-а-ачу терпеееееть! Ыыыыы… Хааачу конькииии…

– Вы не знаете, Дымовицкий у себя? – спросил Опалин у гражданки.

– Понятия не имею, вы лучше у Степаниды Ивановны спросите. Вон она возвращается к себе, – и она махнула рукой, указывая куда-то в конец коридора.

Опалин посмотрел туда и увидел благообразного вида старушку в черном платье с кружевным воротничком, возле которого красовалась золотая брошка.

– Здравствуйте, – сказал он, подходя к Степаниде Ивановне, – мне бы Дымовицкого…

Старушка обернулась и впилась взглядом в его лицо, а затем в папку в его руках.

– Зачем он вам?

– По работе.

– Так бы сразу и сказали, что фин, – сухо бросила собеседница. Из-за двери комнаты высунулась девочка лет десяти. – Оля, беги за отцом, скажи, что к нему фин пришел.

– Ага, – кивнула девочка и побежала по коридору, топая, как молодая лошадка.


Опалин понял, что его приняли за фининспектора, которого сокращенно именовали «фин», но протестовать не стал и проследовал за благообразной старушкой в комнату, которая являла собой поразительное зрелище. Стол, стулья и даже диван были завалены штуками материи, из-за чего эта часть помещения сделалась похожей на лавку дореволюционного купца. Сдавленно охнув, Степанида Ивановна принялась утаскивать материи куда-то за ширмы и за шкафы, которыми было разгорожено это довольно большое, но темноватое и неуютное помещение.

– Вы не подумайте, что это все наше, – поспешно проговорила она, – тут еще Ромочки и Коленьки, а у нас торговля плохо идет! Ох, как плохо!

– Так, так, – сурово промолвил Опалин, входя в роль, – а эти Роман и Николай – кто?

– Как кто? Сыновья, отдельно живут, а Михаил Прокопьевич – зять мой. Но дела у него совсем никакие! Вы уж поверьте…

Гостя стал разбирать смех, и только усилием воли он сумел согнать с лица улыбку.

– Может быть, чайку? – льстиво пропела старушка, заглядывая ему в глаза. – Да вы раздевайтесь, раздевайтесь! А Петр Степанович что, больше не служит?

Иван догадался, что Петр Степанович был, должно быть, знакомый хозяевам фининспектор и что он – вполне вероятно – брал с них взятки, чтобы снизить ставку налога, который они должны были платить государству. Опалина так и подмывало сказать, что Петра Степановича посадили, но он не успел, потому что вернулась Оля и привела с собой плечистого блондина лет сорока с вьющимися волосами и широким открытым лицом того типа, какой бывает у людей, которые всюду являются душой компании. На блондине были косоворотка, темно-серые штаны галифе и сапоги, в которых он, несмотря на довольно внушительные габариты, ступал совершенно бесшумно.

– Вот он, – пропищала девочка, указывая на Опалина.


Блондин улыбнулся так широко, так сердечно, словно увидел лучшего друга, с которым не встречался несколько лет. «Да он актер», – мелькнуло в голове у ошеломленного Опалина, и тут он сообразил – с некоторым опозданием, – что сам глупо улыбается в ответ.

– Миша!.. – тихо простонала Степанида Ивановна, глазами указывая на завалы материй в комнате.

– Ничего, сейчас все уладим, – весело пообещал Дымовицкий, подойдя к Опалину. – Что ж вы? Разоблачайтесь. Сейчас чайку принесем… или, может, чего покрепче? А?

– Меня к вам Логинов послал, – буркнул Опалин, начиная сердиться. – И я не фин. Я… мне совет нужен, по одному серьезному делу.

И тут он увидел, что люди действительно, как пишут в романах, могут застыть на месте – да, вот так буквально: взять и застыть. Первым опомнился хозяин.

– Боже! – Он хлопнул в ладоши. – Мамаша, какое счастье! Это не фин! Фух, аж гора с плеч долой… Олька! Иди куда-нибудь… леденцов себе внизу купи, что ли! Мамаша! Да бросьте вы эти тряпки, принесите нам чего-нибудь… – Затем он переключился на Опалина: – Давай раздевайся, посидим, поговорим, раз такое дело… Ну как там Карп? Все клянется сменить свое имя и никак новое выбрать не может?

Олька убежала, Степанида Ивановна удалилась на кухню. Опалин снял верхнюю одежду и повесил ее на крючок, попутно отвечая на вопросы, которыми его забросал Дымовицкий. Да, с Петровичем все по-прежнему. Нет, имя он не сменил.

– Что это у тебя за бумажки такие? – спросил Дымовицкий, глядя на обложку дела, которое Опалин положил на край стола.

– А, так. Дело одно расследую. Девушка попала под трамвай, одни говорят, что бросилась из-за несчастной любви, другие – что у ее отца враги были. Вот и…

– А почему угрозыск этим занимается?

– Там отец непростой. В Моссовете он.

– Да? – Бывший агент хмыкнул и почесал щеку. – Пиши «несчастный случай», и точка.

– Слушай, ну там все серьезно…

– Ты подумай сам: напишешь, что самоубийство – он начнет на парня бочку катить; напишешь, что враги толкнули дочь под трамвай – там такие могут быть интриги, что тебя же первого и сожрут, костей не соберешь. Э! Сколько я в угрозыске работал… Слушай, тебя как вообще зовут?

– Ваня я. Опалин.

– Так вот, Ваня: строго между нами… и вообще… – Дымовицкий снял материи со стула, потом со стола и придвинул к нему стул, а сам сел на край дивана неподалеку. – Ладно. Чай сейчас будет…

– Ты что, в торговлю подался? – не удержался Иван, садясь на стул.

– Как видишь, – хохотнул Дымовицкий. – Лавку имею и кое-какой доход.

– Кое-какой?

– Да я пошутил. Деньги есть, жизнью рисковать не надо, жена мне плешь не проедает…

– У тебя же нет плеши, – несмело заметил Опалин.

– Это просто так говорится. А угрозыск – что угрозыск? В любой момент убить могут. И не переплачивают. Надоело мне все. Вот я и ушел. И если Карп надеется, что я вернусь обратно…

– Почему ты…

– Да так, дошли до меня кое-какие слухи, – улыбка Дымовицкого стала жесткой и определенно недоброй. – Это правда, что Ларион наших недавно положил?

– Да. Четверых.

– Что ж они так?.. Нехорошо, Ваня. Очень нехорошо.

– Я тебе сейчас все расскажу, – поспешно сказал Опалин и действительно рассказал, не опуская ни одной детали. Слушая его, Дымовицкий придвинулся ближе, а когда гость замолчал, рассеянно стал смотреть куда-то в сторону, барабаня пальцами по столу.

– Теперь я должен его найти, – сказал Опалин. – Иначе товарищи… они будут думать, что я мог сдать своих…

Дымовицкий резко мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху.

– И что? Пусть думают.

– Ты спятил, что ли? – возмутился Иван.

– Нет, это ты спятил, если веришь, что возьмешь Лариона в одиночку, – отрезал Дымовицкий. – Какая тебе разница, кто что думает? Плевать на них и на дурака Келлера тоже.

– Но… – Опалин был так ошеломлен, что не мог подобрать слов.

– Э, молодой ты еще, – сказал Дымовицкий со странной жалостью. – Знаю, что ты чувствуешь, все понимаю. Сам такой был. Под пули лез, жизнью рисковал на ровном месте… Как же! Республика в опасности, надо бороться с бандитизмом… Хочешь совет, Ваня? – Он сложил руки кончиками пальцев и подался вперед. – Плюнь.

– На что?

– На все. На Лариона, на Карпа, на… и на погибших ребят тоже. Извини, что говорю это, но они сами виноваты. Раз туман, надо было удвоить бдительность и не собираться в одной комнате. А с Сонькой не патефончики надо было слушать, а пару раз двинуть ей в зубы, чтобы место свое знала. Чтоб была тише воды, ниже травы. Эта мразь только силу понимает, больше ничего.

Вернулась Степанида Ивановна, внесла тарелку с хлебом и колбасой, поставила на стол чашки и снова удалилась. Опалин сидел у стола, бледный и мрачный. Разговор не клеился, нить, на которую он рассчитывал, расползалась у него в руках.

– Послушай, ты же ловил Стрелка… – начал он.

– Ну, ловил. По всему Союзу за ним гонялся. И что в итоге? Поймал его случайно какой-то олух, а выпустили по очередной амнистии. Как работать в таких условиях, я тебя спрашиваю? Когда мы их ловим, а другие отпускают?

– Сейчас суды стали строже, – пробормотал Опалин, чтобы что-нибудь сказать.

– Да? А Шмидту это поможет? Или, может быть, Мите Рязанову? – Дымовицкий нахмурился. – Нет, Ваня. Я этим заниматься не буду, и не проси.

– Да при чем тут заниматься! – закричал Опалин. – Я только совета спросить хотел!

– Не ори на меня в моем доме! – рявкнул бывший агент, и несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. На скулах хозяина дома проступили красные пятна. Опалин видел, что разговор об убийстве коллег, которых его собеседник знал лично, задел Дымовицкого куда серьезнее, чем он пытался показать, и потому решил не обижаться.

– Мне нужен только совет, – упрямо повторил юноша, тряхнув головой, потому что давно не стриженная челка лезла ему в глаза. – Как его можно поймать, на чем подловить… Ты же все о нем знаешь!

Дымовицкий усмехнулся, откинулся на спинку дивана.

– Э, Ваня… Да что я знаю…

– Может быть, у него есть враги, которые могли бы вывести на него?

– Враги?

– Серьезные. Такие, которые спят и видят себя на его похоронах.

– Это вряд ли, – вздохнул Дымовицкий. – Он сам всех хоронил до того, как они становились ему опасны. Разве что Ярцев… Но он, как я слышал, отошел от дел.

– А кто он?

– Ты что, не слышал о нем?

– Ты же сам сказал, что он отошел от дел, а я в угрозыске не так давно. Чем он занимается?

– Он бывший медвежатник, – буркнул Дымовицкий. – То есть так он себя величает. – Последнее слово, не слишком характерное для его лексикона, он произнес, выразительно подчеркнув голосом.

– Значит, по сейфам работает, да?

– Да какое по сейфам, – рассердившись, заворчал бывший агент угрозыска, – это он так, пыль в глаза пускает. На самом-то деле он такой же, как Ларион. Убийца и грабитель. Ты досье его почитай, сам все поймешь.

– Это хорошо, что они два сапога пара, – сказал Опалин, подумав. – А чем ему Стрелок насолил?

– Брата его убил. У Сидора Ярцева брат был главный помощник. Только вот играл он нечисто, а Стрелок этого не любит.

– В карты играл?

– Ваня, ты что как маленький? Все тебе разжевывать надо? В карты, конечно…

– Значит, Ярцев имеет зуб на Стрелка? Отлично. Где его можно найти?

– Выбрось это из головы, – жестко сказал бывший агент. – Он не станет даже разговаривать с тобой.

– И пусть. Я сам с ним поговорю. Как его найти?

– В трактире у Сухаревой башни. А пьешь ты зря. Ой, зря.

– С чего ты взял, что я пью? – насупился Иван.

– От тебя пивом пахнет.

Опалин открыл рот, но тут же опомнился.

– Я немного выпил… Мне в пивной надо было кое-что узнать… Что за трактир? Их там много…

– Теперь всякий трактир чайной-столовой прозывается, – усмехнулся Дымовицкий, который, казалось, даже не слушал его жалких оправданий. – Во как! Хозяин Кутепов, остальное выяснишь сам. Тебе на пальто материя не нужна?

Опалин насупился.

– Спасибо. Мне ничего не нужно.

– А то могу уступить со скидкой. И портного посоветовать такого, который лишнего не отрежет. А?

– Я же сказал: не нужно.

Несколько мгновений Дымовицкий пристально смотрел ему в лицо.

– Ничего у тебя, Ваня, не получится, – проговорил он неожиданно. – Принципиальный ты, а это плохо. В жизни выигрывают гибкие, понимаешь? Кто вовремя умеет смириться и отползти в угол. Знаешь что? – Он хлопнул по столу ладонью. – Иди ко мне работать.

– Зачем? – изумился Опалин.

– Как зачем? За деньги. Будешь за товаром присматривать, иногда в очереди постоять придется, но это редко бывает.

– Ты из спекулянтов, что ли? Которые товар в магазинах скупают, а потом втридорога его продают?

– Почему сразу спекулянт-то? Я просто считать хорошо умею, Ваня. Разве ж я виноват, что у нас даже достаточно ситца произвести не могут? Паршивого, черт возьми, ситца. Не говоря уже о других товарах…

Опалин хотел сказать резкость, но неожиданно сдался. Прав был его собеседник, кругом прав. И чернила дрянные, и с мясом то и дело перебои, и…

– Ты меня первый раз в жизни видишь и сразу предлагаешь к тебе идти?

– Так что ж, что первый? Я кое-что в людях понимаю, Ваня. Мне не надо десять лет с кем-то общаться и вдруг прозреть, что кадр-то сволочь оказался… или наоборот. Ты хороший парень, но тебе из угрозыска ноги делать надо. Не стоят они тебя. Понимаешь, – доверительно добавил Дымовицкий, – в жизни надо уметь устраиваться. Почему гады разные белый хлеб с маслом лопают и на такси катаются, а я на трамвае должен давиться? Почему некоторые бумажки перекладывают и не напрягаются, а я жизнью рискую? Почему им – все, а мне – ничего? Ты оглянись по сторонам, присмотрись хорошенько, что происходит. Ты знаешь, какая сейчас безработица? Видел, сколько беспризорников на улицах? А кто хорошо живет? Я тебе скажу. Кто в партию в 17-м году вступил, а до того кадетам сочувствовал. Кто в Моссовет пролез и там штаны просиживает на разных собраниях. И даже Стрелок живет хорошо, – добавил Дымовицкий сквозь зубы, – потому что умеет рисковать по-крупному. Знаешь, сколько он взяток раздал, чтобы его не расстреляли в тот единственный раз, когда сумели схватить? А? А знаешь, сколько он во время гражданской войны награбил? Он как сыр в масле катается, а ты…

– А я все равно с ним разберусь, – промолвил Опалин упрямо, тряхнув головой. – Но сначала узнаю, кто из наших ему помогал…

– Это значит, ко мне ты работать не пойдешь?

– Нет. Извини.

– Угробят тебя, дурак, – проворчал Дымовицкий. Вошла Степанида Ивановна, неся расписной чайничек. – Убьют ни за что, и вся недолга. Ладно, я тебя предупредил. А теперь давай пить чай! И бутерброд бери побольше и не стесняйся, а то я знаю, как в угрозыске кормят…

Глава 10

Откровенный разговор

Попрощавшись с Дымовицким, Опалин не стал сразу покидать здание Верхних торговых рядов, а достал папиросу, сунул ее в рот и стал хлопать по карманам, ища спички. Ему надо было кое-что обдумать.

– Молодой человек, здесь не курят.

Опалин повернулся, наткнулся, как на стену, на осуждающий взгляд какого-то немолодого гражданина – в прошлом определенно господина – в золотом пенсне, который держал на руках старого спаниеля. Собака странным образом походила на своего хозяина, и для полного сходства ей недоставало только золотой оправы. Господин смотрел на Ивана неодобрительно, словно юноша был плесенью на стене, и точно такой же взгляд был у спаниеля. Это добило Опалина, и вместо того чтобы послать собеседника к черту, он неловко пробормотал «Извините» и удалился. По лестнице он поднялся под самую крышу, вытащил коробок, извлек из него спичку и уже собирался чиркнуть ею, когда машинально бросил взгляд в окно, возле которого стоял.

Рука Опалина застыла в воздухе. Наконец он пробормотал «Ну-ну», сунул спичку обратно в коробок, затолкал его в карман и, забыв о незажженной папиросе, что есть духу помчался по ступенькам вниз. Внизу он попетлял по зданию, чтобы выйти в нужную ему дверь, и, прячась за спинами прохожих, стал подкрадываться к маленькой черной машине, стоящей впереди у тротуара.

– Шофер, – велел он, втиснувшись в машину, – вези в «Бристоль»!

Так называлась гостиница на Тверской улице, – хотя, конечно, это не имеет никакого значения, потому что Иван просто выпалил первое, что ему в голову пришло.

– Вы не в такси… – начал шофер, но тут узнал Опалина и явно занервничал.

– Как жизнь, Сеня? – спросил Иван, изображая сердечность, в то время как его так и подмывало стукнуть собеседника как следует. – Может, еще скажешь, что ты просто так тут оказался? Не умеешь заниматься слежкой – не берись…

Сеня Жуков, шофер уголовного розыска, подавленно молчал. Это был парень деревенского вида, широколицый и крепкий; из-под шоферской фуражки торчал клок белокурых волос. Сеня звезд с неба не хватал, но считал, что возраст – он был на несколько лет старше Опалина – дает ему право относиться к помощнику агента свысока. А Опалин не терпел, когда с ним так обращались, и был рад, что ему некоторым образом выпала возможность поквитаться.

– А чего я, – пробубнил Сеня, косясь на собеседника. – Мне Карп сказал…

Что-то подобное Иван подозревал, но все же то, что шофер подтвердил его подозрения, неприятно его задело.

– Что он тебе сказал? – спросил Опалин сипло. – А?

– Присмотреть за тобой велел, – пробормотал Сеня. – Все же заняты…

– Что ж ты в пивную-то не зашел? Я бы тебя пивом угостил, – куражился Иван.

За Сеней водилась одна слабость: он всегда был не прочь выпить и закусить за чужой счет. Шофер покосился на Опалина недоверчиво, но, поняв, что тот насмешничает, рассердился не на шутку.

– Ой, да иди ты!..

Вслед за этим Жуков произнес несколько энергичных фраз, которые выражали его отношение к мирозданию, к собственной роли в этом мироздании и, в частности, к нынешней работе. Увы, привести эти перлы тут представляется невозможным по той причине, что они категорически расходятся с нормами литературного языка.

– Кончай ругаться, – проворчал Опалин, который не любил, когда выражались в его присутствии.

– Ну а я ж не виноват! – горячо сказал Сеня, поворачиваясь к нему. – Мне сказали, я выполняю…

– Машину казенную ты зря гоняешь, – хмыкнул Иван, оглядывая руль и надраенную до блеска приборную панель. Выделенный ему автомобиль Жуков любил и чистил, не жалея сил, из-за чего другие шоферы, бывало, над ним подшучивали. – Я ни при чем, ясно?

– Конечно, ни при чем, – кивнул Сеня. – Все так говорят. Кроме Бруно.

Опалин только сейчас вспомнил о папиросе, вытащил ее изо рта и, хмуро ее разглядывая, уронил:

– Ну-ну. И Карп тебя отрядил следить за мной, потому что верит, что я ни при чем…

– Но он действительно так считает, – пробормотал Жуков.

– А ты тут тогда для чего?

– Любишь ты, Ваня, все усложнять, – буркнул шофер. – Что мне велели, то я и делаю. Это же начальство! А есть еще начальство, которое выше. И ему не нравится, что лучших агентов положили…

– Ты мне вот что скажи, – перебил его Опалин, – про медвежатника Ярцева ты что-нибудь слыхал?

– Ну, слыхал.

– И? Не томи!

– Он не медвежатник. Мутный вообще какой-то… Но ведет себя тихо. Не слыхал, чтобы он был у нас в разработке. Зачем он тебе?

– Так. Сам не знаю, – Опалин откинулся на спинку сиденья. – Заводи мотор.

– Ты спятил?

– Слушай, какого черта я буду давиться в трамвае, когда ты все равно должен меня сопровождать? Ну вот и отвезешь меня к свидетельнице.

– Куда? – вздохнул Жуков, смирившись.

Опалин вытащил из-под пальто дело, развернул его и прочитал адрес Малеевой Елены Ильиничны – вагоновожатой, которая сбила дочь Евлахова.

– На Потешную улицу, там она живет.

– Впервые слышу такое название.

– Это рядом с Преображенской заставой, – пояснил Опалин. – Давай, заводи мотор! Быстрее приедем, быстрее уедем…

Он вспомнил, как вагоновожатая кричала кому-то, что вагон идет до Преображенской заставы. «Может быть, потому она и пошла на эту работу, что конечная остановка трамвая находится недалеко от дома…» Неожиданно он поймал себя на ощущении, что ему неуютно в машине, но о причине догадался не сразу. Ведь он ехал один, с шофером, как какой-нибудь буржуй; мог развалиться на сиденье, и никто не сделал бы ему замечания. Однако, хотя Опалин вроде бы нашел отгадку, по мере того как они приближались к Потешной улице, чувство беспокойства не ослабевало, а наоборот, крепло. Он отлично знал, чем оно вызвано – и машина, конечно, тут была ни при чем. Дело в том, что он поддался жалости, когда милиционер расспрашивал его об обстоятельствах несчастного случая, и заявил, что вагоновожатая не отвлекалась от своей работы. А ведь она разговаривала с Опалиным – да, пустяк, может быть, но что, если именно этот пустяк все решил – отвлеклась на долю мгновения, и этой доли хватило, чтобы 17-летняя девушка превратилась в месиво из осколков костей и раздавленной плоти.

«И мне же придется сегодня допрашивать эту Малееву… – Он нахмурился. – Черт, черт, черт! Придумал Карп на мою голову…»

Вагоновожатая и ее семья ютились в бараке, и Опалину было достаточно поглядеть на здание, чтобы понять, что его здесь ждет. Это была черная дыра, поглощавшая души – не из-за бедности, не из-за удобств во дворе и даже не из-за трещин на стенах. Когда человек силен духом и стоит на определенной ступени развития, он может противостоять и нищете, и скученности, и отчаянию. Слабый поддастся или сломается, неразвитый поддастся еще быстрее. Здесь люди опускались быстро, потому что среда почти не оставляла им шансов. Все четыре или пять жильцов, с которыми Опалин столкнулся в доме, когда искал комнату Малеевой, принадлежали к тому типу людей, для которого есть только самая тяжелая работа (и то не всегда) и который привык от любых своих проблем искать спасения в водке. Сестра Елены Малеевой мало чем от них отличалась, и, взглянув на ее преждевременно состарившееся, испитое лицо, Опалин понял, почему ее не берут на работу. Самой Елены дома не было, но мать сказала, что вагоновожатая скоро должна прийти. Мать выглядела немного лучше прочих, но казалась человеком, который давно махнул на все рукой. Она вязала, примостившись у окна, почти неслышно, но бойко двигала спицами, и связанное ею росло на глазах. Потом явился отец семейства, мужик с хитрой деревенской физиономией, обрамленной седоватой бородой. Он стал допытываться, комсомолец ли Опалин и сколько получают в угрозыске, а еще – разрешено ли агентам оставлять себе вещи, которые они отбирают у воров.

– Вы что несете? – сердито спросил Иван.

– Ну, а вещички-то, вещички! – подсмеивался старик. – Ведь они же денег стоят, а? Я так думаю? Почему б не оставить, а? Деньги-то завсегда нужны…

Он никак не желал слезть с этой темы и не утихомирился даже тогда, когда дочь предложила выпить по случаю знакомства, чтобы задобрить гостя. Есть в русском народе бессознательное стремление поддразнить власть, от которой он терпел веками, выставить ее в смешном свете, и такой властью для старика сейчас был Опалин – неприятный потому, что молод, потому, что отказался от выпивки, и потому, что отчетливо и бесповоротно чужой. Слушая старого Малеева, его жену и безработную дочь, Иван догадался, что вся эта орава сидит на шее у Елены и вовсе не собирается слезать. А если ее, не дай бог, признают виновной…

Наконец пришла Елена, мрачная, с морщинкой меж бровей (один из соседей уже известил ее, что ее дожидается человек из угрозыска). Она выглядела на все тридцать пять, а между тем из документов, которые были в его распоряжении, Опалин знал, что ей было всего 24 года. Узнав его, она невесело улыбнулась.

– А! Пассажир!

И тут Опалин допустил ошибку. Допрашивая Елену об обстоятельствах гибели Галины Евлаховой, он слишком рано дал почувствовать вагоновожатой, что в происшествии могло участвовать третье лицо. Елена тотчас учуяла в этом выгоду для себя (в таком случае вина с нее полностью снималась бы) и стала с жаром говорить, что видела возле жертвы какого-то человека. Кто-то шел с Галиной… нет, за ней… А вот кто, вагоновожатая не разглядела. Но, товарищ Опалин, там точно кто-то был!

– И куда же он делся? – мрачно спросил Иван.

– Столкнул ее под колеса и ушел в туман, – ответила Елена уверенно.

Опалин нахмурился.

– Ты ведь никого не видела, – сказал он резко. – Ты все это только что придумала.

– А ты докажи, что я придумала, – с неожиданной злостью ответила Малеева, глядя ему в глаза. – Ей-то что? Для нее все беды кончились, а мои только начинаются! Она хоть обо мне подумала, прежде чем под трамвай валиться? Подумала, что меня в ее смерти обвинят? Нет! Руками взмахнула – и бах под колеса!

– Как взмахнула руками? – насторожился Опалин. – Покажи.

– Да как – вот так! – и Елена взмахнула руками, едва не задев сестру, которая оказалась слишком близко.

– Люся, Люся[7], – пробурчала та, отодвигаясь.

– Брысь, – цыкнула на нее Елена, словно говоря с маленькой, хотя сама была младше, и снова обратилась к Опалину: – Чего ей не хватало, а? В сапогах ходила, как буржуйка какая-нибудь, не в валенках! Поводила бы она трамвай на морозе, когда колеса словно к рельсам прилипают…

– Ты и сапоги заметила? – спросил Опалин после паузы.

Тогда, после наезда, ему казалось, что вагоновожатая находится в таком ужасе, что ни о чем не способна думать и ничего вокруг себя не видит. Ага, держи карман шире.

– Ты меня за дуру-то не держи, – фыркнула Елена. – Зря, что ли, ты по душу мою явился…

– В последние мгновения перед наездом ты что видела? – мрачно спросил Опалин, решив не обращать внимания на ее слова.

– Что видела, что видела – туман! И рельсы… У меня уж рука болела, столько я за звонок дергала! Впереди что-то мелькнуло, я уж решила, что опять какой-нибудь дуралей-извозчик клячу свою гонит мне под колеса… Обозналась, это машина проехала. И тут… Она кричит, я тормозить, но почувствовала, что вагон уже по ней проехал…

– Жертва стояла на рельсах?

– Да нет же! Сбоку от путей она стояла, а потом повалилась под колеса…

– Если она стояла сбоку, вспомни: может, она шагнула вперед? Какое движение она сделала?

– Упала – это движение? Я ж тебе толкую: упала она…

– А поскользнуться она могла? Как, по-твоему?

– Откуда мне знать? Наверное, могла…

Теперь она не упоминала о том, что рядом с жертвой кто-то был и ее толкнул, но Опалин зря радовался.

– Нет, ее кто-то толкнул, конечно, – решительно заявила Елена, тряхнув головой. – В таких сапогах под трамваи не бросаются…

И как ни пытался ее переубедить Опалин, сколько ни напоминал о статье уголовного кодекса за дачу ложных показаний, она стояла на своем. Так ему и пришлось записать – что вагоновожатая видела рядом с жертвой человека, но кого именно, не знает и примет его назвать не может.

Досадуя на себя, Опалин вышел из барака, посмотрел на низко висящее небо и поднял воротник пальто. Сеня ждал его в машине, жуя неизвестно где раздобытый пирожок.

– Отходил? – мрачно спросил Опалин.

– Угум, – промычал шофер.

– Первое правило: когда ведешь слежку, отлучаться нельзя. Иначе объект может свинтить и фиг ты его тогда найдешь…

– Да ну тебя, – буркнул Сеня, доев пирожок и слизывая с губы крошки. – Куда теперь?

– Отвези меня домой, – попросил Иван, забираясь в машину. Шофер посмотрел на его лицо, но вопросов задавать не стал и принялся заводить мотор.

– Завтра ты за мной следишь? – не удержался Опалин, когда они уже ехали по улице.

– Не. Валя. Только это… – с запозданием спохватился Сеня, – я тебе ничего не говорил, слышишь?

– Конечно, не говорил. И вообще я у тебя ничего не спрашивал. А Назаров без машины будет? Жаль. Мне понравилось на своем авто разъезжать…

– Шутник ты, Ваня, – вздохнул шофер. И вплоть до самого дома Опалина они говорили только о том, когда дадут получку, кого из товарищей повысили и как обстоят дела у коллег из губернского угрозыска, сидящих в здании на Садовой-Сухаревской.

Глава 11

Глинищевский переулок

Бывают в молодости дни, когда посмотришь вокруг себя и думаешь: и это жизнь? что это? зачем? неужели, кроме этого, ничего тебя не ждет? И охватывает душу змеиная лента тоски. Когда Опалин встал утром, он почувствовал, что уже отравлен. Его не отпускало ощущение, что он занимается совершенно посторонним делом, которое к тому же впитало в себя ложь, от которой будет очень трудно избавиться. Конечно, родители вцепятся в версию о том, что кто-то толкнул их дочь под трамвай, и почти наверняка попытаются обвинить в этом жениха (Опалин вспомнил смех Катаринова, и его передернуло). Тот, конечно, далеко не ангел, но если у Евлахова действительно серьезные связи и у Ивана не найдется надежного алиби, тогда… Тогда может случиться что угодно – вплоть до того, что тезку Опалина признают виновным в убийстве, которого тот не совершал.

«Мне надо отказаться от дела, – подумал Иван. – Или… или понаделать таких ошибок, что у меня его сами заберут. Или…»

Но тут в дверь к нему постучал один из соседей и сообщил, что Опалина просят к телефону. А, и звонят из угрозыска, да.

– Алло!

– Доброе утро, Ваня. А у меня на тебя жалоба.

Приехали, называется. Большое спасибо, Карп Петрович, знаете же, как с утра обрадовать человека.

– Какая еще жалоба? – заворчал Опалин, чье настроение разом ухудшилось, при том что и так было не фонтан.

– Аристарх Николаевич звонил, жаловался, что ты был у них, а его не дождался.

– Так они всей семьей на похоронах…

– Надо было дождаться. И поговорить.

– Слушай, Петрович…

– Он ждет тебя сегодня дома, до часу. Больше не может, работа ответственная. Навести его.

– О Ларионе новости есть? – бухнул Опалин.

– Ищем. Пока, Ваня.

Иван с раздражением швырнул трубку на рычажок. «В трактир к Кутепову мне надо, а вовсе не… Только сначала надо бы расспросить кого-нибудь… А если Матвея Сироткина? Он в губернском угрозыске, на Садовой-Сухаревской… и нашим не подчиняется. Матвей – хороший парень… я ему помог в деле с крадеными шубами, так что за ним должок…»

Из коридора, где висел телефон, Опалин вернулся в свою комнату и, засунув руки в карманы, стал напротив листка, прикрепленного к обоям над кроватью. На листке значилось:

Ларион Стрелок

Прохор Аничкин

Вениамин Маховер

Лука Бардышев

Игнат Лыскович

Сонька Порфирьева

И более ничего. Это были члены шайки, которая убила агентов в Одиноком переулке. Подумав немного, Опалин взял карандаш, послюнил его и приписал внизу:

Предатель

Сам себе он казался в эту минуту очень значительным и неподкупным, как смерть, но какая-то неуловимая часть его «я» словно наблюдала происходящее со стороны и нашептывала ему, что он смешон, что их вон сколько, а он один, и даже товарищи, если хорошенько вдуматься, отступились от него.

«А если Ярцев поможет? Если мне удастся его убедить…»

Но тут он поглядел на часы, спохватился, что уже десятый час, и заторопился.

«Развяжусь с Евлаховым – съезжу к Матвею…»

На этот раз дверь в Глинищевском переулке ему отворила не Надя Прокудина, а измученная женщина с серым лицом. Горе словно запорошило его пеплом. Но Опалин поглядел на него и подумал, что женщина когда-то была хороша собой, что ей всего лет 40 или около того и что, если бы не небрежная прическа, в которой пробивается седина…

– Это вас прислали?.. – спросила женщина напряженно и с удивлением, разглядывая его.

– Меня.

– Что ж у них, больше никого не нашлось?

– Вы мать Гали? – вопросом на вопрос ответил Опалин, который (как и все молодые люди) терпеть не мог, когда его профессиональные качества увязывали с его возрастом. – Не уходите никуда, я должен буду с вами поговорить.

– Да, разумеется, разумеется, – выдохнула Евлахова, и ее худые плечи опустились. Опалин подумал, что ей пришлось очень тяжело, и решил на нее не сердиться.

Сняв верхнюю одежду, он прошел в уже знакомую ему гостиную, где даже следы от сапог на полу никто не затер, они так и остались со вчерашнего дня, а может быть, и раньше. Но что-то явно было не так, и он не сразу понял, что часы остановились.

– Евлахов, Аристарх Николаевич, – коротко представился стоявший у окна человек. Он шагнул к Опалину и потряс его руку. – А вы товарищ…

– Опалин Иван Григорьич. Из угрозыска.

– Так, так.

«Буржуй», – отчетливо бахнул кто-то в мозгу Опалина, едва гость как следует присмотрелся к отцу Галины. Костюм старшего Евлахова, с накладными карманами на груди, показался бы нам странным, но тогда он был вполне в порядке вещей. Физиономия слегка вытянутая и, однако ж, не сказать, что лошадиная. Русые волосы, вьющиеся от природы, хотя их обладателю уже около 40, зачесаны набок и открывают высокий крепкий лоб. Глаза светлые, умные, непростые. «Буржуй», – вторично подумал Опалин, увидев солидную часовую цепочку, торчащую из нижнего кармана пиджака. Евлахов не понравился ему уже на уровне инстинкта. Опалин угадал в нем простое происхождение, выбор партии по причинам чисто карьерным и подсознательное стремление сравняться с бывшими хозяевами жизни – теми самыми буржуями. Такому человеку, думал Иван, доверять не следует – а между тем стоило сказать что-то, хотя бы ради приличия, о постигшем его горе. Но Евлахов не выглядел как человек, испытавший серьезное потрясение – в отличие от его жены, к примеру. Тем не менее Опалин выдавил из себя несколько слов и упомянул, что не хотел вчера тревожить Аристарха Николаевича, потому что отлично понимает, как тяжело ему пришлось. За дверями тем временем зашлепали маленькие ножки и раздался детский смех, потом на шалуна зашикали и куда-то его увели.

– Это Анечка, младшенькая моя, – пояснил Аристарх Николаевич, и его лицо смягчилось, почти примирив Опалина с хозяином дома. – Не понимает еще, что случилось – утром все спрашивала, где Галя… Садись, Ваня, не стой столбом. Я ходить вокруг да около не буду, сразу все скажу…

Опалин не любил, когда ему тыкали люди, которые ему не нравились. Но делать было нечего, и он сел.

– Прежде всего, – начал Евлахов твердым, звучным, хорошо поставленным голосом, и Иван машинально подумал, что, должно быть, на митингах его собеседник незаменим. – Галя не могла покончить с собой. Надя тебе наговорила… Это все глупости. Вся эта история с Катариновым… она, наоборот, рада была от него отделаться.

– Почему? – быстро спросил Опалин.

– Потому что… Она тебе сказала, что он наркоман?

Опалин не стал уточнять, каким образом он узнал правду, а только кивнул.

– Ну вот, – продолжал Евлахов, тонкими пальцами поправляя что-то на своем столе. – Жених, который… Конечно, после этого он уже не представлял для нее интереса.

– Почему?

– Что почему? – удивился Евлахов.

– Если она его любила, почему вы решили, что она сразу его разлюбила, когда узнала о… о его пристрастии? Любовь, знаете ли, штука сложная…

– Ну, конечно, это произошло не так сразу, – промямлил Аристарх Николаевич, поразмыслив над доводом собеседника. – Но она осознала, что Ваня ей не подходит.

– Она вам сама это сказала?

– Не мне. Ане. Своей матери, – на всякий случай уточнил он.

– Когда?

– Что когда?

– Когда именно дочь сказала, что жених ей не подходит?

– Ну… несколько дней назад. Кажется, в конце января… Вы можете спросить у Ани… у Анны Андреевны.

– Почему они поссорились вечером 3 февраля? – спросил Опалин.

И приготовился следить за тем, какое действие произведет его безжалостный вопрос.

– Они не ссорились. Кто вам сказал?

– Они поссорились, и ваша дочь убежала из дома. Куда? К кому она пошла?

Аристарх Николаевич нервно облизнул губы. Опалин видел, что он не был готов к расспросам, – точнее, к тому, что они окажутся такими въедливыми, – не выстроил правильную линию поведения и теперь лихорадочно прикидывает, как ее скорректировать.

– Понимаете, Аня… Она иногда бывает…

Он испустил сухой смешок.

– В общем, она не умеет вовремя остановиться. Мы обсудили все вопросы с Галей. Она согласилась, что было бы безумием связывать себя с наркоманом. Она… она была очень разумная, поверьте. Но Аня все время возвращалась к этому, ругала Катаринова при Гале… снова и снова. Я ей говорил, что не надо этого делать. Раз сказала, два – довольно. Ну и…

Одним словом, мать допекла дочь, которая и так переживала из-за разрыва с женихом, та сорвалась, сбежала из дома – и в туманный вечер попала под трамвай. Опалин поймал себя на том, что ему откровенно скучно. Вся история не стоила выеденного яйца.

– Катаринов не звонил, когда она умерла, – сказал Евлахов. – И на похоронах его не было. Я не могу сказать, что ненавижу его или что-то такое, но… иногда я думаю, не мог ли он столкнуть ее под трамвай. Я хочу, чтобы ты проверил, где он был в тот вечер.

– Почему вы считаете, что он… – начал Опалин.

– Потому что он наркоман. Мало ли что взбрело ему в голову…

– Ваша жена тоже думает, что он мог?..

– Аня? – Евлахов как-то странно взглянул на собеседника, и Опалин понял, что не все так просто – или, вернее, все совсем не просто. – Она… она не ожидала… С ней в морге случился ужасный припадок… когда она увидела тело. Это было… – он не договорил, морщась, словно в языке не хватало слов для описания того, что он видел.

– А вы дéржитесь.

– Я? Держусь. Но как же иначе? На мне все. Работа, Моссовет… – он умолк, глядя на пятна грязи на полу. – Домработница вон ушла, новую надо искать…

Домработница. Интересно, почему они говорят, что она ушла, когда дворник вполне определенно дал понять, что ее выгнали?

– Почему она ушла? – спросил Опалин.

– Извини, а почему ты спрашиваешь?

– Мало ли. Вдруг вы ее в чем-то обвинили, и она захотела отомстить.

– Отомстить? – Евлахов вытаращил глаза. – За что? Аня ей хорошо заплатила. И вообще ничего такого не было…

– Почему же вы ее выставили за дверь?

– Это не я, это Аня. Вообразила себе бог весть что… будто домработница мне нравится.

– Приревновала?

– Ну, да. Женщины, понимаешь ли…

– Мне нужны все сведения о вашей домработнице. Придется проверить… такой порядок.

– Ну, проверять… я не против, конечно, но зачем? Она милейшая девушка. И она хорошо ко всем нам относилась, – Евлахов вздохнул. – А впрочем, делай, как знаешь… Кажется, у женщин ее адрес записан. Какие-то родственники в Москве, у которых она поселилась…

– Скажите, Аристарх Николаевич, у вашей дочери были враги?

– Которые могли бы толкнуть ее под трамвай? Нет. Я, понимаешь, уже сто раз все обдумал. Если бы что-то такое было…

– А у вас?

– Что, извини?

– У вас есть враги?

– У меня… э-э… – забормотал Евлахов, который явно рассчитывал потянуть время.

– Может быть, по работе? – пришел к нему на помощь Опалин. И сердечнейшим образом улыбнулся.

Аристарх Николаевич помрачнел. Он понял, что недооценил собеседника и что тот, несмотря на возраст, явился к нему хорошо подготовленным и не поленился навести справки.

– Рогг, конечно.

– Кто-кто? Рок?

– Да нет. Рогг, два «г» в конце. Евгений Николаевич, – добавил он, сверкнув глазами. – А ведь я об этом не подумал… Конечно, он в тюрьме, но – как знать… То есть сейчас говорят не тюрьма, а как-то иначе… Допр, верно?

– За что он сидит?

– За что? За то, что новый дом, сданный для семей рабочих, через полгода перекосился… Оконные рамы полопались, в стенах трещины… плесень везде! Строили из совершенно некачественных материалов, неправильно заложили фундамент… вообще черт знает что! Вот за это он и сидит…

– А вы?

– Что я?

– Какая у него конкретно причина ненавидеть именно вас?

– Я давал против него показания, – буркнул Аристарх Николаевич, насупившись. – Они стали… так сказать, решающими. Поэтому семья Рогга могла счесть… Неужели у нее хватило на это духу? – неожиданно спросил он, качая головой. – Толкнуть Галю под трамвай только потому, что я…

– Вы хорошо их знаете?

– Кого?

– Семью этого… Рогга.

– Немного… Ну, да, мы знакомы. Но я даже не могу себе представить…

Он замолчал, очевидно, переваривая полученную информацию. «Не слишком-то ты умен, – мелькнуло в голове у Опалина. – Будь я на твоем месте, я бы сразу подумал: а что, если через дочь счеты хотят свести со мной…»

– Строго между нами, – сказал Евлахов после паузы, – я все же не думаю, что…

– У Рогга большая семья? – спросил Опалин.

– Жена и двое детей, но они маленькие еще.

– Братья? Сестры?

– Есть брат, но он за границей.

– А!

– На вашем месте, – сказал Евлахов после паузы, – я бы хорошенько проверил Катаринова. Рогг – ну, это… Это совсем не то.

«Смотри-ка, как его развезло, – подумал Опалин, – аж на вы заговорил». Но вслух он сказал совсем другое. Он попросил у хозяина ручку и стал заполнять протокол на чистом листе, вынутом из папки, которую он принес с собой.

Глава 12

Две семьи

Хотя Евлахов и вызвал у Опалина антипатию, уже через несколько минут общения с женой Аристарха Николаевича Иван не то чтобы раскаялся в своем отношении, но, в общем, пожалел о смене собеседника. Разговор с Анной Андреевной протекал в детской, и сначала маленькая Анечка вопила, канючила и прыгала вокруг гостя, мешая беседе. Наконец хозяин дома догадался зайти и унести дочь, но в ее отсутствие странным образом стало только хуже. Анна Андреевна по большей части отвечала не на поставленные вопросы, а на какие-то свои собственные думы, занимавшие ее. Например, о Катаринове она сказала:

– Нет, Ваня… а почему именно он? Вообще я не понимаю, как может человек так перемениться. Его отец – врач, вы знаете? Правда, живет с другой. Боже, боже, это так тяжело! Мужчины этого не понимают. Как только увидят свежее личико, все – пиши пропало! Сохранить семью – целое искусство. Правда, мать Вани пошла по другому пути – нашла себе кое-кого получше, чем предыдущий муж… Но ведь могло и не выйти! А ведь она была уже не так молода и – строго между нами – не слишком-то и красива…

Она говорила и говорила, и при этом отрицала очевидное – что накануне того, как Галина ушла из дома, поссорилась с ней.

– Кто вам сказал, что мы поссорились? Мы просто разговаривали… Ах, Надя, Надя! Как нехорошо с ее стороны! А вы знаете, что она имела виды на Ваню?

Опалин насторожился и стал допрашивать Анну Андреевну, точно ли Надя Прокудина оставалась дома вечером 3 февраля, когда Галина ушла навстречу своей смерти. Но Евлахова не могла сказать ничего определенного, а только вздыхала и молола вздор. Иван сходил к хозяину, и Аристарх Николаевич подтвердил, что точно, Надя тогда вернулась из кино и больше никуда не отлучалась.

– Вы в этом уверены?

– Конечно, уверен, иначе бы я не сказал…

Опалин вернулся к Анне Андреевне, но все, чего он мог добиться, – что Галя не могла покончить с собой, что Ваня не мог толкнуть ее под трамвай, а впрочем, мог, и наверняка это он (через пять минут она снова горячо это отрицала).

– Скажите, – начал Опалин, – а вот Евгений Рогг…

Она не то чтобы насторожилась, но как-то странно повела плечом, обхватила себя руками, и глаза ее колюче сверкнули.

– Этот! С нелепой фамилией! Ну, что ж… Не умеешь воровать – не берись! Что же он думал, что его махинации не вскроются? Нельзя так строить, даже в газетах об этом доме написали… И что? Он надеялся, что Аристарх вечно будет его прикрывать? Глупости какие…

Она продолжала говорить, но Опалин почуял, что в кои-то веки уловил в ее бессвязном лепете рациональное зерно. Евлахов покрывал Рогга, но в какой-то момент отказался от него и дал показания, которые помогли окончательно его утопить. Вот это уже был любопытный след.

«А если Рогг решил отомстить… – Опалин опомнился. – Стоп, ведь был же суд. Самым верным способом отомстить было дать ответные показания и утащить Евлахова с собой на скамью подсудимых. А с другой стороны… С другой стороны, надо будет все же присмотреться к этому Роггу и его близким».

Тут их прервали. Пришла из школы Лиза Евлахова, серьезная миловидная девочка, которая поздоровалась с Опалиным за руку, через несколько минут вернулась с курсов Надя Прокудина, а затем появились и ее родители. Зашла речь об обеде, и Анна Андреевна с матерью Нади, спокойной и улыбчивой дамой, удалились на кухню.

– Без домработницы ужасно неудобно, – сказала Надя. – Останешься на обед?

– Я… – начал Опалин, смутившись.

– Конечно, оставайся, – объявил Аристарх Николаевич, который как раз в этот момент заглянул в комнату. – Охохо… второй час уже. Аня! Аня, мне на работу пора…

– Ты хоть поешь!

– Некогда, голубушка. У нас в здании все есть – и столовая, и ресторан… перехвачу где-нибудь кусочек. – В комнату вбежала Анечка с мячиком, которым она довольно ловко запустила в Опалина. – Аня, не шали! Это важный товарищ, он может тебя расстрелять…

Аня весело засмеялась и спряталась за ноги сестры. Евлахов исчез, а через минуту пробежал через комнату, неся тяжелый кожаный портфель.

– А ты кого-нибудь убивал? – спросила Надя у Опалина.

– Ну, убивал, – пробурчал он. Ему вовсе не хотелось сейчас обсуждать эту тему.

– Правда? – Она глядела на него с сомнением. – Почему-то мне кажется, что ты и мухи не обидишь.

– Внешность обманчива, – важно сказала Лиза.

– Как это будет по-немецки? – весело спросил отец, сунувшись в дверь. Одновременно он надевал каракулевую шапку и заматывал вокруг шеи шарф.

– По-немецки, – Лиза немного подумала, – мы не проходили еще.

– Спросишь вечером у Екатерины Александровны, – предложила Надя.

– У нас сегодня нет занятий.

– Ну, завтра спросишь…

Опалину сделалось завидно. Девочки обсуждали самые обыкновенные, казалось бы, вещи, общались запросто, почти по-семейному, а у него душа ныла, когда он видел такие отношения, потому что семьи был почти что лишен.

– А ты меня допрашивать будешь? – спросила Лиза, поворачиваясь к нему.

– Зачем же?

– Ну знаешь, как-то обидно даже, – важно ответила девочка. – Надю напугал, с папой говорил, с мамой… А я что же?

Маленькая Аня верещала и прыгала вокруг них, требуя внимания.

– Ладно, – вздохнул Опалин. – Тогда главный вопрос. Кто мог столкнуть твою сестру под трамвай?

– Не знаю, – ответила Лиза, подумав.

Надя рассмеялась.

– Не обращай на нее внимания, – сказала она Опалину, – Лизок у нас маленький еще.

– Сама-то большая, что ли? – сердито ответила Лиза. – Ай! Аня, не щипись! Аня, я тебя съем!

Она с хохотом погналась за сестрой, которая стала удирать, вереща от радости и избытка энергии. «Она сказала: Надю напугал, – размышлял Иван. – Чем же? Что ее так насторожило? Или правда то, что Анна Андреевна сказала о ней и об этом… наркомане, и Надя просто беспокоится за его судьбу?»

– Хорошая у тебя работа, – сказала Надя, глядя на его замкнутое, сосредоточенное лицо. – Ходить по свидетелям, бумажки заполнять…

– В засадах сидеть, товарищей хоронить, – в тон ей ответил Опалин.

Надя огорчилась и поглядела на него сокрушенно.

– Я не знала, – сказала она.

Он чуть было не сказал: «А что ты в принципе можешь знать обо мне, о моей жизни», и хорошо, что удержался, потому что вскоре их позвали к столу. Инженер Прокудин, отец Нади, выглядел как старорежимный буржуй, но при этом Опалина не раздражал, потому что буржуйство его было естественное, замешенное на воспитании и образовании и вдобавок приправленное чувством собственного достоинства. Жена его понравилась Ивану куда меньше – она то и дело поглядывала, правильно ли он держит вилку, и следила, как он пользуется салфеткой. Внимание ее было (как казалось ей) незаметно, но для Опалина очень даже заметно и для его самолюбия крайне обидно. Отчасти с Прокудиными его примирил хороший обед, и, вставая из-за стола с ощущением приятной тяжести в желудке, он подумал о том, как мало нужно человеку для счастья.

После обеда он попытался возобновить беседу с Анной Андреевной, но ничего хорошего из этой затеи не вышло. Она жаловалась, что муж отказался от поминок, чтобы не ссориться с товарищами по партии, которые считают поминки пережитком старины. Этой нехитрой мысли она посвятила примерно полчаса и все время к ней возвращалась, так что Опалину стало совсем невмоготу. Он не любил душных баб с хаотичным мышлением, а Евлахова – хоть он и сочувствовал ее горю – именно такой и была, и, пытаясь узнать от нее хоть что-то ценное, он очень живо представил себе, как у Гали в конце концов не выдержали нервы от зудения матери и она, наспех одевшись, сбежала в туман, где ее ждала смерть.

– Вы не знаете, Анна Андреевна, к кому она могла пойти?

– Может быть, к нему, – ответила собеседница, поджав губы.

Опалин покачал головой.

– Катаринов живет в этом же доме, для этого ей не надо было выходить наружу. Кто из друзей Гали живет поблизости? Может быть, не друзей, а просто знакомых?

– Екатерина Александровна, – подала голос Лиза из соседней комнаты.

– Ваша учительница немецкого? Как ее фамилия? Где она живет?

Выяснилось, что фамилия учительницы – Кривонос, а живет она на Большой Дмитровке. При этом Надя выразила сомнение в том, что Галя могла вечером направиться к Екатерине Александровне, да и мать семейства, казалось, в это тоже не верила.

– Галя, конечно, знала ее, но… Екатерина Александровна занимается с Лизой да преподает на курсах у Нади. И потом, учительнице за 30, и они с Галей вовсе не были подругами…

«Но ведь к кому-то она ушла в тот вечер, – думал Опалин, – или нет? Блуждала в тумане и плакала, что жених оказался наркоманом, а мать только и может, что травить душу? И в слезах не заметила трамвай…»

Для очистки совести он пошел к старшим Прокудиным и стал расспрашивать их, что они думают о Гале. Инженер был очень сдержан в своих оценках, однако из его слов явствовало, что Галя была прекрасной девушкой и он не может представить, чтобы у нее имелись враги. Вера Федоровна, его жена, вздыхала, говорила о горе, которое обрушилось на соседей, но некоторые ее замечания оказались куда более любопытными.

– Конечно, она переживала… Мне кажется, если бы родители подошли к делу иначе… если бы поощряли ее больше общаться со сверстниками, на танцы ходить, на каток… Клин клином вышибают, так сказать, – она сконфуженно засмеялась. – Это мой муж обычно так говорит… Не о любви, а вообще. В жизни надо быть готовым к разочарованиям, а первая любовь… Очень больно ранит, когда… когда…

– Вы считаете, она могла покончить с собой? – спросил Опалин напрямик.

– В порыве отчаяния – да, – ответила собеседница, подумав. – Необдуманно, так сказать, потому что… Конечно, она не представляла себе последствий. Я, упаси бог, никого не обвиняю, – прибавила Прокудина поспешно и руки подняла, выставив ладони, словно защищалась от обвинений. – Никто не виноват, просто… понимаете, так получилось. Ванечка очень нравился Гале, она из тех девушек, которые любят глазами, а он симпатичный. И для нее было ударом, когда… И мать сказала: ни за что.

– Это именно мать сказала? Не Галя сама решила, что такой Ваня ей больше не нужен?

– Ну я точно не знаю… Кажется, они совместно… так сказать… То есть Галя понимала, что перспектив у их отношений нет. А ведь она ни в чем не могла себя упрекнуть. Все как-то уж очень… неожиданно обрушилось. Ну вот…

Она говорила о Гале с теплотой, и все же чувствовалось в ее интонации, в выражении глаз нечто вроде превосходства, невысказанная мысль «А моя дочь никогда так не поступит, потому что я буду рядом и сделаю все, чтобы она страдала как можно меньше». И эти нюансы, которые Опалин уже приучился различать в разговорах со свидетелями, смущали его. Он никак не мог смириться с тем, что в людях отсутствуют благородство, тонкость и чуткость души и что, имея дело с ними, следует сразу же настраиваться на худшее, чтобы разочаровываться как можно меньше.

– Вы не знаете, у Аристарха Николаевича были враги?

– Почему именно у него? – удивилась собеседница и сама себе ответила: – Ах, так вы думаете, что Галю могли из-за этого… Честно говоря, я себе плохо представляю, чтобы… – Она беспомощно пожала плечами.

– А Рогг, например?

– Рогг? Это тот, кто… А! Поняла. Ну а что он может сделать? Он же сидит, а его жена, простите, не из тех, кто станет кого-то толкать под трамвай.

– Вы хорошо ее знаете?

– Видела, когда она с мужем была в гостях у Аристарха Николаевича. Очень, очень… милая женщина. Мужчинам такие нравятся. Не удивлюсь, если она уже развелась со своим злополучным мужем и снова вышла замуж, – добавила Вера Федоровна с улыбкой.

Опалин понял, что собеседнице известно больше, чем она говорит, и, может быть, даже гораздо больше, но ничего она ему не скажет, потому что Евлаховы – соседи с весом и ни к чему осложнять с ними отношения. Смирившись, он стал расспрашивать Прокудину о домработнице, которую уволили незадолго до гибели Галины.

– Домработница Наташа, а полностью… Бричкина, кажется. Да, Бричкина. Свежая деревенская девица, кровь с молоком… румянец во всю щеку. Хохотала так, что в другом конце квартиры слышно было. Работящая, ничего сказать не могу. Но Анна Андреевна ее рассчитала… так сказать, по своим соображениям.

– Мне нужно знать, где она живет, – сказал Опалин.

– Я думаю, вы можете навести справки на бирже труда, – заметила Прокудина. – Адреса ее у меня нет. Смутно помню, что она говорила о какой-то родственнице, у которой снимает угол. Может быть, Анна Андреевна лучше знает…

Пришлось опять идти к Анне Андреевне, и Евлахова, бессвязно тараторя, залезла в ящик стола и извлекла оттуда тоненькую записную книжку и груду бумажек с самыми различными заметками, которые она принялась разбирать, снабжая чуть ли не каждый листок своими комментариями. Опалин чувствовал неодолимое желание удрать из этого дома, но профессия все же приучила его к терпеливости, которая иногда приводит к положительным результатам. В конце концов выяснилось, что домработница Бричкина прописана в комнате своей тетки, которая живет совсем недалеко, а именно на Большой Дмитровке, где 3 февраля Галину сбил трамвай.

Глава 13

Старый знакомый

«Кислое дело. Кислое де-е-е-ело…»

Бывают дела гиблые, а бывают дела кислые, и Опалин не сомневался, что происшествие с Галиной Евлаховой – как раз из последних. Чем глубже в него вникаешь, тем больше подозрительных деталей всплывает, и все ведут в разные стороны. Может, уволенная домработница увидела Галину, в душе Наташи вскипела злоба, и она толкнула девушку под трамвай? А может, тут приложил руку кто-то из Роггов? Или бывший жених? Вроде причин убивать Галю у него нет, но то, что они недавно разошлись, уже странно, такие отношения всегда нужно проверять. Учительница немецкого еще живет поблизости – совпадение или нет? А еще есть показания вагоновожатой, которая солгала, что видела кого-то рядом с Галиной за секунды до гибели, и как-то надо вывести лгунью на чистую воду, как-то…

«Ну Карп, ну хитрец, – внезапно сообразил Опалин, – нарочно дал мне такое муторное дело, чтобы я завяз в нем и не занимался бандой Стрелка. Вот возьму и напишу: несчастный случай, и катитесь все… Подумать только, если бы я сидел с другой стороны вагона, то сам мог бы увидеть, что именно тогда произошло… Или не мог? Туман, чтоб его…»

Он решил, что на сегодня с него хватит Евлаховых, Прокудиных и всего, что их окружало, и отправился на Садовую-Сухаревскую – к Матвею Сироткину, у которого рассчитывал навести кое-какие справки насчет Ярцева.

И там его ждал настоящий удар.

– Видишь ли, Ваня, – смущенно сказал Сироткин, – я бы с удовольствием тебе рассказал все, что знаю, но от вас звонили и строго-настрого запретили давать тебе любую информацию. Ты, говорят, с ним приятельствуешь, он наверняка к тебе пойдет, так вот: не надо ничего ему говорить. Так что извини…

Ваня сидел, сгорбившись и свесив руки между коленями, и смотрел на коллегу глазами побитой собаки. Опалин и сам не знал, что именно его задело больше всего – то, что ему не доверяли, или же то, что его просчитали и действия его предугадали, да еще настолько точно.

– Я ни в чем не виноват. – Он знал, что оправдываться нельзя, но его все же тянуло объясниться. – Я просто хотел…

– Нет, Ваня, – покачал своей большой лохматой головой Сироткин, – нет. И давай закроем тему.

Опалин относился к людям, которых препятствия только раззадоривают – но на сей раз препятствий оказалось слишком много, а дело, которое ему поручили, вдобавок поглощало большую часть его ресурсов. Идя по улице после разговора с Матвеем, Иван почувствовал, что начал колебаться. «Может быть, в самом деле стоит отступиться? – нашептывал ему внутренний голос. – Когда все против тебя…»

«Да что против меня? – тотчас же возразил он сам себе. – Ничего еще не решено». Но по опыту он уже знал, что колебания чаще всего являются признаком отступления. А Опалин ненавидел отступать, ненавидел признавать свое поражение.

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, он отправился на Большую Дмитровку, рассчитывая поговорить с учительницей немецкого и с подозрительной домработницей. Но учительница, как сообщили соседи, еще не вернулась с работы. Зато домработница оказалась дома. Тетка, у которой она снимала угол и которая впустила гостя, была столь злобна на вид, что Опалин сразу же пожалел, что сказал о том, что он из угрозыска. «Как бы она девчонку не сожрала», – подумал он с беспокойством, озираясь и ища местечко, куда бы сесть. В углу была железная кровать, отгороженная от остальной части комнаты старой ширмой, и больше ничего. Пришлось сесть на кровать, рядом с девушкой.

– А зачем угрозыск, что случилось? – спросила Наташа, с беспокойством глядя на него. – Я в жизни ничего ни у кого не брала…

– Да это по поводу вашей знакомой, которая угодила под трамвай, – произнес Опалин как можно громче, чтобы тетка, которая в этот момент находилась за ширмой, все услышала. Наташа смотрела на него, не понимая. Это была крупная, пышногрудая, симпатичная деревенская девушка с почти белыми волосами, заплетенными в две косички. Платьице ее, сшитое из дешевой однотонной материи, было ужасно. Опалин подумал, что, если приодеть Наташу, она не то чтобы затмит всех красивых женщин, которые ему встречались, но будет выглядеть среди них весьма достойно. Во всяком случае, ему стало ясно, почему Анна Андреевна приревновала его собеседницу и выставила ее из дома.

– А кто угодил под трамвай? – спросила Наташа.

– Галя Евлахова.

– А!

В этом коротком возгласе было больше недоумения, чем любых иных чувств. «Нет, она ни при чем, – подумал Опалин, который не переставал пристально наблюдать за своей собеседницей. – Точно ни при чем».

– Это какие Евлаховы – те, которые тебя выгнали, что ли? – желчно крикнула тетка из-за ширмы, и Иван убедился, что домашняя ЧК не дремлет.

– Они, – ответил он за Наташу.

– Ну так она и месяца там не проработала! – крикнула тетка. – И кобель этот к ней приставал!

– Какой кобель?

– Да этот… Аристарх! Из Моссовета! Сволочь та еще… И за работу ей заплатили меньше, чем должны были!

Наташа сидела, часто моргая и заливаясь краской, и Опалин видел, ей стыдно, что подробности ее жизни вызнает посторонний человек, что тетка так неделикатна и рубит сплеча, что в жизни у самой Наташи нет ничего, кроме этой кровати, скверного платьица и неопределенных перспектив. Казалось, девушка вот-вот заплачет, и Опалину стало ее жаль.

– Как ты думаешь, Галя могла покончить с собой? – спросил он, удачно подделываясь под доверительный тон.

– Она-то? – искренне изумилась Наташа.

– Ну вот по-твоему, могла или нет?

– Да зачем ей?

– Ну так ее жених…

– Ах, это! – Наташа наморщила лоб. – Да не знаю я. Она со мной не делилась. Я у них была подай-принеси-убери, – она насупилась, произнося эти слова.

– И ты не замечала, что в семье творится?

– Мне все равно было. Вон Аристарх Николаич… ну ты слышал, да? Я уж не знала, как от него отделаться.

– А чем ты занималась после того, как ушла оттуда? – машинально спросил Опалин, размышляя, как бы аккуратно выведать у нее, где она была вечером 3-го числа.

– Чем, чем – работу искала, – Наташа вздохнула. – С работой сейчас… ты, наверное, знаешь, как обстоит… Ой, ничего, что я на ты?

– Да валяй. Мне не жалко.

Хотя Опалин не любил фамильярности, он ничего не имел против, если она исходила со стороны девушек, особенно симпатичных.

– Ну вот… о чем я говорила?

– О работе, – напомнил Иван.

– Ну, ходила я на биржу труда, но там такая злющая регистраторша – все зырк-зырк на меня, и работы нет, говорит, и много вас в Москву приперлось, самим не хватает, – Наташа обиженно поджала губы и стала еще краше, чем была. – В общем, пошла я сама по объявлениям. Думаю, хуже не будет, а есть-пить надо. И знаешь, взяли меня! Правда, не в домработницы, а в трактир. У Сухаревой башни…

– Что за трактир?

– Ой, он теперь чайная-столовая вроде как, – хихикнула Наташа. – Там Савва Борисыч хозяин, а фамилия его… как же фамилия-то…

– Кутепов! – крикнула тетка из-за ширмы. – Это «Арка» бывшая…

– Чего? – вырвалось у пораженного Опалина.

– Ну магазин там был, «Арка» звался, – пояснила тетка, – рядом с ним, значит, трактирчик, потом Кутепов магазин выкупил и трактир свой расширил.

Арка, сказал Шмидт перед смертью. Может быть, он именно это имел в виду? Но почему магазин, которого больше нет? Хотя…

– А кому магазин-то принадлежал? – спросил Иван слабым голосом.

– Нэпману какому-то, но тот его продал и за границу уехал.

– А что это был за магазин, не помните? Что там продавали?

– Ой, там сначала дрова были, потом мукой торговали, потом кирпичом, и название менялось, «Аркой» он стал, когда до кирпича дело дошло. Вывеска у них такая была, полукруглая. Но кирпич – так себе кирпич, честно скажу.

– Вы там покупали?

– Не я, а муж мой покойный, – скрипел голос из-за ширмы, – мы эту комнату выгораживали, соседи на нас волком смотрели, но ничего, пришлось им потесниться. А то у них чуть ли не 40 аршин квадратных, буржуи паршивые, а у нас чуланчик без окна. Но нашли на них управу, не сразу, но нашли.

Увлекшись, она принялась живописать свое сражение с соседями, но Опалин уже не слушал ее. Значит, трактир у Сухаревой башни – отчасти бывший магазин «Арка», где обретается Ярцев, который может кое-что подсказать насчет Стрелка. И там же работает Наташа. Опалин воспрял духом. Судьба определенно подавала ему знак: занимаясь совершенно другим делом, он неожиданно узнал то, что ему было нужно. «Ну, теперь я точно не отступлюсь… Бывший магазин! Может, Стрелок с ним как-то связан? Эх, Генрих, как жаль, что ты ничего толком не сказал…»

– А чем ты там занимаешься, у Кутепова-то? – спросил Опалин у девушки.

– Посудомойка я.

– А сегодня что не на работе?

– Сегодня я с шести вечера и до закрытия.

– И много туда народу заходит?

– Конечно. Савву Борисыча все знают. У него даже оркестр в одном зале играет. И бильярдная есть.

Значит, приличное заведение, не какой-нибудь притон. «Ну это мы еще посмотрим», – решил Опалин про себя.

– И когда ты на работу у него вышла?

– Да вот с начала месяца. Первого числа с вечера, потом с утра до шести, потом опять с вечера. С утра хорошо, посетителей мало. Вечером тяжелее.

– Так, так. И до скольких ты на работе, если вечером?

– До двух ночи, а то и дольше. Посуду-то мыть надо сразу, до утра не оставлять. Если разобьешь что-нибудь, вычтут из зарплаты.

– В профсоюз тебе надо, – посоветовал Опалин.

– Еще чего! – гавкнула тетка из-за ширмы.

– Из профсоюза Савва Борисыч не берет. Для профсоюзных, говорит, у нас местов нету.

– Но если ты не в профсоюзе, как же ты защитишь свои права? – втолковывал Опалин своей собеседнице.

– Да какие права? – пожала плечами Наташа. – Главное, чтоб платили вовремя да не слишком забижали. Савва Борисыч хоть мущина сурьезный, под юбку не лезет, не то что разные… образованные которые…

– А он что же, один со всем управляется? Ты же говорила, трактир у него большой.

– Почему один? Помогают ему.

– Кто помогает? Жена?

– Нет, жена там не появляется, а вот братец ее помогает. Ярцев его фамилия. За порядком следит, если буянит кто – он мигнет, их и выведут сразу.

– Ярцев, Ярцев, – задумчиво пробормотал Опалин, делая вид, что припоминает, – был у меня знакомый когда-то с такой фамилией. Он что, молодой?

– Сидор Михалыч-то? Не, не молодой он. Но и не старый, – добавила Наташа, подумав.

– Что же, лет 30 ему?

– Да все сорок, наверное.

– Маленький такой брюнет? Нет?

– Не, не брюнет, посветлее он. И не маленький – ростом выше тебя, наверное.

– Усы? Борода?

– Усы есть, а что?

– А приметы у него какие-нибудь особые видела? Ну там шрамы, родинки, бородавки, татуировки…

– Да обыкновенный он, – пожала плечами Наташа.

– Так-таки совсем обыкновенный? Может, у него нос сломанный или полноги не хватает…

– Да нормальный у него нос. Слушай, а кривые пальцы считаются?

– Что значит кривые?

– Ну у него большой палец искривлен и не гнется. Наверное, сломал когда-то. Но я точно не знаю.

– А палец на какой руке?

– На правой.

Значит, лет сорока, шатен или русый, довольно высокий, с усами, большой палец на правой руке плохо сросся и не сгибается. Душа Опалина пела. Но ему надо было узнать еще кое-что.

– Скажи, а в трактире тебе не попадался гражданин, на вид лет 32–34, плечистый, росту среднего, волосы темные, глаза карие, шею обычно шарфом или платком закрывает, потому что на ней сбоку шрам?

Наташа поглядела на него озадаченно.

– Так я ж на кухне… Я в зал не хожу.

– Ну, мало ли что, вдруг ты его где заметила? Может, он к хозяину заходил. Или к Ярцеву…

– Сказано же тебе – в зал она не ходит, – подала голос тетка из-за ширмы.

– Да не видела я никого, – сказала Наташа. – На кухню он точно не заходил. А зачем он тебе?

– Старый знакомый, – хмуро бросил Опалин, вспоминая Одинокий переулок, убитых товарищей и смертельно раненного Шмидта, который из последних сил пытался ему что-то сказать. – Ты завтра с утра работаешь?

– Да, до шести.

– А чем ты в жизни вообще планируешь заниматься?

– А? – вытаращилась на него Наташа.

– Ну вот сейчас образование можно получить, курсы разные, рабфаки. Ты же грамотная?

– Ну, грамотная, – ответила девушка, но как-то не слишком уверенно, и он понял, что это не самая сильная ее сторона.

– Выучилась бы… ну хоть на машинистку, что ли. Не можешь же ты всю жизнь посуду в трактире мыть…

– Почему не могу? Могу. А на машинистку зачем учиться? Ты на бирже труда не бывал, не видел, сколько их работу ищет.

– Ну, не на машинистку, на кого-нибудь еще.

– Нет, – сказала Наташа решительно, – не хочу. Мне бы, знаешь, денег поднакопить. И замуж. Только чтоб он меня не бил, – добавила она, подумав. – И комната чтобы отдельная. Вот это по мне…

За ширмой засмеялись.

– Дура, где ж ты такого найдешь, чтоб руки не распускал, да еще с отдельной комнатой! – в голосе тетки звенел неприкрытый сарказм. – Таких уже давно расхватали…

– Ну, пусть он дерется, только редко. Я потерплю.

Опалин поглядел на Наташу, на ее свежее милое лицо и натруженные руки, и ему стало невыразимо грустно при мысли, что у человека может быть такой убогий потолок мечтаний, такие примитивные стремления. «И главное, она ведь не понимает, насколько все это жалко… Но как ей объяснить? Никак. А ведь девушка-то хорошая, но всю жизнь мыть посуду… Ну да, любой труд почетен. Но…»

Пока в его голове пробегали все эти разнообразные мысли, Наташа глядела на него, на страшный рубец возле виска и думала, зачем такой симпатичный и хороший парень выбрал себе такую опасную работу. «Уголовный розыск… бандиты всякие… Платят им, я слышала, мало… А убить могут. Очень даже запросто… Ему бы куда получше устроиться, хоть в официанты. Тогда я бы с ним… ну, для начала хоть в кино сходила… А угрозыск…»

По счастью, Опалин никогда не узнал, что его прочили в официанты – иначе Наташа услышала бы от него много интересного, но, увы, непечатного. Он заговорил о тумане 3 февраля и стал в подробностях выпытывать, как именно его собеседница провела этот день.

Глава 14

Жених

– Заезжал в Глинищевский, потом на Садовую-Сухаревскую, – сказал Валя Назаров на следующее утро, отчитываясь Логинову о том, где Опалин был вчера. – Потом мотался по Большой Дмитровке. Ужинал в столовой, где обедал – не знаю, – он недовольно почесал щеку. – Слушай, Петрович, а нам обязательно за ним следить? Ну смешно же. Честно-честно. У нас на Стрелка людей не хватает…

Логинов загадочно поглядел на него, достал папиросу, продул ее и сунул в рот.

– По Стрелку, – сказал он, – вроде есть новости. То есть не новости, а так, слухи. Он в губернии на дно залег. Готовится.

– К чему готовится? – спросил Валя.

– Интересный вопрос, – хмыкнул Логинов, блестя глазами. – Хотел бы я знать ответ…

Дверь распахнулась. В кабинет стремительной походкой вошел Бруно Келлер, и всякий, кто хоть немного знал его, сразу же понял бы, что немец воодушевлен и чем-то окрылен – насколько можно говорить о крыльях применительно к человеку, сложением больше всего похожему на крепкий, добротный шкаф.

– Беседуем? – ласково спросил Бруно.

– Обсуждаем, – в тон ему отозвался Логинов.

– А я кое-что выяснил. Насчет Одинокого переулка.

– Ну? Не томи! – заторопил его Валя.

– У одного из бандитов, Луки Бардышева, есть сводный брат. Зовут его Никита Зайцев. Помните, мы еще гадали, на чем бандиты добрались до места? Так вот, Никита – извозчик.

Агенты переглянулись.

– Надо брать Никиту, – сказал Петрович.

– Само собой. Кстати, что там с сестрой Стрелка? – спросил Бруно. – Все та же песня – знать ничего не знаю, ведать не ведаю?

Назаров развел руками.

– Дома он у нее не появлялся. Я проверил. Соседи ее клянутся, что последние дни она жила, как обычно…

Бруно стоял, широко расставив ноги и засунув руки в карманы. Губы его кривились в неприятной усмешке.

– Иногда я жалею, – проговорил он раздумчиво, – что сейчас не 19-й год.

– Перестань, – сказал Логинов, морщась.

– Ты бы ее в подвал отвел, что ли? – недоверчиво спросил Назаров. – Только потому, что она его сестра?

Фраза эта могла показаться загадочной, но все присутствующие хорошо помнили, что еще недавно в подвалах расстреливали, и потому им ничего не надо было объяснять.

– Я бы ее к стенке поставил, а стрелять бы не стал, – холодно ответил Бруно. – Там, у стенки, она бы мне все рассказала. Все-все. И как она общается с братцем, и сколько он ей отстегивает от своих подвигов, и какие сны ее пугали в детстве, и кто ее впервые…

Логинов сделал вид, что не заметил ругательства, и Валя предпочел последовать его примеру.

– Где Опалин? – внезапно спросил немец.

– Работает по другому делу. Оставь его, Бруно.

– А я что? Я ничего. Подумаешь, погорячился. Бывает. Теперь-то я почти уверен, что наших сдал кто-то другой. Ваня звезд с неба не хватает, но не стал бы он так подставляться. Что всех перестреляли, а он будто опоздал, – пояснил Келлер. – Зачем? Он указал бы бандитам такое время, когда он точно был далеко. Чтоб остаться вне подозрений.

Логинов дернул щекой и стал ходить по кабинету, скрипя сапогами.

– Если предатель существует, – буркнул он, глядя в окно, – он мог сказать Стрелку что угодно – не факт, что Ларион бы его послушался. Вообще – какого черта? – добавил он уже с раздражением. – Работаем как обычно. Сестру отработали, теперь очередь Никиты этого. Валя!

– Почему не я? – быстро спросил Келлер, угадав, что Логинов собирается послать за извозчиком Назарова.

– Потому что сейчас не 19-й год, – не удержался Валя.

Бруно повернулся и смерил его взглядом, от которого съежился бы и уполз под землю даже Эверест. Но Валентин знал своих коллег как облупленных и притворился, что ничего не заметил.

– Ладно, тащи его сюда, – усмехнулся Келлер. – Только говорить с Зайцевым буду я. Ясно?

– Поедешь с Жуковым, – обратился Логинов к Назарову, когда немец вышел из кабинета. – И это… Ты прав. Слежку за Ваней надо прекратить. Если нам повезет, от извозчика мы многое узнаем. Это гораздо важнее…

Пока в Большом Гнездниковском решали судьбу возможного сообщника бандитов, помощник агента Опалин лежал в постели, подложив ладонь под щеку, и обдумывал план действий на сегодня.

«Учительница с Большой Дмитровки… Семья Рогга этого… Катаринов… Наташа с утра в трактире. Вечером, что ли, зайти… она, конечно, говорит, что в зал не выходит, но знаем мы эти штуки… Как раз, когда не надо, обязательно по какой-нибудь причине появится и выдаст меня раньше времени. Магазин… как бы узнать, кому он принадлежал? А если…»

Он выбрался из-под одеяла, натянул штаны, пригладил волосы и босиком прошлепал к висящему в коридоре телефону.

– Моссовет? Мне Аристарха Николаевича Евлахова. Из угрозыска его беспокоят. Да, срочно. Аристарх Николаевич, простите, что отрываю вас от дел. К кому я могу обратиться, чтобы узнать насчет магазина, который был недавно, но теперь его уже нет? Ну там, кому он принадлежал… и всякое такое.

Евлахов удивился, но все же продиктовал телефон человека, который мог дать Опалину любую справку, и в конце добавил:

– Сошлитесь на меня, она все сделает…

Опалин так и поступил.

Примерно через час ему перезвонили и сообщили все, что он хотел знать. Владельцем магазина «Арка» был частный предприниматель Аркадий Касьянович Вульф, 1896 года рождения, холостой, член общества воинствующих материалистов. Полтора года назад магазин закрылся, помещение Вульф продал трактирщику Кутепову, а сам отбыл за границу, официально – с целью лечения болезни почек. О каких-либо судимостях Вульфа сведений нет, налоги он платил аккуратно, хотя, впрочем, есть нюанс – фининспектора, который облагал его налогом, недавно посадили за взятки.

– Спасибо, барышня, – сказал Опалин, – вы мне очень помогли.

На самом деле он чувствовал, что совсем не продвинулся вперед. Удравший за границу член общества воинствующих материалистов только запутывал дело. Был ли он связан с бандитами, и если да, то как? И считать ли совпадением, что нужный Опалину человек работал сейчас там, где раньше располагался магазин?

– Аркадий Касьянович, Аркадий Касьянович, – пробурчал Опалин, соображая, – ну да! Вот откуда арка – Ар-Ка, из первых букв имени-отчества… И что? – Он пожал плечами. – Что это мне дает? Да ничего…

Он привел себя в порядок, оделся, позавтракал и отправился в Глинищевский переулок – допрашивать своего тезку Катаринова.

На сей раз дверь открыл не пронырливый агент «Вечности», а сам жених Гали, и выглядел он сегодня вполне прилично, если не считать кругов под глазами. Белая рубашка в мелкую полоску, темные брюки – явно от портного, а не какой-нибудь там москвошвей. Из-под ворота рубашки выглядывала мелкая золотая цепочка. Опалин подумал, что на ней висит крестик – а время, надо вам сказать, было уже такое, когда верующие предпочитали носить крестик в кармане и никак не обозначать его присутствие.

– Мне надо задать несколько вопросов по поводу Гали Евлаховой. Не возражаете? – спросил Иван, представившись.

Катаринов сделал рукой плавный жест, словно хотел сказать, что даже если бы он возражал… Пальцы у него были запачканы краской, а длинные фаланги и узкая кисть окончательно утверждали в мысли, что перед вами какой-нибудь художник.

– Это вы недавно меня искали? Мне Ларион сказал…

– Ларион? – Опалин напрягся. Ему не понравилось, что неожиданно прозвучало имя Стрелка, которого он ненавидел и поклялся во что бы то ни стало найти.

– Ну да, сосед мой. Он в похоронном бюро работает… или артели… что-то такое.

– А! – Иван успокоился. – Да, я приходил.

Комната Катаринова поразила его. Всюду книги, альбомы, листы, баночки с краской, измазанная палитра. В хрустальной чаше, которая явно заслуживала лучшей участи, раскисали погруженные в грязную воду кисти. Неподалеку спиртовка, возле глубокого покойного кресла – кальян. Воздух нездоровый, спертый, словно тут никогда не открывали окна.

– Садитесь, – сказал хозяин комнаты, кивая на стул.

Опалин поглядел на сиденье, увидел тарелку с остатками присохшей яичницы, и его передернуло. То, что кому-то могло показаться артистическим беспорядком, в его глазах окончательно и бесповоротно перешло в категорию свинарника. Он взял тарелку и со стуком поставил ее на стол. Катаринов безучастно наблюдал за ним.

– Вы знаете, что произошло с Галиной Евлаховой? – спросил Опалин.

– Знаю. Ее переехал трамвай.

– И что вы об этом думаете?

– Я об этом не думаю. Это, – Катаринов вздохнул, – это слишком…

Он беспомощно пожал плечами, вытащил из кармана платок и стал вытирать испачканные краской пальцы.

– У нее были враги? – Опалину хотелось поскорее закончить беседу с неприятным ему человеком, и оттого он пер напролом.

– Враги? Нет, конечно.

– Почему «конечно»?

– Что? Ну, почему… Она была милая. Никто не желал ей зла. Вот почему.

– То есть никто не мог толкнуть ее под трамвай?

– Почему? Мог. Какой-нибудь сумасшедший.

– Или наркоман?

Рука Катаринова, держащая платок, застыла. Он спрятал платок в карман и сел напротив Опалина, под портретом дамы, одетой по довоенной моде. С победной улыбкой на алых устах она выходила, подбоченившись, навстречу зрителю из темного фона. И хотя Опалин считал себя реалистом, он нет-нет да поглядывал на нее и думал, что этой красивой даме неимоверно скучно здесь, в одной комнате с человеком, дурманящим себя наркотиками.

– Я так и думал, что Анна Андреевна… – хозяин дома усмехнулся. – Или это был Аристарх Николаевич? Конечно, кто-то из них сказал вам, что я… Но я тут ни при чем. Извините…

– Где вы были вечером 3 февраля?

– Когда? – спросил Катаринов, хотя дата только что прозвучала. – А, 3 февраля… Не знаю. Не помню…

– Тогда был сильный туман.

– Туман? – вяло повторил хозяин дома. – Да, что-то такое было…

– Вспомнили теперь?

– Да. Вспомнил. Утром соседи говорили на кухне. Но я ничего не заметил. Я спал.

– Здесь?

– А где же еще?

– И никуда не выходили?

– Зачем куда-то выходить, когда спишь?

Опалину не понравилась ирония собеседника, но тот шутил, если можно так выразиться, безучастно и даже не пытался улыбнуться. «Ладно, я соседей расспрошу… Узнаю, не врет ли он. И чего ему не хватает? Одна кровать в комнате, женских вещей не видно, значит, обретается тут один. Книги, краски… Живи себе да радуйся. Деньги… не похож он на человека, у которого их нет. Какого черта?»

– Кто это? – не удержался он, кивком головы указывая на портрет.

– Джованни Больдини, портрет актрисы Лантельм, – ответил Катаринов, поглядев на картину, и впервые в его голосе прозвучала теплота. – Копия, конечно… Забавно, что вы спросили – ее дело вполне по вашей части. Ее убил муж, но он был очень богат и откупился, конечно…

– Вы рисуете?

– Как вы задали этот вопрос, – пробормотал хозяин дома, зачем-то прикрывая глаза рукой, словно в них ударило солнце. – Таким тоном спрашивают «вы убили»… или что-то такое.

– Не знаю, кого там вы убили, – выпалил Опалин, – но себя вы убиваете. Факт.

– Хороший вы человек, – вздохнул Катаринов. Его собеседник заерзал на сиденье – в неожиданности похвалы ему чудился подвох. – А зачем жить, простите? Лев Толстой умер, Пушкин умер, Блок умер. Все великие художники уже ушли. Очереди омерзительны, повседневная жизнь ужасна. Раньше хоть книги спасали, но современная литература – это такой ад…

Опалин растерялся. Он чувствовал, что Катаринов говорит искренне, но был неспособен понять и принять искренность этого сорта. Иван вовсе не идеализировал советскую действительность – с него было довольно того, что он пытался исправить положение там, где мог, расследуя преступления и отыскивая виновных. Он не задумывался о том, любит ли он свою работу, он просто знал, что она важна и нужна. Громкие слова о службе обществу произносили другие – он действовал. А теперь перед ним сидел его ровесник или почти ровесник, потухший, опускающийся человек, и пытался убедить его, что ничто не имеет смысла, если ушли гении, заменить которых невозможно.

– Вы же не можете знать всего, – сказал Опалин, хоть и отдавал себе отчет в том, что все бесполезно и своего собеседника он не переубедит. – Может быть, как раз в этот момент неизвестный вам большой художник создает великую картину. Или какой-нибудь поэт, о котором вы даже не думали…

– Художник, поэт, – перебил его Катаринов, раздражаясь, – кто? Какой-нибудь Малевич? Или этот ужасный Маяковский, что ли? Да вы смеетесь…

– Жизнь ведь не только из книг состоит, – возразил Опалин. Он понимал, что втягивается в спор, бесконечно далекий от цели его посещения, но почему-то не мог удержаться. – Жизнь – это отношения с людьми…

– Я прекрасно отношусь к людям, – усмехнулся хозяин комнаты. – Особенно когда они оставляют меня в покое.

– Вы и Гале так сказали?

– Гале? Нет. Это она мне наговорила…

– Что именно?

– Что я должен лечиться, вернуться во ВХУТЕМАС[8], вступить в комсомол и… Забыл, что именно. Наверное, быть счастливым всю свою оставшуюся жизнь и читать Маяковского, – добавил Катаринов с сарказмом, кривя свой тонкий рот. – Но понимание счастья у нас не совпало, – он произнес эту фразу так, словно вычитал ее в каком-то романе.

– И вы поссорились? – спросил Опалин.

– Нет. Просто разошлись.

– Вы ее не любили?

– А теперь вы спросили по-человечески, а не так, как недавно. Любил ли я Галю? – Он немного подумал. – Она мне не мешала.

– И это все, что вы можете сказать?

– А этого мало?

Опалину очень хотелось взять собеседника за шиворот и встряхнуть. Хоть убей, он не понимал, как можно было так относиться к себе, к своей жизни, к девушке, которая что-то для тебя значила. Он почти ничего не знал о Гале, но его оскорбляло, что человек, которым она дорожила, отзывался о ней так.

– Ненавижу трамваи, – неожиданно прибавил Катаринов без всякой связи с предыдущим. – Я всегда думал, что когда-нибудь…

– Окажетесь под одним из них? – Иван знал, что нельзя во время допроса доканчивать фразы за другого, потому что это прямое давление, но не мог удержаться.

– Машина, тупая, равнодушная машина, – выдохнул хозяин комнаты. – Прет на тебя, и ты ничего поделать не можешь, – он пожал плечами. – Послушайте, мне жаль Галю. Правда. Она… как это говорят… она заслуживала лучшего. Но мне не нравится, что вы пытаетесь каким-то образом пристегнуть к делу меня.

– А вы не думали, что она могла броситься под трамвай из-за вас?

Глаза Катаринова расширились.

– Нет, это невозможно. Невозможно!

– Почему?

Опалин ждал ответа, а его собеседник, покусывая нижнюю губу, явно колебался. Помощнику агента угрозыска надоела затянувшаяся пауза, и он повторил свой вопрос.

– Мы как-то обсуждали разные способы самоубийства, – нехотя признался Катаринов. – И… понимаете, вдруг оказалось, что для человека нет даже приличного способа избавить мир от своего присутствия. Повесившиеся выглядят ужасно, те, кто травится – не лучше… Бросаться из окна – будешь мучиться и, может, даже не умрешь, а останешься калекой. Самое пристойное – это, конечно, застрелиться, но даже стреляться надо умеючи, и мало у кого есть… э… достаточный опыт… А гибель под трамваем… это вообще худшее, что может случиться.

– Галя тоже так думала?

– Конечно, иначе я не стал бы об этом говорить. Одним словом, я не верю, что она могла покончить с собой. Тем более из-за меня, – он усмехнулся, – она мне сказала, что я жалкий человек, знаете?

– Тогда как вы объясняете себе то, что произошло?

– Обыкновенный несчастный случай. Да вы и сами сказали, что был туман. Вот вам и объяснение.

– В тот вечер, до того как уйти из дома, Галя поссорилась с матерью.

– И что? Они все время ссорились.

– Почему?

– Ну, наверное, потому что Анна Андреевна невыносимая женщина, – усмехнулся Катаринов. – То есть… ну, понимаете, человек-то она хороший… Но невыносимый. Парадокс, да?

– Галя могла пойти к кому-то, поговорить обо всем, например? Поделиться тем, что ее мучило…

– Конечно, могла. К Наде.

– Надя находилась в той же квартире. Галя могла пойти к кому-нибудь еще?

– Не знаю. Если честно, она не очень любила жаловаться.

– А какие отношения у нее были с Екатериной Кривонос, учительницей немецкого?

– Галя давно у нее не училась. Она вообще о ней не упоминала.

– А о домработнице Евлаховых вам что-нибудь известно?

– Анне Андреевне не нравилось, что домработница слишком молодая. Это все, что я помню.

– А что вы помните об Аристархе Николаевиче?

– Не знаю, – протянул Катаринов задумчиво. – Что конкретно вас интересует?

– У него были враги?

– Враги? – Бывший жених Гали слабо усмехнулся. – Да кому он нужен…

– А история с этим, как его, Роггом?

– Да там никакой истории не было, – пробормотал Катаринов, растирая пальцами переносицу. Во время разговора он то и дело оборачивался и косился на ящик стола, и Опалин понял, что там находится очередная порция наркотиков, принять которую мешает его присутствие. – Просто Аристарх Николаевич не пропускает ни одной юбки. Понравилась, значит, ему жена Рогга… а она ему от ворот поворот. Ну вот он и отомстил.

С точки зрения гостя, весь предыдущий разговор был напрасной тратой времени, потому что ничего особенного ему хозяин комнаты не сообщил; но последние слова Катаринова показали, что игра все-таки стоила свеч и что Иван не зря страдал, глядя на киснущие в хрустальной вазе кисти. «Что, если Евлахов посадил мужа, а жена решила в отместку лишить его дочери… Очень интересно!»

– Скучная у вас жизнь, – неизвестно к чему промолвил Катаринов. – Копаться в мелких тайнах других людей – это же… это… – он не договорил и лишь вяло махнул рукой.

Опалин был с ним совершенно не согласен – но собеседник был, наверное, последним человеком, которому помощник агента стал бы доказывать его неправоту. И поэтому, переведя разговор на вечер 3 февраля, Иван стал выпытывать, кто из соседей мог подтвердить, что жених Гали Евлаховой действительно находился дома.

Глава 15

У Сухаревой башни

Когда Опалин вышел от Катаринова, то поймал себя на том, что испытывает нечто вроде чувства облегчения. Остановившись у окна между лестничными пролетами, он стал поправлять шапку и машинально потуже затянул шарф. Снаружи падал снег. Через двор пробежала дворняжка с опущенным ухом, потом вышел дворник и стал привычными размашистыми движениями подметать дорожку. Потом появилась девушка с портфелем, и Опалин, сорвавшись с места, помчался вниз по лестнице. Возле второго этажа он резко сбавил скорость и столкнулся с Надей Прокудиной аккурат в ту секунду, когда она протягивала руку в варежке к звонку.

– О! Надя! Привет!

Он расплылся в улыбке. Ничего особенного: шел мимо, случайно встретились. Надя поглядела на него, на лестницу и несмело пробормотала:

– Привет… А ты что, к Ване ходил?

– Ходил.

– Поговорили? – спросила она, не сводя глаз с его лица.

– Поговорили, – он кивнул на портфель. – С курсов идешь?

– Ага.

– Сходим завтра в кино? – беззаботно предложил Опалин.

Надя захлопала ресницами, что-то соображая.

– Ты всегда… такой? – наконец проговорила она.

– Какой?

– Шустрый! – она сверкнула глазами, улыбнулась чудесной, открытой улыбкой, и Опалин почувствовал, что этот безнадежный серый день вовсе не так плох, как ему казалось, да что там – определенно чертовски хорош. – Допрашивать меня будешь?

– О чем? – искренне удивился он.

– Ну я не знаю…

– Да какой там допрос! – выпалил он. – Галя случайно под трамвай попала. Но есть показания вагоновожатой, которая клянется, что ее кто-то толкнул. Понимаешь? Вагоновожатая боится, что ее притянут, вот и… А у нее семья, и только у нее есть работа…

Надя посерьезнела.

– Надо же, как все сложно… Ты так и напишешь?

– Что?

– Ну, что это несчастный случай был?

– Да, только мне сначала надо еще кое с кем поговорить. Если они ничего нового не скажут…

– Зайди за мной завтра в пять, – неожиданно сказала Надя. – Пойдем куда-нибудь.

– Я… я обязательно, – сбивчиво пообещал Опалин. – Так до завтра, да? Я приду!

Надя поглядела на его лицо, решительно позвонила и, когда ей открыла мать, быстро скользнула внутрь квартиры. Дверь захлопнулась.

От Опалина не укрылось, что мать, заметив его у двери, хотела с ним поздороваться, но Надя, проходя мимо, быстро дернула ее за рукав. Это был обычный фамильярный домашний жест, который мог не значить ничего особенного, но отчего-то он застрял в памяти Опалина, как заноза. Терентий Иванович Филимонов не зря как-то сказал о нем: «Юноша пока бестолков, но хорошо подмечает нюансы». То значение, которое Опалин вычитал в этом мелком и, в общем, малосущественном жесте, ему не нравилось. Его словно считали не вполне подходящим, чтобы тратить на него даже слова приветствия. Но тотчас же он вспомнил, что Надя согласилась с ним встретиться, увидел перед собой ее блестящие глаза, ее чудесную улыбку, встряхнулся и решил, что из-за непростой его профессии ему по привычке мерещится черт знает что.

До вечера, когда Опалин собирался зайти в трактир, расширившийся за счет бывшего магазина «Арка», оставалось еще достаточно времени. Можно было потратить его на дознание, навестив учительницу немецкого или загадочную гражданку Рогг, но Иван решил иначе и повернул в магазин, а после него поехал в больницу к Васе Селиванову. Его мучило, что он не навещал товарища несколько дней.

Селиванов спал. Опалин прошел в его уголок палаты и осторожно сел на стул, держа в руках свертки с печеньем и мармеладом. Тень лежала на Васином лице, и гость дернулся, заметив ее. Он уже в прошлые свои визиты понял, что такое была эта тень и что она значила. Иногда она как бы бледнела, но никогда не исчезала полностью, и Опалин знал, что эта тень была смерть.

Именно из-за беспрестанного присутствия тени ему порой было сложно приезжать сюда, и работа, на которой ему часто приходилось видеть трупы, никак тут дело не облегчала. Его мучила собственная беспомощность, мучило то, что он ничего или почти ничего не мог сделать для того, чтобы тень прогнать. Он ненавидел общие и никого не утешающие фразы, которые приходилось произносить во время визитов – все эти бессмысленные «держись», «мы с тобой», «не унывай» и прочее. Он думал, сколько мерзавцев и просто ничтожеств живет себе, не зная хлопот, в то время как Вася Селиванов, прекрасный, отзывчивый человек, настоящий друг, на которого он во всем мог положиться, умирает. И эти мысли сводили Опалина с ума.

В другом конце палаты кто-то закашлялся, потом Иван почувствовал, что его трогает за пальто человек, лежащий на соседней кровати, и раздраженно повернулся. На него умоляюще смотрели огромные глаза, странно выдающиеся на землистом, почти старческом лице пациента. Но в волосах не было ни единого седого волоса.

– Друг, есть закурить? – спросил больной шепотом. – Саркома у меня… помираю. Дай папирос, хоть покурю перед смертью…

Опалин дернул щекой, достал пачку и всю отдал больному. Тот схватил папиросы желтой, исхудавшей рукой и быстро сунул их под подушку.

– А приятелю-то твоему лучше стало, – шепнул больной.

– Правда? – Опалин так обрадовался, что чуть не вскрикнул.

– Ну. Профессор говорил, организм борется. Можно спичечки? Медсестра – зверюга, – говоря, он улыбнулся, и Опалин вспомнил, что здешняя медсестра была довольно симпатичная. – Спуску не дает, мои отняла…

Иван отдал ему спички и едва не уронил свертки, которые держал на коленях. Стараясь не шуметь, он наконец кое-как пристроил их на узкой тумбочке у изголовья. Повернувшись к Васе, Опалин увидел устремленный на него взгляд.

– Извини, я не хотел тебя будить, – пробормотал он сконфуженно.

– Я уж думал, ты больше не придешь, – вырвалось у Селиванова.

– Почему?

– Так.

Иван пустился в объяснения, почему он не мог прийти раньше, и, увлекшись, рассказал товарищу все, кроме предстоящего свидания с Надей. Вася лежал, закинув руку за голову, и о чем-то напряженно думал.

– Дурак я, – сказал он наконец. – Не надо было тебе про Дымовицкого говорить. Он тебе наплел с три короба, а ты повелся.

– Да ты что, Вася? Дымовицкий мне много полезного сказал…

– Сказал-то сказал, а ты теперь полезешь в это пекло. Знаю я тебя. Слушай, ну неужели ты не можешь подождать, а? Может, дня два-три всего. Ну не хватает у Петровича людей, они все равно тебя обратно призовут. И будешь ловить Стрелка как полагается, вместе с товарищами.

Опалин помрачнел. Он и сам не мог объяснить почему, но ему было важно самому взять Стрелка. Это было его личное дело.

– Трактир у Сухаревой башни, – продолжал Селиванов, дернув щекой, – значит, там всякий сброд собирается. Возле этой башни никогда ничего хорошего не происходит. Видно, место уж такое.

– А что ты думаешь про «Арку»? – не утерпев, спросил Опалин.

– Что тут думать? Надо проверять, кто там хозяин был и кто у него работал. Только Петрович тебя на пушечный выстрел к архивам не подпустит.

– За хозяином вроде ничего криминального не числится.

– Это тебе по телефону сказали, а проверять надо как следует. Может, он фамилию менял. Может, жил по чужим документам. Да мало ли что… Эх, жаль, что я тут лежу. Без помощи ты не обойдешься… Ваня, слушай сюда: в трактир один не ходи. Ясно? Мало ли что там может произойти…

– Я только с Ярцевым поговорю, и все, – сказал Опалин упрямо. – За кого ты меня принимаешь? С голыми руками я туда не пойду.

– Где-то мне попадалась эта фамилия, – забормотал Селиванов, морщась, – не помню где, но что-то с ней было связано скверное. Не порол бы ты горячку, а? Я Петровича хорошо знаю. Вот вернет он тебя…

Но Опалин уперся и, как ни пытался его вразумить товарищ, стоял на своем. Единственное, он пообещал Селиванову, что вечером будет очень осторожен.

Когда Опалин приехал к Сухаревой башне, шел уже седьмой час, и улицы были полны народу. Странный силуэт башни – на широком основании высотой в три этажа собственно башенная часть, тонкая и острая, с часами наверху – не привлекал ничьего внимания. Она давно казалась частью местного пейзажа. Мимо нее лениво ползли трамваи.

Отыскав взглядом вывеску «чайной-столовой Кутепова», Опалин, не колеблясь, двинулся вперед. Из того, что он знал о трактире, тот представлял из себя большое помещение (раз его частью стал даже соседний магазин), привлекающее человеческую накипь со всех окрестных улиц; но действительность удивила его. Первый зал, в который посетитель попадал сразу, войдя в трактир, был точно для непритязательных гостей. Дальше начинался второй зал, где столики уже были покрыты скатертями и снабжены карточками со строгой надписью «Места без дела просим не занимать». Здесь сидела публика почище, с нэпманским или богемным душком: обладатели золотых перстней на толстых пальцах или граждане без перстней, но одетые прилично и с более интеллигентными физиономиями. В этом зале играл маленький оркестр, и вообще обстановка была весьма располагающая. На мгновение Опалин даже пожалел, что не привел сюда Надю – но тут его внимание привлекли одобрительные крики, доносившиеся откуда-то сбоку. Пройдя по ковровой дорожке, он оказался в третьем зале, где стояли бильярдные столы. В данный момент зрители и почти все игроки, бросив свои партии, толпились вокруг главного стола, за которым, очевидно, развернулась настоящая битва. Возле этого зеленого стола Опалин мысленно выделил двоих, которые являлись главными участниками сражения. Первый был маленький складный брюнет в черном костюме, с виду флегматичный и бесстрастный, как скала. Иван уже немного разбирался в людях и с ходу почуял, что флегматичность этого порядка встречается только у очень хороших, очень опытных игроков, а также шулеров высшего класса. Второй, который ходил с кием вокруг стола, примериваясь, как бы получше ударить, заинтересовал Опалина меньше. Прежде всего незнакомец был то, что называется пижон – щегольски одетый, в ботинках и гамашах, а на манжетах кипенно-белой рубашки виднелись золотые запонки. Русые с песочным оттенком волосы расчесаны на идеальный прямой пробор и блестят в свете ламп. «Богатей какой-нибудь, – подумал Иван с неудовольствием. – Щас этот шарогон тебя разделает под орех, дай только ему возможность». Но тут он обратил внимание на походку неприятного щеголя. Тот двигался очень легко и пружинисто, как барс перед прыжком, и резко разворачивался, когда хотел сменить направление – словно без малейшего усилия, как будто закон инерции на него не действовал. «Да он не так прост», – подумал Опалин с некоторым беспокойством, заметив улыбку щеголя, с которой тот смотрел то на шары на зеленом сукне, то на противника. В улыбке этой не было на первый взгляд ничего особенного, но Иван понял, что исход партии предрешен и что брюнет в черном костюме уже приговорен и стерт в порошок. Должно быть, соперник щеголя тоже все понял, потому что взгляд его сделался напряженным, и что-то дрогнуло возле рта. И тут произошло нечто странное. Загадочный пижон достал мелок и стал любовно натирать кий, не переставая ходить вокруг стола своими пружинистыми, широкими шагами. В какой-то миг он внезапно оказался возле Опалина, и тот отчетливо услышал негромкие слова:

– Не ходи туда.

Иван даже не успел удивиться, когда щеголь уже отошел и занял позицию возле стола. Шары стукнулись и разлетелись. Зрители взвыли от восторга. Опалин не был поклонником бильярда и плохо в нем разбирался, но даже он понял, что щеголь творит какие-то немыслимые чудеса, забивая из самых невероятных позиций. Все это по большому счету не трогало Ивана. Он предпочел бы получить хоть какое-то внятное объяснение, почему этот человек, которого он прежде не видел, повел себя таким странным образом и словно пытался его предостеречь. Но незнакомец больше не подходил к нему и даже не смотрел в его сторону, сосредоточившись на разгроме брюнета в черном.

Выбравшись из толпы, Опалин отправился на поиски человека, который был ему нужен. Он остановил официанта и спросил у него, здесь ли Сидор Ярцев.

– Сидор Михалыч? – усмехнулся официант. Это был молодой еще парень, по виду – несколько лет как из деревни, однако уже успевший пообтесаться в большом городе. – А ты по какому делу?

– Можешь передать ему записку? – спросил Опалин. Записку он приготовил загодя и, достав ее из кармана, вручил официанту.

– Может, могу, а может, и нет, – ответил собеседник, нагловато глядя на него. Иван понял, что произвел невыгодное впечатление и что от него ждут денег за услугу, и разозлился.

– Ща я тебя арестую и в угрозыск отвезу, – сказал он неприятным голосом, предъявив удостоверение. – Ну?

– Да не надо горячиться, сейчас все сделаем, – пробормотал официант.

Он ушел, унося записку, и, вернувшись через пару минут, объявил, что Сидор Михалыч согласен принять посетителя.

– Пожалте за мной, – сказал официант.

– Нет, – внезапно сказал Опалин, – говорить будем здесь.

– Где здесь-то? Все столы заняты, сам видишь, – официант сделал жест рукой, обводя зал, в котором они находились. – О делах Сидор Михалыч только в конторе говорит.

– И где эта контора? – мрачно спросил Опалин. Само слово отдавало чем-то дореволюционным, то ли купеческим, то ли кулацким, чего он терпеть не мог.

– Да тут рядом, в коридорчике. Два шага.

«Не ходи туда». Что, черт возьми, все это значило? Инстинкт самосохранения трубил тревогу; самолюбие твердило, что, раз уж Иван зашел так далеко, отступать не имело смысла.

– Чеаэк! – заныл полупьяный нэпман за соседним столиком. – Где мою… мое… фрикассссе? – он налег на букву «с», растянув ее до невозможности. – Жду тут, жду… п-панимашь…

– Уже несу, Семен Степаныч, – бодро посулил официант и повернулся к кудрявой, отчаянно накрашенной девушке в открытом платье, которая пробиралась по проходу между столами. – Леля! К Сидору Михалычу… важный гость… Проводи!

– Я у тебя не на посылках, – мгновенно отреагировала девушка, бросив, однако, быстрый взгляд на Опалина.

– Леля! Ну прошу… Сидор Михалыч ждет!

– Иди за мной, – недовольно бросила Леля Опалину и пошла вперед, стуча каблучками и на ходу обдергивая платье. И он, забыв обо всем, двинулся за ней.

– Ты тут работаешь? – спросил он, когда они вышли из зала.

– А? – она остановилась и поглядела на него. – Угум.

– А кем?

– Пою я тут, – сухо бросила она.

Здесь, в коридоре, было слышно, как в зале играет оркестр, и Опалин немного успокоился. Подойдя к ближайшей двери, на которой не было никаких надписей, Леля постучала в нее согнутым пальцем и толкнула створку.

– Сидор Михалыч! Тут к вам гражданин, – задорно прокричала она. – Митя велел доставить, сказал, вы его ждете. Я могу идти?

– Ступай, – ответил изнутри глуховатый голос. Опалин прошел в кабинет, и певичка закрыла за ним дверь.

Глава 16

Сидор и Савва

В небольшом кабинете тускловато горела лампа, и свет ее отражался на начищенном боку громадного самовара, стоявшего в углу. Возле самовара в удобном кресле сидел, широко расставив ноги, плечистый гражданин лет 55 с пышными усами. На растопыренной пятерне он держал блюдечко и с шумом прихлебывал оттуда чай.

За столом напротив двери сидел другой гражданин, помоложе – с маленькой головой, покрытой редкими русыми волосами. Усы у него тоже имелись, но попроще, а на правой руке, которой он лениво листал какую-то книгу, судя по ее виду, бухгалтерскую, выделялся негнущийся большой палец.

«Так… это, значит, Сидор Михалыч Ярцев, – сообразил Опалин. – А чай пьет, должно быть, хозяин, Савва Кутепов».

– Ничего я из твоей записки не понял, – сказал Ярцев брюзгливо, захлопывая книгу и вонзая в Опалина холодный, изучающий взгляд. – Наперед тебя предупреждаю: если вы там в угрозыске задумали какую штуку против меня, вот свидетель, Савва Борисыч. – Он кивнул на хлебавшего чай гражданина. – Я законы знаю…

Из этой осторожной, но не слишком связной речи Иван понял, что Ярцев его побаивается, и воспрял духом. Но тут до его уха донесся топот из коридора, и в кабинет сунулся один из зрителей, которого Опалин раньше видел в бильярдном зале. Физиономия вновь прибывшего сияла непередаваемым удовольствием.

– Там Щеголь петербургского фраера уделал вчистую, – выпалил он, блестя глазами, – что же вы? Такое зрелище!

Город Петроград, бывшая столица, недавно сделался Ленинградом, но название это еще не прижилось, и многие упорно величали его Петербургом – хотя так он именовался вообще, можно сказать, в незапамятные времена, еще до войны с немцами, которая перевернула все вверх дном, вознесла тех, кто был никем, и смахнула, как пыль, тех, кто воображал, что только они одни что-то значат в этом мире.

– Зрелище, зрелище, – хмыкнул Ярцев, косясь на Опалина, – ты вот что: если они снова станут играть, поставь за меня пятьсот. Понял?

– На Щеголя?

– А на кого ж еще?

Гость, должно быть, понял, что он явился некстати, быстро пробормотал, что все сделает, и скрылся.

– Дел у меня невпроворот, – буркнул Ярцев, насупившись. Брови его нависли низко, и когда он хмурился, то становился особенно неприятен. – Ладно. Как тебя зовут-то?

– Опалин. Иван Опалин.

– И зачем ты меня беспокоить вздумал?

– Я Лариона ищу. Который Стрелок.

– Мы со Стрелком дел не имеем, – сказал хозяин из угла. Он поставил блюдечко на стол и, взяв кусок сахара, стал грызть его.

– Он твоего брата убил, – сказал Опалин Ярцеву, решив не отвлекаться на посторонних. – Поквитаться не хочешь?

– Ну, допустим, хочу, – Ярцев нехорошо оскалился. – Да что с того? Лариона голыми руками не возьмешь, это всем известно.

– От тебя и не потребуется ничего. Мы сами им займемся.

– Ой ли? – хмыкнул Ярцев. – Ну сами, так сами. Я тут при чем? Меня-то ты зачем вздумал тревожить?

– Ну мало ли что. Вдруг ты захочешь нам помочь.

– Помочь?

– Трактир у тебя хороший, многие сюда ходят. Вдруг узнаешь, где Ларион обретается. Вдруг обмолвится кто, по пьяному делу, например. Или кто-нибудь из его друзей вдруг объявится… Дашь нам знать, а дальше уж мы справимся без тебя.

В кабинете повисло молчание, и только было слышно, как с легким присвистом дышит Кутепов, да как за стенами глухо играет джаз.

– Я что-то не понял, – сказал Ярцев с расстановкой. – Ты что, мне стукачом стать предлагаешь?

– Почему стукачом? У нас с тобой в этом деле общие интересы.

– Не может у меня быть с вашими никаких общих интересов, – проговорил собеседник, и настоящая, тяжелая, как свинец, злоба прорезалась в его голосе. – Ты что, сучонок, вздумал? Ты придешь ко мне и будешь меня пугать?

– Я хотел договориться…

– Договориться? – ножки отодвигаемого стула взвизгнули, царапая пол. Ярцев встал, и Опалин внезапно понял, что тот на голову выше и что кулаки у Сидора Михалыча пудовые. – Все меня знают. Ко мне люди ходят. Все знают, что я никогда никого не сдаю, а ты что удумал? Записки мне посылать? Ксивой своей махать? Чтобы жизнь мне испортить? Чтобы серьезные люди решили, что я крыса? Савва, нет, ты только погляди на него! Какой-то щенок…

– Сидор, не втягивай меня в свои дела, – с неудовольствием произнес хозяин. Он поднялся и вразвалочку проследовал за перегородку, которая была в тени и которую Иван даже сразу не заметил.

– Хорошо, я все понял, ты помогать нам не будешь, – сказал Иван мрачно, засунув руки в карманы и втайне мечтая поскорее выбраться отсюда. – Только ты зря решил, что я…

– Это ты зря решил, что ты бессмертный, – прошипел Ярцев, и в то же мгновение из-за перегородки выдвинулись две тени. Не колеблясь, не гадая дальше, что именно они собираются делать, Опалин извлек из кармана левую руку, в которой была зажата граната, и правой наполовину выдрал чеку. Пот градом катился у него по лицу.

– Не подходи, – скалясь, процедил он и стал спиной отступать к двери.

Тени переглянулись.

– Учебная граната небось, – пробубнила одна тень, скаля торчащие зубы с щелями между ними.

– Проверим? – предложил Иван.

Ярцев молчал. Его верхняя губа с усами нервно подергивалась.

– Передай своим в угрозыске, – проскрежетал он, – что помогать я им не буду. Захочу поквитаться с Ларионом – сам все сделаю. Мне помощники не нужны…

– Куда тебе против Лариона, – ответил Опалин, в котором взыграл дух противоречия, и, не остановившись на этом, он прибавил несколько грязных ругательств в адрес собеседника, а также всех его родственников до тридевятого колена. Плечом толкнув дверь, Иван вывалился в коридор, по которому профессиональной полурысью бежал человек с подносом. Завидев незнакомца с гранатой в руке, официант охнул и поднос выронил. Водка, салаты, мясное, осколки графина и тарелок – все смешалось в трактирном коридоре. Вдвинув чеку на место, Опалин убрал гранату и побежал к общему залу. Когда он появился там, Леля на эстраде, казавшаяся гораздо таинственнее и краше, чем была вблизи, мурлыкала какую-то незатейливую песенку, и несколько пар топталось, имитируя танец. Хорошенько не зная, зачем он это делает, Опалин подмигнул певичке и поспешил к выходу. Хотя он был вооружен и уверен в себе, его не оставляло ощущение, что он не будет в безопасности, пока не уберется отсюда.

На улице он вспомнил о человеке, которого величали Щеголем, и о его странных словах. Следовало бы разъяснить этот момент, но Опалин знал, что возвращаться ему нельзя. Он потерпел полное поражение, и мало того – его жизни угрожали. То и дело он оборачивался, проверяя, не идет ли кто за ним, но никто не шел.

«Ладно, – подумал он, успокаиваясь, – у меня есть другое дело, им и займусь». Он отправился на Большую Дмитровку и вскоре сидел уже в комнатке Екатерины Александровны Кривонос, учительницы немецкого. С переплетов книг в шкафу на Опалина глядели загадочные завитушки готического шрифта. Полосатый кот при виде незваного гостя забрался на гардероб и рассерженно сверкал оттуда глазами.

– Ах, Галя, Галя, как же это ужасно, – вздыхала учительница, качая головой. Ей было 32 года, она коротко стригла русые волосы, но это была ее единственная уступка современности, потому что в остальном она казалась серой, пыльной и старообразной. Чем-то она напоминала старые книги, окружавшие ее. Впрочем, в качестве свидетеля она высказывалась достаточно свободно, хотя ее точка зрения была ограничена из-за того, что она имела дело с Евлаховыми только по профессиональной необходимости.

– Галя занималась у меня на курсах, а потом бросила. Кажется, ей хотелось больше времени проводить со своим молодым человеком. Да, ее подружка по-прежнему ходит на курсы. И Галиной сестре я даю уроки. Евлаховы? Прекрасная семья. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление… Враги? У Аристарха Николаевича? Не думаю. Да, я помню тот день. Очень сильный туман. Нет, Галя ко мне не заходила в тот вечер. Нет, мы не дружили. Жаль, что я больше ничем не могу вам помочь…

Опалин расспросил соседей Екатерины Александровны и, убедившись, что вечером 3-го числа к ней никто не приходил, решил, что на сегодня с него хватит.

На трамвае он добрался до своей остановки. Чтобы дойти до дома, надо было миновать подворотню – но, когда Опалин был уже от нее в нескольких шагах, он почувствовал нечто. Вдруг без всякой особой причины ему стало кристально ясно, что идти туда не следует, ни в коем случае – нельзя. Состояние этой странной ясности длилось какие-то ничтожные доли секунды и тотчас исчезло, но Иван хорошо понял, что это было такое: предчувствие. Люди, склонные всему выискивать несложные объяснения, непременно сослались бы на подозрительное перемещение какой-нибудь тени там, впереди, на то, что воздух словно сгустился от недоброй воли притаившегося в подворотне человека, но Опалин не думал о причинах того, что с ним происходило. Мир осязаемой реальности кратковременно пересекся с миром ближайшего будущего, или из этого будущего мира упала тень на нынешний, или ангел-хранитель не дремал и вовремя дернул его за рукав – Ивану был важен только результат, потому что жизнь приучила его не пытаться идти наперекор предчувствиям. Косо летел снег, светил фонарь, в подворотне его ждала смерть. Он бросился обратно и через несколько минут оказался возле соседнего дома, дворнику которого однажды оказал услугу. Что немаловажно, дворник этот, Михалев, был раньше солдатом. Опалин постучал к нему в каморку и, когда Михалев открыл, объяснил, в чем дело.

– Ну пойдем поглядим, – усмехнулся Михалев, вытащил откуда-то впечатляющего вида маузер и сунул его под тулуп. Левую руку он держал не вполне свободно – на фронте в нее попал осколок немецкого снаряда.

Вдвоем они обогнули дом и крадучись двинулись к подворотне, но еще на полпути услышали отчаянный визг, и навстречу им выбежала женщина с глазами на пол-лица. Опалин немного знал ее – это была Шурка, бойкая баба, торговавшая без патента и жившая в том же доме, что и он.

– Убили, убили! – кричала Шурка. – Мили… милицию надо! Ваня! – узнав Опалина, она вцепилась в него. – Ой, Ваня, там мертвяк… Я иду, а он лежит! Я сначала подумала, что пьяный, вставай, говорю, дурья башка, не то замерзнешь…

Иван стряхнул ее руку и, холодея, приблизился к подворотне, в которой лицом вниз лежал человек. Из-под тела расползалось пятно крови, которая в полумраке казалась черной. «Другого принял за меня и убил, сволочь, обознался…» – в ожесточении подумал Опалин. Он присел на корточки, перевернул лежащего. Нет, никто не обознался, и никакой ошибки не было. «Учебная граната», редко посаженные торчащие зубы, – перед ним лежала одна из теней, что поджидали его в кабинете Ярцева. Прежнее, нагловатое выражение лица сменилось жалким – что ж, теперь его обладатель окончательно ушел в страну теней, и Иван чувствовал, как стынет и коченеет труп, который он держал.

В следующее мгновение Опалин услышал негромкое кхеканье и поднял голову. Рядом с ним, деликатно покашливая в кулак, стоял дворник. В глазах его плескалось сдержанное веселье, значение которого юноша осознал не сразу.

– Шурку уведи, – велел Иван, поднимаясь, и мотнул головой в сторону голосящей женщины. – И это… Ты зря думаешь, что это я.

– Да ничего я не думаю, – спокойно ответил Михалев. – Пусть разбираются, кому надо. Мне-то что? Я только позову, кого следует.

Опалин не стал отвечать и сделал шаг прочь.

– А ты тут вообще ни при чем, – добавил дворник ему вслед. – Шел мимо, вот и баба подтвердит…

«Да, я ни при чем, – вяло подумал Опалин. – Он был жив, когда я подходил к подворотне, а потом… А потом кто-то его убил. Но это был не я. Ведь я совершенно точно знаю, что это сделал не я, только доказать не могу. И если даже Михалев мне не верит, как я объясню другим?..»

Он вдруг почувствовал, что голоден, что озяб и что все вообще ему осточертело. Переступая за один шаг через две ступени, он поднялся по лестнице, открыл своим ключом дверь коммуналки, в которой жил, и проследовал к своей комнате. Войдя, он машинально протянул руку к выключателю, чтобы зажечь свет – и тут ноздри его уловили запах незнакомых папирос.

Свет зажегся словно сам собой, и Опалин увидел, что в шаге от него стоит недавний щеголь из бильярдной.

Глава 17

Незваный гость

– Добрый вечер, – сказал незнакомец, убирая руку с выключателя.

Иван не стал тратить время зря, а без всяких околичностей достал из кармана браунинг и навел его на гостя. Но следует отдать игроку должное – он и бровью не повел.

– Ты как сюда попал?.. – начал Опалин. – Ты… ты вообще кто такой?

– Авилов, Андрей Игнатьевич, – представился собеседник, слегка наклонив голову с безупречным пробором. – Некоторые зовут меня Щеголь, но я, знаешь, предпочитаю обращение по имени-отчеству. Играю на бильярде… По-моему, ты и сам это видел, – он покосился на дуло пистолета. – Может, обойдемся без оружия? Есть разговор.

– Какой еще разговор? – буркнул Опалин, убирая браунинг, и тут его осенило. – Слушай, это ты, что ли, зарезал того парня в подворотне?

Игрок поглядел на него с удивлением.

– Я не убийца, – сказал он, как показалось Опалину, крайне сухо. – Я пришел поговорить.

– Ага, – пробурчал Иван, снимая шапку, пальто и шарф, – а вошел как?

– Через дверь, – собеседник едва заметно усмехнулся.

– И что, тебя никто не видел?

– Да я не кричал о своем приходе, – спокойно ответил Авилов.

Его соболиная шуба лежала на диване, в пепельнице дымилась папироса, которая пахла лучше, чем иные духи. Он вел себя так, словно находился у себя дома, и это-то больше всего злило Опалина.

– Интересно, что ты сделаешь, если я вызову коллег и обвиню тебя в проникновении в чужое помещение? – запальчиво спросил он.

– Ничего. Позвоню Буденному. Или Калиновскому[9]. Мы иногда играем на бильярде, – пояснил Авилов, благожелательно улыбаясь.

Опалин почувствовал, что теряется. Не то чтобы его напугали громкие имена кремлевских небожителей – просто хладнокровие, с которым держался игрок, вызывало невольное восхищение. Кроме того, Иван не забыл, что именно этот человек пытался его предупредить, когда он заявился в трактир возле Сухаревой башни.

– Хорошо, – решился он. – Хочешь говорить – я тебя слушаю.

– Разговор будет долгий, – заметил собеседник. – Присаживайся, Ваня. Нам есть что обсудить.

Опалину очень хотелось взорваться, затопать ногами и сделать что-нибудь этакое, после чего игрок перестанет изображать из себя хозяина и приглашать его сесть в его же комнате. Однако Иван смирился и опустился на стул. Гость уселся на диван и, взяв из пепельницы папиросу, закурил ее. Теперь, когда он сидел, в нем не было уже ничего от барса, а виден был только хорошо сложенный мужчина лет 35 с довольно простым широким лицом и большими светлыми глазами. «Немец? – подумал Опалин, косясь на него, и тут же сам с собой решил: – Нет, не немец. По речи не уголовник, это точно. Бывший? – но и на бывшего, то есть дворянина или буржуя, гость не очень походил: широкие плечи и крупные руки выдавали скорее крестьянское происхождение. – Хорошо играет на бильярде, должно быть, большие деньги зашибает. Так-то так, да только ко мне он завернул без приглашения. Значит, умеет обращаться с отмычками, и тогда…» Но что «тогда», он додумать не успел.

– Это ты ищешь Стрелка? – спросил Авилов.

– Ну, я, – нехотя признался Опалин.

– А к Ярцеву зачем пошел?

– Ларион его брата убил. Я думал, Ярцев мне поможет, – тут, однако, Опалин не выдержал. – Слушай, а откуда ты все обо мне знаешь? И как меня зовут, и где я живу, и… там, в трактире…

– Люди много болтают, – уронил Авилов, пуская дым.

– Да, но откуда ты знал, зачем я пришел? Я же никому…

– Ты какую-то девку из обслуги разговорил. Ей это показалось подозрительным, и она сегодня побежала к хозяину. Все ему донесла. Савва тотчас вызвал Ярцева, ну и…

А ларчик-то просто открывался, подумал Опалин с горечью. Милая девушка Наташа просто его подставила, чтобы иметь возможность зарабатывать те же жалкие гроши, что и прежде.

– Это правда, что ты ему гранатой угрожал? – неожиданно спросил Авилов.

– Я не угрожал. Я просто достал ее, когда его шестерки из-за перегородки вышли.

– Да ты совсем с ума сошел, – сказал игрок, качая головой. – Ты хоть знаешь, с кем связался? Ярцев в 19-м году был атаманом шайки людей, которые тут, в Москве, подстерегали одиноких прохожих, убивали их и резали на мясо.

Опалин оторопел.

– Да, да, вот так, а Савва помогал ему это мясо продавать. Свихнулся ты, что ли? Нашел к кому за помощью обращаться…

Иван чувствовал, что проштрафился, наломал дров, и мало-помалу его стала охватывать злость. «Если бы не Петрович… Досье! Вот что надо было изучить, прежде чем туда соваться… Какой я болван! Но он сделал все, чтобы я ничего не узнал… И не зря Вася сказал, что с этим Ярцевым связано что-то мерзкое…»

– А ты меня предупредил, – проговорил Опалин, глядя собеседнику в лицо. – Почему?

– Почему? Ну, может, потому, что я знал – они захотят тебя убить или искалечить.

– Тебе-то какое дело?

– Мне?

Уже второй раз переспрашивает, сообразил Иван, значит, тянет время. Не такой уж он и непрошибаемый, хотя в бильярде, судя по всему, равных ему нет.

– Скажи, – заговорил Авилов негромко, сминая окурок в пепельнице, – ты серьезно намерен добраться до Стрелка?

– Более чем.

– И что ты с ним сделаешь, когда поймаешь?

– Ничего. Убью, и все.

– Вот так просто?

– Ну а что? На суде он начнет строить из себя невинную овечку, защитник будет талдычить про несознательность, пролетарское происхождение… Может, даже расстрела избежит. Один раз он уже отвертелся, слышал?

– Угу.

– Ну вот. Так что арестовывать его я не буду, а сразу в расход.

– А приятелей его?

– Бандитов, что ли? А чего с ними церемониться? Они моих друзей постреляли, – добавил Опалин сквозь зубы. – Так что…

Проследив за направлением взгляда игрока, Иван понял, что тот смотрит на список, висящий на стене.

– Ты его не найдешь, – раздумчиво промолвил Авилов. – Он слишком хитер. И ходят слухи, что ему помогает кто-то из ваших.

– Знаю, – Опалин не кивнул, а злобно мотнул головой.

– Мы можем с тобой договориться?

– Это как?

– Если я тебе помогу, ты не убьешь Стрелка, а отдашь его мне. С остальными делай что хочешь. Но Стрелок – мой.

– Зачем он тебе? – спросил Иван, буравя собеседника взглядом.

– Так. Он мне кое-что должен, – игрок усмехнулся, и, когда Опалин увидел эту усмешку и то, как мгновенно преобразилось простоватое лицо собеседника, у юноши начисто пропало желание выпытывать, что именно Ларион должен странному гостю. – Но в одиночку я до него не доберусь. И ты тоже. Я помогу тебе, а ты поможешь мне. Я получаю Лариона, ты – всех остальных. И еще одно условие: о моем участии в деле ты не рассказываешь никому. Ни слова, ясно? Я и так слишком многим рискую.

Опалин задумался. Он не любил картежников, бильярдистов, игроков в домино. В его глазах все они были паразитами, обузой общества – не говоря уже о том, что деятельность некоторых из них нередко добавляла угрозыску работы. Но человек, устроившийся на его продавленном диване рядом со своей королевской шубой, внушал ему нечто вроде уважения. Во-первых, Авилов предупредил его в трактире; во-вторых, он действительно серьезно рисковал. И самое главное – он определенно ненавидел Стрелка и хотел помочь с его поимкой.

– Скажи, как именно ты сможешь мне помочь? – спросил Иван.

– Еще не знаю. Там видно будет. Я же говорю: люди болтают, – Авилов усмехнулся.

– А что-нибудь тебе о нем известно? Где он сейчас?

– Я не узнавал.

Странным образом этот лаконичный ответ успокоил Опалина. Он не выносил болтунов, любителей красивых фраз и эффектных жестов. Куда больше ему нравились люди, которые мало говорили, но много делали и которые честно признавались, что чего-то не могут или не знают. Однако все вышесказанное вовсе не значит, что Иван с ходу проникся к своему гостю доверием. Он решил, что при первой же возможности наведет о нем справки, когда это можно будет сделать, не привлекая ничьего внимания. «Играет в бильярд – значит, много где бывает и сталкивается с самой разной публикой… Может, он действительно сумеет мне что-нибудь подсказать – насчет Стрелка. А если нет… В конце концов, хорошо иметь хоть какого-нибудь соратника. Лучше, конечно, такого, на которого можно положиться…»

– Ты что-нибудь слышал о магазине «Арка»? – решился Опалин. – Он находился раньше рядом с трактиром Кутепова, а потом хозяин продал Савве помещение.

– И Савва там устроил бильярдный зал, – кивнул игрок. – Все верно.

– Я не об этом. Я вот что хочу знать: может, кто-нибудь из работников «Арки» был связан со Стрелком или его людьми? Или хозяин, некий Аркадий Вульф?

– Он умер в Праге пару месяцев назад, – равнодушно заметил Авилов. – А насчет «Арки» скажу вот что: если бы там кто-то был связан со Стрелком, Ярцев не стал бы покупать магазин. Никогда.

– Это Кутепов его купил, – напомнил Опалин.

– Неважно. Он делает только то, что одобрит Сидор. Со стороны кажется, что Кутепов – главный, но на самом деле это не так. Все решает Ярцев, и так было всегда.

– А когда они торговали… – не удержался Иван.

– Да, и в 19-м году тоже, – ответил Авилов, угадав завершение фразы до того, как оно было произнесено.

– Как ты можешь с ними общаться, зная, что они за люди? – вырвалось у пораженного Опалина.

– А как ты общаешься с убийцами у себя в угрозыске? Для тебя это часть работы, верно? Ну так для меня Ярцев – тоже часть работы. Он устроил мне встречу с Берманом, который нарочно для этого приехал в Москву.

– Это брюнет, что ли?

– Ну да. Я играл с ним сегодня.

– Выиграл?

– Конечно. Я лучше.

Он говорил, не хвастаясь, а словно констатируя общеизвестный факт. Опалин поймал себя на том, что сидящий на диване человек ставит его в тупик. Франт, но без заносчивости, способен отмычкой открыть дверь, но не уголовник. Иван никак не мог раскусить, кем он был на самом деле, откуда происходил, и положил себе обязательно прояснить этот вопрос.

– А ты много зарабатываешь? – спросил Опалин.

– Мне хватает.

В интонации ни тени насмешки, только на самом дне светло-серых глаз что-то блеснуло, как лезвие кинжала. И хотя Иван был еще очень молод, он сообразил, что человек этот – крепкий орешек и что просто так к нему не подступиться.

– Слушай, – начал Опалин, – я совсем забыл тебя поблагодарить…

– За что? Ты же и так с гранатой пришел.

– Ну, я… да. На всякий случай…

Авилов поглядел на него и засмеялся.

– Ладно, давай о деле, – сказал игрок. – Я не знаю, как скоро мне удастся что-то узнать. Но как только, так сразу. Оставь мне свой телефон.

Опалин стал путано объяснять, что он сейчас не на работе и дома он не всегда, потому что… Но под взглядом игрока понял, что все эти объяснения совершенно лишние, и стал искать, на чем писать. Разумеется, ничего такого под рукой не оказалось, и тогда он оторвал клочок от газеты и сбоку от рекламы фабрики «Красное веретено» имени Демьяна Бедного нацарапал два номера: домашний и рабочий.

– Надо нам придумать какое-то условное сообщение, если к телефону подойдет другой, – сказал Авилов, бережно укладывая этот жалкий клочок в золотой портсигар. – Вот что: я скажу, что звонят… – он поглядел на рекламу, – от Бедного[10].

– Я с ним не знаком, – сказал Опалин.

– Это неважно. Услышишь, что тебя искали от Бедного, – значит, от меня.

– И что мне тогда делать?

– Перезвони по телефону 4–33–60. Это мой номер.

– А если у тебя соседи к телефону подойдут? Что я им скажу?

Авилов усмехнулся и поднялся с дивана.

– Никто не подойдет. У меня отдельная квартира.

– Счастливый ты человек! – не удержался Иван. Сам он об отдельной квартире мог только мечтать.

Игрок пристально поглядел ему в лицо, словно подозревая, что собеседник хотел каким-то образом его задеть, но понял, что тот выразился без всякой задней мысли, и стал одеваться.

– На всякий случай напоминаю тебе, – негромко проговорил Авилов, натягивая щегольские заграничные перчатки. – Нигде мое имя не упоминать, никак и ни при ком. Ясно? Иначе нашему сотрудничеству конец.

– Ясно, – кивнул Опалин. – Проводить тебя до остановки?

– Я на моторе, – коротко ответил игрок. (Это означало на автомобиле.)

– А, ну… Хорошо.

Иван проводил своего гостя до выхода из квартиры и затворил за ним дверь. Как это часто бывает, когда он остался один, ему стало казаться, что он поторопился, доверившись совершенно незнакомому, непредсказуемому и, может быть, опасному человеку. «Труп в подворотне… И Авилов здесь… Не может быть, чтобы это никак не было связано, – тут он похолодел. – А что, если он заговаривал мне зубы, а сам убил того мужика и подбросил мне нож?»

Вернувшись к себе, Иван обыскал всю комнату, но ровным счетом ничего не нашел. Никто не покушался даже на заначку в 43 рубля, предусмотрительно запрятанную в нижний ящик стола. Впрочем, чутье подсказывало Опалину, что даже одна перчатка его гостя стоит дороже.

«А Стрелка он все-таки ненавидит, – думал он, вспоминая, какое лицо стало у Авилова, когда он говорил, что за Ларионом числится должок. – Это точно. Может быть, что-нибудь у нас и получится… Черт возьми, как есть хочется! Замотался я совсем и поужинать забыл… Постучусь-ка я к Зинке, авось сжалится и даст чего-нибудь пожевать. Интересно, кто же все-таки зарезал подручного Ярцева?»

Глава 18

Вечер, ночь и утро

Опалину не повезло. Зинку он у себя не застал, зато другой сосед зазвал его на празднование свадьбы этажом ниже. Иван отнекивался, уверял, что ему неудобно, а когда опомнился, уже сидел среди других гостей за столом со стаканом в руке (праздновали по-простому, без рюмок) и громче всех кричал «горько». Принятый на голодный желудок алкоголь оказал потрясающее действие: Опалин вдруг понял, что мир прекрасен, как и все люди без исключения. Потом он порывался петь, потом горячо доказывал кому-то, что работа угрозыска самая важная на свете, а потом…

Наутро он проснулся у себя в комнате от дикой головной боли. Лежать ему было неудобно, он заворочался и вскоре обнаружил, что его уложили на неразобранную кровать поверх покрывала, и вдобавок ногами в сапогах на подушку. Бормоча разные слова, которым тут не место, Опалин кое-как принял сидячее положение. В голове трещали, кувыркались, взрывались и лопались фейерверки, как на праздновании дня революции, и вдобавок кто-то очень упорный безостановочно бил в барабан – точно в такт ударам сердца.

– О-хо-хо, – проныл кто-то поблизости. Иван вслушался в незнакомый голос и с изумлением понял, что говорил он сам.

– Как же так… – простонал он.

Тут память услужливо подсунула ему картинку, как он пьет с женихом самогон, потом вино, потом водку. Иван сжал руками голову и закрыл глаза. Пива, кажется, не было. Или было?

– Какое сви… – начал он.

Но слово «свинство» осталось неоконченным. Он вспомнил, что в пальто у него осталось оружие, что у беспомощных агентов угрозыска его частенько уводят, и потом можно нарваться на такие неприятности, что мало не покажется. Опалин встал с кровати, качнулся к вешалке, на которой висело пальто, и чуть не свалился. Кое-как, цепляясь за мебель, он добрался до двери и ощупал карманы пальто. Браунинг был на месте, равно как и граната. Иван так обрадовался, что даже голова у него стала меньше болеть – правда, самую чуточку.

– Больше никогда… – пробормотал он.

Но какой смысл имело давать обещания в его нынешнем жалком положении? Кое-как он добрался до ближайшего стула, сел и закрыл глаза.

Труп в подворотне. Авилов. Надя. Он же обещал Наде сходить с ней в кино! Уже сегодня! Но куда он пойдет в таком виде?

«Нет, это вечером… – вяло думал Опалин. Мысли ворочались в голове, как большие камни, с трудом. – До вечера я… успею. При-ве-ду… в порядок. Себя, – усилием воли он дожал мысль до конца. – Хорош! Надрался… Было бы… из-за чего. Вот Авилов… Он, небось, человек культытный. Куль-тур-ный, – поправил себя Иван. – Небось, даже самогону не пьет… А пьет он, наверное… – Опалин задумался, – будель… дубель… доппелькюммель, вот! – он и сам хорошенько не знал, что это за доппелькюммель такой и откуда он взялся, но слово было изломанное, заковыристое и очень шло игроку. – И не нади… нади… надирается…»

Он посидел на стуле, страдая, потом открыл глаза и стал вставать. Кое-как ему удалось принять стоячее положение, и он пополз к двери – опухший, взлохмаченный, с набрякшими веками, несчастный.

Расстояния, как известно, меняются в зависимости от нашего самочувствия. Даже по длинному коридору здоровому человеку идти до ванной комнаты сущие пустяки. Совсем другое дело, когда ты разваливаешься на глазах, несмотря на свои неполные 20 лет. Кое-как протиснувшись в дверь, Опалин сделал шаг – и уткнулся в Карпа Логинова, который, надев очки, сидел на табурете и изучал утреннюю газету.

– Привет, – сказал Логинов, складывая газету.

– Здорово, – машинально выдохнул Опалин и пошел дальше, но врезался в Валю Назарова.

– Я же говорил, это не он, – объявил Валя, подхватывая Ивана, когда тот от толчка опасно накренился и, казалось, был готов упасть на пол.

– Чиво? – болезненно прогундосил Иван, оборачиваясь к своим коллегам, и тут молния прострелила его голову от виска до виска, после чего отрикошетила внутрь черепа и взорвалась где-то в мозгу. Он тихо взвыл и схватился за голову.

– Пьешь ты, Ваня, несерьезно, – поучительно заметил Логинов, пряча очки. – Не по разряду пьешь! Тебе умеренней надо быть, аккуратней, а ты нализался, как настоящий начальник…

Он намекал на то, что советские служащие делились на разряды, но Опалин был не в том состоянии, чтобы примечать нюансы шуток.

– Я не пил, – гордо объявил он, привалившись к стене. – Вы чего…

Валя Назаров, не выдержав, начал хохотать.

– Ваня, да ты на себя посмотри…

– Ч-чиво мне на себя смотреть… – тут он с опозданием сообразил, что коллеги почему-то находятся в коридоре его квартиры, и изумленно распахнул глаза. – А чего вы тут?

– Да так, – ответил Петрович, убрав в карман сложенную газету и подойдя к Опалину. – Вчера ты наведался в чайную-столовую гражданина Кутепова, а вскоре около твоего дома нашли убитым Якова Матвеевича Пошивайло, там служившего. А сегодня в пятом часу утра нашли труп гражданина Ярцева, с которым ты вчера говорил.

– Ярцева убили? – тупо переспросил Опалин.

– Представь себе. Правда, на теле Ярцева нашли карточку Стрелка, но мало ли? Вдруг ее подбросили для отвода глаз?

Говоря, Логинов не отрывал взгляда от лица Ивана.

– Я их не убивал, – пробормотал Опалин.

– Ярцева-то нет – мы знаем, что ты пьян был и на виду, когда его застрелили. А вот Пошивайло…

– Да не трогал я его! – обозлился Иван.

Он заметил, что Назаров до сих пор придерживает его, чтобы он не упал, и с раздражением оттолкнул его руку.

– Гранатой угрожал? – вкрадчиво поинтересовался Петрович.

– Я не угрожал, – мрачно ответил Опалин. – Я просто ее достал… – Логинову пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не улыбнуться, когда он услышал эту фразу и обиженный, чисто детский тон, каким она была сказана. – Они меня убить хотели. Или, может, до полусмерти избить – не знаю…

– Кутепов жалобу на тебя принес. Что ты был пьян, угрожал им и вел себя вызывающе.

– Я вечером напился, в нерабочее время, – огрызнулся Опалин. – Имею право… А в трактире – да если бы я был пьян, я бы от них не ушел.

Речь его сделалась тверже, к нему возвращалась ясность мысли. Злость преобразила его и заставила встряхнуться. Он глубоко презирал себя за то, что товарищи застали его в таком виде, но никакая сила на свете не заставила бы его каяться.

– Зачем ты пошел к Ярцеву? – спросил Петрович после паузы.

– Хотел договориться, чтобы он помог нам поймать Стрелка.

– И что?

– Он сказал, что никаких дел с нами иметь не будет. Сам разберется с Ларионом, если захочет.

– Быстро же Стрелок узнал о вашем разговоре, – усмехнулся Логинов. – А Пошивайло почему возле твоего дома зарезали?

– Не знаю. Найдите того, кто его зарезал, и спросите.

– Ваня, – сказал Петрович после паузы, – ты понимаешь, что так вести себя нельзя? Никто не поручал тебе идти к Ярцеву, и вообще, надо было все как следует обдумать…

– Я и обдумал.

– И чего ты добился?

– А чего добились вы? – завелся Опалин. – Нет, ты мне предметно объясни! Чего вы добились, а? Какие у вас достижения, кроме того, что Бруно мне по морде съездил?

– Ну, мы нашли человека, который мог быть извозчиком у бандитов, – усмехнулся Назаров. – Никита Зайцев, сводный брат Бардышева, одного из бандитов. Правда, оказалось, что Никита уже три месяца как умер и на кладбище лежит…

– Он точно умер? – спросил Опалин после паузы.

– Даже не сомневайся. Мы все проверили.

Иван задумался.

– Там же ни зги не было видно в тот вечер, – сказал он сквозь зубы. – Почему они не ошиблись в тумане? Почему приехали именно к нужному дому, не заблудились, не запутались, не…

– Так Стрелок же бывал в этом доме, – напомнил Петрович.

– Я тоже бывал, – хмуро ответил Опалин, – но в тот вечер я даже не был уверен, что доберусь без приключений. Понимаешь, в тумане все стало совсем… А может, они поблизости держались?

– Это как? – удивился Назаров.

– Очень просто. Они уже находились где-то рядом, в одном из соседних домов. Им не нужен был извозчик, понимаешь? Им никто не был нужен. Они просто перебили наших и вернулись на хазу.

– Но Рязанов же проверял… – пробормотал Логинов, хмурясь. – Он был совершенно уверен, что у Стрелка никого нет в том районе…

И тут Опалина озарило.

– Станция, – выпалил он. – Станция железной дороги! Там же сортировочная… Если Стрелок с кем-то договорился… или запугал кого-то… Перекантовались где-то на станции, убили наших, вызволили Соньку и уехали! На поезде! Ищите свищите, граждане сыщики… Карп! Проверь персонал станции, срочно…

– Ваня, Ваня, – забормотал Петрович, – это все твои теории… Хоть и правдоподобные… и, в общем, голова у тебя варит…

Опалин шмыгнул носом.

– Я еще про арку узнал, – гордо объявил он.

– Про что? – изумился Логинов.

– Арка. Ну, то, что Шмидт перед смертью сказал. Это был магазин, который потом купил Кутепов и помещение переделал в бильярдный зал. Единственное, я не нащупал связи между Стрелком и магазином. Но у меня и возможности не те…

Агенты угрозыска смотрели на своего непутевого коллегу в полном остолбенении.

– А связь должна быть, потому что Ларион как-то узнал про слова Ярцева и убил его, – продолжал Иван. – Где-то там вертится его человечек…

– Ты, Ваня, – начал Назаров смущенно, – ну, честно-честно… Фрукт, одним словом! Как же ты в одиночку справился…

– Меня сейчас стошнит, – неожиданно сказал Опалин, пошатываясь и зеленея, и Валя, спохватившись, потащил его в уборную.

Примерно через час в вегетарианской столовой сидели три человека. Один из них – тот, кто был моложе своих спутников, – с непередаваемым выражением лица ковырял ложечкой яблочное пюре. Другой, с торчащей из кармана газетой, подвинул к нему стакан с зеленым чаем. Третий просто ухмылялся, поставив локти на стол.

– Очень смешно, Валя, – сказал ему Опалин.

– Ты лучше ешь, ешь, – серьезно заметил старший.

– Я с детства яблоки терпеть не могу, – признался Иван, глядя на пюре, как на врага.

– Это почему? – спросил Назаров.

– Не знаю. Не люблю. Когда вы меня на работу вернете?

Его коллеги переглянулись, и Опалин, истолковав этот взгляд так, что они еще не вполне ему доверяют, смертельно обиделся.

– Я же говорю – жалоба на тебя, – сказал Логинов негромко. – Терентий Иваныч должен сначала с ней разобраться. А ты пока наберись терпения.

– А если бы не было жалобы?

– Мы бы сегодня или завтра тебя вернули. Ваня, ну что тебе стоит еще немного подождать? Насчет сортировочной станции – это ты удачно подметил. Мы ее обязательно проверим. И магазин бывший, конечно… Как у тебя с Евлаховым-то?

– А че Евлахов… – вяло ответил Опалин. – Вагоновожатая за свою шкуру боится. Дала показания, что кто-то столкнул девушку под трамвай. Главное, я знаю, что она врет, но доказать не могу…

Валя Назаров, наклонив голову, пальцем собирал крошки со стола.

– А ты не дави, ты время потяни, – сказал он, вскидывая глаза на Опалина. – И копи бумажки. Мол, работаем. Ведем дознание, все честь по чести. Вот протокол, вот еще один, вот еще пачка. Потом все как-нибудь образуется. Или дело у тебя заберут, или вагоновожатая передумает, или еще что-нибудь…

Опалин нахмурился. Он не любил нечестных методов – а то, что предлагал Валя, попахивало жульничеством. Все должно быть определенно, думал Иван, сердито сопя и заталкивая в себя ненавистное пюре. Черное – это черное, а белое – это белое. И точка.

– Главное, что Ларион в Москве, – сказал он. – Раз он Ярцева ухлопал… Эх, взять бы его! И всю его кодлу…

– Терпение, Ваня, – предостерегающе сказал Петрович. – Мы его возьмем. Работа ведется. Поверь, никто от нас не уйдет…

Но в этом Опалин вовсе не был уверен.

Глава 19

Мадам Рогг

Вернувшись домой, Опалин первым делом спросил, не было ли ему телефонных звонков. Но оказалось, что никто не звонил.

Он неважно себя чувствовал и, пользуясь своей относительной свободой, мог позволить себе отлежаться. Квартира была в этот час почти пуста, все ушли на работу, и только в одной из дальних комнат у кого-то играл патефон, и женский голос глухо и томно тянул какую-то канитель о том, кто не пришел, и о той, которая ждала. Песня эта не то чтобы раздражала Ивана, но приковывала его к реальности, и он никак не мог отвлечься настолько, чтобы задремать. Потом что-то с адским грохотом обрушилось на кухне, и Опалин похолодел от ужаса, решив, что взорвался чей-то примус. Он бросился на кухню, но оказалось, что это нашкодил кот одной из соседок, обрушив разом несколько кастрюль. Тут Иван понял, что заснуть и вообще отдохнуть ему не удастся, и смирился. Он позвонил в адресное бюро и выяснил, где живет жена Евгения Рогга, которого с помощью показаний Евлахова отправили на скамью подсудимых. Жену звали Антониной, и Опалин решил для очистки совести побеседовать с ней.

«Скажите, это случайно не вы толкнули под трамвай дочь Аристарха Николаевича? Разумеется, нет? Так и запишем. Кстати, гражданка, а где вы находились вечером 3 февраля? Как, вы не помните? Но тогда был такой сильный туман, что забыть этот день просто невозможно…»

Но все получилось вовсе не так, как рассчитывал Опалин. Во-первых, выяснилось, что семья Рогга жила не в коммуналке и даже не в отдельной квартире, а в целом доме, причем дом этот был вовсе не избушкой на окраине с удобствами под ближайшей елкой, а вполне себе крепким особнячком новой постройки, который ловко втиснулся между старыми домами. Во-вторых, дверь Опалину отворила горничная – самая настоящая горничная в фартучке поверх темного платья и с кружевной наколкой на голове.

– Что вам угодно? – спросила она таким тоном, словно на дворе стоял 1916-й, а вовсе не 1928 год.

Опалин объяснил, что он из угрозыска, что он расследует смерть Галины Евлаховой, которая произошла при странных обстоятельствах, и что ему надо поговорить с Антониной Рогг. Горничная поглядела на него с сомнением, но все же отправилась доложить о его прибытии. «Буржуи», – мрачно подумал Опалин, косясь на свое отражение в большом зеркале, висящем в передней, и с неудовольствием отмечая, что выглядит не лучшим образом. Он снял шапку, пригладил волосы, снова поглядел в зеркало и чуть не застонал от огорчения. На него смотрела опухшая физиономия начинающего алкоголика. «Если бы я знал, – думал Иван, сопя, – что у них тут… этакое… вообще бы вчера не притронулся… Ни капли…» Но тут вернулась горничная и объявила, что Антонина Сергеевна его примет.

– Пожалуйте вашу шинель, – сказала она серьезно, и Опалин понял, что речь идет о его пальтишке. Он разоблачился, еще раз пригладил волосы и зашагал за горничной, которая провела его в небольшую, но уютную гостиную. Там Опалин сделал вид, что не заметил лежащего на полу ковра, и прошел по нему грязными сапогами, но, когда поднял голову, забыл о ковре, о сапогах и вообще обо всем на свете.

У этажерки с цветами спиной к гостю стояла и курила женщина. Нет, даже так: дама, и когда она обернулась, Опалин увидел настоящую русскую красавицу в самом расцвете молодости. Белокурые волосы, тщательно подвитые и уложенные, обрамляли лицо с высокими скулами и правильными чертами. Но в голубых глазах трепетали странные огонечки, и, завидев их, гость растерялся. Также его поразило, что Антонина Рогг ходила дома в туфлях на каблуках и была накрашена. Платье хозяйки он совершенно не заметил и только потом понял, что оно было умело подобрано под цвет ее глаз.

– Ну привет, – весело сказала она. – Я маникюршу жду, а тут ты! – Она слегка повернула голову в сторону горничной и взмахом ресниц указала на дверь. Горничная исчезла, словно ее тут и не было. – Ты точно из угрозыска? А то – не знаю – вдруг ты ходишь по домам и сочинения Ленина продаешь…

– Я ничего не продаю, – сказал Опалин, насупившись. Он никогда не умел обращаться с уверенными в себе красавицами, которые вертят окружающими, как хотят. – Произошло преступление, дочь Аристарха Евлахова толкнули под трамвай. Поэтому я опрашиваю всех, кто может… ну… хоть что-то знать об этом.

– А я-то тут при чем? – спросил Антонина. Она подошла к столу и стряхнула пепел в изящную серебряную пепельницу. – Садись, – добавила она, кивая на кресло. – Почему вас в угрозыске не учат как следует вытирать ноги? Ты мне ковер испачкал, а он денег стоит.

– Вам ничего не известно о том, что произошло с Галиной? – Опалин принял решение задать все необходимые вопросы и уйти отсюда как можно скорее.

– Известно, конечно, – Антонина села на диван и закинула ногу на ногу. – Ее толкнули под трамвай. Ты же сам только что сказал.

Иван понял, что провалил допрос. Потому что разговор в его профессии – всегда поединок; если ты не можешь одержать верх над противником, он непременно одержит верх над тобой.

– Слушай, – встрепенулась Антонина, – как тебя зовут?

– Ваня.

– Да? У меня отец тоже Иваном был.

– Вы же Сергеевна по отчеству, – не удержался Опалин.

– Нет, Сергей – это мой отчим, он меня удочерил, – Антонина ослепительно улыбнулась. – Слушай, чего ты от меня хочешь? Я всегда знала, что Аристарх – дурак. И то, что он думает, что я каким-то образом тут замешана, как раз это и доказывает.

– Он за вами ухаживал?

– Он спать со мной хотел, – с великолепным презрением ответила красавица, стряхивая пепел в серебро. – Слюни ронял, локти пожимал – чего только не было. Я ему честно сказала, что я замужем и ничего менять не собираюсь. Он растерялся, стал лопотать, что он не о браке, у него дочери, но жить он без меня не может. Я ему ответила – раньше без меня как-то жил и дальше проживешь. Он какое-то время делал вид, что не понимает, потом вроде отстал. Я решила, что теперь все, но оказалось, что я его недооценила. Надо было мне догадаться, что он начнет мстить, гаденыш…

У Опалина было такое ощущение, как будто среди серой, будничной, скудной действительности он с ходу попал в какой-то роман, оперу или драму. Разумеется, без героини, сидевшей напротив него, ничего бы не случилось – и она знала это.

– Ну да все равно, Женя скоро должен выйти, – добавила Антонина, сверкнув глазами. – Амнистия ему выходит. Так что плевать я хотела на Аристарха. Дочь его трамвай раздавил – это ему за то, что он мою жизнь раздавить пытался. Но если ты думаешь, что я хоть пальцем пошевелила, чтобы ему насолить, – ты такой же дурак, как и он.

И она ослепительно улыбнулась, причем на щеках ее заиграли изумительные ямочки.

– Вам лучше вспомнить, где вы были вечером 3 февраля, – пробурчал Опалин. – Тогда еще сильный туман был.

– Скучный ты, – вздохнула Антонина. – Откуда я помню? Туман какой-то… – Она задумалась. – А ведь что-то неприятное с этим днем связано, – добавила она внезапно. – Точно, был ужасный туман, и я проиграла. Сначала выиграла, а потом проиграла. Почти триста рублей. Ух, как я была зла!

– Вы в карты играли?

– Да нет, какие карты! Я в карты не играю. Просто встретилась в ресторане с Шабертом – это член коллегии защитников, он помогал с делом Жени… Не смотри на меня так – Шаберту 78 лет уже, – добавила она, сердясь или делая вид, что сердится.

– Я ничего не имею против встреч в ресторанах, – проворчал Опалин. – А как вы Шаберту проиграли?

– Ну, там был бильярдный зал, и за одним столом играл человек, который почти всегда выигрывает. Авилов его зовут. Мы смотрели, как он играет, ну, слово за слово, стали спорить… противник тоже сильный был, но я-то знаю Авилова. Ну, не то что знаю, Женя иногда с ним играл… В общем, я два раза поставила на Авилова и выиграла, потом поставила третий – а он взял и проиграл. Нарочно проиграл, – я, знаешь, там немножко шумела, что сейчас опять выиграю. Ну вот, а он проиграл, чтобы я не шумела и чтобы выигрыш достался не мне. Я ему, конечно, все высказала, что о нем думаю… А он повернулся к Шаберту и говорит, что зря тот позволяет мне столько пить. Я ему хотела пощечину дать, – добавила Антонина жалобным голосом, – Авилову, не старику, конечно, но он меня так за руку схватил – я думала, сломает. Вот, смотри, – она подняла рукав и показала Опалину следы синяков на запястье, – до сих пор остались…

Говоря, она с удовлетворением отметила, что ее собеседник завороженно смотрит на нее; однако Антонина зря полагала, что являлась тому причиной. Из ее речи Опалин уразумел только то, что судьба на его стороне и что случай все выяснить о странном игроке сам приплыл ему в руки. Но жизнь приучила его к осторожности. Сначала он для отвода глаз задал несколько вопросов о Шаберте и лишь после этого заговорил об Авилове.

– Вот терпеть я не могу Аристарха, – говорила Антонина, щуря глаза и разом становясь какой-то обыкновенной и даже малопривлекательной, – но если сравнить его с Авиловым… Евлахов – бабник, ни одной юбки пропустить не может, но он все-таки… человечнее, что ли. А Авилов – просто гад. Заводит романы, а потом выкидывает бедных девушек за дверь, словно так и надо. Никем и ничем не дорожит, только деньги его интересуют, а зашибает он – будь здоров. И неприятный он до ужаса. Как он меня схватил, приличный мужчина никогда бы себе такого не позволил…

Опалину стало скучно. Он догадался, что собеседница строила глазки игроку, но он не ответил ей взаимностью, и теперь она от души поливает его грязью. Толку от ее сведений не было ровным счетом никакого. Иван попробовал задавать вопросы, зайти с другой стороны – тщетно: хозяйка дома твердила только, какой Авилов бессердечный и какая он сволочь. Потом Опалин расслышал, как звонят в дверь, и через несколько минут явилась маникюрша. Она запыхалась и жаловалась на то, что трамвай сломался и помешал ей прибыть вовремя.

– Ну что же вы, милочка, я плачу вам не за то, чтобы вы опаздывали, – сказала Антонина ледяным тоном. – В следующий раз выезжайте пораньше…

Маникюрша рассыпалась в униженных извинениях; Антонина не отставала и говорила одну колкость за другой. Она явно была уверена в своей исключительности и в своем праве обращаться с зависящим от нее человеком как с существом второго сорта. «Жаль, мало твоему застройщику досталось, – злобно думал Опалин уже в передней, натягивая пальто, – надо было с конфискацией имущества его дожать. Чтобы ты узнала, почем фунт лиха, чтобы тебе пришлось работу искать, унижаться на бирже труда и понять, что такое настоящая жизнь». Он метнул свирепый взгляд на горничную и вышел.

«Хорошо устроилась, – продолжал он размышлять на улице, – и дом отдельный, и муженька выпустят после майских праздников. И отчего эти нэпачи[11] всегда так противны? Видел я всяких бывших, даже князей, и – вот инженер Прокудин, например, а совсем другое впечатление производят. Уж гораздо приличнее, хотя, конечно, с пролетарием не спутаешь… Да и пролетарии редкая сволочь встречаются…»

Тут он вспомнил, что сегодня собирался сходить с Надей в кино, и мысли его приняли совершенно другое направление. Он подумал, сесть ли ему на трамвай или добраться до Глинищевского переулка пешком – но, так как тот был сравнительно недалеко, решил не давиться в толпе пассажиров и быстрым шагом двинулся к дому Прокудиных.

Глава 20

Телефон

– Никогда Генрих не говорил про магазин «Арка», – категорично заявил Бруно Келлер.

– Ты уверен? – спросил Петрович.

– Уверен ли я? – на скулах немца задвигались желваки. – Ты за кого меня принимаешь? Если бы что-то такое было…

– Бруно, – не выдержал Назаров, который тоже присутствовал при разговоре, – не заводись.

– Я не понимаю, зачем Генриху понадобилось играть в шарады перед смертью, – с раздражением ответил Бруно. – Он в жизни этим не занимался. Но что он сказал, мы знаем только от Вани, и Ваня же нам принес на блюдечке арку. Интересно, да?

– Ты опять за свое? – проворчал Петрович.

– Нет! – с вызовом ответил немец. – Я всегда верю товарищам, – добавил он, не скрывая своего сарказма. – А вот то, что вчера он общался с людьми и двое из них сразу после этого умерли…

– Хватит! – Петрович стукнул по столу кулаком. – Ярцева застрелили из ружья или обреза, Пошивайло зарезали штыком! Ваня не умеет обращаться со штыком, и у него нет ружья, только браунинг…

– А еще у него есть граната, которую он раздобыл черт знает где, – поддел его проклятый немец, иронически щурясь. – Скажи мне, почему именно он догадался насчет станции? Почему никто из нас даже не думал в эту сторону?

– Ну, догадался он или нет, будет видно, когда мы что-нибудь найдем, – начал Петрович, но тут затрещал стоящий у его локтя телефон. С недовольной гримасой агент снял трубку.

– Логинов у аппарата… Что? Так… Так… Ваня, не разводи панику! Все бывает… дети – такая штука… сложная, гм… Слушай, я не могу этим заниматься! Вышла куда-нибудь или прячется… Ладно, я тебе Назарова пришлю. Больше не могу никого выделить, извини!

– Что еще там? – спросил Келлер, когда Петрович повесил трубку.

– Это Опалин был, – пояснил Логинов, хотя все, кто находился в кабинете, и так догадались, с кем он говорил. – Аня Евлахова пропала. Они с сестрой Лизой были в Мосторге… Лиза на минутку отвлеклась – и вот…

– Кто такая Аня Евлахова? – спросил Валя.

Петрович объяснил, что это младшая дочь Евлахова и сестра девушки, которая попала под трамвай. Опалин занимается ее делом. Лиза – средняя дочь, учится в школе. Она вернулась домой одна и теперь в истерике после того, как мать на нее накричала. Опалин случайно оказался поблизости…

– Случайно? – Келлер чуть не подпрыгнул на месте. – Вот что: у меня в Мосторге полно знакомых. Поеду-ка я туда, помогу Ване с поисками…

– Он в Глинищевском сейчас, но собирается в Мосторг. Бруно, ты ничего такого не станешь?..

– Я просто помогу ему. Черт, там же огромный магазин…

…Завидев в переполненном здании «Мосторга» Бруно, Опалин, с одной стороны, обрадовался, потому что знал упорство товарища и не сомневался, что если имеется какой-то след пропавшей, немец обязательно его найдет. С другой стороны, Иван вынужден был признать, что вечер не удался. Вместо приятного похода в кино с девушкой, которая ему нравилась, ему пришлось успокаивать рыдающую Лизу, успокаивать ее мать, объясняться с встревоженной Надей, которая требовала от него сделать хоть что-нибудь, причем немедленно. Он позвонил коллегам и доложил им, что пропал ребенок и что он едет на поиски. Как только он повесил трубку, Евлахова, которая лежала в соседней комнате с льдом на голове, вбежала в комнату и со злобой выпалила:

– А этот опять где-то шляется, опять его нет! Всегда, когда он нужен, его нет!

Вмешалась мать Нади и попыталась ее увести, но Евлахова, не считаясь с присутствием в доме постороннего, стала топать ногами и кричать в адрес мужа такое, что даже видавшему виды Опалину сделалось неловко. Он захватил с собой Лизу и Надю и отправился в «Мосторг». Серое здание в готическом стиле, как обычно, кишело людьми, и, как обычно, никто не мог сказать ничего определенного. Лиза, плача, стала описывать, где именно она стояла с сестрой.

– Я только на минуточку ее руку отпустила… Мне надо было достать кошелек… Гляжу – а ее уже нет! Я бросилась к продавцам, кассиров спрашивала…

Надя, теряясь, оглянулась на Опалина – что он думает об исчезновении ребенка в центре Москвы средь бела дня?

– Может, она убежала играть в песочницу? – несмело предположила девушка.

В те годы возле Кремля была песочница для детей. Опалин нахмурился.

– Холодновато сейчас, чтобы в песочнице играть… Ладно, пойдем туда, расспросим народ…

Но Анечки не было в песочнице, которую зимой превратили в ледяную горку, и дети, которые там играли, ее не помнили. Опалин со своими спутницами вернулся в «Мосторг» и там заметил Бруно, пробирающегося через толпу. Немец подошел к ним, здороваясь, окинул Надю быстрым взглядом и почти сразу же сосредоточился на Лизе.

– Это свидетельница? Отлично… Давай описывай подробно все с того момента, как вы пришли в универмаг…

Лиза, хлюпая носом, принялась рассказывать – или, вернее, Бруно своими точными, ловкими вопросами вытаскивал из нее мельчайшие детали, даже такие, о которых она вроде бы напрочь забыла. Он был абсолютно профессионален, напорист, как танк, и одним своим видом вселял оптимизм и уверенность, что все обязательно кончится хорошо. Опалин смотрел, как работает коллега, и страдал, что совершенно не умеет так обращаться со свидетелями. Ему представлялось, что он никогда не сравняется с Бруно и никогда не сможет так вести допрос, как он.

Затем Келлер отправился по знакомым, которые работали в этом здании – и, видя, как он немногими вроде бы словами добивается того, что они принимают его дело близко к сердцу и начинают из кожи лезть, чтобы помочь, Опалину захотелось провалиться сквозь землю. Он ощущал себя никчемной, бесполезной обузой. Ему казалось, что все, на что он способен, – только путаться у других под ногами. Лиза и Надя следовали за Бруно, как зачарованные. Они были уверены, что еще немножко – и, конечно, все разъяснится благодаря этому чудесному, улыбчивому агенту угрозыска. Неутомимо и методично Келлер обрабатывал продавщиц, кассиров, заведующих, даже уборщиц.

– Вот такого роста девочка, – говорил он, широко улыбаясь, и показывал ладонью, – в заячьей шубке, розовой шапочке…

– Шапочка вязаная, – с надеждой прибавляла Лиза. – Варежки тоже розовые…

Но никто не мог припомнить Анечку. Бруно послал Опалина поговорить с постовым милиционером на площади. Иван опросил не только этого милиционера, но и того, который стоял в другой стороне, на Петровке.

– Девочка, пять лет, заячья шубка, розовая шапочка… Потерялась…

Но милиционеры не смогли ему помочь, а тот, который стоял на Петровке, добавил, что он только что сменился.

– Ты Кукина найди… Коля Кукин здесь днем стоял. Расспроси его…

Опалин вернулся в готический замок универмага, который стал производить на него зловещее впечатление. И хотя Бруно казался таким же оживленным и так же широко улыбался, как и раньше, Иван подметил в его глазах тень тревоги.

– Ничего, – сказал Бруно сквозь зубы, поняв, что Опалин все видел. И он отправил Надю с Лизой в кондитерскую, находящуюся в здании Верхних торговых рядов.

– Посидите там пока, а мы продолжим…

Достав папиросы, он предложил их Опалину и закурил сам. Лицо его было сосредоточено, улыбка исчезла – так хороший актер, сыграв роль, оставляет ее на сцене и не переносит в жизнь ее приемы.

– Не стой с такой трагической мордой, – неожиданно рявкнул он на Ивана. – Можно подумать, это твоя дочь исчезла. Непрофессионально принимать все близко к сердцу! Да, пропал ребенок, но это же огромный магазин. Тут столько закутков, где можно спрятаться…

– Это не может быть совпадением, – угрюмо бросил Опалин.

– Ты о чем?

– То, что Галя попала под трамвай, а теперь ее сестра исчезла. – Иван мотнул головой. – Это не может быть совпадением…

– Ты же вроде считал, что смерть сестры – несчастный случай. Разве нет?

– Не знаю. Теперь я ни в чем не уверен.

Бруно нахмурился.

– Не паникуй раньше времени, – попросил он. – Хорошо? И вот что: если на посту стоял этот Кукин, может, он что-то видел? Выясни его адрес, дуй к нему и расспроси.

Опалин понял, что своим присутствием он действует Бруно на нервы, и даже не нашел в себе сил рассердиться. Он отправился к заведующему и попросил разрешения воспользоваться его телефоном.

Раздобыв адрес Кукина, Иван отправился к трамвайной остановке и примерно через полтора часа был на месте. Милиционер жил на окраине Москвы, в доме, который, очевидно, когда-то был складом, но в душе являлся избушкой на курьих ножках. Так или иначе, вид у него был странный, а некоторые обитатели живо напоминали Кощея и Бабу-Ягу. Найдя коммунальную квартиру, в которой жил Кукин, Опалин долго стучал в дверь (так как звонка не было). Когда Иван наконец добрался до человека, который был ему нужен, он с первого взгляда понял, что Кукин нетрезв. У жены милиционера, которая нервно ковыряла под ногтями, было заплаканное лицо.

– Девочка? В розовой шапочке? – выдохнул Кукин. – Да не помню я никого.

Опалин понял, что настаивать бесполезно, и предпочел удалиться. Когда он вернулся в «Мосторг», то выяснил, что Бруно уже ушел, и позвонил Петровичу.

– Нашелся свидетель, который видел, как Аня вышла из универмага, – сказал Логинов. – Сбежала она, короче, и где-то бродит. В милицию приметы уже отправили, будут искать…

Опалин поглядел на часы и поехал домой. Там он прежде всего стал расспрашивать, звонил ли ему кто-нибудь за время его отсутствия. Но оказалось, что никто не звонил.

Глава 21

Отверженный

То ли вследствие вчерашнего похмелья, то ли оттого, что ему приснился вязкий кошмар, детали которого по пробуждении забылись, но осталось общее ощущение чего-то мучительно неприятного – одним словом, проснулся Опалин в отвратительном настроении. Он сразу же вспомнил об исчезновении ребенка, и ему сделалось совсем скверно. Откинув одеяло, Иван влез в штаны и прошлепал по коридору к телефону, по которому болтала соседка в папильотках.

– Мне на работу позвонить, – буркнул Опалин и, чтобы утешить ее, добавил: – Я быстро.

Назвав номер телефонистке, он стал ждать соединения. Потом что-то щелкнуло, и сухой голос Логинова произнес:

– Слушаю.

– Это я, – пробормотал Опалин. – Что насчет девочки?

– Так и думал, что ты позвонишь, – вздохнул Логинов. – Пока ее не нашли.

– Я могу выйти на работу? – спросил Иван после паузы.

– Нет. Пока – нет.

– А с «Аркой» что?

– Работаем.

– А насчет станции?..

– Работаем.

Опалин надулся.

– Петрович, – сказал он оскорбленно, ковыряя трещинку на стене пальцем свободной руки, – я тебе это припомню.

– Ваня, не дури.

– Как не дури? – возмутился Иван. – Если Анечку похитили, это может быть связано с моим делом…

– Никто ее не похищал. Уймись и не мешай нам работать.

Логинов бросил трубку, и Опалин почувствовал себя обиженным до глубины души, да что там – попросту отверженным. У всех – ну хорошо, не у всех, но у многих – была работа, и они делали нужное и полезное дело, а он…

Он вернулся в свою комнату, подпер голову руками, поставив локти на колени, и задумался.

Можно было позвонить Наде и о чем-нибудь с ней договориться. Хотя Надя, конечно, захочет знать, нашли ли Анечку. И что он ей скажет?

Можно было воспользоваться тем, что вчера рассказала Антонина Рогг, и навестить Авилова под предлогом того, чтобы узнать, подтверждает он ее алиби или нет. Но почему-то Опалин был уверен, что игроку его визит не понравится, и, возможно, он не захочет тогда помогать с поимкой Стрелка.

Можно было навестить Васю в больнице. Но хотя они были друзьями, Опалину становилось не по себе от мысли, что он опять увидит розовые щеки чахоточного больного, услышит его прерывистое дыхание и увидит тень смерти на его лице.

«Я свинья, – мрачно сказал себе Иван. – Свинья, свинья, свинья…»

Но реальность звала, и приходилось делать выбор. Он оделся, привел себя в порядок, машинально отметил, что надо купить зубной порошок, потому что старый кончается, захватил хлебную книжку и отправился по магазинам.

Вернулся Опалин через несколько часов, неся несколько свертков, батон хлеба, бутылку молока и бутылку подсолнечного масла. Готовить Иван не любил, но масло можно было обменять на что-нибудь съедобное. Масло он пока отложил, а сам устроился за столом и принялся нарезать бутерброды с сыром. Затем он отправился с бутылкой молока на кухню, где вскипятил его в кастрюльке. Соседский кот, неведомым образом учуяв молоко сквозь стены, тотчас же материализовался на пороге, стал крутиться под ногами и искательно заглядывать в глаза, хотя в остальное время старательно притворялся, что видит Ивана первый раз в жизни, и с типично кошачьим презрением воротил морду. Опалин, посмеявшись, отлил ему немного остывшего молока в блюдечко, а с остальным вернулся к себе. Он перелил молоко в стакан, взял стопку газет, скопившуюся с начала месяца, и от нечего делать принялся их перечитывать, жуя бутерброды. «Вечерняя Москва» сообщала, что в столице может иметь место некоторый недостаток в астраханских сельдях, но их восполнят из другого источника. Далее автор заметки клялся, что растительным маслом город обеспечен (Опалин невольно отыскал взглядом бутылку и улыбнулся, вспомнив, какую очередь ему пришлось отстоять). Другая заметка была озаглавлена «Почему в кооперативах не бывает муки» и приходила к выводу, что в этом виноваты сами кооперативы. В третьей заметке сообщалось, что цены на лимоны слишком высоки и их решено снизить: крупный лимон будет стоить 20 копеек, средний – 16 и мелкий – 12. Отпивая молоко из стакана, Опалин прочитал, что из-за снежных бурь задерживается движение поездов и что ташкентский поезд по этой причине опоздал на сутки. Также Иван узнал, что скарлатина в Москве идет на убыль, зато повысилась заболеваемость дифтерией и рожей, а еще большой скачок вверх дал брюшной тиф. Частное строительство почти стабилизировалось, застройщикам выделят 3 миллиона рублей, на которые они должны построить и восстановить до 100 тысяч кубических[12] метров жилой площади (он хмыкнул, вспомнив, за что посадили Рогга). По заголовкам мировых новостей он едва скользил глазами, не вчитываясь. Подобно Шерлоку Холмсу, который считал, что ему не стоит засорять мозги лишними сведениями вроде движения планеты Земля, Опалин инстинктивно избегал того, что никак не могло помочь в его деле. Кроме того, суть новостей менялась мало: кто бы ни сидел в английском кабинете министров и какое бы правительство ни складывалось в Германии, все они непременно строили козни против СССР и желали его погибели.

Покончив с завтраком, Опалин затосковал. Безделье точило его, как ржавчина – железо. Когда человек живет своей работой (а Иван был именно таким человеком), отдых дается ему с трудом, как некое усилие, как досадное отвлечение от основной деятельности. Опалин не умел отдыхать. У него не было друзей вне работы и не имелось увлечений, которым другие люди самозабвенно посвящают свой досуг. Рыбалка, спорт, чтение книг, походы в кино – всем этим он мог заниматься при случае, но его души они почти не задевали. Подумав, чем ему занять себя, он вспомнил, что у него скопилось некоторое количество нестираных вещей, собрал их и отправился в ванную.

Когда у человека двое штанов, мало белья, одна рубашка и одна гимнастерка, причем половину гардероба приходится носить на себе, стирка не занимает много времени. И опять Опалин оказался перед выбором – что делать? Он почистил сапоги, надраив их до зеркального блеска, после чего занялся осмотром браунинга, но все эти занятия убивали слишком мало времени. Газеты ему надоели, и он снял с полки толстую книгу под названием «Война и мир», о которой Селиванов как-то сказал, что ее написал очень хороший писатель. Продравшись через лес французских фраз в начале, Опалин понял, что текст ни о чем ему не говорит. Героями были бездельники из бывших, которые нигде или почти нигде не работали, ходили на какие-то вечера и мололи всякий вздор. Никакого отношения к его жизни это описание великосветского общества не имело, да и не могло иметь, и он затолкал книгу обратно на полку с чувством раздражения. И тут он услышал, как в коридоре зазвонил телефон.

Опалин не двинулся с места. «Это соседу с патефоном его баба звонит, – подумал он. – Сейчас он быстро закончит разговор, оденется, выльет на себя полведра одеколону и умчится быстрее ветра. Хотя после ранения на войне он хромает и обычно ходит довольно медленно…»

– Алло! Да, да, – говорил меж тем бодрый голос в коридоре. Потом раздались шаги человека, который ходит, приволакивая ногу. Дверь, визгнув петлями, приотворилась, в проем просунулась мужская голова.

– Ваня! К телефону тебя… По поводу бедных, что ли…

Опалин сорвался с места и, едва не сбив с ног соседа, рванул к телефону.

– Алло!

– Ты как сейчас, свободен? – спросил голос Авилова.

Иван так обрадовался, что кивнул, забыв, что собеседник не может его видеть. Впрочем, он почти сразу же исправился.

– Я… да… конечно!

– Езжай в Виндавку, – распорядился игрок. – Повтори, что я сказал.

– Ехать в Виндавку, – пробормотал Опалин. – Он там? А его люди? Ты можешь сейчас разговаривать?

– У меня мало времени. Езжай, на месте разберешься.

Виндавкой назывался железнодорожный поселок на северо-западной окраине Москвы, где-то между Покровским-Стрешневом и Серебряным Бором. «Там же станции неподалеку… – лихорадочно соображал Опалин. – Подмосковная сортировочная… И эта… как ее… Братцево…»

– А куда именно в Виндавку? – спросил он несмело. – Там же не один дом…

– Тебе что, номер нужен? Не знаю я его.

– Ну хоть приметы какие-нибудь есть? Каменный дом или деревянный, с огородом или без, свой колодец или общий…

– Да откуда мне… Погоди, – внезапно сказал Авилов. – Колодец от них далеко. Это все, что я знаю.

– Послушай… – Опалин замялся, – я тебе кое-что обещал… ну, насчет Стрелка… Но если он там будет и… в общем, я не уверен, что смогу взять его живым. Он же наверняка стрелять начнет, ну и… мне придется отвечать… Ты понимаешь, о чем я?

– Понимаю. – Авилов мгновение подумал. – Делай, что должен. Потом разберемся. Удачи.

Игрок повесил трубку. «Виндавка… – Опалин со всех ног побежал к себе одеваться. – Можно на 13-м трамвае доехать… потом, правда, тащиться еще до места… – от волнения он забыл, что есть еще новый маршрут, автобус номер 15, который гораздо удобнее. – Почему Стрелок все время крутится возле железных дорог? Это не может быть совпадением…»

Несколько мгновений он колебался, позвонить ли Логинову. «Если банда там, надо группу посылать… Но у Лариона есть свой человек среди наших. Это раз. И еще… я не могу выдать Авилова. Петрович начнет зудеть, задавать ненужные вопросы… Ни к чему все это».

«И потом, – думал он, трясясь в трамвае, который нес его навстречу судьбе, – я не могу быть уверен, что меня не обманывают… Всякое может случиться». День был холодный, вагон даже гремел как-то по-особенному, словно пытался на своем трамвайном языке жаловаться кому-то, что его гоняют и в стужу, и в жару. «А ведь меня могут ранить, – мелькнуло в голове у Опалина. – Или даже убить». Но он не испугался, а сделал свой вывод – вполне, впрочем, логичный: «Значит, чтобы этого не произошло, надо уничтожить их всех…»

Дыша на стекло, он не мог отвлечься от мысли, которую считал фантастичной и которая, тем не менее, не выходила у него из головы. «Если есть что-то после смерти… Если Рязанов, и Шмидт, и Астахов, и Усов могут видеть меня сейчас… и знать, что я готовлю… Наверное, им должно это понравиться, – трамвай тем временем уже катил по Ленинградскому шоссе мимо авиационного поля с маленькими, будто игрушечными, самолетами, мимо кладбища и дальше, дальше. – О, вот и Коптевские Выселки… Сойду-ка я здесь».

Его переполняла жажда деятельности, желание доказать кому-то, что он чего-то стоит, что он может провернуть дело в одиночку. Но стоял февраль, и Опалин находился на окраине, да такой, по сравнению с которой Синичкина слобода покажется центром цивилизации. Холод стиснул его со всех сторон, сугробы топорщились, как шапки неведомых полегших великанов. Шаг в сторону с тропинки – и уже по колено проваливаешься в снег. Выселки, где изредка попадались люди и брехали собаки, остались позади. Опалин несколько раз пересек железнодорожные пути и теперь двигался по наитию, не зная, куда его приведет тропа. Указателей не было. Лес обступил его – ели с черными лапами, высокие сосны с розоватыми стволами. Потом с ветки посыпался снег, и Иван почему-то решил, что это должна быть белка, но это оказалась ворона. Она с холодным любопытством смотрела на него, потом тяжело снялась с места и улетела. От былого задора Опалина не осталось и следа. «Куда я поперся, – ругал он себя, – не зная местности, ничего толком не зная, один… Дурак, дурак! Доверился… пес знает кому… шары знай себе катает и горя не знает… Небось сидит сейчас, гад, и посмеивается, что так ловко меня провел». На глазах у него готовы были выступить злые слезы, но он усилием воли загнал их внутрь. «Надо дойти до Виндавки… там разберемся. Надо просто дойти…» И тут он услышал свист локомотива. Лес кончился, Опалин стоял возле железной дороги, и мимо него мчался черный паровоз с красной звездой, таща за собой вереницу вагонов, груженных дровами.

«Это я не туда вышел, – сообразил Иван, – это я к Окружной дороге вышел. Надо вернуться». Внезапно он понял, что уже не один, что поблизости есть еще кто-то. Сначала из леса выскочила собака величиной с хорошего теленка, а за ней появилась женщина, тащившая охапку хвороста. За спиной у нее висело ружье.

– Скажите, как пройти к Виндавке? – спросил Опалин. – А то я заблудился маленько…

Женщина глянула на него настороженно, потом подозвала собаку и подошла ближе. Издали она почему-то показалась Ивану старушкой, но лицо у нее оказалось молодое, круглое, симпатичное, и он решил, что ей лет 25.

– Экий ты синий, – сказала она, с сочувствием глядя на Опалина. – Виндавка – это, значит, сюда, а потом все прямо и прямо, через лес. Только не задерживайся нигде – у нас тут бешеная лиса бегала недавно, еле пристрелили. Мало ли кого она успела покусать…

– Спасибо, – искренне сказал Опалин. – Помочь с хворостом? Могу донести.

– Нет, не надо, – женщина засмеялась. – Справлюсь сама.

Он вернулся на тропинку, и верхушки сосен сомкнулись над ним. Снег приятно похрустывал под ногами. Где-то сзади подал голос локомотив, но Опалин не обратил на него внимания. «Прямо к цели… прямо… Может, и не соврал. Там видно будет. Интересно, почему такое странное название – Виндавка? В честь Виндавского вокзала, который сейчас Балтийский? Вообще, конечно, в Москве такие названия встречаются, что черта в них разберешься…»

Лес кончился внезапно, словно его обрезали бритвой. Впереди маячила группа бревенчатых домов, разбросанных вдоль дороги. И хотя Опалин не видел никаких указателей, он каким-то сверхъестественным чутьем угадал, что это Виндавка и что он находится именно там, куда стремился.

«Колодец… где колодец-то? – напряженно вглядываясь, он наконец разобрал очертания колодезного журавля в том месте, где дома теснились гуще. – Так… дальше всего от колодца три избы на краю поселка. Всего три… А игрок-то молодец. Мо-ло-дец, ничего не скажешь…»

Прячась за деревьями, чтобы его не заметили из Виндавки, Опалин стал подбираться ближе к трем домам, которые интересовали его больше всего, и в конце концов, заняв наблюдательный пункт за большой березой, осторожно выглянул наружу.

Дом номер один: вьется дымок, кто-то ловко колет дрова, и звук распадающихся поленьев разносится далеко по морозу. Дом номер два: по двору бегает собака и время от времени подает голос. Опалин напряг слух и уловил, как она бренчит цепью. Может ли у бандитов быть цепной пес? А собственно, почему нет?

Дом номер три, на который Иван поначалу не обратил внимания, казался крупнее и прочнее, чем остальные. Сбоку сарайчик, во дворе поленница, на окнах занавески. Опалин поглядел на поленницу и подумал, что один человек не нарубил бы столько дров. Их было слишком много.

Тот, кто колол дрова во дворе первого дома, прервался и ушел внутрь. Решившись, Опалин согнулся в три погибели и побежал вперед. Во втором доме цепной пес учуял его приближение, заметался и залился хриплым лаем.

«Да чтоб ты издох, скотина…»

Пес яростно лаял и рвался с цепи. Опалин добежал до высокого забора, который окружал третий дом, и остановился перевести дух.

– Пустолайка, – сказал совсем близко вальяжный, с растяжкой, мужской голос, и Иван закоченел от ужаса. – Брехун! – к этим двум словам незнакомец прибавил несколько грязных ругательств и принялся дразнить собаку. – Ваф-ваф-ваф! Ау-ау-ау! – пес яростно залаял, гремя цепью.

– Оставь собаку, Лука, – сказал другой голос.

– Да он меня ненавидит! Я только во двор выйти хочу, а он уже лает… Ваф-ваф-ваф! Вот же тварь…

Только что Опалину было холодно, но в эти мгновения он весь вспотел. Он понял, что совсем рядом с ним, за забором стоит Лука Бардышев, один из членов шайки Стрелка, и разговаривает с сообщником. «А если второй Ларион? – Иван закусил губу. – Не, со Стрелком Лука так бы не говорил…»

Послышался характерный звук льющейся жидкости, и Опалин понял, что Лука справляет малую нужду.

– Надоело здесь торчать, – с неожиданной злобой промолвил Бардышев, обращаясь к собеседнику. – Веня, ну почему ты в карты не играешь? Боишься мне продуть?

– Нет.

– Тогда почему?

– Я уже говорил: не хочу.

«Ага, значит, второй – Вениамин Маховер, – сообразил Опалин. – Двое из пяти здесь. – Соньку он за полноценного члена шайки не считал. – Интересно, а где остальные?»

– Лука, немного же осталось, – продолжал Вениамин. – Потерпи.

– Этот поезд уже вчера должен был пройти, – огрызнулся Лука. – И опять ждать! Три дня! И все при деле, один я тут должен киснуть…

Под его сапогами заскрипел снег, потом лязгнула отворяемая дверь. Через несколько мгновений она захлопнулась с сухим, коротким стуком.

В соседнем дворе пес зевнул и лег, положив морду на вытянутые лапы. Прильнув к щелям в заборе, Опалин жадно изучал дом бандитов. Попробовал расшатать одну из досок, затем другую. Но забор был сделан на совесть, а ломать его Иван по известным причинам боялся.

Увязая в снегу, Опалин прокрался вдоль забора к калитке и замер в нерешительности. По пути он проверял доски, но ни одна из них не поддалась. Лезть через забор? Если из дома его заметят, его песенка будет спета. Перепрыгнуть? Можно так приземлиться, что костей не соберешь, и тогда прощай, мечты о мести. Вместе с жизнью.

Мучаясь, колеблясь, раскаиваясь в том, что не позвал товарищей и застрял тут, у хазы, как последний дурак, Опалин рукой в перчатке потянул из кармана браунинг и понял, что ему слишком неудобно. Пришлось перчатку снять и убрать в карман, но браунинг был ледяной, и от этого холода, да еще от мороза пальцы у Опалина стали коченеть. Прячась у забора, он стал дуть на руку – и внезапно услышал приближающиеся шаги.

– Водку принести не забудь, – сказал Лука с крыльца.

– Ладно, будет тебе водка, – пообещал Вениамин.

Он открыл калитку и увидел перед собой синего от холода юнца с недобро кривящимся ртом. В руке незнакомец держал пистолет.

Глава 22

Мышеловка

Заметив, как Маховер застыл на месте, и вслед за тем услышав выстрел, Бардышев рванул в дом. Опалин, перепрыгнув через тело убитого, побежал следом.

Он знал, что допустил ошибку, которая могла дорого ему обойтись, и оттого злился. Оказавшись лицом к лицу с невысоким кудрявым Вениамином, который выглядел, как типичный маменькин сынок, и ни капли не походил на бандита, Иван на доли секунды растерялся и выстрелил чуть позже, чем следовало – когда Маховер уже тянулся за оружием. А надо было сразу же убить Вениамина и тотчас же гасить Бардышева, пока он не ушел с крыльца.

Ба-бах! Лука добрался до своего обреза (Опалин помнил из досье, что бандит предпочитал именно этот вид оружия) и выстрелил в него, но попал в дверь. Щепки брызнули во все стороны.

– Окружаем дом, окружаем, не мешкаем! – заорал Опалин, поймав кураж. Он хотел испугать противника и создать впечатление, что тут много агентов, но Лука ответил порцией грязных ругательств. В соседнем дворе лаяла и бесновалась собака.

Вторая пуля из обреза прошила дверь насквозь, а затем защелкал маузер. «Вот тебе и досье, монпансье», – глупо подумал Иван, скатываясь с крыльца. Он не был ранен, но сознавал, что преимущество позиции не на его стороне.

– Попробуйте взять меня! – крикнул Лука из дома и припечатал фразу крепкой бранью. Переведя дух, Опалин пополз вдоль стены к окну. Немного подумав, он убрал браунинг, достал из кармана гранату, выдернул чеку, швырнул гранату в окно и бросился за поленницу.

Сначала ему показалось, что он ошибся, сделал что-то не так и граната не взорвалась, но вот в доме что-то грохнуло, вылетели ставни, взметнулись занавески…

– А-а-а… – болезненно замычал человек, находившийся внутри.

Приблизившись к дому, Опалин с предосторожностями заглянул в окно. Бардышев лежал на полу и истекал кровью, потому что ноги ему оторвало взрывом. Несколько осколков угодило в живот, и зрелище было ужасное. Но, даже хрипя в агонии, он все пытался дотянуться до маузера, который выпал из его руки и лежал в шаге от него.

Ворвавшись в дом, Опалин ногой отбросил маузер. Лука взглянул на своего врага с непередаваемым выражением. Пес завыл в соседнем дворе, словно тут умирал его хозяин.

– Ненавижу… эту тварь… – с усилием вымолвил бандит, пару раз дернул челюстью и обмяк. Взгляд его застыл. «Закрыть ему глаза? – подумал Иван. Но ему не хотелось дотрагиваться до тела человека, которого он убил. – А, да ну его».

Он стоял, тяжело дыша, и пот струился у него по телу. Странным образом он ничуть не ощущал себя победителем. Двух бандитов он убил, но еще трое, включая Стрелка, оставались на свободе. Держа браунинг наготове, Опалин обошел дом. В одной из комнат он увидел знакомый патефон и закусил губу. «Значит, Сонька тоже тут квартирует, – констатировал он, найдя в шкафу женские вещи. – И они говорили, что ждут какой-то поезд. Ну-ну…»

«А ведь они вернутся сюда, – неожиданно понял он. – Вернутся, а у забора труп валяется… Нехорошо».

Он вышел из дома, взял труп Маховера за ноги и поволок его за сарай, после чего забросал снегом следы крови. Неожиданно калитка отворилась. Опалин дернулся – и тут узнал человека из первого дома, который колол дрова. Это был худой, жилистый мужичок, с виду лет 50, с тощей шеей и печально свисающими усами.

– У вас тут что, стреляли? – несмело спросил тот.

– Не, просто примус взорвался, – ответил Опалин, кивая на обгоревшие занавески. Но тот заметил, как Иван сунул руку в карман, и быстро сделал шаг назад.

– Примусы… да. Это такое дело… Извините…

– Ничего, Сонька все равно собиралась новый привезти, – буркнул Опалин. Мужичок замер.

– Софья Васильевна? Что ж… Дело хорошее…

И одно это почтительное «Софья Васильевна», сопровождаемое вздохом, сказало молодому сыщику больше, чем тома исследований.

– Ай, бесстыдник, – промолвил Иван укоризненно, качая головой. Мужичок замигал, но потом смущенно засмеялся.

– Хорошая она баба, – сказал он.

– Сеструха-то моя? – хмыкнул Опалин, с ходу записываясь в братья к женщине, которую ненавидел. – Хорошая, да. Только ты это… смотри! Не шали!

– Да я че, я ж все понимаю, – вздохнул мужичок, и лицо у него сделалось такое грустное и влюбленное, что Ивану стало не по себе. – Ваша сестрица – женщина видная. А я что?

– Ну женщин-то много на свете, – не удержался Опалин.

– Много-то много, – серьезно ответил собеседник, – а Софья Васильевна одна. А танцует как! – Он снова вздохнул. – Ладно, если что… я тут рядом, хорошо?

Он ушел, осторожно ступая подагрическими ногами в валенках. «Ну вот, и этот старик попался на Сонькину удочку», – подумал Иван с неудовольствием. На самом деле старику было 37 лет, но на фронте он был отравлен газами и с той поры часто болел.

Опалин вернулся в дом, отыскал в Сонькиных вещах светлое покрывало, которым она особенно дорожила, и накрыл им тело Бардышева, после чего занялся простреленной дверью. Его забавляла мысль, что он ждет бандитов в отличнейшей, просто идеальной засаде, как ждал бы в мышеловке вострозубую мышь вооруженный до зубов кусок сыра. Забив и замаскировав отверстия от пуль, Опалин бросил взгляд на покрывало, которое наполовину пропиталось кровью, и внезапно насторожился. С дороги доносился шум мотора. Иван бросился к окну. Точно, машина заехала за деревья и остановилась, еще несколько мгновений – и на тропинке, ведущей к дому, показалась раскрасневшаяся, похорошевшая Сонька в собольей шубке, со свертками в руках. Эту шубку Опалин хорошо помнил и знал, что из-за нее перерезали горло женщине – но Соньку, судя по всему, такие мелочи не смущали. Однако не подружка бандита и не ее сияющий вид поразили его в эту минуту больше всего. Он увидел то, чего не должно быть – распахнутую настежь калитку и снег, закапанный кровью. Вениамин Маховер, который, судя по всему, был только тяжело ранен, но не убит, полз по тропинке, стонал, время от времени останавливался и, стоя на коленях, махал руками, пытаясь из последних сил предостеречь своих. Затем, что-то сообразив, он вытащил револьвер и выстрелил в воздух. Кажется, на это ушли его последние силы: он выронил оружие и повалился на бок.

Сонька услышала выстрел, бросилась вперед, увидела его, и улыбка застыла у нее на губах. Но когда из калитки выбежал Опалин, на ходу вытаскивая браунинг, она отчаянно завизжала, швырнула в его сторону все, что держала в руках (ни один из свертков, само собой, не долетел: все провалилось в снег), и, все еще визжа, бросилась обратно. Опалин дважды выстрелил в нее, она заверещала, отскочила в сторону, оступилась и рухнула в снег. Случайно или намеренно, но Маховер своим телом загораживал тропинку, по которой бежал Опалин, и, когда Иван собирался перепрыгнуть через раненого, бандит неожиданно приподнялся, изловчился и хватанул его за ногу. Иван повалился в сугроб, взметая снежную пыль, и почувствовал, что человек, которого он почти убил, барахтается рядом и из последних сил пытается подобраться к его горлу. Нащупав рукой что-то металлическое и сообразив, что это оружие, Опалин, не думая, ткнул дулом в Вениамина и выстрелил несколько раз. Защелкал барабан, и он понял, что стреляет из револьвера самого бандита. Выстрелами Маховера отбросило в сторону. Он лежал, откинув руку, и из его рта текла кровь. За деревьями тарахтел мотор, который пытались завести, но мороз был на стороне Опалина: машина барахлила. Сообразив, что еще не все потеряно, Иван вскочил, взглядом отыскал свой браунинг, поднял его и побежал вперед. Шапка упала с его головы, но он не чувствовал холода. Мотор наконец завелся, и, когда Иван выбежал на дорогу, машина ехала прямо на него. Он выстрелил по колесам и потом – уже на автомате, почти не целясь, – всадил в шофера остаток обоймы и отскочил в сторону. Автомобиль, проехав несколько метров мимо него, врезался в дерево и остановился. Достав на ходу запасные патроны, Опалин перезарядился и подошел к машине. Человек, обмякший на водительском месте, дышал с трудом и отворачивался от него, но так как Иван уже узнал автомобиль, он понимал, кого увидит за рулем. Это был Сеня Жуков.

Глава 23

Разгадка

– Неудачно получилось, а? – сказал Опалин, забирая оружие противника. – Что ж ты, Сеня… Как ты мог?

Жуков сидел, полузакрыв глаза, но при этих словах повернул голову.

– Да иди ты…

И голос, и лицо у него были как у обреченного человека. Вся злость Ивана разом куда-то ушла. Он понимал, что должен ненавидеть шофера, что из-за него погибли товарищи, но – не мог.

– Это ведь ты их отвлек, – неожиданно понял он. – Рязанов и его люди собрались в одной комнате, потому что… потому что ты туда явился. Что ты им сказал?

– Что Стрелка поймали в другом месте и засада больше не нужна, – Жуков беспокойно дернулся. – Я должен был выманить их из дома. Но играл патефон, который завела Сонька… и Ларион решил, что момент благоприятный, можно прямо в доме всех перестрелять. Ты его не поймаешь, – добавил шофер быстро. – Он очень… очень…

– Умный? Прыткий? Ну, говори!

– Он тебе не по зубам, – упрямо сказал Жуков. – Даже не надейся.

– Что за поезд? – спросил Иван внезапно.

– А?

– Какой поезд они ждут?

– Я ничего не знаю, – но по глазам Опалин понял, что собеседник лжет.

– Прямо ничего?

– Ничего. Можешь хоть пристрелить меня.

– А почему Шмидт перед смертью произнес это странное слово?

– Арка? – и неожиданно раненый стал смеяться странным, давящимся смехом, от которого у Опалина мороз пошел по коже. – Какие же вы в угрозыске ослы… Болваны! Вы так ничего и не поняли… А разгадка у вас была под носом! Не арка, а Ларка… Дурак! – он отвернулся, зажимая рану на груди. Сквозь пальцы перчатки сочилась кровь.

– Ларка? – переспросил Опалин, не понимая. – Это же не Лариса, жена Рязанова? Сеня! Какого черта… Зачем ты врешь – здесь, сейчас? Зачем?

Шофер повернул голову и с грустью посмотрел на него.

– Ты знаешь, что он ее бил смертным боем? Как на работе неудача, как что не так… Постоянно! Я ей говорил: уйди от него. А она боялась! Говорила: я уйду, он меня убьет… Я всю голову себе сломал, как от него избавиться. И вот, видишь, сумел… Но у Луки язык был без костей! Он думал, что все агенты убиты, и когда Сонька спросила, почему я помогаю Стрелку, упомянул о Ларисе… А Шмидт запомнил! И сказал тебе! Как же я боялся, что вы догадаетесь… Да куда вам!

Голова у Опалина шла кругом. Он вспомнил Ларису Рязанову – маленькая веснушчатая женщина, которая всегда улыбалась как-то виновато и выглядела особенно миниатюрной по сравнению со своим крепким, высоким мужем. Ничего, ну ничего в Ларисе не было особенного. Иван мог еще понять, что из-за такой, как Антонина, Евлахов потерял голову настолько, что посадил ее мужа; но Ларка! Женщина как женщина, а вот поди ж ты…

– Ладно, тебе Рязанов не нравился, ты хотел жить с его женой, – мрачно сказал Опалин, чувствуя, что начинает злиться. – Но остальных-то за что? Они-то что тебе сделали?

– Ничего, – ответил Жуков. – Просто так получилось.

Он закрыл глаза, тяжело дыша. Опалин пристально посмотрел на него, потом протянул руку и вытащил ключ из зажигания.

– Сиди здесь. Я врача позову.

Шофер даже не шелохнулся. «Сонька», – неожиданно вспомнил Опалин. Черт возьми, ведь все это время она оставалась где-то поблизости – и вполне могла напасть на него. Он вернулся к телу Маховера, подобрал свою шапку, перезарядил браунинг и, отыскав след Соньки, пошел по нему. След петлял, в двух или трех местах Опалин увидел на снегу капли крови и понял, что одна из его пуль задела ее. Никаких особенных чувств он не испытывал, во всяком случае, ничего, похожего на жалость. Он предполагал, что Сонька захочет вернуться на хазу, где оставались ее ценные вещи; но след привел его к другому дому. Жидкий плетень, за которым виден занесенный снегом огородик, дым идет из трубы – это было жилище того усатого старика, который почтительно говорил «Софья Васильевна». За плетнем что-то мелькнуло, Опалин, не раздумывая, отскочил за дерево – и хорошо сделал. Пуля выбила хороший кусок коры там, где доли секунды назад была его голова.

– Слышь, мужик, не дури! – заорал Иван из-за дерева. – Я из угрозыска! Баба – бандитка! Ты за соучастие пойдешь, дурак!

– Сам ты бандит! – крикнул его противник неожиданно молодым, звонким голосом и выстрелил снова, после чего Опалин услышал, как он перезаряжает ружье. Не раздумывая, Опалин рванул к плетню и перемахнул через него. Ему повезло – он упал в сугроб, но выстрелить не успел, потому что противник бросился к нему и ударил ногой по руке. В ответ Иван лягнул его и попал в колено. Соперник взвыл и повалился, но оружие из рук не выпустил и изловчился накинуть ремень ружья на шею Опалина, после чего принялся давить его сзади. «Нож, нож, – сообразил Иван, у которого шумело в ушах, – ножом бы его…» Но при нем еще оставался пистолет, который он забрал у Жукова. Иван нащупал оружие, но с ужасом понял, что предохранитель заклинило; тогда он вцепился в ручку и, собрав все силы, стал наугад бить дулом куда-то назад, пытаясь попасть во врага и заставить его ослабить хватку. Бесполезно – бесполезно – ничего – и внезапно предохранитель поддался, и сухой щелчок его показался слаще райской музыки. Опалин выстрелил, ремень ослаб, юноша сбросил его с шеи, повернулся, снова выстрелил, еще раз и еще, и поднялся на ноги, пошатываясь. Его противник корчился на земле, по его ватнику и по простреленной руке текла кровь. Бегло осмотрев раненого, Иван понял, что попал в него только дважды, но не смертельно.

– Я ж тебе сказал, что я сотрудник угрозыска, – сказал Опалин, показав удостоверение, – какого черта ты на меня полез? Судить тебя будут теперь.

Лежащий недоверчиво покосился на него, но все же нашел силы, чтобы проблеять:

– Ты не смеешь… трогать Софью Васильевну… Она хорошая…

– Она уголовница, а ты дурак, – безжалостно бросил Опалин. – Она в доме? – Он кивком указал на избу. Лежащий замотал головой.

– Значит, в доме, – с удовлетворением констатировал Иван. Он подобрал свой браунинг, отряхнул его и сделал шаг к дому, но внезапно понял, что оставлять такого противника за спиной нельзя, вернулся и прострелил лежащему колено, чтобы тот не мог последовать за ним. Раненый отчаянно закричал.

– В другой раз подумаешь, прежде чем бросаться на агента угрозыска, – сказал Опалин, дернув щекой. Он снова потерял шапку в пылу борьбы, но ему не было холодно. Подойдя к дому, он выстрелил по двери и рядом с дверью – на случай, если там притаилась Сонька, – перезарядил браунинг и вошел. Очень бедно, очень чисто, в клетке у окна мечется какая-то небольшая птица. «Нет, не канарейка», – подумал Опалин, мельком посмотрев на нее. Опустив глаза, он увидел капли крови на полу и пошел по ним. Капли привели его к лестнице, которая уходила вверх, на чердак. Иван немного подумал и усмехнулся.

– Ну что, Сонька, танцуй, – сказал он негромко и стал снизу стрелять по чердаку. Наверху кто-то взвизгнул и шарахнулся. – Выходи с поднятыми руками, сука! – заорал Опалин.

Кто-то застонал в ответ, и все стихло. Птица испуганно заметалась в клетке, косясь на Опалина круглым черным глазом. Он методично перезарядил обойму, удивляясь про себя, почему все происходит так обыденно, почему он не ощущает ничего – или почти ничего. Шея все еще ныла от захвата ружейным ремнем, он дернул головой и, оскалившись, стал осторожно подниматься по лестнице. Но ступени кряхтели под его ногами, выдавая его, и он остановился. «А ну как она легко ранена… а ну как бросится на меня…» Он перевел дух и одним прыжком поднялся на чердак.

Свет, проникавший в довольно широкое окно, освещал несколько сундуков, старый ларь, деревянную детскую лошадку и поставленный боком портрет последней царицы в широкой раме. Соньки нигде не было видно. «Нет, этого не может быть…» – подумал Опалин в изумлении – и тут она с воплем вылетела на него из какого-то закутка, держа в руках топор. Тот самый, которым всего несколько минут назад ее поклонник колол внизу дрова.

«А ведь мне показалось, что чего-то во дворе не хватает…» – мелькнуло в голове Ивана, когда он уворачивался от топора. Он выстрелил, но Сонька снова попыталась его ударить, он опять увернулся, но при этом дернул рукой, браунинг врезался в некстати подвернувшийся бок ларя и упал на пол. Опалин бросился на соперницу и вывернул ей руку, державшую топор, но Сонька стала лягаться, бодаться, брыкаться – и все это, не переставая дико кричать. Топор он отнял, однако противница вовсе не собиралась сдаваться – она выскользнула, при этом рукав шубы отодрался с треском. Сонька завыла еще отчаяннее и лбом ударила его в лицо (бандитский прием, который называется «взять на кумпол»). Опалин вскрикнул и отшатнулся, получил удар ниже пояса, выронил топор, и Сонька вцепилась ему в горло. Отбиваясь, он ударил ее раз, другой, но шуба гасила его удары, кровь текла у него по лицу, мешая видеть, и тогда он схватил Соньку и, выбив окно ее спиной, вместе с ней выбросился наружу. Он упал на нее и, чувствуя, что она больше не держит его за горло, откатился в сторону. В глазах у него стало темнеть, он загреб снег и принялся прикладывать его к лицу. Когда он окончательно пришел в себя, Сонька лежала на спине, глядя в небо, и беспокойно шарила руками по шубе, как это делают умирающие.

– Слышь, Ваня… Я ног не чую.

Словно не они только что дрались не на жизнь, а на смерть; словно не было этой ужасной схватки на чердаке, о которой Опалин вспоминал с отвращением. Кое-как он поднялся (до того он стоял на одном колене) и, чтобы унять дрожь в ногах, прислонился к корявому стволу яблони. Рыжие волосы Соньки разметались, светлые глаза были теперь прикованы к его лицу, и она по-прежнему водила ладонями по шубе. Этот жест сводил его с ума.

– Где Ларион? – спросил он.

– Где надо, – ответила лежащая с вызовом, и он подумал, что жесты обманывают, она не умрет. Но тут скрипнула калитка, и Опалин увидел, что за ней стоит почтальон – совсем молодой парень, чем-то даже похожий на него, но в очках, которые придавали ему необыкновенно ученый вид. Он с ужасом поглядел на хозяина, который без движения лежал на снегу, и на молодую рыжую женщину в шубе без одного рукава, распростертую возле избы.

– Уголовный розыск, – сказал Опалин, шмыгнув носом, и махнул удостоверением. – Вот что: телефон в поселке есть?

– Е-е-есть, т-товарищ, – пролепетал почтальон, с трепетом глядя на него.

– Дуй к аппарату, – распорядился Опалин, – звони в угрозыск. Он без номера, просто скажешь телефонистке – МУР, понял? Скажешь, что тебе нужен Логинов из первой группы. Повтори!

– Вызвать МУР, – пробормотал почтальон, – Логинова из первой группы…

– Вот, вот. Скажи ему, что бандиты в Виндавке, а я в доме… как хозяина-то здешнего зовут?

– Кручинин. Кирилл Федорович Кручинин.

– Ну вот, пусть они приезжают сюда. Да! Врач у вас в поселке есть?

– Нету, – признался почтальон, конфузясь.

– Тогда скажи им, пусть врача захватят. Там на дороге автомобиль, а в нем раненый шофер угрозыска. Он, правда… ладно, это я сам скажу. И пусть поторопятся. Давай! Одна нога здесь, другая там!

Почтальон убежал. Сонька хрипло закашлялась.

– И чего ты добился, дурак? – спросила она с вызовом. – Ничего же не добился. Только ребят угробил понапрасну. Мусор паршивый…

Кличка «мусор» прилепилась к сыщикам еще в те времена, когда МУР именовался Московским уголовным сыском, сокращенно МУС. Опалин тряхнул головой и полез за папиросами, чтобы привести мысли в порядок. С первой затяжкой ему и в самом деле стало легче. Сонька, лежа на снегу, множила ругательства в его адрес.

– Ты чего добиваешься – чтобы я тебя пристрелил, что ли? – осведомился Опалин, пуская дым. – Что, калеки Лариону не нужны, да? Бросит он тебя?

Сонька замолчала, нервно покусывая губы, и Опалин понял, что попал в точку.

– Бросит и другую найдет, такую же рыжую, – с ожесточением продолжал Иван, вспомнив, что в присутствии этой женщины убивали его товарищей, да и сама она, случалось, убивала тех, кто ей доверился. – Или блондинку. Такую, знаешь, красоточку, походка… Платье под цвет глаз, а глаза голубые. И задница чтоб как орех была. А?

Лежащая тихо заплакала.

– Сволочь! – выкрикнула она сквозь слезы. – Убей меня… ну что тебе стоит? Убей меня, пожалуйста…

– Обойдешься, – ответил Опалин с великолепным презрением. На самом деле ему было неуютно и тошно, но он понимал, что показывать это ни в коем случае нельзя, надо держаться так, словно он – победитель. Докурив папиросу, он подошел к хозяину, который потерял сознание, перетянул ему простреленную ногу ремнем от ружья и принес из дома одеяло, чтобы раненый не замерз.

Потом приехали Логинов с Назаровым и Келлером, которые привезли врача, и Опалин рассказал им о случившемся. Про Авилова он упоминать не стал, а сказал, что подозревал Жукова и следил за ним. Валя Назаров таращился на Опалина с таким изумлением, словно по-настоящему разглядел его впервые, и даже опытный Петрович, казалось, находился в затруднении. Потом было много возни, приехали «скорые», забрали раненых и убитых, а из города прибыли агенты Твердовского, которые должны были помочь организовать новую засаду в доме шайки. А потом наступил вечер.

Глава 24

Золотой поезд

– Терентий Иванович, – сказал Логинов, волнуясь, – это неописуемо. Простите… я просто не могу подобрать другого слова. Он никого не слушает. Попер в одиночку на опаснейшую шайку… Ладно, ему повезло, но ведь его же чуть не убили! Ей-богу, я уже отчаялся. Объясните хоть вы ему, что так нельзя…

Бруно Келлер сидел насупившись, и хотя он не говорил ни слова, по его лицу Логинов видел, что немец с ним не согласен. «Не надо было брать его к Филимонову, – подумал Петрович с неудовольствием, – зря я это сделал». Он сознавал, что неважно умеет командовать людьми, и это царапало его самолюбие, хотя сам он был уравновешенный, объективный и вполне справедливый человек.

– А вы как считаете, Бруно Карлович? – осведомился Филимонов со старомодной учтивостью.

Немец не стал тратить время на предисловия и сразу приступил к сути.

– Я считаю, что Опалина надо наградить, – заявил он. – Хотя бы за то, что мы нашли в доме. Во-первых, теперь мы знаем, что члены шайки, Прохор Аничкин и Игнат Лыскович, по поддельным документам устроились на железную дорогу. Во-вторых, поезд, который пойдет через три дня, а должен был пойти сегодня…

– Бруно! – Логинов аж дернулся. – Вот как раз насчет поезда я хотел бы поговорить особо. Дело в том, что… боюсь, он не в нашей компетенции. Совсем. Потому что поезд, о котором идет речь, – это… это особый состав, который пойдет за границу. С ним едут несколько наших торговых представителей, но главное – два вагона с золотом и ценностями. И… вы сами понимаете, что это значит.

В кабинете повисло напряженное молчание.

– Вы уверены, что правильно определили поезд? – наконец спросил Филимонов, потирая висок, словно тот внезапно заныл.

Логинов пустился в путаные объяснения. Стрелок и раньше грабил поезда – вспомнить хотя бы происшедшее возле Тифлиса в 1923-м… А Ваня… то есть Опалин слышал разговор бандитов. Поезд должен был пойти сегодня, но из-за снежных бурь его перенесли. Сначала, правда, ни один из существующих поездов не подходил к этому описанию, но, к счастью, Назаров вспомнил, что есть же особые составы… Пришлось навести кое-какие справки, и в самом деле, выяснилось, что…

– Так, – уронил Филимонов, откинувшись на спинку стула, и прикрыл глаза веками. – Значит, золотой поезд, да? – Он усмехнулся. – Но там усиленная охрана должна быть… И особый маршрут, насколько я себе представляю, – он вздохнул, глядя на телефонный аппарат. – Вы сказали Опалину о девочке?

Бруно Келлер потемнел лицом.

– Нет, – буркнул он. – Парень, конечно, хорохорился, но он в таком состоянии… Я решил, что ни к чему.

– Мы не стали ему говорить, – добавил Логинов.

Телефон неожиданно зазвонил, и Филимонов снял трубку. После короткого разговора он повесил ее на рычаги.

– Шофер Жуков скончался в больнице, – сказал он. – Что касается вдовы Рязанова, то… Непонятно, насколько она участвовала в замыслах Жукова, и… побуждала ли его к тому, что он сделал, – Филимонов помолчал. – Если она невиновна, эта история испортит ей жизнь. Если же виновна… – он шевельнулся на стуле.

– На похоронах она скорбела совершенно искренне, – проворчал Логинов, не сдержавшись, – или я уж совсем ничего не понимаю в людях…

– Дело не в том, кто как скорбел, – вмешался Бруно со своей невыносимой привычкой рубить сплеча. – Дело в том, что если эту историю пожелают раздуть, ее могут обратить против нас. Так ведь? И даже если допустить, что она была замешана, доказать это – да еще в отсутствие Жукова – будет очень трудно. Я вообще предлагаю забыть о Жукове и сосредоточиться на поисках Аничкина и Лысковича. И, само собой, Стрелка.

– Его любовница в больнице? Там за ней присматривают?

– Да. Назаров и один из людей Твердовского, – ответил Логинов.

– А врачи что говорят?

– Ну… Позвоночник сломан, но жить будет. В Виндавке сидит засада, но после шума, который устроил Ваня… Есть у меня подозрение, что бандиты уже все знают и не вернутся туда.

– Надо вернуть Опалина на работу, – вклинился Бруно. – Похвалить за все, что он сделал, поругать за нетерпеливость, если хотите. Но сначала – похвалить. Он парень молодой, ему это важно.

Филимонов вздохнул. Он больше думал о сложившейся ситуации, чем об Опалине, и подчиненные это чувствовали. Но, конечно, он не мог не признать, что относительно помощника агента они правы.

– Возвращайте его на работу, но с учетом его состояния, – сказал наконец Терентий Иванович. – Пусть отдохнет, если нужно. Засаду в Виндавке не снимать. Охрану Порфирьевой не снимать. Обо всех новых фактах докладывать мне лично в любое время суток… Можете идти.

Когда агенты удалились, Филимонов, дернув челюстью, поглядел на аппарат и решительным жестом снял трубку. Он позвонил начальнику первой группы (подразделение в угрозыске, которое занималось раскрытием убийств и борьбой с бандитизмом), поставил его в известность о том, что готовится нападение на золотой поезд, и сказал, что хорошо бы в данном случае поделиться информацией с людьми из ОГПУ.

– Если в банде остались всего трое, я не очень представляю себе, каким образом они организуют нападение на золотой поезд, – сказал начальник несколько раздраженным голосом.

– У Стрелка еще есть время, чтобы найти себе помощников, – ответил Филиминов. Выдержав крохотную паузу, он выложил главный козырь. – Если с золотым поездом что-то случится, кто будет отвечать?

Начальник молчал, взвешивая полученную информацию.

– Мы не можем просто так идти к Вячеславу Рудольфовичу или Генриху Григорьевичу, – буркнул он. – Я должен сначала обсудить все с нашим руководством.

Названные им лица были глава Объединенного государственного политического управления Менжинский и его заместитель Ягода. Филимонов заметил, что хорошо бы решить вопрос поскорее, потому что время не терпит, попрощался с начальником и повесил трубку.

Тем временем Опалин сидел за своим столом в кабинете, где, кроме его собственного, находились рабочие места Логинова и еще нескольких агентов. Иван расстегнул, но до сих пор не снял пальто, потому что силы его внезапно иссякли, и только шапку положил на стол. Вокруг его сапог на полу образовалась тающая лужица. Нос после драки с Сонькой распух, и Опалин невольно кривился, когда, забываясь, дотрагивался до него. Не считая этого, можно сказать, что он пребывал в тупом бесчувствии. Столько навалилось на него в этот день, что он теперь хотел только одного – сидеть вот так, сгорбившись и подняв плечи, и ни о чем не думать. Товарищи поделились с ним едой, кто-то принес кофе, Бруно пожал ему руку так, что чуть не сломал ее (Опалин даже сейчас поморщился при этом воспоминании). Он больше не был отверженным и, горбясь, невидящими глазами смотрел на незажженную лампу под коричневым абажуром.

Хлопнула дверь, и, даже не поворачивая головы, Опалин по звуку шагов узнал немца.

– Ну, наворотил ты дел, – сказал Бруно, завладев стулом одного из отсутствующих товарищей и придвинув его ближе к Ивану. – Но ничего. То, что ты узнал насчет поезда, все покрывает. Может, тебя даже наградят.

Опалин мрачно поглядел на собеседника.

– Я Стрелка упустил, – сказал он.

– А он был у тебя в руках? – прищурился собеседник. – Нет? Тогда и говорить не о чем. На хазе наши, появится – возьмут. Ты как себя чувствуешь-то?

– Хорошо, – ответил Опалин оскорбленным тоном. Он был крайне злопамятен и не забыл ни обвинений Бруно, ни того, как тот его бил.

Келлер прочитал его чувства так же легко, словно они были написаны словами в открытой книге, и усмехнулся.

– Ну, раз хорошо, у меня для тебя плохая новость, – неожиданно объявил он.

Иван напрягся.

– Вася умер? – спросил он.

– Селиванов? Нет, не он, – Келлер дернул челюстью. – Короче, ты оказался прав насчет Анечки. Утром возле полыньи нашли ее шапочку. Вызвали милицию, стали шарить подо льдом… в общем, вытащили труп. Девочку задушили.

Опалин настолько устал, что даже не сразу понял, о чем говорит его собеседник, но когда до него наконец дошло, на лице его показалось такое странное выражение, что даже Бруно встревожился.

– Я знал, – пробормотал Иван, растирая лоб. – Чувствовал. Вагоновожатая соврала, но сказала правду. Галю действительно толкнули под трамвай. Анечку убили. Это все Евлахов… что-то, что связано с ним. Вокруг него слишком много…

– Ему кто-то мстит? – живо спросил Бруно. – Ваня, меня тоже поставили на это дело. Обязательно надо будет его раскрыть.

– Надо трясти Евлахова, он должен знать, – сказал Опалин больным голосом. – Чего-то он недоговаривает… Бруно, а что будет с Кручининым?

– Это ты про того, кто на тебя напал, пытаясь Соньку защитить? Конечно, мы погладим его по голове и отпустим. Делов-то!

– Понимаешь, она рыжая, яркая, – забормотал Опалин. – А он холостяк. Одна птица у него. Увлекся…

– Ваня, ты что, защитить его пытаешься? – Бруно встал и одернул форму, что у него было признаком раздражения. – Он убить тебя хотел. Какого черта?..

– Но он же не бандит.

– Какая разница? Напал на агента угрозыска – получай. Или ты что, толстовец, чтобы всех прощать? С таким настроем у нас вообще делать нечего.

– Да жалко мне его, – мрачно сказал Опалин, жалея, что вообще затеял этот разговор. – Он вообще случайно попал…

– А если бы он тебя убил? Если бы он тебя ремнем удавил, тогда что? Тоже прощать? А как насчет Стрелка? Может, и ему сразу амнистию выпишем, а? Раз прощать, так уж всех разом, чего церемониться…

– Бруно, хватит, – попросил Иван и даже рукой заслонился. – Я устал.

Келлер поглядел на его лицо, покачал головой, вынул папиросы, положил их на край стола Опалина и удалился, печатая шаг. Иван остался в кабинете один. Тьма залила прямоугольник окна, и светила за ним только одинокая далекая звезда. Потом кто-то поскребся в дверь.

– Да! – крикнул Опалин.

На пороге возникла фигура человека в форме милиционера. Он покашливал в кулак и вообще выглядел не слишком уверенно.

– Я товарища Опалина ищу, – проговорил милиционер глуховатым голосом. – Мне дежурный сказал, что он еще не ушел…

– Я Опалин, – буркнул Иван, разворачиваясь к посетителю, и тут узнал Кукина, постового с Петровки. – Вы Кукин, верно? Садитесь. Курить хотите?

– Да можно, пожалуй, – сказал милиционер, садясь на стул, с которого пару минут назад поднялся Бруно. Они закурили. – Я тут это, чего пришел… Насчет девочки в розовой шапочке. Тебя еще это интересует?

Папироса замерла в пальцах Опалина.

– Ты даже не представляешь, как, – ответил он.

Глава 25

Игрок

Андрей Игнатьевич Авилов с детства не любил сюрпризов – и с детства же был обречен с ними сталкиваться. Когда в десятом часу утра в дверь его квартиры позвонили и он разглядел на пороге необыкновенно сосредоточенного Опалина с синяками на лице, игрок понял, что его ждет еще один сюрприз, и вряд ли приятный. Тем не менее он почти сердечно улыбнулся и пригласил помощника агента войти.

– Стрелок все еще твой, – сказал Опалин, избавляясь от верхней одежды и разматывая шарф. – Я его не поймал.

– Знаю.

– Откуда?

– Играл вчера с одним, – туманно ответил собеседник, почесывая мочку уха. – Это правда, что он хочет ограбить какой-то важный поезд? С золотом, как я понял.

Опалин замер на месте. Хотя он уже знал, что ничто на этом свете не может оставаться тайной, если в нее посвящено больше одного человека, он все же был уязвлен.

– Ну, знаешь ли… – начал он.

Ничего более умного ему в голову не пришло.

– Проходи, – сказал Авилов. – Я как раз кончаю завтракать, но можем говорить и так.

На нем был домашний халат с кистями, на волосах – сетка, которую надевали, чтобы не портить прическу. Опалин недовольно покрутил головой – и тут заметил на стойке в прихожей женские перчатки.

– Я тебе помешал? – спросил он напрямик.

Игрок покосился на перчатки и усмехнулся.

– Ерунда. Нарочно забыла, чтобы иметь повод вернуться… Обычный женский трюк. Проходи в столовую. Может, съешь чего-нибудь?

На слове «столовая» Опалин сломался. Было в этом слове что-то до отвращения буржуйское – и при этом он отлично видел, что его новый знакомый вовсе не буржуй, а нечто совсем иное. «Умеют же некоторые устроиться, – мелькнуло в голове у гостя. – И столовая у него, и денег куры не клюют, и бабы на шее виснут – чего еще желать человеку? А глаза у него неживые, – продолжал он про себя. – Что-то с ним не так…»

Но столовая, обставленная прекрасной резной старинной мебелью, Опалину очень понравилась, и он поймал себя на мысли, что был бы не прочь оказаться на месте своего хозяина. На пару часов, не больше – потому что вообще-то свою судьбу Иван ни на чью бы не променял.

От завтрака он отказался. Допивая кофе, Авилов как бы между прочим уронил:

– Не обижайся, но моя просьба, чтобы никто не знал о нашем сотрудничестве, остается в силе. В следующий раз звони. Хорошо?

– Я не по этому поводу пришел, – быстро сказал Опалин, – просто так получилось, что ты стал свидетелем… ну, не то что свидетелем… Я вообще хотел расспросить тебя об Антонине Рогг.

– А! – сказал Авилов, откинувшись на спинку кресла.

Он снял сетку с волос, и Опалин понял, что собеседник не ожидал такого поворота и пытается собраться с мыслями.

– Нет, лучше я тебе сначала расскажу, – внезапно решился Иван и поведал игроку о Евлахове, о странной гибели его старшей дочери и о похищении и убийстве младшей.

– Если кто-то хочет свести счеты с Евлаховым через его детей, у семьи Роггов вроде как есть мотив. Это с одной стороны. С другой – если Рогга скоро выпустят…

Игрок усмехнулся.

– Его не выпустят, – сказал он.

– Но его жена уверяла…

– Да, шла речь о том, чтобы его отпустили по случаю амнистии. Но наверху уже решили, что в последний момент ему откажут.

Опалин вытаращил глаза.

– Ты это точно знаешь?

– Дело не в Евлахове и не в этой даме, – спокойно пояснил Авилов, – а в том, что Рогг неисправим. Дом, который он построил, абсолютно непригоден для жилья. Его даже отремонтировать нельзя – только снести. Рогг и раньше… скажем так, не очень усердствовал… но с этим домом он перегнул палку. Понимаешь, все эти застройщики – вор на воре, но некоторые хотя бы соблюдают приличия, а некоторые всерьез считают, что до них никогда не доберутся, потому что у них много влиятельных знакомых.

– Но без показаний Евлахова Рогга не посадили бы? – спросил Опалин.

– Ну, не Евлахов, так другой нашелся бы. Ведь в газетах был страшный шум, потому что людей переселяли, обещали им… ну, ты сам должен понимать, что такое в наше время жилплощадь в Москве. И пожалуйста – дом, который разваливается на глазах. Почему Роггу должно было это сойти с рук? Его посадили, и поделом.

– Ты хорошо его знаешь?

– Сталкивался. Он мне не друг, если ты об этом.

– А о его жене что скажешь? Она уверяла, что была в ресторане, где ты играл, и ты нарочно проиграл, чтобы она потеряла деньги.

– Ее никто не вынуждал ставить на меня, – ответил Авилов с расстановкой.

– Как, по-твоему, она могла… ну… попытаться отомстить Евлахову через его детей?

– Зачем?

– Ну… она ведь любит своего мужа.

– Кто тебе это сказал?

Опалин смутился.

– Она не мужа своего любит, а комфорт, который он ей предоставлял, – пояснил Авилов, саркастически усмехаясь, – это разные вещи. Я уж молчу о том, что она из тех женщин, которые считают, что хранят верность, если изменяют всего пару раз в неделю…

– Так она не…

– Нет, она вовсе не скучает в одиночестве. Ты что, ее не разглядел, что ли? Мимо такой не пройдешь… Бери вафли, я же вижу, как ты на них смотришь. – Он подвинул к Опалину тарелку с вафлями.

Гость хотел было повторить, что он недавно ел и что ему вообще ничего не нужно, но вафли выглядели так, словно появились на свет именно для него, и он осторожно взял одну. Обычно Опалин вафли не жаловал, но у проклятого игрока они были сущее объедение. Мало того, они обладали способностью самостоятельно перемещаться в пространстве, и едва он доел первую, вторая как-то удивительно ловко втиснулась ему в руку.

– По поводу вопросов, которые ты собираешься мне задать, – сказал хозяин, пока Опалин хрустел вафлями, – нет, я не спал с Антониной и не собираюсь – женщины ее сорта обходятся дороже, чем стоят.

От такой откровенности гость, по правде говоря, чуть не поперхнулся, но сделал героическое усилие и притворился, что все в порядке.

– И вообще она мало меня интересует, – продолжал Авилов, – но если хочешь знать мое мнение – не стала бы она связываться ни с какой уголовщиной. Если муж застрянет в тюрьме, а ей подвернется кто получше, она с легкой душой оформит развод и вычеркнет Рогга из своей жизни. Может, ты чаю хочешь?

В его вопросе не было ни тени заискивания или чего-то подобного – просто он действительно считал, что сладости лучше чем-то запивать. И несмотря на протесты гостя, он сходил на кухню и принес вторую чашку.

Чай был так хорош, что Опалин не то чтобы почувствовал себя на седьмом небе, но вдруг необычайно ясно осознал, что еда еде рознь и, допустим, серые недожаренные вафли – одно, а те, что водились на столе у игрока, – совсем другое. И все-таки он поймал себя на том, что в присутствии Авилова держится начеку, несмотря на то, что игрок очень сильно ему помог и внешне не выказывал никакой враждебности. «Бывают хитрецы, которые умело изображают откровенность, а сами только и думают, как бы тебя объегорить… Конечно, он не хитрец, – размышлял Опалин, косясь на невозмутимое лицо хозяина, – но… все-таки слишком уверен в себе. Я ведь даже не собирался спрашивать его о том, было ли у него что-то с Антониной. Вообще глупо, если разобраться, Кукин сказал, что видел девочку в розовой шапочке, которая шла с какой-то женщиной, но примет ее назвать не смог. Обыкновенная баба – вот все, чего я от него добился. Антонина Рогг никак не могла похитить ребенка, потому что как раз в это время я беседовал с ней. Хотя… если у нее есть сообщница…»

– Скажи, а у Антонины есть близкие подруги? – спросил он.

– Есть, но они все мужского пола, – с иронией отозвался игрок. – У таких женщин подруг не бывает.

Его собеседнику вдруг расхотелось есть. Авилов ставил его в тупик, а теряться Опалин не любил. С трудом он заставил себя дожевать вафлю и запил ее чаем. Сам визит к игроку внезапно стал казаться Ивану несусветной глупостью. «Я насторожил его, и в другой раз он, может быть, уже не захочет помогать… Хотя какая разница? Если Лариона возьмет на себя Лубянка…»

– Ты ведь не скажешь мне, откуда ты узнал насчет хазы Стрелка? – внезапно спросил Опалин.

Авилов покачал головой.

– Не скажу.

Ничего, похожего на вызов или пренебрежение, лишь простая констатация факта. Но Ивана начала раздражать атмосфера таинственности, окружавшая его знакомого, и он решил наугад попытать счастья.

– И за что на него взъелся, тоже не скажешь?

– Есть причина, – отрезал Авилов, и глаза его блеснули и потухли. Он явно не был настроен обсуждать эту тему.

– А в бильярд легко научиться играть? – не отставал Опалин.

Игрок улыбнулся краем рта.

– Смотря в какой. Бильярд – он ведь, знаешь, разный бывает.

– А ты сам долго учился?

– Я-то? Порядочно.

– А что нужно, чтобы стать хорошим игроком? Глаз? Рука?

– Все нужно, Ваня, – ответил Авилов уже без улыбки. – Если хочешь знать, я каждый день тренируюсь по несколько часов.

– И тебе это нравится?

– Почему нет?

– А когда ты начал, ну, учиться?

– Я на войне ранен был, попал в госпиталь. Там можно было сдохнуть от тоски. Как-то один выздоравливающий предложил сыграть партию… Стол был ужасный, сукно чем-то заляпано, но мы нашли шары и два кия. Ну, вот так все и началось.

– В штыковую атаку ходил? Ну, во время войны?

Авилов ответил не сразу.

– Зачем тебе это?

– Просто я думаю, что ты мог убить Пошивайло. Его штыком зарезали. И Ярцева тоже мог ухлопать, а карточку Стрелка подбросил.

– И что? – спросил игрок хладнокровно.

– Ничего. Может, это и не ты вовсе. Но тот, кто это сделал, конечно, знает, что орудие убийства у себя оставлять нельзя. Ни холодное, ни огнестрельное.

– Если бы я их убил, – проговорил Авилов с расстановкой, – я бы принял твой совет во внимание.

– Это я так, на всякий случай, – поспешно сказал Опалин. – Извини, мне, наверное, не стоило… Тем более что ты мне очень помог.

Он чувствовал, что зря завел речь о тех двоих, и сердился на себя за то, что не смог удержаться. Но так уж был Иван устроен, что ему непременно надо было расставить все точки над ё.

– Ты из-за них сюда пришел? – спросил игрок нестерпимо ровным, мертвым тоном.

Гость покачал головой.

– Нет. Меня мучает, что Анечка… Понимаешь, есть просто преступления, а есть омерзительные преступления. Когда убивают детей…

– И женщин, – добавил Авилов.

– Э, нет, женщина женщине рознь, – живо возразил Опалин. – Вчера одна топором зарубить меня пыталась…

– Да я вижу, что тебе нелегко пришлось, – усмехнулся игрок. – Это кто-то из банды?

– Да, любовница Стрелка, – и, увлекшись, он рассказал хозяину, как искал вчера Виндавку, как вышел на бандитов и как сражался с рыжеволосой Сонькой. Авилов смотрел на него с изумлением.

– Да, Ваня, должен сказать, что… – начал игрок, но не закончил фразу и стал тереть лоб. – Конечно, я предполагал… после того как увидел лицо Ярцева в тот вечер… Я-то думал, ничто не сможет пронять этого торговца человечиной, но ты со своей гранатой… Его просто перекорежило от ненависти. При мне он еще пытался сдержаться, но я понял, что долго ты не пробегаешь. Какого черта, решил я… Сколько можно стоять в стороне и… твердить себе, что ничего не можешь изменить…

– Не могу представить, чтобы такой человек, как ты, таскал с собой штык, – вырвалось у Опалина. – Извини… Они называют тебя Щеголем – по-моему, никому другому это прозвище так бы не подошло, как тебе…

– Обычно я держу оружие в машине, – сказал Авилов, усмехаясь.

– А! Что ж ты мне тогда заявил, что ты не убийца?

– А ты поверил? Я же понятия не имел, можно ли тебе доверять.

– Откуда у тебя карточка Лариона? Та, которую ты оставил на трупе Ярцева?

– Он моих родителей убил. И всю мою семью. Вот оттуда.

Опалин увидел выражение лица собеседника, и слова застыли у него на губах.

– Я бы, знаешь, пустил себе пулю в лоб, – продолжал игрок, дергая ртом, – но надежда! Надежда не дала сдохнуть. Знаешь, я верил, как последний дурак, что однажды смогу его найти и отплатить за все. Потом его арестовали, все газеты писали, что его расстреляют… Но его только посадили. Потом я свалился с тифом, а когда очухался, узнал, что его отпустили. Тут мне снова захотелось застрелиться. У тебя когда-нибудь бывало такое, что ты чувствовал несправедливость… не то что не повезло или деньги потерял… а такую, когда земля из-под ног уходит и мир рушится?

Опалин дернул щекой.

– Бывало, – ответил он коротко.

– Ну вот, ты меня поймешь, – Авилов полез за папиросами, рассыпал коробку, чертыхнулся и стал подбирать с пола упавшее. – Черт, я не думал, что на меня это так подействует. Надо было мне вчера поехать с тобой, но я не мог – никак не мог. Вдвоем мы бы с тобой все сделали как надо, и Стрелка бы дождались. А теперь…

Ах, вот из-за чего он так переживает.

– Слушай, как только у меня будут новости насчет Стрелка, я тебе позвоню, – пообещал Опалин. – У него только два человека осталось. Поезд он ограбить не сможет. Податься ему особо некуда. Соньку в больнице охраняют, выкрасть ее не получится. Правда, он может попытаться сбежать за границу. Но если за дело возьмутся чекисты, он долго не пробегает.

– Я бы не был так уверен, – ответил Авилов сквозь зубы, бросив коробку с папиросами на стол. – Стрелок уже столько раз уходил от всех… – Он поглядел на часы, которые тикали почти бесшумно. – Ладно, мне сейчас надо тренироваться. Если я вдруг что о нем услышу – позвоню тебе.

Опалин сказал, что теперь он чаще будет на работе, чем дома, и объяснил, как дозвониться до него или как оставить сообщение дежурному. Игрок проводил его до выхода и запер за ним дверь.

Глава 26

Крик

– Бруно, – объявил Опалин, едва вернувшись в здание угрозыска в Большом Гнездниковском переулке, – нам надо что-то предпринять насчет Лизы.

– Какой Лизы? – машинально спросил немец, рассовывавший по карманам впечатляющий запас оружия, который он таскал с собой; впрочем, Келлер тотчас же сообразил, о ком идет речь. – Ты о дочери Евлахова, что ли?

– Ну. Она одна у него осталась. Я боюсь, что она следующая.

– И?

– Надо как-то… не знаю. Охранять ее. Следить за ней.

– Чудно, – одобрил немец. – Вот ты этим и займись.

– Почему я?

– Ты же это предложил, – ответил шкафоподобный человек с неумолимой немецкой логикой.

– А ты? – возмутился Опалин.

– А я еду в Виндавку, сменять одного из наших. Пока.

– Они не сунутся в Виндавку, – сказал Иван, насупившись. – Раз вчера не вернулись, сегодня и подавно.

– Возможно. Но может объявиться кто-нибудь из их дружков. Пока дело у нас не забрали, надо его делать. Я пошел.

И он исчез за дверью, оставив Опалина в самом скверном расположении духа. Подумав немного, он прошел в свой кабинет, снял трубку и попросил соединить его с квартирой, в которой жили Евлаховы и Прокудины.

Ему не повезло: трубку на другом конце провода подняла Вера Федоровна, мать Нади.

– Вы не знаете, где сейчас Лиза?

– Конечно, знаю. Она в школе.

Опалин мысленно выругал себя за недогадливость.

– А с Надей можно поговорить? – спросил он.

– Ну вот, – удовлетворенно сказала собеседница, – с этого и надо было начинать… Подождите, пожалуйста.

Иван нахмурился. Ему не нравилось обращение Веры Федоровны – она вела себя так, словно все знала наперед и видела его насквозь. Он не выносил женщин с такой манерой, потому что обычно она сопровождалась куда менее приятными вещами – высокомерием и завуалированной агрессией.

– Да, – произнес в трубке голос Нади, и даже по этому односложному слову он понял, что она напряжена.

– Я хотел спросить, как Анна Андреевна.

– А как, по-твоему, она может себя чувствовать? – срывающимся голосом спросила Надя. – Ужасно это все. Бедной Лизе досталось, и Аристарху Николаевичу тоже, хотя он ни в чем не виноват. Я не понимаю, почему вы никого не можете найти?

– Мы ищем, – сказал Опалин.

– Ищете, да, но почему? Почему такие вещи возможны? Увели ребенка, убили… Как это? У меня в голове не укладывается… Анна Андреевна с ума сходит, моя мама… ей приходится все это видеть… Хорошо хоть врач приходил, прописал ей снотворное.

– Анне Андреевне? – зачем-то уточнил Опалин.

– Ну я так и сказала. Сейчас у нас дома очень непросто… Ты только поэтому звонишь? Или хочешь в кино меня позвать?

– Я пока не могу в кино, у меня работа, – сказал Опалин. – Скажи, в какой школе учится Лиза?

– Я номер не помню, сейчас у мамы спрошу, – сказала Надя. – А зачем тебе?

– Нужно. Очень нужно, поверь!

Надя отошла, потом вернулась. Слушая ее, он нацарапал на первой попавшейся под руку бумажке номер и адрес школы.

– После уроков она занимается немецким с Екатериной Александровной, – добавила девушка. – Тебя это интересует?

– Меня все интересует, – буркнул Опалин. – Слушай, когда все кончится и я буду посвободнее, сходим в кино?

– Конечно, – сказала Надя, и ее ответ наполнил его теплом.

– Тогда до свиданья, – проговорил он, жалея, что их разговор так быстро заканчивается и нельзя продлить его еще хоть немного. – Послушай, а какой…

Но она уже повесила трубку, и он не успел спросить у нее, какой актер ей больше нравится. «Это все моя работа, – мелькнуло в голове у Опалина, – люди встречают нас в тяжелые минуты своей жизни и потом начинают асво… асцо… ассоциировать нас с этими минутами. А на самом деле мы такие же, как все. Совершенно обычные… И все же она сказала «конечно». Это главное…»

Он заметил, что сидит на краю стола Петровича, с аппарата которого звонил, и поспешно слез, потому что сам Логинов только что вошел в кабинет.

– Стоп, – насторожился тот, видя, что Опалин сделал движение к двери, – куда?

– Надо приглядеть за Лизой Евлаховой. – И Иван объяснил, что ей, по его мнению, угрожает опасность.

– А позвонить ее отцу – никак?

– Зачем ему звонить?

– Затем, чтобы он держал дочь дома, если все так серьезно.

– Она в школе учится. Ей нельзя дома сидеть.

– Тем более надо с ним связаться. Он не последний человек в Моссовете, может, как-то обеспечит, чтобы за дочерью проследили.

– Хорошо, – объявил Опалин, – ты звони ему, а я пойду присмотрю за Лизой.

– Опять ты в своем репертуаре, – сказал Петрович после паузы. – Опять все делаешь по-своему, никого не слушаешь. То на Ярцева с голыми руками лезешь…

– И с гранатой, – напомнил Иван, вздернув подбородок.

– Ну хоть до этого ты додумался. А вот Виндавка… Поражаюсь я тебе, Ваня, – Петрович покачал головой. – Ты куда?

– Надоело слушать нравоучения, – выпалил Опалин, который был уже у двери. – Извини, Петрович, ты хороший мужик. Но как же ты иногда достаешь!

И он убежал. Логинов сокрушенно посмотрел ему вслед, вздохнул и стал вызванивать Евлахова.

«Распоряжается, как будто он тут главный… Но с другой стороны… почему меня не покидает ощущение, что он прав? Даже самые дурацкие, самые отчаянные его действия, если присмотреться, почему-то всегда приносят пользу…»

Тем временем Опалин добрался до школы, в которой училась Лиза, и приступил к наружному наблюдению, которое выражалось в том, что он мерз, топтался на месте, слонялся туда-сюда и в итоге привлек внимание школьного сторожа. Пришлось объяснить, кто он такой и что тут делает, а затем повторить объяснение перед директором школы. Хотя Иван болезненно отнесся к тому, что его инкогнито было нарушено, зато ему позволили остаться в теплом помещении и даже принесли чай, а к нему – пирожки с яйцом. Чай, положим, был совсем не такой, как у Авилова, но Опалин был неприхотлив, а с голоду тем более. Дождавшись окончания уроков, он проследовал за Лизой, подняв воротник и прилагая все усилия, чтобы остаться незамеченным. Он проводил девочку до дома Екатерины Александровны, после чего опять принялся топтаться на морозе. Наконец Лиза вышла, но не отправилась домой, а зигзагами пошла по окрестным кондитерским и долго стояла перед витриной магазина игрушек, в которой были выставлены куклы почти в ее рост. «Это потому она не хочет возвращаться, – сообразил Опалин, – что дома находиться стало совсем невмоготу». И тут она развернулась и двинулась прямо на него. Иван занервничал, сделал было движение, чтобы спрятаться за афишную тумбу, но Лиза была уже рядом, и по ее блестящим глазам и упрямому выражению лица он понял, что она его вычислила. Нечего сказать, хорош филер, которого засекла обыкновенная школьница!

– Ты почему за мной ходишь? – спросила Лиза требовательным детским голоском.

– Да я, понимаешь… – забормотал Опалин.

Лиза с жалостью поглядела на него снизу вверх.

– А-а, – протянула она. – Тебе поручили за мной следить?

– Да, чтобы с тобой ничего не случилось, – быстро сказал Иван.

– А я подумала, мне показалось, – заметила девочка, и он убедился, что и сторож, и директор сдержали слово и ничего ей не сказали. – Ладно, ты не беспокойся. Я сейчас домой пойду. А Надьке ты не верь.

Опалин замер на месте.

– Постой, постой, – начал он, – ты это о чем?

– Сам потом увидишь, – бросила Лиза, удаляясь. – Ты просто не верь ей, вот и все.

Он стоял, хлопая глазами, с нелепым видом – словно не был сотрудником серьезнейшего ведомства, словно никогда не рисковал жизнью и не знал, чего она, эта жизнь, стоит; а вот поди ж ты, обыкновенная советская школьница сумела застать его врасплох. Опомнившись, он двинулся следом за Лизой, но весь настрой был сбит, и дистанцию между собой и объектом он соблюдал уже чисто машинально. «Она что-то знает, – думал он. – Наверное, я не нравлюсь Наде. Но почему она в таком случае не сказала мне об этом открыто? Я бы не обиделся», – он прекрасно знал, что обиделся бы, и еще как, но ему хотелось сейчас верить, что он перенес бы этот удар и глазом бы не моргнул.

И тут он увидел Надю. Она шла по тротуару, раскрасневшаяся от мороза, в шапочке с распушившимся мехом, в знакомом ему пальто с лисьим воротником. Он бросил быстрый взгляд в сторону Лизы – они почти возле ее дома, на улице – никого, кроме них троих; стало быть, никакой опасности, – и, решившись, подбежал к девушке.

– Надя!

– Уже у дома меня караулишь? – засмеялась она. – Тебе не кажется, что это немного… чересчур?

– Я не караулю, – сказал Опалин, задетый ее тоном, в котором, несмотря на дружескую шутливость, сквозило нечто от ее маменьки. – Я Лизу провожал. То есть не провожал, а…

– Тяжелая у тебя работа, – сказала Надя, с сочувствием глядя на его красное лицо.

– Да, нелегкая, – согласился он. – Послушай, а какой актер…

Он не успел договорить фразу, когда что-то недалеко от них загремело, потом обрушилось на тротуар льдистой глыбой. И в то же мгновение Опалин услышал крик.

Лиза кричала точно так же, как ее старшая сестра.

Глава 27

Спина

От этого крика у него внутри все перевернулось, он сорвался с места и побежал туда, где секунду назад стояла девочка со школьным портфелем, а теперь лежала груда льда и снега, частично разбившаяся при падении. Из-под нее медленно выкатывались струйки крови и расползались по тротуару. Сзади отчаянно визжала Надя, но он, ничего не слыша, бросился на глыбу, как на врага, и стал оттаскивать куски, откатывать, отбрасывать…

Он и сам хорошенько не знал, на что надеется – но вот показалось белое лицо Лизы, и ее ресницы чуть дрогнули. Опалин стащил с ее тела самый большой кусок и поднялся на ноги.

– Ах, какое несчастье… – бормотала Надя, в ужасе держа возле рта руку в пестрой варежке, – какое несчастье…

– Это не несчастье, – злобно ответил Иван, дергая щекой, – что ты тут стоишь? – неожиданно напустился он на нее. – «Скорую» зови! Врача, если есть в доме…

Взгляд Лизы остановился на его лице, нижняя челюсть начала дрожать – и он не выдержал. Он бросился в сторону, как пьяный, потом, опомнившись, побежал к проходу между домами.

Мысль Опалина была проста: в семье, где две дочери стали жертвами, третья не могла погибнуть в результате несчастного случая. Кто-то забрался на крышу, улучил момент и сбросил на Лизу ледяную глыбу. И Опалин старался не думать о том, что он сделает, когда доберется до этого «кого-то».

Он врезался в дворничиху, которая несла широкую лопату для разгребания снега, и чуть не сбил ее с ног.

– Куда несешься-то, оглашенный, – проворчала она.

– Угрозыск! – Опалин махнул удостоверением, выронил его и подобрал с проклятьем. – Убили девочку… Кто-нибудь поднимался на крышу дома?

Дворничиха, с опаской глядя в его перекошенное лицо, замотала головой.

– Кто-нибудь посторонний вертелся тут сейчас… или, может быть, в последние дни?

Дворничиха задумалась.

– Да посторонних много кого было… – начала она.

Но Опалина поджимало время, и он, оставив ее, кинулся к черному ходу. Сыщицкий его взгляд тотчас выхватил на недавно выпавшем снегу свежие следы двух пар валенок, которые вели из дома. «Она уже спустилась с крыши и, конечно, убежала… Какой же я осел!» Он подскочил к дворничихе, убедился, что одна пара следов точно принадлежит ей, и побежал вдоль второго следа, стараясь не затоптать его. Дворничиха поглядела ему вслед, покачала головой и изрекла глубокомысленное – то, что она всегда говорила, когда ей досаждал кто-нибудь из жильцов:

– Гепеу на тебя нет!

«Я был прав, прав – Лизе угрожала опасность – как же я недоглядел – сразу надо было бежать на лестницу и на крышу, захватил бы там мерзавку – а теперь…» Следы валенок уходили на оживленную улицу, и он видел по ним, что преступница спешила скрыться – и теперь, вероятно, была уже вне пределов досягаемости. «Нет, нет, нет, – отчаявшись, мысленно умолял Опалин кого-то, – только не это… Пожалуйста». Он выскочил из переулка и стоял, запыхавшись и чувствуя, как бешено колотится его сердце. Конец, конец всему: десятки, сотни чужих ног затоптали след, по которому он шел, витрины магазинов, вывески лавок, сутулые московские фонари – все было против него. Переводя дух, он обшаривал глазами улицу, ища свидетеля – постового – хоть кого-нибудь, кто мог ему помочь, но видел только спины, головы в шапках и толстых шерстяных платках, шинели проходящих военных, опять спины… И внезапно одна спина на другой стороне улицы словно поманила его; позже он пытался точно вспомнить, что именно показалось ему подозрительным, ведь ничего же особенного не было – ну, разве что втянутая в плечи голова и походка, чуть более поспешная, чем – чем у кого? У человека, который невиновен? Но, разом приободрившись, он припустился бежать за обладательницей спины, которая привлекла его внимание. На бегу он отметил еще одно обстоятельство: женщина, за которой он бежал, воровато, украдкой оглянулась через плечо – и, отвернувшись, еще сильнее втянула голову в плечи. Она спешила к очереди на трамвайной остановке (тогда, чтобы сесть в трамвай, становились в очередь); но тут Опалин догнал незнакомку и левой рукой (правой он во избежание сюрпризов нащупывал браунинг в кармане) развернул к себе. Да, он знал эту женщину, он даже был однажды у нее дома. На него смотрела Екатерина Александровна Кривонос, скромная учительница немецкого.

– В чем дело? – спросила она, имитируя удивление – и имитируя плохо, потому что интонация не повиновалась ей, и тональность фразы вышла перекореженной, как Лиза под обрушенной на нее глыбой. Неладно было также и с лицом: мускулы подрагивали, рот кривился, в глазах, на самом дне, плескалась тревога – и это окончательно убедило Опалина, что он не ошибся.

– Сама знаешь, – процедил он сквозь зубы. – Пошли, ну!

– Я никуда не пойду, пьян ты, что ли? – совсем уже театрально попыталась она возмутиться и выдернула руку. – Това… – она возвысила голос, пытаясь воззвать к прохожим, но тут Опалин извлек правую из кармана и кулаком ударил Екатерину Александровну в лицо. Она пошатнулась, неловко упала, и тогда он схватил ее спереди за шарф, завязанный поверх ворота, и поволок за собой.

– Уголовный розыск, все в порядке, занимайтесь своими делами, граждане! – прокричал он полным ярости голосом, когда какой-то прохожий сделал движение, чтобы подойти к нему. Пойманная задыхалась, ее колени волочились по тротуару, он тащил и тащил ее, не давая подняться; тащил, в бешенстве не замечая даже, что она больше не пытается упираться, а наоборот, изо всех сил старается поспеть за ним, боясь, что иначе он задушит ее. Такой ослепительной ненависти он не чувствовал даже к Соньке, махавшей на него топором, да что там – даже к Стрелку, который убил его товарищей.

– Пус… ти! – лепетала учительница. – Ах… ах…

Мимо них проехала «скорая», поворачивая в переулок; какой-то пьянчужка, выходя из пивной номер 22, поглядел, как Опалин тащит плачущую, задыхающуюся женщину, разом протрезвел и вжался в стену. Возле парадного входа в дом Евлаховых, где до сих пор виднелись следы гвоздей – потому что в смутные времена революции парадные двери чаще всего заколачивали, чтобы избежать ночных налетов, а жильцы ходили кругом через черный ход, и так продолжалось несколько лет, – Опалин рывком поднял Екатерину Александровну на ноги.

– Пошла!

– Отвратительно, просто отвратительно, – забормотала она, ослабляя шарф, – я буду жаловаться… – но по лицу омерзительного юнца поняла, что он опять ударит ее, отшатнулась и пошла вперед.

– На лестницу, выкинешь что-нибудь – застрелю, – предупредил Опалин, достав браунинг. Учительница пошла, цепляясь за перила обеими руками, и шаги у нее были такие, словно к каждой ее ноге приделали невидимые пудовые кандалы. Они дошли до квартиры, которую занимали Евлаховы с Прокудиными, и Опалину даже не понадобилось звонить, потому что дверь была отперта. В коридоре бледная Надя о чем-то толковала с матерью, и с удивлением взглянула на Опалина, который конвоировал Екатерину Александровну.

– Сядь, – велел Опалин, толкнув учительницу на стул, который стоял в прихожей. – Это она, – сказал он Наде и Прокудиной, – она была на крыше.

– Он сумасшедший, – пролепетала Екатерина Александровна. – Ударил меня, притащил сюда…

– Сиди смирно, я еще с тобой не закончил, – велел Опалин и подошел к телефону. Он вызвал угрозыск, объяснил, что задержал убийцу, и попросил прислать агентов, эксперта и фотографа.

– Я никого не убивала, – сказала учительница, нервными движениями поправляя выбившиеся из-под шерстяного платка волосы. – Я ничего не знаю! – она заплакала. – Я честно зарабатываю на жизнь… не трогаю никого! Вы с ума сошли! – взвизгнула она, и нотка истерики зазвенела в ее голосе. – Вера Федоровна, – обратилась она к матери Нади, – скажите хоть вы ему… Вы же знаете меня! Надя! Ну что же вы…

– Что происходит? – Опалин услышал старческий, надломленный голос и, повернувшись, оторопел. В дверях стояла мать Лизы. Она страшно осунулась, в волосах ее сверкали седые пряди. Екатерина Александровна, увидев ее, вся как-то сжалась и жалобно всхлипнула.

Надя покосилась на Опалина, и он понял, что ему придется объявить женщине, которая потеряла двоих детей, что она лишилась и третьего. Вера Федоровна сделала движение к соседке.

– Аня, голубушка, вам же доктор велел лежать…

– Нет, – забормотала Евлахова, отстраняясь, – зачем он здесь? Зачем привел… зачем? Я же просила, чтобы она не приходила к нам домой… Где Лиза? – внезапно спросила она, поняв, что произошло что-то ужасное. – Где моя дочь?

– Почему вы хотели, чтобы она к вам не приходила? – вмешался Иван.

– Я не собираюсь обсуждать это с вами, – сказала Анна Андреевна, водя рукой по дверному косяку. – Почему вы так смотрите на меня?

В дверь протиснулся доктор – молодой блондин с резкими морщинами возле рта и нервным, умным лицом.

– Мы забираем девочку, – сказал он. – Она здесь живет? Мне нужно имя. И фамилия.

– А-а-а, – сдавленно простонала Анна Андреевна и стала сползать по стене вниз. Соседка подхватила ее и заставила уйти в комнаты. Опалин сказал, как зовут Лизу, и спросил:

– Она будет жить?

– Ничего не могу обещать, к сожалению, – ответил доктор, помедлив, и ушел быстрым шагом. Неожиданно Екатерина Александровна, вскочив с места, рванула к двери, но Опалин бросился за ней и заставил сесть.

– Тихо, сейчас ребята приедут и отправят тебя куда следует. Я тебя отучу убивать детей, стерва…

– Подлец! – крикнула она, рыдая. – Я никого не убивала! Как же это ужасно… Надя, скажите ему! Надя, вы же знаете – моего брата расстреляли чекисты, ни за что, и теперь меня тоже… хотят… О-о-о!

Она голосила, сыпала словами, скулила, умоляла, припоминала какую-то прабабку, которую кто-то проклял, из-за чего все потомки потом имели неприятности, родителей, которые любили не Екатерину, а ее брата, жаловалась на дороговизну, на селедку, которой ей не хватало во времена военного коммунизма, и тут же говорила, что селедка была дрянь, а некоторые получали очень хорошие пайки, и только ее жизнь всегда обделяла. Это был непрекращающийся бессвязный поток жалоб, слез и истерических гримас, рассчитанный главным образом на Надю, которая слушала учительницу с расширенными глазами и с недоумением косилась на Опалина.

– За что, за что мне все это… – причитала Екатерина Александровна.

– Будет тут представление устраивать, – одернул ее Опалин. – На крыше остались твои следы, наверняка и лом есть, или что-то еще, чем ты глыбу отколола и столкнула вниз.


Учительница внезапно замерла и поглядела на него с ненавистью.

– Ты ведь долго это обдумывала, да? Вертелась вокруг дома, прикидывала варианты… Кто-нибудь найдется, кто тебя вспомнит. Обязательно найдется… Есть показания вагоновожатой, которая заметила, что Галю Евлахову толкнули под колеса. У нас много чего есть… И свидетель, который видел, как ты Анечку уводила из магазина… Она потому и пошла с тобой так легко, что видела тебя раньше…

Надя открыла рот:

– Послушай, я не понимаю… Галя… Анечка… Лиза… Зачем ей это?

– А зачем жена Евлахова не хотела, чтобы учительница к вам домой ходила? Он же ходок! Кобель! Должность хорошая, деньги… Но вот разводиться он не хотел, его и так все устраивало! Да и партия очень строга насчет моральной линии… Одной бабе, к которой подкатывал, говорил, что жить без нее не может, мол, женился бы хоть сейчас, если б не дети… – Говоря, Опалин внимательно следил за лицом Екатерины Александровны, и по тому, как оно замкнулось, понял, что попал в точку. – Врал он, понимаешь? Такая у него была отмазка – если бы не дочери, он бы прямо сейчас, ага! В загс под ручку! И нашлась одна, которая эти слова всерьез приняла… Решила, если избавить его от детей, он станет свободен! Женится на ней и будет ее, только ее… А ей уже за тридцать, понимаешь? Другого такого шанса не будет… ведь так вы решили, Екатерина Александровна? А? Шпрехен зи дойч?

Черт его знает, откуда в сознании Опалина, никогда никаких иностранных языков не изучавшего, всплыла эта немецкая фраза. Учительница медленно скрестила руки на груди и распрямилась на стуле.

– Это все прабабушка, – упрямо проговорила она. – Ее прокляли, и с тех пор нам никогда не везло.

– Вы их выслеживали? – пролепетала Надя, совершенно растерявшись. – И Галю, и Анечку… и Лизу…

– Нет, – покачала головой Екатерина Александровна. – Был ужасный туман, Галя врезалась в меня на улице, даже не извинилась и побежала дальше… А я ее узнала. И мне стало так обидно! Я подумала – а если с ней что-нибудь случится, никто же не станет разбираться… И побежала за ней. Я боялась потерять ее из виду… Но прохожих уже было мало. Она не ушла от меня… И раз уж с ней получилось, нельзя было бросать все на полдороге.

– И ты думала, Евлахов бы простил, что ты убила его детей? – не выдержав, крикнул Опалин. Учительница усмехнулась.

– Ничего-то вы не понимаете, – проговорила она высокомерно. – Аристарх меня любит. А дети ему давно надоели! Только шум от них, и писк, и вечное «дай денег»…

И больше она не сказала ни слова, пока не явился Карп Петрович Логинов с оперативной бригадой.

Глава 28

Скрепка

– Погонят тебя из угрозыска, – сказал Опалину на следующий день Валя Назаров. – Честно-честно.

– За что?

– А ты сам сообрази. Жалоба от Кутепова на тебя есть? Есть. Теперь и вторая подоспела. Учительницу бил?

– Ну… приложил разок.

– Зачем?

– Взбесила она меня. Детей убила, и вся такая скромница, глазки в пол. Ах, я тут ни при чем, ах, оставьте меня, – злобно передразнил Иван.

– Ну и жди теперь неприятностей. Любовник ее кто – партиец? Удружил ты ему.

– Да при чем тут я? Он сам путался со всеми подряд, а его детям пришлось расплачиваться.

– И потащат его теперь на партком, стыдить будут, а может, вообще исключат. Думаешь, он тебе спасибо скажет, что ты убийцу разоблачил? Ты, Ваня, свинью ему подложил.

– Сам он свинья. В костюмчике…

В дверь без стука вошел Бруно Келлер.

– Скажи ты ему, – воззвал к немцу Назаров. – Ну честно-честно, сладу с ним нет никакого!

– Так… – Бруно стал против Опалина, засунув руки в карманы. – Короче, Ваня: ты молодец. Преступницу задержал – раз. Хазу нашел – два. Правда, ты попутно создал нам кучу проблем, но мы их разгребем, не впервой. А теперь для тебя особое задание. Дуй в архив к Вежису и помоги ему рассортировать старые дела. А то он жаловался, что у него никак руки не дойдут.

Опалин открыл рот. Работа в архиве, если речь не шла о поиске материалов для конкретного дела, в их среде означала ссылку, и он отлично это знал.

– Бруно!

– Это распоряжение Филимонова, – упреждая его жалобы, объявил немец. – Ты еще здесь? В архив, живо!

– Я что, опять отстранен?

– Никто не отстранен. Считай, что это просто передышка.

– Но Стрелок…

– Похоже, его дело у нас заберет Лубянка.

– Похоже? – озадаченно переспросил Назаров.

– Ну, тут на самом деле сложный вопрос. Пока его действия были чистой уголовщиной, но поезд с золотом государства – совсем другой коленкор. Это с одной стороны. С другой – у нас нет прямых доказательств, понимаешь? Только косвенные. Ваня слышал подозрительный разговор, из этого разговора мы сделали свои выводы, проверили – Аничкин и Лыскович действительно устроились работать на железную дорогу. Плохо, что они учуяли, что запахло жареным, и смылись до того, как мы их взяли… Так что, учитывая обстоятельства, на Лубянке могут и сказать: товарищи, не надо нам спихивать банду, с которой вы разобраться не в состоянии, ловите их сами, а мы… Ваня! Ты почему еще не в архиве?

– Почему вы не отправите меня в Виндавку? – проворчал Опалин. – Я могу в засаде посидеть…

– Там и без тебя хватает народу.

– Ну Соньку могу постеречь в больнице.

– Опалин, тебе велено идти в архив. Приказ. Начальства! – с расстановкой проговорил Бруно, выкатив глаза. – Ты можешь понять, черт возьми, что приказы не обсуждают? Шагом марш!

Иван поглядел на него, сердито сопя, подумал, что бы сказать этакое, чтобы поставить немца на место, ничего не придумал и поплелся к выходу. Перспектива работать под руководством Вежиса его не радовала. Он знал Антона Францевича и плохо его понимал, вернее, не понимал вообще. Хотя тот числился сотрудником угрозыска и носил форму, он разительно отличался от большинства агентов. Во-первых, он знал чуть ли не все языки на свете. Во-вторых, он читал все газеты и имел свое мнение по любому затронутому в них поводу – будь то политика, шахматы, стихи или конструкция нового автомобиля. В-третьих, он был то что называется неисправимым оптимистом. Если светило солнце, он радовался солнцу; если шел дождь, он радовался, что после дождя обязательно будет ясно; а если бы на улице разом стряслись мор, потоп, землетрясение и мировая революция, он бы обрадовался, что благодаря им стал лучше ценить прелести мирной жизни. Его невозможно было выбить из колеи. Он был обаятелен, улыбчив и добросовестен в том, что касалось работы – но как-то так сложилось, что, хотя Вежис считался человеком открытым, он никогда никого к себе не приглашал и вообще ни с кем не водился. Все его приятельские отношения были чисто внешние, вполне корректные, но поверхностные. Он был женат, но о супруге почти не упоминал, как и о своих троих детях. Ему исполнилось уже тридцать четыре года, и злые языки поговаривали, что он не прочь перебраться куда-нибудь в другое место, да вот беда: не получается.

– А! Ваня! – обрадовался Вежис, завидев Опалина, который стоял перед его столом с видом приговоренного к бессрочным каторжным работам. – Хорошо, что прислали именно тебя! Ты человек серьезный, а кто-нибудь другой обязательно все перепутает…

И говоря о том, как важно держать документы в порядке, о последних новостях («Ты слышал, что в Ленинграде поставили памятник Рентгену? По-моему, это замечательно») и о каком-то сборнике шахматных этюдов, о котором Опалин слыхом не слыхивал, Вежис отвел своего нового помощника в архивные дебри у дальней стены, где громоздились связки, стопки и залежи каких-то непонятных дел, папок и отдельных бумаг, иные из которых были покрыты густейшей пылью, а иные погрызены мышами.

– Вот, – сказал Вежис, красивым жестом обведя всю эту груду, – и это нам надо разобрать, привести в порядок и внести в картотеку.

Тут Опалин, подобно гоголевскому врачу, издал странный звук – не то «ы», не то «э», не то черт знает что.

– Откуда все это? – спросил он в отчаянии, когда смог выражаться членораздельно.

– Люди работали, – с легким удивлением ответил Вежис, пожав плечами.

Тут Ивану захотелось сбежать, но пришлось пересилить себя и остаться. А что еще он мог сделать?

Отчасти со сложившимся положением его примирило то, что Антон Францевич обеспечил ему прекрасное рабочее место – дивного вида бюро с множеством ящичков и двумя мощными лампами, а также хорошую бумагу и свежие чернила. Стул, который раздобыл работник архива, был с чистой обивкой, необыкновенно удобен и по своим габаритам идеально подходил Опалину.

– Опись пиши на одной стороне листа, – распорядился Вежис, – разборчивым почерком. Номер дела, дата, суть дела, раскрыто или нет, сколько листов, дефекты и замечания. Будут вопросы – спрашивай.

И он умчался в другой конец зала, где его уже ждал кто-то, пришедший за справкой. Опалин вздохнул, подошел к одной из бумажных куч, снял сверху пачку документов, на которой серела спрессованная пыль, и чихнул шестнадцать раз подряд, после чего ладонью стер пыль (она настолько слежалась, что просто так не стряхивалась и не сдувалась) и вернулся за стол.

Сразу же ему попалось дело об убийстве в Московской губернии какой-то местной роковухи, без фотографий, но с планом местности, где был обнаружен труп. Документы были заполнены на дичайшей смеси старой и новой орфографии, да еще с большим количеством ошибок, которые заметил даже Опалин, сам не слишком сильный в грамматике. Забыв, что ему надо было только кратко описать суть, он перелистывал страницы, некоторые места перечитывая по несколько раз, и увлекся настолько, что ему стало казаться, будто всех этих людей он видит воочию. Вот деревенская кумушка, которая клянется, что ничего не знает, а в следующую минуту вываливает ворох сплетен; вот мельник, само собой, кулак, который подмял под себя все мельницы в округе; вот покорный муж, который был под башмаком у убитой жены; вот местный раскольник, и местный юродивый, и местный пьяница, пропивший все, что только можно, и местный священник, давно махнувший на все рукой. Опалину довелось в детстве пожить в деревне, и кое-что он еще помнил – даже так: чувствовал всем своим нутром. Прежде чем дочитать до конца, он решил, что всему виной покорный муж – опыт научил Ивана, что многие, очень многие беды на этом свете происходят именно из-за слабых, малодушных людей. Но посланный в губернию агент открыл, что действовали жены деревенских – сговорились, собрались и забили жертву до смерти. Последняя бумажка в деле была заполнена другим почерком, и в ней сообщалось, что местным жителям рвение агента пришлось не по нутру: они подожгли избу, в которой он поселился, и он получил серьезные ожоги. Из бумаги этой также следовало, что агенту было всего 16 лет, и Опалин ощутил прилив сочувствия, – такой, что ему даже стало жарко. Он еще плохо умел отделять себя от обстоятельств, пусть даже они имели место несколько лет назад и никак его не коснулись, – и со вздохом принялся составлять опись, не переставая ломать голову над тем, что с этим агентом стало потом.

За полтора часа он занес в список всего два дела, после чего Антон Францевич вспомнил, что врачи советуют есть вовремя, и объявил перерыв на завтрак. Затем был еще один перерыв – на полдник, потом перерыв на обед, а потом – то ли на второй обед, то ли на ранний ужин. Отмечу заодно, что, несмотря на эти частые перерывы, Вежис был худощав, подвижен и с энтузиазмом разъяснял Опалину преимущество волейбола перед другими видами спорта. Впрочем, когда речь зашла о футболе, оказалось, что и эту игру он знает очень хорошо. Стоит также сказать, едва Иван заикнулся, что хотел бы сегодня навестить в больнице товарища, Вежис отпустил его к Селиванову, не задавая никаких вопросов.

Вернувшись в архив на следующее утро, Опалин поймал себя на мысли, что ему тут почти нравится и что с Антоном вполне можно иметь дело. Вдобавок Вежис сделал то, до чего Иван не додумался – принес из дома тряпочку, чтобы протирать от пыли бумаги, и хотя это кажется сущим пустяком, Опалину сразу же стало легче. Он снова принялся за просмотр бумаг. Убийство, убийство, убийство целой семьи, налет, кража бочки (потом выяснилось, что в ней был самогон), опять налет, а вот собственноручная записка Дзержинского тогдашнему главе уголовного розыска, которая почему-то завалилась между папками. Иван показал ее Вежису.

– Запиши отдельно, мы в музей ее определим, – сказал Антон Францевич.

Чихая, Опалин потащил из кучи новую пачку дел. Почти сплошь старая орфография: 18-й год, 19-й, когда многие еще не успели приноровиться к новым правилам. Кудрявятся упраздненные ять и фита, упрямо стоят i вместо и перед гласными и твердые знаки – в конце слов, после согласных. Банды, банды, банды. Убийства. Убит коммунист, ограблена почта, убито 7 человек, и дом сожжен дотла. Считают, что это дело рук Стрелка, который появился в округе. Приняты меры…

«Стоп, это какой еще Стрелок? Наш?»

В числе жертв – муж и жена Дементьевы, родители мужа и трое родственников семьи, прибывших из Петрограда. Родственники, вдова купца Благушина и двое ее сыновей, по слухам, привезли с собой какие-то ценности, спасаясь бегством. «Это их и погубило, – мрачно подумал Опалин. – Не то место они выбрали, чтобы пересидеть». Старший Дементьев – учитель в отставке, сын воевал, георгиевский кавалер, сначала находился в пехоте, позже летчик (в эпоху, когда парашютов еще не было, слово летчик звучало примерно так же, как и смертник). Да, мрачно подумал Опалин, на войне уцелел и домой вернулся, а убили бандиты. Почерк у того, кто заполнял бумаги, был ужасный, теперь Иван пролистывал их, почти не вчитываясь, и едва не напоролся на ржавую скрепку. Он сдавленно чертыхнулся и отдернул руку. Под скрепкой оказалась прикрепленная в качестве улики фотография, любительская, но очень четкая: двое сидят на садовой скамейке, у нее миловидное застенчивое личико и коса до пояса, у него – военная форма, георгиевский крестик, лихо заломленная фуражка. Счастливая пара, да и только; возле их ног свернулась большая собака. Но Опалин увидел фото – и остолбенел.

«Нет, этого не может быть…»

– Ваня! – весело крикнул с другого конца зала Антон Францевич – Я предлагаю прерваться и подумать о деле, то есть об обеде. Я разузнал, сегодня в столовой обещали сырники…

– Сейчас! – крикнул в ответ Опалин. – Я уже заканчиваю…

Он еще раз поглядел на фотографию, вернулся в начало дела и стал снова читать его, теперь уже внимательно. Дементьев Николай. Награжден за штыковую атаку, потом попросился в летчики, потом, после Февральской революции, – неизвестность. Ни слова о том, чтобы он служил в Красной армии. Вернулся домой за два дня до нападения бандитов. Убит ими, как и его жена. Агент, который вел дознание, брал показания у священника Авилова, который хорошо знал Дементьевых. Авилов… И зовут его, конечно, Игнатий.

«Летчик, – думал Опалин, насупившись, – ах, летчик… Не было его в доме. Наверное, когда он вернулся, то увидел уже пепелище… А священник солгал, что Николай погиб вместе со всеми, чтобы… ну, в общем, были причины, так сказать. И дал ему документы, наверное, своего сына, раз по ним он Авилов Андрей Игнатьевич… И всегда он был щеголем – вон как на скамейке сидит… Но не это самое скверное. Скверно, что жена его, Ольга Алексеевна, тоже не умерла. И мало того что не умерла, но несколько дней назад бросалась на меня с топором».

Глава 29

Бегство

Он пообедал в компании Вежиса в тесной столовой, где всегда было темновато и столы почти касались друг друга, и хотя любил простую пищу – те же сырники, – даже не заметил их вкуса. Опалин был недоволен собой. На память ему приходили разные мелочи из последнего разговора с Авиловым, и он даже вспомнил, как тот переменился в лице, едва Иван упомянул, что Сонька рыжая, как стал забрасывать его вопросами о ней, перемежая их другими, не относящимися к делу, чтобы собеседник не догадался об истинной причине его интереса. «И я ничего не заметил! – думал Опалин сердито. – Хвастался, как дурак… и каково ему было слушать, как я с ней дрался… Наверное, он убить меня желал за мою болтовню. Совершенно я не разбираюсь в людях… и что я вообще делаю в угрозыске? Валя прав: гнать меня в шею надо…»

Антон Францевич старался оживить беседу, но быстро заметил, что Иван думает о чем-то своем и отвечает невпопад.

– Ваня, что-то не так? – спросил Вежис напрямик.

Опалин покосился на собеседника. Он колебался между желанием выложить все как на духу – и в то же время воспоминание о слове, которое он дал Авилову, удерживало его. Поэтому он повел плечами и пробурчал что-то о том, что здоровье Селиванова ухудшилось, и вчера врач сказал, что если его в ближайшее время не переведут в санаторий – где-нибудь, где сейчас тепло…

– Ну ты же понимаешь, что от этой болезни не выздоравливают, – сказал Антон Францевич со своим обычным благодушным видом. Опалину вдруг неудержимо захотелось ему врезать, и он даже спрятал руки под стол, чтобы Вежис не заметил, как они сжимаются в кулаки. – Если хочешь, можешь сегодня уйти пораньше, я не возражаю.

«Может быть, поговорить с Петровичем? – думал Опалин. – Или с Бруно… – Но ему не хотелось открываться немцу. Он никак не мог простить Келлеру, что тот его ударил, когда он уже не мог ответить. – Сказал ли я Авилову, в какой больнице его жена? Нет, не сказал… Но он и без меня может все узнать, конечно. А когда узнает, то обязательно придет за ней. Двух бандитов он убил и не поморщился… и чего я жду? Чтобы из-за меня убили товарищей, на этот раз на самом деле?»

Наскоро допив теплый чай, он вскочил из-за стола.

– Извини, я… В общем, пока! – крикнул он, удаляясь. Вежис поглядел ему вслед и пожал плечами.

В кабинете Петровича не было, Опалин бросился искать его – и наконец нашел на другом этаже, где Логинов обсуждал с коллегами какой-то заковыристый случай.

– Весь архив уже разобрал? – спросил агент, скользнув взглядом по взволнованному лицу юноши.

– Да, – не подумав, ляпнул Иван, и тотчас исправился: – То есть нет! Слушай, я подумал, что надо увеличить Сонькину охрану. Два человека – слишком мало.

– Это Опалин, что ли? – спросил один из присутствующих агентов, которого Иван не знал, и все засмеялись. Но смех этот, хоть и добродушный, Ивану не понравился.

– Я серьезно, – настаивал он, обращаясь исключительно к Логинову. – У Стрелка двое людей осталось, но мало ли кого он позовет на помощь… Двое наших против них…

– Ваня, забудь о Соньке, – сказал Петрович, перестав улыбаться. – Вот забудь, и все.

– Почему? Она умерла?

– Нет. Ее забрали в ГПУ.

– Как – забрали?

– Обыкновенно. Пришли и забрали. Все.

– Что значит пришли, – забормотал Опалин, не понимая, – у нее же позвоночник… мы же дрались… Куда ее забрали из больницы? Зачем?

– На Лубянке свои больницы, – усмехнулся кто-то из агентов. – Да ты не переживай, парень.

– Я не переживаю, я просто не понимаю, – признался Иван после паузы. – А это точно были люди из ГПУ?

– Что ты имеешь в виду? – удивился Логинов.

– Дело у тебя?

– Какое дело?

– Дело Стрелка. Материалы, документы – все! ГПУ их забрало?

– Нет, – признался Петрович.

– Почему они пришли за Сонькой? Почему дело не забрали?

– Ты что, хочешь сказать, что за ней приехал Стрелок в форме ГПУ? – уже сердито спросил Логинов. – И Валя Назаров его не признал? И Бруно не признал? Они фото Стрелка и его корешей наизусть знают…

– Позвони на Лубянку, – внезапно сказал Опалин. – И спроси, забирали ли они ее.

– Я не буду этого делать.

– Тогда я позвоню.

– Стой! Ваня, ты чего? Ты тут не главный. И вообще…

– Почему они забрали ее, а дело оставили? Позвони им и спроси, когда они пришлют за документами.

Логинов беспомощно оглянулся на товарищей – и по лицам их, неожиданно ставшим серьезными, понял, что они поддерживают скорее Опалина, чем его. В сложившейся ситуации и впрямь просматривалось нечто загадочное – если ГПУ что-то забирало себе, то полностью, и уж точно не оставляло другим ведомствам ни клочка бумаги.

– Я сейчас позвоню и договорюсь, – решился Петрович, – а тебе, Ваня, я однажды намылю шею. Паникер!

Он поднялся в свой кабинет – и буквально через несколько минут вернулся. Но лицо у него было такое, что Опалин почувствовал себя неуютно.

– Так, – сказал Логинов, остановившись напротив него. – Выкладывай.

– Что выкладывай?

– Как ты догадался, что это было не ГПУ! – заорал Петрович, который обычно вообще не повышал голоса. – Ну?

– Так это… – забормотал Опалин, – золотой поезд же идет сегодня, верно?

– Да, в восемь вечера с Октябрьского вокзала, и что?

– Как что? Ведь все же очевидно! Я решил, что они не оставят Соньку… понимаешь? Как они выглядели? Ну, те, которые ее увезли? Зови Валю, Бруно зови… Если за ней пришли не Стрелок и не Аничкин с Лысковичем, значит, Ларион нашел новых людей… Кто они? Надо их вычислить…

Петрович поглядел на него, хотел сказать что-то резкое, но сдержался.

– Пошли, – скомандовал Логинов, цепко ухватив его за локоть, и потащил за собой. – Ты, Ваня, чего-то темнишь, – добавил он, когда они уже были в коридоре и посторонние не могли их слышать. – Думаешь, я не вижу?

– Я темню? – вполне натурально изумился Опалин.

– Чего-то ты недоговариваешь, – проницательно добавил Петрович, остановившись и впившись взглядом в его лицо. – Мы с ног сбились, когда их хазу пытались найти, а ты ее в два счета вычислил. Осведомитель у тебя? А? – Опалин смутился, и его смущение собеседник истолковал по-своему. – Баба, конечно. Ладно. Ты не хочешь ее впутывать, я понимаю. Это она тебе сказала, что Соньку украдут?

– Да не говорили мне ничего, – завелся Опалин, – я сегодня целый день в архиве пыль глотал! Не веришь – у Антона спроси… Замучился! Читал… про парня читал, 16 лет ему было, убийство в деревне местной красотки раскрыл… бабы ее убили, в общем. Так в отместку избу подожгли, где он остановился, он обгорел… И мне так тошно стало! Читаешь… такое скотство, что диву даешься… А гражданская война? Такое творилось, что волосы дыбом встают…

– Ты, Ваня, врать не умеешь, – бесстрастно уронил Логинов, – это плохо. Но ты учись, учись. В жизни все пригодится… Ладно, идем. Уж я скажу Бруно пару ласковых… и Назарову тоже.

Пара ласковых, которым Логинов угостил подчиненных, в итоге растянулась на несколько тирад, по преимуществу непечатного характера, после чего выяснились некоторые подробности о тех людях, которые забрали Соньку. Одному было лет 30, и он почти все время молчал; другой оказался брюнетом с седыми висками, военной выправкой и хорошо поставленной речью. У того, кто помладше, сбоку недоставало одного зуба, и мундир на нем сидел хуже, чем на его сообщнике.

– Бывший военный и молчун, – подытожил Логинов, хмурясь. – Ваня, как по-твоему, почему он молчал?

– Может, уголовник? – предположил Опалин. – То есть, если откроет рот, всем сразу ясно, что он не из ГПУ. Вот ему и велели молчать.

– И форма у них, и документы, – сказал Петрович сквозь зубы. – О-хо-хо… чисто сработано. Явились, забрали свидетельницу и смылись. И ты! – напустился он на Бруно. – Ты дал им уйти!

Немец краснел, бледнел, бормотал, что до сих пор не может поверить, что его обвели вокруг пальца. Он выглядел жалко, и Опалину было неприятно наблюдать, как Петрович его распекает.

– Зато теперь ГПУ не отвертится, – сказал практичный Назаров, который, несмотря на головомойку, устроенную Логиновым, не утратил присутствия духа. – Самозванцев в их форме они обязаны искать…

– Нас всех еще могут погнать до того, как они окончательно заберут дело Стрелка, – буркнул Логинов. И велев проштрафившимся агентам писать объяснительные, он отправился к Терентию Ивановичу, чтобы поставить его в известность о новых обстоятельствах.

Воспользовавшись паузой, Опалин сбежал. Теперь, когда он знал, что игрок не участвовал в похищении Соньки, ему стало легче – и все же сложившееся положение тревожило его. «У Стрелка опять как минимум пять человек в банде. Если он нападет на поезд… Конечно, охрану там должны были усилить, но все же… А если я ошибаюсь и Авилов с ними заодно? Он ведь до сих пор не забыл ее… Да, но Стрелок убил его родителей. Можно ли простить такое? До чего же все запутано…»

Он бегом поднялся по лестнице в бельэтаж, где жил игрок, – и внезапно понял, что, даже если тот дома, дверь он не откроет. Сдавленно чертыхнувшись, Опалин осмотрел замок и стал шарить по карманам. В одном из них обнаружилась толстая скрепка. Он разогнул ее и приступил к манипуляциям с замком, которые относятся к категории не одобренных уголовным кодексом. Наконец язычок замка поддался, и затаив дыхание Опалин прокрался внутрь. Он сразу отметил, что шуба игрока висит на вешалке и, переведя дух, двинулся в столовую, где увидел раскрытый чемодан и на краю стола – браунинг, почти такой же, как у него самого. В это мгновение Андрей Авилов вошел в столовую из другой комнаты и, заметив Опалина, кинулся к браунингу, однако ему не повезло: Иван схватил оружие первым и наставил его на хозяина дома.

Глава 30

Черный снег

– Отойди назад, – велел Опалин, – и подними руки.

Глядя на него с ненавистью, игрок повиновался.

– Куда это ты намылился? – спросил Иван, кивая на чемодан.

– Не твое дело.

– Мое, товарищ летчик. Уж не в больничку ли ты собрался? Навестить кое-кого?

При слове «летчик» глаза у Авилова так нехорошо блеснули, что Иван решил сбавить тон.

– Ты опоздал, – сказал он. – Ее там уже нет. Ее Стрелок увез.

– Врешь, – сдавленно проговорил игрок.

– Я думал, ты ему помог, – буркнул Опалин, не отрывая взгляд от его лица.

– Я? Но я хотел…

Он не стал договаривать, но Опалин и так все понял: он хотел спасти ее в одиночку, для себя.

– Садись, – решился Иван. – Только руки на виду держи.

– Ты мне разрешаешь сесть в моем собственном доме? Как мило, – иронически проговорил Авилов, но все же сел и положил руки на колени. Опалин разрядил браунинг хозяина, проверил, что в нем не осталось ни одного патрона, и положил оружие на край стола.

– Что ты собираешься делать? – спросил он.

– Я? Не знаю. Я вообще уже ничего не знаю, – присмотревшись, Опалин отметил, что его знакомый был причесан менее тщательно, чем обычно, и одна запонка у него была вдета криво.


– Ты мне правду сказал? – неожиданно спросил Авилов требовательным тоном. – Она у него?

– Да, он ее выкрал. Причем так чисто сработал – расскажешь кому, не поверят. – Опалин усмехнулся. – Даже не убил никого. Но ты не ответил на мой вопрос.

– Какой? И как ты вообще узнал…

Он умолк, тяжело дыша.

– Знаешь, она ведь сильно переменилась, – сказал Опалин. – И это уже не та Оля, которую ты знал.

– Не называй ее имя, – тихо попросил игрок. – Иначе я за себя не отвечаю.

– Я просто хочу, чтобы ты знал.

– Зачем? Я столько лет был уверен, что она… – Авилов запнулся. – Не было дня в моей жизни, когда бы я не вспоминал о ней. Вот ты – ты сейчас смотришь на меня и думаешь: э, да он все врет, и бабы у него не переводились, то перчатки в передней, то еще что-то… – Опалин смутился: он и в самом деле подумал нечто подобное. – Ну вот просто: есть пустота, и пытаешься ее чем-то заполнить. И чем больше пытаешься, тем больше она становится, – добавил игрок, нервно растирая лоб. – А женщины думают, что заполняют эту пустоту и что все хорошо. И это – самое невыносимое. Ни одна не может ее заменить, никто. Никогда.

– Ты хотел забрать ее из больницы и уехать вместе с ней? – прищурился Опалин.

– А ты как думаешь? Конечно, хотел. Я бы не оставил ее в беде. Я… ладно, скажу: мне надо было убедиться, что это она и что я не ошибся. С трудом я выяснил, куда ее поместили, потом подкупил одного… ну, неважно… И все только ради того, чтобы посмотреть на нее издали. Знаешь, тебе повезло, что ты в этот момент был далеко – не знаю, что бы я с тобой сделал. Видишь, я тоже умею быть откровенным, – добавил он со смешком.

Часы мягко пробили семь вечера.

– У меня мало времени, – сказал Опалин. – Короче, нам надо пересмотреть наш договор.

«Он собирается меня арестовать, – мрачно подумал игрок. – Конечно! Все шло именно к этому. Глупо было даже думать, что…»

– Я обещал, что ты получишь Стрелка, – продолжал Иван, дернув ртом, – но тут такое дело: он мой. Он убил моих товарищей и должен ответить за это. А ты хочешь получить свою жену. Поможешь мне, она твоя. Само собой, я не собираюсь никому говорить ни о тебе, ни о ней, ни… в общем, о том, что вас касается. Только ты должен найти способ ее образумить. Если она опять ввяжется в какую-нибудь уголовщину, извини – я не стану вас покрывать.

– А ты уже все решил, да? – усмехнулся Авилов. – Ну допустим… хотя я все же не понимаю. Какой именно помощи ты ждешь от меня?

– Ты говорил, что у тебя есть машина. Не соврал?

– Нет.

– Тогда поехали.

– Куда?

– За поездом, который он будет грабить. Там мы его и найдем.

– Ты что, не знаешь? Охрану состава усилили, золото теперь находится в бронированных вагонах – я узнавал. У Стрелка нет ни единого шанса…

– После того как он выкрал ее сегодня из-под носа у моих товарищей, которые знают все его повадки, я уже ничему не верю. Одевайся, и едем. И смотри, чтобы горючего хватило, – Опалин спрятал патроны в карман, кивнул на разряженный пистолет хозяина и добавил: – Извини, но оружия я тебе не дам. Ты человек военный, должен понимать.

– Я-то военный, – буркнул Авилов, насупившись, – да ты сумасшедший. Опять на всех с одной гранатой, да? – Он немного подумал. – Ладно, черт с тобой. А если он не станет грабить поезд?

– Тем лучше для советской республики, – пожал плечами Опалин. – Вернемся обратно и разойдемся по домам. Если потом я что-то о ней узнаю, скажу тебе.

По глазам Авилова он понял, что его собеседник колеблется. «Долго соображаешь, – со злостью подумал Иван, – уж не потому ли она тебя променяла на Лариона?» Неожиданно игрок поднялся с места.

– Пошли, – коротко сказал он.

Когда они сели в машину, Опалин, помня предыдущие признания игрока, проверил, что в ней нет оружия. Он скорее доверял Авилову, чем не доверял, но предпочитал не испытывать судьбу.

– Куда едем? – спросил игрок, заводя мотор.

– На Октябрьский вокзал. Поезд отправляется в восемь часов.

– И как мы его узнаем?

– Ты же сам сказал: там два бронированных вагона, – усмехнулся Опалин.

– Я сказал «вагоны». Я не сказал, что их два.

– Ну я и так знал, что их два. Слушай, что ты споришь все время? – неожиданно рассердился Иван.

Игрок не стал отвечать. У него вдруг возникло чувство, что сама судьба схватила его на аркан и тащит за собой. «Большевистский подход… Все или ничего. Ладно, посмотрим, что из этого выйдет…»

Они доехали до вокзала и встали в стороне от путей, ожидая, когда покажется поезд, который был им нужен. Сначала проехали, сверкая окнами, три или четыре пассажирских, и уже после них откуда-то сбоку выполз обледенелый состав из пяти разномастных вагонов, которые тащил черный паровоз. На площадках виднелись фигуры часовых с примкнутыми штыками; форму с такого расстояния разглядеть было нельзя.

– Вот он, золотой поезд, – прошептал Авилов. – Опаздывает…

– Следуй за ним, – шепнул в ответ Опалин, – только осторожно. Они не должны нас заметить.

Игрок подавил сильнейшее искушение ответить «Слушаю, товарищ командир» и молча завел мотор. Паровоз сипло засвистел и ушел в ночь, рассекая ее прожектором, как светящимся мечом. С ним по гудящим рельсам уполз мягкий международный вагон для сопровождающих, вагон-ресторан для них же, два бронированных вагона с золотом и один вагон для охраны. Машина Авилова тронулась с места. Они ехали то параллельно путям, то в некотором отдалении, стараясь ни на минуту не терять поезд из виду. Опалин молчал, молчал и шофер. Некоторое время падал мелкий снег, но затем перестал. Москва кончилась: потянулись деревни на окраинах, потом сгинули и они. Вдоль дороги тянулись горбы сугробов, черные ели, редкие фонари. Иногда свет фар выхватывал какой-нибудь указатель, порою написанный по старой орфографии; иногда мимо проносилась деревенька, занесенная снегом. Авилов поймал себя на мысли, что дорога кажется ему бесконечной. Он покосился на профиль Опалина, но не смог определить, о чем думает его спутник. «Россия, – мелькнуло в голове игрока, – темная, как ночь… и такая же бескрайняя… Холод и зима, зима и холод. Куда я еду? Зачем?» Вдруг все отодвинулось – теплые залы, где играли в бильярд, нэпманы и бывшие нэпманы, которых он презирал, но с которыми волей-неволей общался, старый маркёр[13] в гостинице «Метрополь», который первый сказал ему: «А знаете, молодой человек, из вас что-то получится». Он остался наедине с самим собой – на бесконечной дороге, пересекающей Россию-ночь. Опалина он не считал – Авилов уже понял, что тот был частью этой ночи.

– Интересно, как грабят поезд? – неожиданно спросил человек, о котором он думал.

– Ты меня спрашиваешь? – усмехнулся игрок. – Никогда этим не занимался.

– Ну, а все-таки? Как думаешь? Допустим, надо его остановить. И как?..

– Проще всего, наверное, свалить на рельсы дерево – тогда паровозу придется тормозить, – сказал Авилов, подумав.

Они видели заветный поезд слева, где-то в сотне метров от них; он казался совсем маленьким и то нырял за деревья, то выныривал оттуда. И внезапно что-то произошло. Вспышка – грохот – еще одна вспышка – снова грохот…

– Тормози, тормози! – закричал Опалин, хватая игрока за руку. Ругнувшись от неожиданности, Авилов увел автомобиль на обочину.

– Они взорвали пути! – вырвалось у него.

– Сам вижу, – сквозь зубы ответил Опалин. – Идем!

И они двинулись через подлесок, проваливаясь в сугробы. Нетерпение подгоняло Ивана, но бежать он не мог: в таком лесу впотьмах вполне реально было сломать себе ногу или даже шею. К тому же, едва они сделали несколько шагов, до них донесся сухой треск выстрелов, а потом стало слышно, как застрекотал пулемет.

– Стреляют по вагонам, – заметил Авилов. – И кто-то отстреливается.

Опалин злобно покрутил головой.

– Ну, Ларион!..

Больше он ничего не сказал, пока они не добрались до последних деревьев подлеска, за которыми можно было спрятаться. Взрывы разнесли международный вагон и вагон охраны; остальные сошли с рельсов и скатились под откос. Стрельба почти прекратилась, бандиты добивали раненых и застрелили машиниста, который сумел выбраться из покореженного локомотива.

– Их не меньше двух десятков, – шепнул игрок, пересчитав бандитов. – И у них пулемет. Что думаешь делать?

– Ждать.

– Чего ждать?

– Не чего, а кого. Лариона.

– А потом что?

Опалин не успел ответить, потому что к одному из бронированных вагонов подошел высокий малый и ухарским жестом разбил о него бутылку шампанского. Бандиты загоготали, некоторые стали аплодировать, как в театре. Авилов видел, что лицо Опалина, когда он услышал эти аплодисменты, сделалось белым.

– Ваня, брось… Ты один, а их вон сколько!

– Я считать умею, – злобно ответил Иван, дернув щекой.


Ларион отошел от вагона, и его подручные ломами стали раскурочивать двери. Каждый удачный удар сопровождался одобрительным уханьем остальных. Притаившись за деревьями, Опалин с игроком наблюдали эту картину.

– Интересно, на чем они повезут золото, – вырвалось у Авилова. Глаза Опалина странно блеснули.

– Тоже об этом думаешь? Слышишь, как мотор тарахтит?

– Грузовик, – пробормотал игрок, завидев свет фар, приближающийся к железной дороге. – А за ним фургон. Ей-богу, фургон!

Пах! Пах! Из взломанного бронированного вагона открыли огонь. Несколько бандитов повалились, но оставшиеся, в том числе Ларион, стали отстреливаться. Ночь наполнилась матом и криками, а с небес на творящееся внизу безобразие равнодушно взирала луна.

«Это гражданская война, – подумал Авилов обреченно, закрывая глаза, – и она никогда не кончится». Все, что он видел, возвращало его к тем временам, которые он больше всего на свете хотел забыть – и не мог. Он почувствовал, что кто-то осторожно тронул его за рукав, мотнул головой и открыл глаза.

– Я придумал, – сказал Опалин. – Ты водишь, так что поезжай на ближайшую станцию и расскажи, что тут творится.

– А ты?

– Я остаюсь.

– Я уеду, ты полезешь на них с голыми руками, и тебя убьют? Нет уж.

– Ты же не из-за меня беспокоишься, – сказал Опалин после паузы.

– Какая разница? – игрок дернул щекой. – Тебе не приходило в голову, что Олю украли не для того, чтобы спасти, а чтобы заткнуть ей рот? Может, они уже убили ее. Они не очень-то похожи на людей, которые станут возиться с раненой…

– Ладно, тогда возвращаемся в машину, – распорядился Иван.

– А потом?

– Поедем за ними по следу. Найдем, где они прячутся, и… Там видно будет.

Разделавшись с охраной бронированного вагона, бандиты с веселыми прибаутками стали перетаскивать в грузовик и в фургон опломбированные ящики с золотом. Когда Опалин и его спутник вернулись в машину, мотор долго не заводился, и игрок стал нервничать, но наконец все наладилось.

– Пропусти их вперед, – сказал Опалин. – Нам нельзя рисковать.

– Кого ты учишь, – буркнул Авилов.

Они подождали, когда бандиты уедут, и медленно тронулись следом. Под откосом догорали взорванные вагоны, и кровь убитых на снегу в лунном свете казалась почти черной.

Глава 31

Игра на жизнь

Через несколько верст Опалину и его спутнику пришлось выбирать, потому что грузовик свернул в одну сторону, а фургон – в другую. Иван вспомнил, что грузовик был более вместителен, и решил ехать по следам грузовика, рассудив, что Ларион предпочтет остаться при главной части добычи. Но когда они завидели в конце дороги совсем небольшой домик, в котором слабо светилось окно, Опалин с досадой решил, что ошибся. Авилов остановил машину за деревьями и погасил фары.

– Видел телеграфные столбы? – спросил он шепотом. – Мы опять возле железной дороги. Это домик стрелочника или что-то вроде того, – он присмотрелся и добавил: – И во дворе сарай. Смотри! Они загнали грузовик внутрь! Теперь, если пойдет снег и засыплет следы, их нипочем не найдут…

– Интересно, кто живет в домике, – пробурчал Опалин, косясь на слоняющуюся под окнами темную фигуру, которую выдавал только огонек папиросы. – Один курит, а еще один подошел и стал в дверях, – он почесал щеку. – Что делать-то будем?

– Да ничего. Разберемся.

И с этими словами бывший летчик, бывший военный, игрок и щеголь вытащил из-за голенища нож – не то чтобы совсем уж бандитского вида, но такой, зарезать которым можно за милую душу.

– Откуда у тебя нож? – спросил пораженный Опалин.

– Обыскивать лучше надо, – хмыкнул Авилов, блеснув глазами. – Я пошел.

– Стой…

Но игрок уже выбрался наружу, и тьма поглотила его. «Она его погубит, – мелькнуло в голове у Опалина, – погубит как пить дать», – и она, о которой он думал, была вовсе не тьма, царившая вокруг. Он завозился и, сердясь на свою неповоротливость, выбрался из машины. Авилова уже и след простыл. Вертя головой и напряженно вглядываясь в ночные тени, Опалин осторожно двинулся к сараю. Завизжали петли открываемой двери, и он едва успел спрятаться за угол.

– Ну Ларион, – проныл гнусавый тенорок, – я тебе точно говорю… Если б рука или нога, тогда ладно. Но так! Что ее с собой таскать-то? Одна обуза. Нас же сейчас искать будут. Увидят ее, сразу поймут…

– Язык придержи, – сказал Ларион скучающим тоном. – Я тут решаю, кто обуза, а кто нет, ясно?

Услышав этот властный голос, таящий угрозу, Опалин весь закоченел – при том, что никого вообще-то не боялся и знал, что в его власти пристрелить Стрелка в любой момент. Но голос главаря словно парализовал его волю. Пока он раздумывал, что ему делать, Ларион уже удалился в сопровождении своего спутника.

Тем временем Авилов, вспомнив навыки тех времен, когда на войне ему приходилось ходить в разведку, прирезал двух бандитов, которые шатались возле домика, и оттащил их трупы в укромное место, после чего осторожно заглянул в окно. Он увидел чистую, бедную светелку почти без мебели, с довольно широкой кроватью, на которой лежала рыжая молодая женщина и, казалось, спала. Кроме нее, в комнате никого не было.

Решившись, он потянул на себя дверь и вошел в дом. Под его ногами заскрипели половицы. Пламя свечи, горевшей возле изголовья больной, затрепетало. Лежащая открыла глаза.

– Оля, – сказал он с мольбой, сам не зная, на что надеется, но чувствуя, что душа его разрывается на части – от счастья и в то же время от горечи. Она смотрела ему в лицо, словно не узнавая.

– А я-то думала, мне показалось, когда я видела тебя в больнице… в коридоре, – проговорила она усталым голосом.

– Оля, боже мой, Оля…

С того самого мгновения, когда он понял, что она жива, в голове его теснились заготовки самых пылких, самых фантастических речей, которые он произнесет, когда они встретятся; но в действительности он смог лишь, повторяя ее имя, повалиться на колени и прижаться лицом к ее рукам.

– Ты как меня нашел? – спросила она и тотчас добавила: – Впрочем, неважно, – высвободив одну руку, она быстро поправила волосы и улыбнулась. – Плохо я выгляжу, да?

– Оля, давай уйдем отсюда, – попросил он, но тут же вспомнил, что она ранена. – Ты не можешь идти, я тебя понесу, – он поднялся. – Я…

– Не надо, – сказала она, как-то болезненно усмехнувшись, отчего под глазами у нее дрогнули незнакомые ему морщинки. – Уходи.

– Оля, я никуда не уйду без тебя, – пробормотал он, теряясь. Она вела себя странно, но он готов был приписать это тому, что ей давали сильные лекарства.

– Да не Оля я, а Сонька, – выпалила она с неожиданной злобой, от которой ему захотелось отшатнуться, – и давно уже, давно, понимаешь? Со мной все хорошо, и… не надо меня спасать! – резко закончила она.

– Но я же люблю тебя, – вырвалось у него. – И всегда любил.

– Да, так любил, что сбежал на войну, – ответила она таким тоном, словно война была женщиной, с которой он ей изменил. И от этого тона, от ее сухих, блестящих глаз, которые явно были ему не рады, он окончательно потерял голову.

– Я не сбежал. Ты же знаешь, что меня призвали…

– Ну да, а я осталась с твоими родителями, которые терпеть меня не могли. А потом приехала эта купчиха, и стало еще хуже. Ах, Керенский, ах, большевики, ах, когда все это кончится, – злобно гримасничая, передразнила она. – Жрать нечего, деньги ничего не стоят, и деться некуда. Я думала, что уже все это забыла, нет – не забыла. Как тебя увидела, так все сразу вспомнила. Уйди, Коля, пожалуйста, прошу тебя: уйди. Мне ничего от тебя не нужно, ты ничего мне не можешь дать.

– Оля…

– Нет, нет, нет! – вне себя выкрикнула она. – Не нужно мне твоей любви, и жалости тоже не нужно. Исчезни и… забудь обо мне, в конце концов! У меня все хорошо. Все было хорошо, – поправилась она, – пока ты не появился.

– Оля, – не выдержал он, – что он с тобой сделал?

– Ничего, – отрезала она. – Если ты думаешь, что я здесь из-за него лежу, то ошибаешься. Он ни при чем, это все один… один…

– Опа, – прозвенел голос позади Авилова. – У нас гости! И кто же заглянул к нам на огонек?

Стрелок говорил с издевкой, театрально подчеркивая некоторые слова – он вообще любил порисоваться, как давеча, когда «на счастье» разбил бутылку шампанского о вагон с золотом. Несколько пар рук вцепились в Авилова и оттащили его. Он слишком увлекся разговором и не заметил, как члены шайки вошли в дом.

– Э, да я его знаю, это катала! – объявил гнусавый.

– Он в бильярд играет, – поддержал его товарищ с седыми висками и военной выправкой.

– И что он тут делает? – спросил Ларион у Соньки.

– Это мой бывший муж, – мрачно ответила она. Стрелок заметил, как дернулся рот Авилова при слове «бывший», и усмехнулся.

– Ты же вроде сдох на войне, – бросил он Авилову. – То ли тебя красные расстреляли, то ли в самолете своем навернулся… Нет? Не сдох? И что мне теперь с тобой делать? – он обернулся к бандиту с седыми висками. – Он что, и правда в бильярд играет? Плохо, небось, играет-то.

– Да не, он мировой игрок, – сказал гнусавый. – Знатный шарогон! Ну что ты! Любо-дорого посмотреть, как шары в лузы укладывает…

– Любо-дорого, говоришь? – Стрелок вздохнул и повернулся к незваному гостю. – В американку играешь?

– Во что хочешь, – ответил Авилов, глядя ему в лицо.

– Ну посмотрим, какой ты игрок, – хмыкнул Ларион. – Дорогие товарищи бандиты! Тащите-ка сюда стол. Посмотрим, чего эта залетная птица стоит. Я тоже, знаешь, от скуки бильярдом балуюсь, когда заняться нечем… У тебя деньги при себе есть?

– Есть, – игрок сделал движение, чтобы достать кошелек, но один из державших его бандитов отвел его руку, а второй вытащил портмоне из кармана.

– 840 рублей, – объявил он, бросив кошелек главарю. – Неплохо.

– Сколько ставишь? – спросил Стрелок.

– Можно все.

– Можно? – Ларион прищурился, и мысленно игрок приготовился к худшему. – А что ж ты не спросил, сколько ставлю я?

– Хорошо. Спрашиваю. Сколько?

Бандиты захохотали. «Пять человек, да он шестой, – соображал Авилов. – Двух я убил. Ваня где-то рядом… Успеет? Или нет? С него вполне станется угнать грузовик с золотом, а меня тут бросить… Или не станется?»

– Ларион, не играй с ним, – неожиданно попросила Сонька. Она попыталась приподняться – и упала обратно на подушки. – Не надо с ним играть… Пожалуйста!

– Женщины такие чувствительные, – доверительно сообщил Ларион Авилову. – Недавно я при ней пришил несколько агентов угрозыска, так она все морщилась и патефон громче включила. Вот и в газетах пишут: наше время, товарищи, очень нервное. Жуть просто! Ты газеты читаешь? Не читаешь? Не нравится? А мне наоборот, очень нравится. Ты ее любишь?

– Кого? – растерялся Авилов.

– Раз пришел, значит, любишь, – пояснил главарь, кивая на лежащую в постели рыжую женщину. – Так я мыслю. Ну что? Сыграем на Соньку? Выиграешь – забирай ее. Проиграешь – извини, деньги мои. Я человек бедный, – добавил он с адской ухмылкой. – У меня деньги не водятся.

Он скользил по тонкой грани между авторитарностью и шутовством – и, как видел Авилов, наслаждался своей ролью. Двое бандитов угодливо захихикали. Еще двое отправились за бильярдным столом, пятый маячил за спиной игрока. Нож был у Авилова за голенищем и, если бы речь шла только о нем, он зарезал бы Лариона и попробовал сбежать; но он не мог оставить свою Олю с этими людьми, сколько бы она ни твердила ему, что той Оли больше нет. Боком в узкий проем внесли стол и поставили его, потом кто-то отправился за керосиновыми лампами, а кто-то принес шары и прочие бильярдные принадлежности, включая мел. По его виду Авилов сразу понял, что Стрелок не соврал, когда сказал, что любит баловаться игрой.

– Ты так и будешь играть в шубе? – поинтересовался Ларион.

Признав его правоту, Авилов разоблачился и одернул манжеты.

– Тут на столе крошки, – сказал он, внимательно осмотрев зеленое сукно, – их надо убрать.

– Серьезный человек, – пробормотал Стрелок, натирая мелом кий, и повернулся к лежащей женщине. – Не пойму, как ты его на меня променяла.

– Ты же знаешь, что ты настоящий мужик, а он так, – ответила она, вспыхнув. Ларион вскинул брови, как будто услышал нечто, заставшее его врасплох, и отвернулся. Лицо у него было подвижное, как у актера, и в точности как у актера выражало вовсе не то, что он действительно думал или чувствовал. Шрам сбоку на шее шевелился всякий раз, когда он поворачивал голову; говорили, что кто-то когда-то пытался перерезать ему горло, но не успел завершить свое дело. Этот высокий брюнет, чисто выбритый, с тонкой талией и косой саженью в плечах, мог показаться медлительным, когда хотел, и мог даже изобразить тугодума – но крайне опасно было бы доверять подобному впечатлению. На нем был черный свитер (Авилов впоследствии задавался вопросом, не связала ли его Оля), а штаны галифе и высокие сапоги придавали ему молодцеватый, полувоенный вид. Красавцем его, пожалуй, нельзя было назвать, но женщинам он нравился. Когда он ходил вокруг стола, Оля (даже в мыслях Авилов не мог называть ее Сонькой) жадно следила за каждым его движением. Но вот партия кончилась: игрок завершил ее чрезвычайно эффектным ударом и, само собой, выиграл. Ошеломленные бандиты молчали. Они достаточно разбирались в бильярде, чтобы понимать, что Авилов показал класс, и в то же время явно опасались гнева своего главаря. Но по лицу Стрелка даже не было заметно, что он как-то задет.

– Что ж, молодец, – уронил он раздумчиво. – Без дураков… Слон! Отдай ему лопатник.

Авилову вернули бумажник; он машинально развернул его – все деньги были на месте. Сонька с мольбой посмотрела на своего любовника.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала она.

– Ну, нет, слово надо держать, – засмеялся Стрелок. И, все еще смеясь, неожиданно вытащил из-под свитера револьвер и приставил дуло к ее лбу. Грянул выстрел. Авилов даже не успел понять, что произошло, но увидел, как застыл взгляд женщины, которую он любил больше всего на свете, как по ее лицу от дырочки на лбу побежала тонкая красная струйка – и закоченел.

– Можешь ее забирать, – глумливо добавил Ларион, поворачиваясь к игроку. – Что? Ты, кажется, недоволен? Слушай, ну я же обещал, что отдам ее, но не обещал, что отдам живой. Вот и…

Авилову хотелось разорвать его на части, он уже сделал движение к главарю – но тут откуда-то вывалился Опалин (на самом деле он просто вошел в дверь) и открыл огонь с двух рук, без предупреждения и вообще без каких-то формальностей. В комнате стало дымно и шумно, и навязчиво пахло порохом, и щелкали падающие на пол гильзы, но все это доносилось до Авилова словно издалека, как сон, в котором он играл лишь роль наблюдателя. Потом стрельба прекратилась, и только возле стола кто-то хрипло стонал. Опалин перезарядил оружие, двинулся на звук, сильно хромая, и обнаружил лежащего на полу гнусавого бандита, который был еще жив. Лариона Иван убил первым, помня правило – сначала уничтожать главаря, и шайка рассыплется сама собой.

– А-а… – проныл гнусавый. – Мусор…

– Я помощник агента московского уголовного розыска, – отчеканил Опалин и выстрелил ему в голову. Убедившись, что остальные бандиты мертвы, он обернулся к Авилову – и увидел, что тот, не выпуская кий из рук, в состоянии прострации сел на кровать, на которой лежала мертвая рыжеволосая женщина.

– Ты опоздал, – безжизненным голосом сказал Авилов, глядя в лицо жены, и закрыл ей глаза. – Он ее убил.

– Я во дворе в какую-то яму провалился, думал, сломал ногу, – ответил Опалин. – Но, кажется, только подвернул.

– Уйди, пожалуйста, – попросил Авилов. Он наконец заставил себя разжать пальцы и положил кий на стол. – Я… мне нужно побыть одному.

Увы, Опалин с опозданием заметил, что игрок смотрит на револьвер Стрелка, который валялся на полу, и Авилов подобрал оружие прежде, чем Иван успел ему помешать. На мгновение Опалину показалось, что собеседник попытается выстрелить в него, но тот повернул дуло к себе и, казалось, раздумывал, куда именно прицелиться, чтобы попасть наверняка.

– Ты что, застрелиться хочешь? – недоверчиво спросил Опалин.

– Это не твое дело.

– Мое. Ты мне помог. Я не бросаю людей, которые мне помогли. – Авилов молчал, и лишь выдвинув обойму, проверил, заряжена ли она. – Слушай, Андрей… то есть Николай. Я понимаю, тебе плохо. Я все понимаю. Ты думал, ты найдешь ее, и все вернется. А я знал, что так не будет. Я просто не хотел говорить. Потому что есть дорожки, с которых нельзя свернуть. Извини, у меня нога болит адски, я, может, плохо формулирую…

– Я ее потерял, – сказал Авилов. – И теперь уже навсегда.

– Ты не сейчас ее потерял. Ты давно ее потерял. Она свой выбор сделала, и это было не вчера. Только не говори мне, что он ее заставил, что она его испугалась. Они почти десять лет были вместе, значит, друг друга стоили. И ты в этом не виноват. Не глупи. Это уже в ней сидело, а потом вылезло.

Игрок застыл с револьвером в руке, и Опалин начал злиться.

– Черт возьми, при ней твоих родителей убивали! Как потом убивали моих товарищей… Ладно, их ты не знал, но твои отец и мать, самые близкие люди на свете – неужели ты мог забыть? Как бы ты ей в глаза смотрел? Или что? Простил бы? Даже это простил?

– Она была такая хорошая девушка, – ответил игрок все тем же невыносимым, мертвым голосом. – Ничего ты не понимаешь, Ваня. Ничего.

– Я понимаю так, что жизнь длинная. Тебе сейчас плохо, это я вижу. Но время пройдет, и ты обязательно встретишь кого-нибудь, – Авилов дернулся. – Да, встретишь! Нормальную девушку, ради которой тебе захочется жить. И семья у тебя будет, и дети, и все, что полагается. А сейчас ты пустишь себе пулю в лоб – и что? Будешь валяться в этой убогой сторожке, потом гнить до вскрытия в каком-нибудь сарае, потому что моргов в округе нет… И рядом будет гнить Ларион и его шестерки. Ну зачем тебе такая компания?

– Ваня, – вяло попросил игрок, – заткнись. – Но по подергиванию мускулов лица Опалин понял, что его слова задели игрока за живое.

– Ты же храбрый человек, Коля. Вот так сдаваться – это… это слабость, вот что. Это несправедливо. Черт возьми, зачем?..

– Может, затем, что я просто жить не хочу? Не соблазняет меня то, что ты говоришь, – игрок вздохнул. – Какие-то будущие женщины, которые мне не нужны, разговоры о том, что я не имею права на слабость… Ты все это придумал, потому что боишься остаться тут один, с больной ногой. Ну так и скажи.

– Нога тут ни при чем. Я бы и со здоровой ногой убеждал тебя не делать этого. Так нельзя.

– Что нельзя? Распоряжаться своей жизнью так, как я считаю нужным?

– Нет. Сдаваться. Ты же не только себя предаешь – ты родителей своих предаешь, которые наверняка хотели бы, чтобы ты жил. Всех, кто тебя ценил, для кого ты что-то значил. Надо бороться. А распускаться нельзя. Что бы ни происходило. Думаешь, мне легко было, когда я с моей ногой от сарая полз сюда? Но я же не жалуюсь. В жизни нельзя сдаваться. Никогда.

Авилов поглядел на его открытое, упрямое лицо, поднялся с места и положил револьвер на стол.

– Только не думай, что ты меня убедил, – сказал игрок.

– Конечно, – ответил Опалин, – я тут вообще ни при чем. Надевай шубу, и едем. Надо вызвать подмогу и задержать остальных членов шайки. У нас еще полно дел.

Авилов посмотрел на него и покачал головой.

Эпилог

– Можете войти, – сказала секретарша. Скользнула взглядом по лицу Опалина, по петлицам на его воротнике и прибавила покровительственно-сухим тоном существа, приближенного к вершинам власти: – Только не задерживайте Генриха Григорьевича, у него сегодня еще много дел.

Опалин вошел, хромая, потому что нога до конца еще не восстановилась. Обычно он предпочитал ходить в штатской одежде, чтобы не привлекать внимания, и теперь необходимость надеть униформу и вообще выглядеть, как полагается по уставу, его немного стесняла. К тому же он находился не в тесном здании угрозыска в Большом Гнездниковском переулке, где знал каждый закуток, а на Лубянке, куда его вызвали к начальству – положим, не к самому Менжинскому, но к его заместителю, человеку тоже известному и часто мелькавшему на газетных страницах.

Кабинет, в котором оказался Иван, ничем не поражал воображение и выглядел почти таким же, как тысячи начальственных кабинетов по всему Советскому Союзу. Стол, заваленный бумагами, на столе – несколько телефонных аппаратов, добротная мебель, на стенах – портреты Дзержинского, Ленина и Сталина. Из-под портрета Дзержинского на Опалина внимательно поглядел сидящий за столом человек – брюнет средних лет с короткими чаплинскими усиками, которые тогда были в чрезвычайной моде, и высоким лысеющим лбом.

– А, товарищ Опалин! – заместитель сделал ударение на «о». – Наслышаны о ваших подвигах… Что ж это вы хромаете? Ранены?

– Да так… немножко… – пробормотал Опалин, смутившись. Ему не понравилось, что его фамилию произнесли неправильно, но поправлять заместителя начальника ОГПУ он не решился.

– Садитесь, товарищ.


Иван огляделся и сел на один из стульев, которые стояли в кабинете, но инстинктивно выбрал тот, который был не слишком далеко и не слишком близко от Генриха Григорьевича.


– Не буду зря тратить слов, а перейду прямо к сути. В моем лице руководство ведомства благодарит вас за проделанную работу, за храбрость, находчивость и за спасение крайне ценного и важного груза. Я слышал, ваше начальство уже нашло способ вас поощрить?

– Да, – сказал Опалин, кашлянув, – мне выписали премию и подарили часы, – он невольно бросил взгляд на новенькие часы на своем запястье.

Генрих Григорьевич, заметив этот взгляд, сухо улыбнулся. С его точки зрения, руководство уголовного розыска могло бы сделать побольше для своего импульсивного, но расторопного сотрудника. Хотя, если он был согласен довольствоваться часами и премией…

– Со своей стороны, мы хотели бы тоже сделать для вас что-нибудь, товарищ Опалин. Мы умеем ценить смелых и решительных людей. Могу даже сказать, что нигде их не ценят так, как у нас. Если у вас есть какая-нибудь просьба…

– Есть, Генрих Григорьевич, – Опалин вздохнул. – Понимаете, у меня есть друг… У него туберкулез. Прогноз не очень благоприятный, но… Врач сказал, если его отправить прямо сейчас в хороший санаторий на юге… самый лучший… В санаториях нашего ведомства с местами туговато, и нам сказали ждать, а ждать он никак не может. Вот я и подумал… Если вы можете что-то сделать…

Генрих Григорьевич недовольно шевельнул усами. Вообще-то только что он довольно прозрачно намекнул хромому юнцу, что его не прочь принять на работу на Лубянку. Отличные пайки, красивая форма, почет и страх окружа… ах, пардон, почет и уважение окружающих обеспечены. А тот говорит о каком-то своем приятеле и месте в санатории, как будто важнее этого на свете ничего нет.

– Как зовут вашего друга?

– Селиванов. Василий Селиванов, – и, видя, что хозяин кабинета взял ручку и приготовился записывать, Опалин пустился в объяснения по поводу звания Васи и того, где тот находится сейчас.

– Поможем, чем сможем, – коротко ответил Генрих Григорьевич, закончив делать пометки в своей книжечке, и все тем же изучающим, цепким взглядом посмотрел на Опалина. – Может быть, у вас есть еще какие-нибудь просьбы? Или пожелания?

– Нет. Больше ничего.

– Тогда не буду больше задерживать, – хозяин кабинета сухо улыбнулся. – Насчет вашего друга я распоряжусь.

Он кивнул, показывая, что аудиенция закончена, и Опалин, чувствуя облегчение, захромал к двери.

На вечер этого дня у него были куда более приятные планы – он купил два билета в кино, куда собирался идти с Надей, и, так как его премия позволяла пошиковать (так сказать, в пределах разумного), даже нанял такси. Но мать Нади, которая открыла дверь, стала ему доказывать, что ее дочери нет дома.

– Ее верхняя одежда висит в коридоре, – сказал Опалин, чувствуя, как от неприязни к почтенной даме у него становится сухо во рту. – Зачем вы врете?

Вера Федоровна побагровела, воинственно вскинула подбородок и позвала дочь:

– Надя! Разбирайся сама, я не нанималась выслушивать оскорбления от всяких… всяких…

Опалин сразу же увидел, что девушка одета по-домашнему и явно не собирается никуда выходить. И то, что она прятала глаза, ему инстинктивно не понравилось.

– Я взял такси, – сказал он, – поедем, как… – он чуть не сказал «буржуи», но в последний момент поправился, – как короли. И фильм, говорят, хороший. С Фэрбенксом…

– Ваня, – внезапно сказала Надя, – у нас ничего не получится. Я долго думала, как тебе сказать… Все слишком сложно. Я не могу…

– Что не можешь? Пойти со мной в кино? – Опалин начал сердиться. – Мы же договаривались…

– Да, но… Ване не понравится… Извини.

– Какому еще Ване? – машинально спросил он. И внезапно вспомнил. Ваня Катаринов, любитель марафета с синяками под глазами. Горе-художник, которого выставили из ВХУТЕМАСа. Черт возьми, ведь о нем Опалин совсем забыл.

– Ты же его допрашивал, – сказала Надя с упреком, и он внезапно понял, что она не могла ему этого простить.

– Ты его любишь?

– Это тебя не касается.

– Не касается? Надя, он же наркоман. Я его видел: он конченый человек. Что ты творишь? Зачем? Он же пойдет ко дну и тебя с собой утянет…

По тому, как она отпрянула, Опалин понял, что оттолкнул ее, безнадежно оттолкнул этими словами.

– Не смей так о нем говорить! – выпалила она, задыхаясь.

Если бы она сказала «Да, я люблю его», это не прозвучало бы откровеннее. Интересно, когда она влюбилась в него? – мелькнуло в голове у Опалина. Еще тогда, когда Ваня числился женихом подруги Гали? Или Галя тут ни при чем, просто Надя из тех женщин, которым сладко жертвовать собой – вот только объекты для поклонения они выбирают чаще всего такие, которые не собираются ценить ни их жертвенность, ни их самих.

– Я десятки раз видел таких, как он, – сказал Опалин упрямо, все еще не теряя надежды достучаться до нее. – В периоды просветления они бывают очень обаятельны. Иногда они даже клянутся взяться за ум, но это ничего не меняет. Надя, он погубит себя. И тебя тоже, если ты останешься с ним.

– Честное слово, ты сговорился с моей мамой, – сокрушенно промолвила девушка, качая головой. – Хотя она и говорит о тебе, что ты еще хуже бандитов, которых ловишь.

И выпустив на прощание эту эффектную стрелу, она захлопнула дверь.

Чувствуя себя оплеванным с головы до ног – и не то что без всякой вины, но и вообще без всякого повода, – Опалин медленно двинулся к лестнице. Шофер такси, веселый белобрысый малый, встретил его открытой улыбкой – но, заметив изменившееся настроение пассажира, поспешно согнал улыбку с лица.

– Куда едем, гражданин?

Опалин сунул руку в карман, достал билеты в кино, мрачно посмотрел на них и разорвал в мелкие клочья.

– Поезжай, куда хочешь, – буркнул он, садясь в машину, но внезапно вспомнил, что Авилов сегодня играет в «Метрополе». – Нет, вот что: давай в центр…

Бильярдный зал был переполнен зрителями, и Опалин с трудом сумел протиснуться на более-менее приличное место. Игрок, похоже, был в своей стихии: каждый его удар сопровождался восторженным гулом. Он закончил партию и, заметив в толпе Опалина, кивнул ему.

– Если есть деньги, можешь поставить на меня, – негромко сказал Авилов Ивану, когда тот подошел ближе.

– Не хочу, – коротко ответил Опалин.

– Почему? Сомневаешься?

– Нет. Просто я не делаю деньги на друзьях.

– Что с тобой? – спросил Авилов, глядя ему в лицо.

– Все нормально. Не обращай внимания. Может, выпьем чего-нибудь?

– Я не пью. Руки дрожать будут.

– Как все сложно, – пробормотал Опалин, отходя, и тут заметил в толпе знакомое лицо. Это был лысый толстяк Ларион, сосед Катаринова, – и хотя Иван видел его второй раз в жизни, он обрадовался ему, как родному.

– Бюро «Вечность», какая-то там артель, – продекламировал он, подойдя к толстяку. Тот напрягся. – Помните меня? Я еще к вашему соседу приходил.

– Кажется, припоминаю, – пробормотал толстяк. – Только я больше не при делах. Сократили меня.

– Ну! Неужели товар перестал пользоваться спросом?

– Нет, просто место мое понадобилось одному родственнику начальника. Теперь вот думаю, куда податься. Может, помощником ветеринара возьмут, а может, в «Добролет» устроюсь, в отдел рекламы. Говорят, у меня к ней талант.

– Что ж, воздушный флот – дело хорошее, – заметил Опалин. – Пойдем выпьем за талант.

– Да тут дорого все.

– Ничего. Я плачу.

– Да? Ну тогда пошли…

Но ликеры в буфете оказались слишком сладкие, а толстяк, выпив, стал нести такую чепуху, что Опалин вскоре перестал его слушать. Вокруг них накрашенные женщины говорили громкими голосами, и из бильярдного зала доносился стук шаров.

Чувствуя, что с него хватит, Иван расплатился, забрал в гардеробе свое пальто и вышел наружу. Падал снег, мягко ложась на витрины «Мосторга», на площадь, по которой полз трамвай, и на царских орлов на башнях Кремля. И Опалина внезапно охватило такое чувство одиночества, такая тоска, что ему захотелось плакать. Но он не выносил слез, не выносил ощущения собственной слабости и тотчас же устыдился своего порыва.

«Подумаешь, остался без кино. И Авилов сразу же как-то отстранился… Когда я сказал про друзей, у него бровь поднялась – явно не считает он меня никаким другом, да и не считал никогда. Так… были общие интересы, да кончились. Ну и ладно, впервой, что ли… Надьку только жаль – пропадет. И что я могу сделать? Да ничего. Нельзя помочь тому, кто сам себе враг, – он чихнул и досадливо сморщился. – Поеду-ка я лучше домой… Дома тепло. Надоели эти холода, поскорей бы пришла весна…» И, подняв воротник, Опалин захромал к трамвайной остановке.

Сноски

1

Сейчас ЦУМ.

2

Специалист (имеющий образование и получающий гораздо больше, чем рядовой рабочий)

3

В те годы просторечная форма слова «такси»

4

О Сене Царе см. роман «Ласточкино гнездо».

5

Марафет – на жаргоне тех лет кокаин или наркотики в общем смысле.

6

здесь: суррогат алкогольного напитка (прост.)

7

В те годы уменьшительное от имени Елена.

8

Художественный вуз (полное название – Московские высшие государственные художественно-технические мастерские).

9

О Калиновском, будущем маршале, см. роман «Театральная площадь».

10

Демьян Бедный (настоящее имя Ефим Придворов, 1883–1945) – поэт, известный в то время главным образом своими баснями «на злобу дня». Активный член партии большевиков. Долгое время держался около вождей и жил в Кремле, пользуясь славой и почетом, пока Сталин его не выставил его оттуда.

11

Нэпманы (разг.)

12

Так в заметке («Вечерняя Москва», 8 февраля 1928 г.)

13

Человек, который следит, чтобы игроки в бильярд действовали по правилам, и обеспечивает все условия для игры.


home | my bookshelf | | Сухарева башня |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу