Book: Каннибалы



Каннибалы

Юлия Юрьевна Яковлева

Каннибалы

Все описываемые люди, места и события вымышлены, театр – это не Большой театр, а придуманный, мнения персонажей не совпадают с мнением автора, любое сходство с реально существующими людьми и их историями является случайным и непреднамеренным.

Александру Роднянскому

Актер: Трагедии, сэр. Убийства и разоблачения, общие и частные, развязки как внезапные, так и неумолимые, мелодрамы с переодеванием на всех уровнях, включая философский. Мы вводим вас в мир интриги и иллюзии… клоуны, если угодно, убийцы – мы можем вам представить духов и битвы, поединки, героев и негодяев, страдающих любовников – можно в стихах; рапиры, вампиры или и то и другое вместе, во всех смыслах неверных жен и насилуемых девственниц – за натурализм надбавка, – впрочем, это уже относится к реализму, для которого существуют свои расценки.

Том Стоппард. Розенкранц и Гильденстерн мертвы

© Яковлева Ю., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Глава 1

1

Умирать мне не понравилось.

Обычно как себе это все представляешь: громкий хлопок, как в ладоши – и ты даже не понял, что он относился к тебе, как наступила непроницаемая, тихая бархатистая темнота.

Так я себе это представлял, когда вообще задумывался, как оно может кончиться, что называется, при исполнении.

Так вот, все оказалось совсем иначе. Жизнь, говорят, обманывает. Как выяснилось, смерть тоже. Во-первых, умирать долго. Во-вторых, больно. И тьма никак не наступает. Горели фонари в мокрых ореолах. Плескались на воде блики. Жирно отражался свет в мокром черном асфальте.

В Питере он всегда мокрый (хорошо, не всегда, а как правило). На фоне неба видны были еще более темные угловатые дылды с клювами: портовые краны. Вода плюхала. Со стороны погрузки стукало и лязгало – в питерском порту работа идет даже по ночам. На это, собственно, мы и рассчитывали, когда устроили им здесь засаду. Мы не ошиблись. Они пришли, как и говорил информатор.

Ошиблись мы только в том, что отгружали они вовсе не паленые сигареты без таможенных накладных. Никто не станет стрелять из-за сраных сигарет. Даже в питерском порту. Даже в… Это потом их все стали называть лихими девяностыми, а тогда это просто были девяностые. 96-й год, если совсем точно.

По-видимому, у меня было пробито легкое. Боль толчками хлестала внутрь из разорванной трубы вместе с кровью. Боль заполняла грудь. Я примерно понимал, что происходит: кровь устремлялась в полости, давила сразу на все – сосуды, нервные окончания. Как будто внутри тебя растет железное ядро. Странно: в такие моменты, оказывается, слушаешь одновременно внутри и снаружи – что происходит. А паники почему-то нет.

Только раздражение оттого, что в бок врезается острым краем поребрик, а позу не сменить – тело тяжелое и неповоротливое, как мокрый парус. Это не метафора: я и был мокрым – выстрел отбросил меня в лужу. Такую длинную глубокую лужу, из каких мудаковатые водилы любят окатывать пешеходов на краю тротуара. Подумал только: вот блядь. Но не из-за выстрела. Из-за лужи.

Потом врач мне объяснил, как так: в такие моменты в теле херачит адреналиновая помпа. Заглушает все. За что ей, конечно, большое спасибо.

Внутри я слушал, как распирает, растет железное ядро.

А снаружи слышал шаги. По мокрому асфальту. Жирный звук отдираемого пластыря.

Я лежал щекой на асфальте (спасибо, не в луже). Шершавом, уже согретом моим лицом. Я увидел ботинки. Коричневые, с манерными дырочками. Видно, итальянские. И так мне стало досадно! Что не взял гада, что будет он ходить в своих ботиночках… А умирать мне жалко не было. К этой мысли я давно привык: однажды все кончится, и возможно, это случится «при исполнении». В принципе, к мысли привыкаешь настолько, что больше не думаешь о смерти совсем. А зачем? – все равно работа такая.

Жизнь – такая. Не будешь же каждый день выходить из квартиры и думать: а если обвалится под ногами лестничный пролет? А если сорвется на голову козырек подъезда? Случайная машина вырвется из-за угла – с водителем, уснувшим на несколько мгновений, – последних в твоей жизни. И так далее. Возможно? Конечно. Но как правило, в жизни не случается ничего. Лестничные пролеты стоят, козырьки торчат, водители крутят баранку. И обычно везет. До сих пор, во всяком случае, как-то обходилось.

Штанины над фасонистыми ботиночками изменили угол. Он, видно, присел. Руки распахнули на мне куртку. Пушку свою он сунул себе под мышку, чтобы не мешала: я смотрел на длинный лунный блик на стволе. Руки его шарили по мне, порылись во внутреннем кармане. Вынырнули с бумажником. Щелкнула кнопочка.

– Мент, значит.

Видно, до сих пор он в этом сомневался. Видно, беспокоился: не другие ли братки подставу устроили. Ан нет, родная милиция. Удостоверение полетело на асфальт.

Опять мне стало досадно: знать бы, что налетим здесь на наркоту, привели бы с собой кавалерию, хрена бы они от нас ушли. Эх…

А потом он нашел в бумажнике еще что-то:

– Ишь.

– Что там? – нетерпеливый голос, еще один.

В ответ я услышал только тишину: видно, тот, первый молча поднял повыше бумажник, показал другому. Что еще за хрень? Не деньги же он мои показывает. Второй не сказал ничего. Но я опять услышал звук отдираемых репейников: тот, второй, приближался. Я заставил себя, плюхнувшись в луже как издыхающий тюлень, перевернуться на спину. Железное ядро внутри перекатилось тоже, так что в глазах у меня блеснуло от боли. Но теперь я видел харю первого. Уши-пельмени, сбитый нос, неандертальский лоб. Бывший боксер. Он изучал фотку в моем бумажнике.

Голос его странно дрогнул:

– Малявка есть, значит.

Я вспомнил: фотка. Вот на что они смотрели. На лицо. Пухлый и лысый, крошечные изящные черты, как будто вырезанные и вылепленные на щекастой булке. Все младенцы нелепы. Днем в управлении я поднял эту фотку с пола, сунул в бумажник, чтобы… да не важно. И к вечеру о ней совершенно забыл.

Но тут пушка из подмышки бывшего боксера снова перекочевала в лапу. Отверзлась щель рта:

– Так вот, это не из-за меня, это из-за тебя, дебила, малявка остается сиротой.

Шаги того, второго, зачавкали быстрее. Как будто быстрее закачался маятник, побежало последнее время, которое мне осталось в жизни.

Бывший боксер вытянул руку с пушкой. В темноте его кожаная куртка казалась обмазанной черной икрой. Я глядел и глядел на его харю. На маленькие глазки под низковатым лбом. На расплющенные уши. И это моя смерть?

– Уяснил?

Заминка длилась несколько секунд. Этого хватило. Я засек быстрое черное движение на самом краю моего глаза: взметнулся черный рукав. Затем в мозгу отпечаталась картинка: две фигуры. Одна в куртке, другая в пальто, складном, по фигуре. Некстати вспомнилось что-то школьное: человек в футляре. Первый направил пистолет на меня. Другой бесшумно и точно приложил дуло к уху-пельменю боксера. А дальше было, как я себе всегда представлял: негромкий звук хлопка в ладоши. И фигура в куртке как бы осыпалась, осела, завалилась, потом с кокосовым звуком треснулась рядом со мной об асфальт голова.

Увидел ли он потом тихую непроницаемую тьму? По его мертвому лицу было не понять. Пулей снесло большой кусок черепа. Кровь легла широкой черной лентой.

Человек в футляре, вернее дорогом пальто, подошел ближе. Какие у него были ботинки – не знаю. Но думаю, тоже хорошие. Ему всегда нравится лучшее – до сих пор нравится: лучшие бабы, лучшие тачки, лучшие шмотки, говна не надо. Я смотрел вверх, на небо без звезд. В Питере оно почти всегда закрыто облаками. Сил повернуть голову у меня уже не было. Он рассматривал мое лицо – без любопытства, но я заметил некое… смущение, что ли? И лацканы пальто.

Он присел на корточки. Опять посмотрел на фотку младенца в моем бумажнике. Отвел глаза. Смешно. Бандюки сентиментальны, да: котята, младенцы, мама родная, боженька – вот это все. Я не удержался. Почувствовал, как на губах надулся кровавый пузырь, лопнул, обдав мне глаза, щеки, лоб соленой мокрой пылью. Рот сразу наполнился кровью. В груди сипело. Но получилось – я расслышал собственный голос:

– Ты что, хороший человек?

Кровь теперь текла по подбородку. Он опять посмотрел мне в глаза. Обычная русская рожа. Как будто бы задумался над вопросом.

– Нет, – ответил он серьезно.

Я снова увидел пистолет. Добьет меня?

А потом край шарфа: он вытер им пистолет. Через шарф же – вложил в мою руку. Сжал вокруг рукоятки деревянные пальцы – мои.

– Я плохой человек, – подтвердил он мне. И пошел прочь. В другую сторону. Не туда, откуда сплошной мерцающей стеной уже летели с воем ментовские сирены.

Как ни крути, а он спас мне жизнь. Вот и познакомились.

Рассказываю об этом, чтобы объяснить, как вышло потом все остальное. Он все-таки спас мне жизнь. И он пожалел чужого ребенка. Это главное, что я хотел о нем знать все эти годы. А что еще нужно знать друг о друге? За что еще держаться, когда меняется вокруг – все?

Годами я думал, что, как все хорошие люди в нехорошем месте, он немного стесняется своей доброкачественности, скрывает ее от других, от упырей.

Я только сейчас понял: он мне тогда не соврал. Он вообще довольно честный. Без крайней необходимости не врет. Чисто для гамбургского счета: той ночью обманул его – я. Так уж вышло. Когда во рту полно крови, не поговоришь, поэтому скажем так: я ему не сказал правду. Про фотку в бумажнике, из-за которой он меня и пожалел. Но об этом я как-нибудь потом расскажу. Сейчас важно, что той ночью не обманул меня – он. Он тогда сказал чистую правду: он – очень плохой человек.

Но как же так получается, что мы всегда видим только то, что хотим увидеть? То, что ожидаем. Узенький клин вместо целой картины, да и тот – неверный. Не человека как он есть, не ситуацию, а то, чему нас уже научила жизнь. Ее ненужные уроки: то, что ты уже видел раньше, к чему привык. А не то, что есть на самом деле. Прошлое всегда побеждает будущее – так, что ли?

Вот где засада.

Как так выходит? Почему? А?

2

Бывают такие дни, когда через жопу идет все, думала Света. Просто такие дни. Собираешься выпить кофе, выкатить на работу, отстоять свое «здравствуйте, чем могу помочь» и «всего хорошего», так что от улыбок щеки начинают ныть.

Света нередко подумывала, что об ее тренированные щеки уже можно колоть орехи. Лучше об задницу бы так. Но на абонемент в фитнес-центре, даже со скидкой для сотрудников, денег не было. Можно, конечно, бегать – за улицу платить не надо. Но по утрам хотелось поспать. А по вечерам среди мерцающих огоньков многоэтажек бегать было страшновато. Получалось не бегать, а рыскать. Да и вообще, московский воздух вредно вдыхать полной грудью, она читала. Журнал советовал тренироваться в закрытых помещениях с кондиционером и очистителем. То есть отправлял в фитнес-клуб, на который денег нет.

То есть они были – на абонемент, тем более со скидкой для сотрудников. Но ведь понятно же, что одного абонемента мало. Он потянет за собой приличные трусы, спортивный лифчик, леггинсы и футболку от Stella MсCARTNEY, хорошие кроссовки, и сумку, в которую все это уложить. Хотя бы Adidas. Да, и полотенце: Calvin Klein. Как минимум. Выйдет дорого. Можно, конечно, все купить в H&M. Но – нельзя. Все же на виду.

Света проверяла шкафчики, вынимала и выкидывала брошенные там салфетки, прокладки, отлепленные пластыри, пустые бутылочки из-под шампуня, геля, лосьона. На руках – тонкие одноразовые резиновые перчатки, но все равно: «Вот свиньи! – всякий раз удивлялась она. – Богатые бабы, а такие засранки, неужели самим не противно?» Ей самой было бы противно. За собой надо убирать. На людях-то. На виду.

Света всегда была на виду. За стойкой ресепшен. В раздевалке, которую полагалось убирать каждые два часа. Мимо сновали голые тетки, нарочно сбросив полотенца, – себя показывали, других разглядывали. Очевидно, показывать друг другу футболки от Стеллы Маккартни было недостаточно. Мерялись, у кого больше титьки, у кого подтянутей задница. А кому еще показывать? Мужу-то все это давно надоело, предполагала Света.

Голые, тощие, с неестественно большими шарами впереди, они снова кричали друг перед другом: здесь я, посмотри на меня! Я существую… «Бедняги», – пробовала думать Света. Но сама себе не верила. Взгляды у теток были, как у щук. Неподвижные и исподлобья. Не от злобы, скорее всего. От ботокса, парализовавшего лицевые мышцы. Но выглядело, будто озлобленные.

Даже дома у Светы не получалось быть совсем одной: кухню, коридор, ванную и туалет она делила с соседкой Ирой. Ира тихая и симпатичная, но все равно: прокладку как попало не бросишь. Не то чтобы хотелось разбрасывать по дому прокладки. Дело в принципе. Прокладку Света туго скатывала, потом аккуратно заворачивала в упаковку от новой и только потом опускала в ведро – приличный зеленый сверток.

«Перед чужими – неудобно», – все детство наставляла мать.

Один раз Света нашла в шкафчике раздевалки толстое серебряное кольцо. Зажала в руке. Сунула под перчатку. Сердце бешено колотилось. Продолжала убирать, как ни в чем не бывало. Потом сунула скомканную перчатку в карман. Дома кольцо померила: велико. В Интернете нашла марку: дорого. Так оно с тех пор у нее и валялось дома. Больше ничего интересного в шкафчиках не попадалось.

Тот день начался с того, что сгорела кофеварка. Алюминиевая итальянская. В нужное время она не забулькала, не зашипела, а вокруг пояска пошли коричневые пузыри. Света остудила под краном, развинтила. Оказалось, сгорело резиновое кольцо. Видно, завинчивала детали слишком сильно. Или кофеварка была на самом деле не итальянская, а обычное китайское говно. Куплено-то в Москве, не в Италии.

Потом пришлось пропустить поезд метро – на «Алексеевской» люди стояли так плотно, нечего было и думать, чтобы ввинтиться в вагон.

Потом надо же было где-то выпить кофе? Завернула в стеклянную дверь на Тверской. Пахло хорошо. Но тетка впереди выбирала себе кофе с таким озабоченным видом, как будто такой и только такой кофе ей предстояло пить всю оставшуюся жизнь. Хотелось пнуть. Света дергалась, понимала, что опаздывает на работу. Уже опоздала. Но опоздать с кофе было все-таки чуть-чуть лучше, чем опоздать без кофе. Поэтому дождалась своей картонной чашечки. Тем более, может, все обошлось. В их фитнес-клубе самые ранние посетители обычно спешили – «чекинились», проводя клубной карточкой по терминалу. Им и ресепшен-то ни к чему.

И только когда она скинула куртку, нацепила бейдж, ринулась за стойку, на ходу собирая волосы в хвост резинкой, ей не повезло по-настоящему. Потому что именно в это утро явилась на тренировку Мадам. Большая Мадам. Владелица не просто именно этого клуба, а всей сети, и фанатка тренировок. Обычно она тренировалась у себя на Рублевке, ближе к дому. Но то ли в этот раз ночевала в городе. То ли назначила раннюю деловую встречу здесь же, в «Мариотте». То ли вообще развелась с мужем.

Нет, Света не была такой важной птицей, чтобы ее уволила лично владелица. Мадам взгрела менеджера Севу. И может даже, не из-за пустого ресепшена вовсе. Не только из-за него, во всяком случае: мало ли что еще в клубе было не так, как следовало. Сева выскочил с уже вздутыми на шее жилами. Распаленный невозможностью огрызнуться на босса, он обрушил нерастраченный пыл куда мог: на Свету.

И только тогда Света поняла, как давно и как много она хотела ему сказать. Ну а чего молчать, если уже все понятно? Свету понесло.

«Вот пусть тебя теперь папик кормит!» – вякнул ей в спину Сева. «И прокормит!» – огрызнулась она.

Урод.

На Тверской Света поразилась, как давно не видела Москву при дневном свете и в будний день. Легкость охватила ее. Огромный, почти непочатый день лежал перед ней. И чувство, будто сбежал с уроков. Сентябрьская хмарь казалась уютной, а не унылой.

Света нашла кафе посимпатичнее. Заказала кофе и яблочный штрудель в лужице ванильного соуса. Села за столик, расстегнула куртку. Сфоткала штрудель с кофе. Выложила в инстике. Подвинула к себе тарелку. Но легкость ушла. Света отковырнула вилкой кусок штруделя. Есть не хотелось. Беспокойство свербело – она ошибочно приняла его за голод.

Когда в Москве снимаешь квартиру и тянешь от зарплаты до зарплаты, на паузу встать нельзя. Даже на месяц.

Снова достала телефон. Вакансии в Москве.

Света не боялась. Москва тоннами пожирала такую вот мелкую рыбешку: везде требовались официантки, девчонки на ресепшен, продавщицы. Только и надо, что выбрать место посимпатичнее. В сетевых кафе всегда жутко воняет горелым маслом. В «Макдональдсах» противная публика. В ИКЕЕ орут дети и сухой воздух, от которого уже через час болит голова, – наверное, поэтому там всегда ссорятся пары. Света кликала, просматривала. Сохраняла подходящие в избранное. Варианты были. Это немного успокоило.

Потом пошла в кино. Отвлечься. В темноте мысли постоянно сворачивали к поиску работы. Точнее, денег. Но фильм понравился.

Потом потолклась в торговом центре. Съела салат. Еще раз убедилась, что сетевые кафе – нет, нет и нет. Померила охапку шмоток в «Заре». Пока в примерочной – хорошо. А вынесешь из магазина – сразу превращается в пластмассовую тряпку, как будто, оплатив, разрушаешь какую-то магию. Света не дала себя обдурить. Да и какой смысл покупать сейчас, если в январе будет сейл? Свалила шмотки продавщице с бейджем – пусть сама теперь вешает обратно. Но кстати, «Зара» – тоже вариант, если что.



На улице Света почувствовала, как на нее наваливается сразу все: Москва, сентябрь, длинный пустой день. Хотелось пить. Света увидела зеленую вывеску «Азбуки вкуса». Дорого, конечно. Но от бутылки минералки не разорится.

Света шла мимо полок с пустой корзиной на руке. Поглядывала на немногочисленных покупателей. Вот эта – одиночка-фитоняша. А этот явно собрался на свидание: в корзине болтаются сырная нарезка, виноград, коробка шоколадных конфет, – мужчина опустил к ним бутылку с блестящей розовой этикеткой. «Ну точно, кобеляж», – отметила Света.

Оглядела полки с бутылками. Надраться захотелось решительно и бесповоротно. Она сперва глядела на ценник. Ужасалась. Но кое-что нашлось.

На кассе прокатила карточку. Терминал зажужжал. Выпустил короткий чек.

– Недостаточно денег на счете, – холодно заметила кассирша, глядя ей куда-то в солнечное сплетение. Вслух обязательно? – рассердилась Света: теперь вся очередь знает: полезла, мол, со свиным рылом в калашный ряд.

Кассирша сделала движение рукой – отставить бутылку в сторону. Света почувствовала, что надраться теперь не просто хочется. А хочется смертельно.

– Подождите… Наличными.

Кассирша ждала, мечтательно глядя поверх кассы. «Чтобы принц из очереди залюбовался», – беззлобно подумала Света. Она принялась вылущивать из сумки, из карманов бумажки, монеты – сбрасывала на пластмассовое блюдце перед кассой. Телефон держала в руке, чтобы не мешал. Чувствовала, как краснеет. Деньги были мятые. Лицо кассирши стало еще мечтательнее. Видно было, что та едва скрывала злость, но неподалеку маячил супервайзер.

Телефон зазвонил прямо в руке, и хотя момент был самый неподходящий, Света ответила, не глядя на номер.

Кассирша принялась пересчитывать деньги. Расправляла в руках. Выклевывала монетки.

– Алло.

– Это Смирнова, – голос заполошный. Какие-то все нервные сегодня. – Ира не с тобой?

Светина соседка Ира подрабатывала у Смирновой нянькой. Не для самой тетки, конечно, для ее мелкого, Костика. Ответила трубке:

– Нет.

– А еще два рубля? – это уже кассирша. Тон как у прокурора. Света почувствовала жар от груди до лба. Выдавила, глядя на кассиршу в упор:

– Мне очень надо.

И соврала неожиданно для себя:

– Меня парень бросил.

Кассирша впервые поглядела ей в лицо.

– Пить – не надо, – пробормотала, но тихо, и смахнула деньги в кассу. Женская солидарность.

– Я Иру с утра не видела. А что? – ответила Света в телефон. Но Смирнова уже отрубилась.

Бутылка приятно звякнула в сумке, подсказывая, где ключи. Света отперла дверь. Дом был хороший – послевоенная сталинка. С высокими потолками и просторной шахтой-клеткой, в которой плавал обновленный недавно лифт. Нашли через знакомых знакомых. Поэтому не умереть как дорого. Но все равно пришлось снимать на пару. Света нашла квартиру, поэтому комнату выбирала первая: взяла хоть и с книжными полками (пыль!), зато большую, особенно понравились двери. Не дверь – а двери: две створки с окошками. Свете показались роскошью. И паркет елочкой. За окном, правда, трамвайное депо. Оно засыпало глубокой ночью и начинало тренькать снова – тоже среди ночи, но уже с другой стороны, заставляя вспомнить школьное из Пушкина: «одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса». Не проблема: Света спала с затычками в ушах. Ире досталась комната поменьше. Просторная кухня в этой квартире заменяла гостиную: в углу даже стоял диванчик, видный в дверной проем прямо из широкого даже не коридора, а холла (тоже в книжных полках).

И сейчас на кухонном диванчике обнаружился их лендлорд Миша. Нога за ногу, руки скрещены на груди.

Света прижала локтем сумку с бутылкой.

– Привет, – хмуро поприветствовал он. И сразу перешел к делу: – Деньги где?

Вообще, Миша не досаждал. Деньги они ему оставляли на кухонном столе, в последний четверг месяца. Один месяц – Света. Другой – Ира. И только по тому, что вечером конверта не было, понимали, что днем побывал Миша. А так – не беспокоил. Ни идиотских внезапных инспекций, ни идиотских требований сохранить бабушкин сервант (квартира досталась уже без серванта – бабушка Миши была интеллигентной: журналисткой, переводчицей или типа того). Ни внезапных родственников, которым срочно надо «где-то» переночевать. Миша был клад. Портили его только реденькие бакенбарды на жирном бабьем лице – и какая-то неприятная самодовольная слабость: «потомственный москвич», как это определяла для себя Света, не уважавшая всю породу. Москва – город приезжих, зачем ей москвичи?

– Ира оставила, – ответила. В этом месяце должна была платить Ира.

– Да? Только что-то я ничего не нашел, – раздраженно сообщил Миша.

Света вошла – увидела: стол был пуст. Врет или нет? До сих пор не врал.

Миша поморщился:

– Ты всегда в ботинках по паркету ходишь?

Света посмотрела на пол.

– Извините.

Развязала шнурки. Вынула одну ногу, другую.

– Ира не оставила, – Миша сделал ударение на «не» и сразу занервничал – на губе показались капельки пота. Дело пахло выяснением отношений, а потомственный москвич Миша этого не умел и боялся. Вымирающий вид, давно поняла Света. Ботинки ему сними, как будто сам потом пол мыть будет, придурок.

Но Ира! Как это – не оставила? С Ирой все было в порядке. Обычно.

– В этом месяце Иркина очередь.

– Мне все равно, чья очередь. Я не хочу в это вникать. Я вообще не должен знать, как вы там между собой договорились, – Миша говорил слишком много и слишком быстро для хозяина положения, то есть квартиры. Что с него взять. Он и баки называл – долларами.

– Тысячу долларов, пожалуйста…

Вообще, Ира не подводила. Обычно.

– Сейчас, – успокоила его Света. Вынула телефон.

– Я ей позвоню. Она же очень аккуратная.

С этим Миша не спорил. Кивнул. И даже расплел свои толстенькие ножки. Теперь они стояли рядом, как две кегли.

Ирин номер был у нее среди «самых популярных». Нажала. Гудки. Голос оператора: абонент не отвечает. И голосовая почта.

– Не понимаю, – ответила механическому голосу Света. – Ира же обещала.

– Так поговори с ней! – взвизгнул Миша. Он понимал, что сейчас надо построже, но не умел орать.

Ира набрала опять:

– Вот, сами послушайте.

Оба послушали длинные гудки. Потом включилась голосовая почта.

– Хорошо, – сказал Миша недовольно. – Завтра.

И добавил – как будто внутри черепа голос ему сказал «Будь мужчиной!»:

– Мне все равно, чья у вас очередь платить. Чтобы завтра деньги были. Завтра я приду со слесарем и, если денег нет, поменяю замок.

– Деньги будут. Вы что, Иру не знаете, – заверила Света и подумала: «Вот засранец». А еще потомственный москвич с интеллигентной бабушкой. Дверь закрылась.

Она поставила бутылку на стол. Села на диван, еще теплый от Мишиной задницы.

Набрала Ирин номер. Длинные гудки. Голосовая почта.

– Ирка, привет, это Светка, ты где? Тут у Миши кипеж. Ты деньги приготовила? Ты где?

А потом вспомнила, что уже это спрашивала.

Просто бывают такие дни, когда через жопу – все. Нужно было срочно смягчить контуры мира. Положила телефон на стол. Стала искать штопор. Выдвигать ящики, надеясь, что интеллигентная бабушка пила. Зазвонил телефон.

Видно, Ира.

– Привет, – невольно пыхнул в трубку Миша. – Я опять поднимаюсь.

Вспомнил о манерах: предупредил. И даже дождался, пока Света сама отопрет. Не тыкал своим ключом, как будто в квартире нет чужого человека. Это в нем было все-таки хорошо.

Миша снял ботинки.

– Послушай, я подумал. Ты права. Это все-таки не очень на нее похоже.

«Он что, в нее втюрился?» – удивилась Света. Или из-за штуки так беспокоится?

– Я деньги найду. Не проблема.

Еще какая проблема. Но что она должна была сказать?

– Это понятно, – быстро вставил Миша.

«А мне вот нет», – подумала Света: где найти до завтра штуку баксов, она не знала. Миша кашлянул:

– Давай в полицию звонить.

– Да найду я деньги! Что вы сразу!

– Не в этом дело. Я по-человечески.

«По-человечески замок не врезают», – подумала Света. Но сказала:

– Да все в порядке.

– Давай лучше позвоним.

Сообразил – поправился:

– Я позвоню.

Света пожала плечами.

– Звоните, если хочется.

Миша вынул телефон. Нашел на сайте номер горячей линии, куда предлагалось звонить, если у вас ушла бабушка в маразме, сбежала дочь-подросток или еще кто-нибудь. Дождался ответа. Объяснил. Очевидно, там спросили: вы муж? Потому что Миша ответил: «знакомый», потом – «друг». Света показала жестом: громкую связь. Миша выпучил глаза – не понял, потом сообразил – включил:

– …взрослая – девица-то ваша, – недовольно вещал голос.

– Ну и что? Взрослый человек тоже может пропасть, – Миша не убеждал, тем более не приказывал, он мягко доканывал. «Тоже метод», – подумала Света.

– Нет оснований для розыска, – отчеканил голос, но, видимо, опомнился, что говорит с человеком и о человеке, смягчился: – По знакомым, родственникам – искали?

– Нам некому больше звонить, – вмешалась Света. – У нее тут больше никого нет, в Москве.

– Иногородняя? – перебил голос.

– Ну да, – Свету неожиданно для нее самой задело.

– Ну так к родне скорее всего укатила. А вам сказать забыла. Или не захотела. А вы нас от настоящих дел отвлекаете, – с укоризной проговорил.

– Конечно, – вмешалась Света. – В другом городе…

Гудки.

– Ну, наверное, они правы, – промямлил Миша. – Линия-то горячая, они должны действовать четко, быстро и по правилам. Давай ее родне на всякий случай позвоним?

– Да не знаю я ее родни! Что вы из-за тысячи долларов, в самом деле! Сказала же – найду завтра. Послезавтра в крайнем случае. Дайте мне чуть-чуть времени.

Миша посмотрел от нее. На лице у него будто со стуком опустилась картонная дверка, как в киоске.

– Хорошо. Послезавтра, – холодно сказал он. И на этот раз ушел.

Штопор нашелся. Телефон опять зазвонил. Света проверила кто. Смирнова, мамаша того мальчика. К которым Ира ходила вроде няни. Света ответила, чувствуя, как под желудком зарождается холодок:

– Алло.

Желудок тотчас свело: Смирнова плакала. Хлюпала носом и шумно дышала. Света испугалась.

– Вы что!?

– Ира… Ира…

Свете стало жутко.

– Ты прости… Везде ищем… Полиция и Лера. Ира с Костиком ушла гулять…

Сквозь хлюпанье сумела выговорить:

– И не вернулись.

3

Пропавший ребенок, да еще такой мелкий – Костик уже ходил, но еще толком не говорил – это, конечно, совсем другое дело. Костика искали и полиция, и – как выразилась его обезумевшая мать – Лера: отряд волонтеров «Лера», названный так по имени однажды пропавшего ребенка. «Лера» искала людей.

«Хорошо, что я не успела бахнуть», – подумала Света уже в метро. Свежий винный запах был бы ну совсем некстати. Чувак из «Леры» предлагал сам приехать за ее телефоном, но Света сказала: на метро-то быстрее. И ее не затруднит.

Лучше, чем сидеть одной и бухать от жалости к себе.

А теперь думала: наверное, он там всем говорит, мол, она сама тащится, думает, телефон ее тут сопрут. Стало немного стыдно. Но ненадолго. Света вообще считала стыд крайне непродуктивным чувством.

Ей представлялась просторная, бурлящая от людей комната. На форменных куртках – крупные буквы. Наверное, видела в кино.

Смирнова жила на проспекте Вернадского.

У метро к Свете тут же подскочил плотный дядечка:

– Вы Света? Я Олег, «Лера».

«А отчество?» – хотела спросить Света, она не любила фамильярность – слишком уж быстро та переходила в простое свинство. Но Олег уже пошел, бросив и ей:

– Идемте.

В квартире у Смирновых было тихо и пусто.

Света повесила куртку.

– Разрабатываем стратегию поиска, – объяснил Олег.

– Это что, все? – удивилась Света. Маловато.

– Группа работает от игровой площадки.

На диване хлюпала в бумажный платок Смирнова. Лицо красное, опухшее.

– Соберитесь, – почти сердито выговаривала ей девушка в свитере. – Сейчас нужно соображать ясно. Это главное, чем вы можете помочь Костику. Вы поняли?

Та кивнула.

Оттопырив зад, наклонился над столом парень, оперся на руки: перед ним лежал телефон.

– Работаем, – ответил из телефона усталый мужской голос и отключился.

– Полиция, – пояснил парень вошедшему Олегу без отчества. – Пока ноль.

– Дайте ваш телефон, – протянул Свете руку Олег без отчества. Другие что-то записывали со слов Смирновой: имена, номера. Проверяли адреса по карте Гугл.

Света отдала телефон. Вместе отошли к столу.

Он спросил пин-код. Просмотрел и выписал что-то из истории звонков. Проверил смс. Выписал. Нашел вотсап. Проверил, выписал. Комментировать свои действия или что-то Свете объяснять не считал нужным. Может, просто не мог тратить на это время. Свете стало скучно.

Она осторожно заглянула через стол. Олег без отчества скролил ленту ее фейсбука. Перебрался в Ирин. Хмурый. Брыли на щеках, брыли под глазами.

– У нее есть еще инстаграм. А у меня нет, – подсказала Света.

– Отлично, что вспомнили, – оживился тот.

Нашел Ирин профиль в инстаграме. Света вытянула шею. Но дядечка проворно вскочил, чуть не боднув ее снизу в подбородок. Заорал:

– Есть наводка!

– Нашли Костика? – в нос, с надеждой спросила Смирнова.

– Есть зацепка, – спокойно объяснила девушка в свитере: – Это очень хорошо.

«Вот работка, – не позавидовала ей Света. – Сиди и изображай тормоз, чтобы родственники не послетали с катушек».

Олег схватил свой телефон:

– Пятнадцать ноль семь. Сквер у театра. Люся, ты с семьей.

Девушка в свитере кивнула. Три мужика ринулись в тесную прихожую, стали натягивать куртки.

Света глянула – на экране улыбающаяся розовая мордочка Костика в синей шапке. Позади колонны. Театр, рано темнеющее осенью московское небо – фиолетово-серое.

А ей-то – куда?

– Идемте! – нетерпеливо позвал ее Олег – тот, с брылями. – Нужны все.

Она схватила с пустого стола свой телефон. Свернула инстаграм, сбросила картинку с Костиком.

В тесном жарком лифте Олег без отчества велел:

– Наберите еще вашу подружку.

Света с трудом выпростала руку – все тут же уставились на экран. Гудков на этот раз не было. Механический голос ответил сразу: «Абонент временно недоступен».

4

– Ничего не надо делать. Это же Попечительский совет театра.

– А председателю? – не поверил Борис, который только что принял полномочия, но еще не был ни на одном заседании.

– Особенно председателю, – веско подтвердил Востров, который эти полномочия вчера сложил – на плечи Бориса.

– В балете волочешь?

– Не очень, – признался Борис.

Это сильно приукрашивало действительность. Балет он не видел никогда. Так, только какие-то подскакивающие худосочные ножки и грибные шляпки юбок, трепыхающиеся в такт, на экране телека в 1991 году; но такой балет видели все, кто видел 1991 год. Ни разу не увидеть балет в Питере – общепризнанной столице российского балета – надо было, конечно, умудриться. Но тогда Борису было не до балета. Потом переехал в Москву, и стало некогда. Теперь балет догнал его сам.

Согласился Борис легко – еще один попечительский совет, подумаешь. Он уже числился в десятке разнообразных комитетов и советов, из которых с культурой была связана примерно половина. Все просто. Борис возглавлял «Росалмаз», а «Росалмаз» был компанией по добыче – как явствует из названия – преимущественно алмазов. Но вопреки названию, не только в России. В России компания платила налоги – официальные, в виде процента. И неофициальные, в виде спонсорской помощи десятку разнообразных учреждений: университетов, исследовательских центров, музеев, библиотек. Теперь вот добавился и театр.

Первая сумма Бориса не испугала. Речь в контракте шла о переводе некой артистки Беловой из театра, г. Петербург, в театр, г. Москва. Обе труппы были государственными, но назначением платежа был трансфер, как будто переводили не балерину из театра в театр, а футболиста из клуба в клуб. «Это в рублях?» – любезно сострил Борис, отвинчивая колпачок ручки «Монблан». Ему казалось, он слышал, что артисты зарабатывают мало: о слава, яркая заплата на бедном рубище, и так далее. Но импресарио Данилян, курировавший переговоры с балериной, перевод, условия, сделку, так вскинул на него глаза, что улыбка Бориса подмерзла. Стало ясно: в строку поэта вкралась ошибка, читать теперь надо «о слава, яркая зарплата». Борис размашисто расписался.

– Быть причастным этому событию – большая честь, – тряхнул его руку Данилян.

Борис ответил кислой улыбкой.

А потом на стол лег контракт на постановку балета «Сапфиры».

Директор театра и импресарио деликатно стояли позади. Борис разглядывал цифры. Перо «Монблан» зависло в воздухе.

– У президента тонкий вкус знатока, – подал голос директор.

Это было неприятное осложнение. Желание увидеть знаменитые на весь мир «Сапфиры» на русской сцене то ли сам выразил, то ли поддержал Виктор Петров. Тоже из Питера, президент посещал балет согласно протоколу: водил на спектакли высоких государственных гостей, продолжая советскую традицию, которая сама восходила к императорам.

Борис смотрел на цифры.

– Вы «Сапфиры» видели? – опять попытал директор.

Голос директора был вроде прутика, которым мальчишки щупают неподвижную кошку: сдохла? Или спит?



– Сапфиры – к алмазам. Красиво звучит, – осторожно ткнул прутиком и Данилян.

Борис ожил. Мысленно послал скоротечный рак и Вострову, и всей «Гидро», ускользнувшим от балета. Начертал свою подпись и звонко щелкнул колпачком.

Теперь Востров был рад ввести Бориса в курс дела.

– Сиди и слушай, что они там бормочут, – объяснял обязанности Востров. – Главное, не усни.

– А если меня о чем-нибудь спросят?

– Про что? – почти натурально изумился Востров.

– Не знаю… Про балет.

Петр не понимал, зачем Борис притащил с собой его. Значит, причины были?

Петр сидел в кресле рядом с Борисом, но всей позой давал понять, что он тут на заднем плане. Ему нравился задний план: никто. Идеально для наблюдения. На хозяина кабинета он не глядел.

Но замечал все.

В лицо можно вколоть филеры и ботокс, легкий загар придает лицу нечто благородное, как бронзе патина. Поди разберись, сколько Вострову лет на самом деле. Ровесник Бориса? Выглядел Востров лучше Бориса, надо признать.

Нет, по лицу ничего не прочтешь, кроме того, что у Вострова на это лицо есть деньги и время.

Не выдаст и тело. Для неказистого сложения есть дорогие костюмы. Кривые ли у Вострова ноги? Плохая осанка? Плоская задница чиновника со стажем? Отвислый живот? Все подхвачено, облачено, скрыто костюмом. С хорошим костюмом не нужно хорошей фигуры. С хорошим портным – не нужно хорошего вкуса.

Костюм Вострова был дорогим и хорошим.

Не выдают и волосы. Волосы можно пересадить. У Вострова волосы врезались в лоб густой щеткой. «Интересно, откуда ему их туда пересадили», – невольно подумал Петр, лицо его – в этом он был уверен – сохраняло доброжелательное выражение человека, не слишком цепляющегося за беседу, но и не совсем отключившегося. Беседу с Востровым вел Борис. Но говорил больше Востров. Слишком много говорил – это Петр отметил.

Голос – вот что выдаст всегда.

Востров вещал:

– Директор там прямым текстом заявляет: я вас не буду учить делать деньги, а вы нас тут давайте не учите делать искусство.

– Ну мало ли… Вдруг спросят, – не сдавался Борис.

– Всегда отвечай просто: да.

Могло показаться, что Востров, крепко сидящий за столом, – хозяин не только этого кабинета с шикарным панорамным видом на московские небоскребы, но вообще – хозяин положения. А Борис – так, присел на краешке стула.

– В смысле – да? – переспросил он.

Востров захохотал:

– Потому что если тебе там что-то скажут, то только одно: дай бабла.

Слишком часто Востров острил. Слишком часто улыбался… Кстати, зубы. У Вострова они были белыми и ровными, как туалетный кафель.

Неслышно вошла секретарь.

Петр оценил: новый московский консерватизм. Не девчонка-модель, респектабельная женщина лет пятидесяти, излучавшая собранность и компетентность, – в руках серебряный поднос. Обута в туфли на устойчивом каблуке, не блядские шпильки. На блюдцах сидели широкие чашечки. Тоже очень респектабельно: только тонкий белый фарфор.

Секретарша разлила чай. Борису (тот кивнул), Петру – которого обдало неплохими духами. Он разглядел неяркую помаду в морщинках у губ, брошь-ласточку на лацкане пиджака, на миг почувствовал себя внутри советской экранизации Агаты Кристи. Оставалось только кому-нибудь отпить глоток этого чая – и хлопнуться мордой об стол.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Женщина кивнула с легкой улыбкой. «Вот такой должна быть идеальная бандерша», – подумал Петр. Секретарше Вострова тут же хотелось поведать самые тайные свои эротические фантазии – она респектабельно кивнет с той же полуулыбкой, и все будет на высшем уровне.

Секретарша поставила чашку перед боссом, потом вазочку с крышкой, удалилась, затворила дверь. На серебряных щипцах, на ложечках лежали солнечные блики. И не дотрагиваясь, можно было понять, что серебро тяжелое, родовитое.

– Красиво, – заметил Борис.

– Так и должно быть! – излишне радушно поддержал Востров: – А как же? Зачем это все, если не видеть вокруг себя красоту? Вот тот же балет. Балет – это прежде всего красота.

«Конечно, не это», – подумал Петр. Прежде всего в балете то, что президент Петров был из Питера. Петров любил балет, как положено любить Неву, корюшку и слово «поребрик». Питерским балетом можно было гордиться. Честно и перед всеми. Питерский балет был честен и безупречен. Петров гордился им с легким сердцем. Поэтому когда импресарио Данилян подбил балерину Белову затребовать себе шестизначный долларовый трансфер и квартиру в Москве, та поставила перед фактом театр. Театр – президента. Президент поморщился (он не любил в женщинах жадность), но превратил гримасу в улыбку.

Президентский звонок застал Вострова, главу «Гидро», тогдашнего председателя Попечительского совета театра, врасплох.

Прекрасно сейчас в Вострове было все: лицо, костюм, волосы, зубы. Только голос был слишком уж вальяжным.

– Балет вообще лучшее из искусств, – вещал Востров. – Во-первых, красиво. Во-вторых, все молчат. В-третьих, это как английский газон. Триста лет ухаживали, теперь только сиди и созерцай. Не лабуда какая-нибудь, типа современного искусства, когда приходишь с гостями, а там голый мужик бегает по галерее и всех за ноги кусает. Вот прям совсем голый, без трусов. Не знаешь, куда глаза девать… Нет. В балете такого нет. Можно прийти с женой. Можно привести гостей. Точно знаешь, что ничего такого не произойдет. Это было в‐третьих? Да. Тогда теперь в‐четвертых. В-четвертых…

Востров помешал ложечкой в чае. Чисто по инерции – привычка советского детства и советской юности. Сахара на подносе не было вообще.

– В-четвертых, это наша гордость. Мы делаем ракеты, чего-то там-то Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей. Все так. Вон иностранцы варежку как на наш балет разевают. Вот-вот. Это тебе не матрешки с икрой и водкой.

Петр поднес чашку к губам – задержал губы у края: чаем не пахло. Пахло мокрым банным веником. Какой-нибудь травяной сбор для здоровья, Востров пекся о своем теле изнутри тоже. Петр пригубил. Наблюдая поверх чашки за Востровым. За его белыми пухлыми руками. На ощупь наверняка рыхлые и влажные, подумал Петр.

– В-пятых, балет…

Голос – и руки. Руки Вострова сняли крышку с вазочки, серебряными щипчиками вынули припудренный коричневым шоколадный шарик (стопроцентное перуанское какао, пояснил хозяин), опустили на блюдце. И тогда стало слышно, что руки у Вострова дрожат. Меленьким дребезжащим звуком. Он его тоже услышал, спохватился – но постарался не подать виду: непринужденно поставил блюдце на стол. Чай плеснул через край. Рука поспешно цапнула и кинула в рот шоколадный шарик.

Лицо, костюм, волосы, зубы можно уладить. Но голос и руки выдают всегда.

Когда пробил час особого президентского доверия, денег на трансфер Беловой и постановку «Сапфиров» у Вострова, у «Гидро» попросту не оказалось.

Петр чуял, как со дна востровской души, как из глубокого подвала сыростью, тянет запашком страха.

Борис тоже его чуял.

– А как же хваленое московское хлебосольство? – улыбнулся Вострову. Кивнул подбородком на вазочку, которую хозяин не предложил гостям. Подмигнул Петру: – Перуанское какао.

Востров засуетился:

– Боюсь, это скорее лекарство, чем сласти. Китайские травы. В сутки по одной. Специальный рецепт. Составлено под генотип. Мне на здоровье, а другой съест – у него конвульсии начнутся. Остановка сердца может случиться.

Борис улыбнулся:

– Ну и повар у вас. Химик-фармацевт.

– Не повар. Мой кондитер. Повар со сладким не работает.

– Свой кондитер, – одобрил Борис. – Вот это я понимаю, роскошная жизнь.

Он не сказал «у вас в Москве», отметил Петр, но точно подумал. Борис жил в Москве почти пятнадцать лет. Но по-прежнему его «у нас» было в Питере. Петр и сам себя на этом ловил: не говорил «дома», говорил «в Москве» – жена обижалась.

Белые руки Вострова опять заплескались. Засуетились, перекладываясь с места на место, передвигая ручку, мышь, коврик для мыши, рамку, подпертую серебряной ножкой.

– Между прочим, свой кондитер есть у шахматного чемпиона Магнуса Карлсена. Не ради роскоши… – Востров постучал себя по лбу с низковато надвинутыми после пересадки волосами: – …ради мозга. И знаете что? Видел я Карлсена в аэропорту раз – пацан в толстовочке с капюшоном. Никакой роскоши.

К звенящему блюдцу Востров уже не рисковал прикасаться.

– Вот вы, питерские, не любите, когда мы в Москве…

– Мы все теперь в Москве, – перебил Борис. – Все теперь московские, делить тут уже нечего.

Востров на миг запнулся. Поглядел Борису в глаза. Взвесил сообщение.

– Вот именно! – нескрываемо обрадовался он.

– Прошли те времена, – закончил свою мысль Борис.

– Именно!

Востров сиял. И тут же помчался на зеленый свет. Заговорил о «временах», о «нас».

«Нет, он определенно слишком много трындит», – скептически наблюдал Петр. Жалко, что нельзя незаметно закрыть уши, как морской котик перед погружением.

– …Прошли, слава богу, те времена, когда в Москве взрывали да отстреливали.

– Это верно, – согласился Борис. – Прошли.

– Да? Ведь согласны? Это точно! Прошли!

Востров окончательно повеселел. Его несло:

– …Сейчас и сосок-то ни у кого нет. Где та «Метелица» теперь? Где Петя Листерман? Жена должна быть хотя бы актрисой. Дом от дизайнера. Дети в Англии учатся. Нет, так и должно быть. В Америке тоже отстрелялись. В 30-е.

«Начитанный», – отметил Петр.

– Кеннеди-папаша вон бухло толкал и стрелки забивал. А вот сынок его стал президентом. Так и должно быть, – повторил Востров, очевидно радуясь этому положению вещей. – Поколение гангстеров сменяется поколением политиков и бизнесменов. Закон природы.

При слове «природа» Востров с удовольствием поправил на столе серебряную рамку, стоявшую спиной к гостям. В стекле позади него Петр увидел размытое отражение фотки: юноша на фоне оксфордских шпилей. Сын, стало быть. Отражение было мутным, лица Вострова-младшего Петр не разглядел. За стеклом скребли войлочное небо гигантские шишки и параллелепипеды Москва-сити.

– Кстати, о делить, – неожиданно осадил себя на скаку Востров. Теперь уже и руки его стали руками барина. А руки Бориса, напротив, напряглись: резче обозначились костяшки. Востров прямо и открыто смотрел Борису в лицо. Такой открытый взгляд, что уже бесстыжий. – Я же говорил, вы зря дергались. – Тут же поправился: – Я – дергался… И царь пусть не думает, я…

Борис кашлянул – рука его лежала поверх другой, костяшки от напряжения стали белыми:

– А эта… Балерина эта. Что, правда хорошая? Посмотреть-то можно? За что хоть деньги такие.

Востров осклабился. Вынул смартфон. Стал искать картинку.

Только потому, что Петр смотрел на руки, на его, на Бориса, он увидел, что пока Востров водил носом по экрану (надевать очки было лень), левая рука Бориса легко упала в карман пиджака. Быстро вынырнула. Описала дугу над столом – как будто Борис просто встряхнул манжетами, оправляя зацепившую рукав пиджака запонку. И в вазочке Вострова появился еще один шарик. Шоколадный, припудренный стопроцентным перуанским какао. Совершенно неотличимый от остальных. Теперь уже и не понять – который прибавлен. Просто в вазочке чуть изменилась сложная геометрия одинаковых сферических тел.

Потом снова взяла блюдце с чашкой.

Будто левая рука Бориса жила своей, совершенно отдельной от хозяина жизнью. Сам хозяин приветливо смотрел при этом Вострову в лицо. Пил чай. Доброжелательно ждал.

Востров повернул к нему экран телефона:

– Триумф на гастролях нашего балета в Лондоне.

Петр поглядел на фото. Похоже, снято за кулисами после спектакля. Узнал футболиста Бэкхема с женой-селедкой. А между ними – худое, как будто покрытое мелом лицо: жирно обведены черным глаза, раздвинуты в улыбке ярко-малиновые губы, над сверкающей блестками головой каскад черных перьев. Маска, в которой странно сочетаются блядовитость и клоунада.

Борис посмотрел.

– О’кей.

Отпил чай.

Востров уже вещал дальше:

– Еще плюс в балете: собственная ложа у компании. Хочешь, сам с семьей ходи. Хочешь, сотрудников премируй. Хочешь, гостей приводи. Особенно иностранцев. Не на Красную же площадь их тащить. Ты смотри, еще вот так с гостями походишь. Потом сам ходить начнешь, не по работе. Втянешься. А потом тебя уже от балета за уши не оттащишь. Хоть диссертацию пиши.

Говорил и думал: так некстати вышло с этой сучкой балериной. И чего царю приспичило ее в Москву тащить? Трансфер оплати – раз. Зарплату ей пробашляй – два: а то в бюджете театра, видите ли, не заложено. Да еще и квартиру ей в Москве купи – три. Причем не говно в новостройке, а трешку возле театра, но чтобы в тихом переулке. В самом центре Москвы! И еще целый балет ей купи! «Сапфиры» эти сраные… Если бы не балет, никто бы никогда и не заметил, что со счетов «Гидро» деньги уехали погулять на маленький симпатичный остров в Карибском море, известном своей рыбалкой и офшорами. Востров ненавидел балет.

– Главное, что теперь между нами все ясно, – говорил он. – Я за полную прозрачность. Чтобы сразу увидеть проблему. А увидел – сразу на стол. На стол переговоров. И сразу решить. Прозрачность – основа доверия.

Было видно, что Востров очень доволен – собой и разговором. Лицо Бориса было приветливым – то есть не выражало ничего.

Оба тепло попрощались. Петр тотчас поднялся из кресла, со скрипом его отпустившего. Востров пожал руку и Петру. Рука оказалась не липкой и мягкой, а теплой и сухой.

5

Лифт напоминал капсулу для переноса во времени. На лицо Бориса легли синеватые тени. Левую руку он держал слегка на отлете, как что-то гадкое. Двери сомкнулись. Скольжение вниз не чувствовалось. Борис с чмокающим звуком вырвал из кармана синюю резиновую перчатку. Выпустил с нею резкий, не резиновый запах:

– Нажми «стоп»!

Петр ударил по кнопке. Лифт встал. Левую руку Борис сунул в перчатку. Дернул за ремешок на запястье, перчатка герметично закрылась. Борис рванул ремень на брюках. Брюки упали гармошкой вниз. Борис выхватил из внутреннего кармана пиджака шприц. И быстро всадил себе в ляжку, нажал на поршень, выпуская в мышцу антидот.

«Мог бы предупредить», – хотел заметить Петр, но раздумал.

Борис поморщился, выдергивая пустой шприц. Выступила капелька крови.

– Откуда? – кивнул на шприц Петр.

– От Костаки.

Банкира Костаки отравили в Питере в 1995 году. Оба помнили этот случай. Только с разных сторон. Петр тогда служил в милиции, Борис прислал на похороны венок.

Костаки затеял Союз бизнесменов, и его интересы столкнулись с интересами действующего Союза банкиров. А Союз банкиров поддерживало ФСБ. Экспертиза установила «неизвестное фосфороорганическое вещество, данных о котором обнаружить не удалось». То ли яд был новым. То ли секретным. А может, и новым, и секретным. Такие яды разрабатывались в лаборатории КГБ.

На том дело и закрылось.

С тех пор звезды на погонах Соколова стали генеральскими. Первый человек, к кому стоит обратиться, если тебе нужен тихий яд. Последний человек, с которым стоит иметь дело, считал Петр и не собирался этого скрывать:

– Это не вариант.

Борис подтянул брюки. Застегнул ремень. Стащил перчатку, сунул в нее шприц, замотал плотно. Отдал Петру. И только после этого смог посмотреть ему в глаза своим обычным взглядом – спокойным:

– Можно подумать, я хотел.

Дальше ехали в молчании, оба смотрели перед собой. Оба были слегка недовольны друг другом, и каждый – сам собой.

6

Снаружи их сразу прихватил осенний ветерок. Облепил ноги брюками. Не ветерок даже – сквозняк, гулявший между башнями Москва-сити, искусственно возникавший между слишком тесно поставленных стен.

Зазвонил телефон.

– Да, – ответил жене Петр.

– Про анализы помнишь?

– Конечно.

– Целую.

– И я.

Борис нырнул в подкатившую машину. Петр сел рядом, приятно было почувствовать в салоне сухое тепло.

– Я сойду на Садовом, – сказал он вперед, в спину водителю. Затылок кивнул.

– Куда ты сейчас? – наконец нарушил молчание Борис.

– В спортзал. Потом с женой в «Потомки».

Борис кивнул:

– Удачи. С «Потомками».

И больше до самого Садового не сказал ни слова. Но Петр видел, что тот озабочен. «Еще бы нет», – подумал Петр: мерзавцем Борис не был.

На Садовом кольце выскочил на тротуар, когда машина сбавила ход до черепашьего – останавливаться совсем здесь было запрещено. Махнул рукой. Автомобиль замигал поворотником, выгребая обратно на полосу. Борис кивнул ему через стекло. И тут же машину проглотил поток, редевший на Садовом только по ночам, но даже ночью не иссякавший полностью.

Убедившись, что Петра не видно, как будто тот мог его слышать сквозь уличный шум, сквозь стекло (хотя черт его разберет, – не до конца был спокоен Борис: сейчас такие могут быть технологии, что никогда не знаешь, что возможно, а что нет), Борис вынул телефон. Набрал единственный записанный в памяти номер. Послушал. Длинные гудки. Щелчок. Голосовая почта.

Это могло не значить ничего. Девчонки ездят, например, на метро, еще не все охваченное беспроводным Интернетом. Борис предпочел пока думать, что это не значит ничего. Убрал телефон. Вынул тот, которым пользовался всегда, и принялся звонить жене.

Петр не обманул его. Придержать информацию – не обман. Вошел в фитнес-клуб, прокатив карточку на входе. В раздевалке повесил в шкафчик костюм. Днем здесь было пусто. Мужчины наведывались на тренировки по утрам и вечерам. Это в женской раздевалке дверь раздевалки только и сверкала туда-сюда.

Петр вынул из шкафчика лэптоп. Вбил в гугл имя той балерины. Неверно, но гугл предложил варианты, один из которых был правильным, Петр кликнул на первую же ссылку, помеченную этим месяцем. Тема должна соответствовать только что оконченному разговору. Что естественно, то убедительно. Саму статью Петр читать не стал.

Скопировал ссылку в тело письма. Написал вопрос, ответ на который был ему не нужен. И вместе с вирусом-«троянским конем», невидимым получателю, отправил Вострову – как будто от Бориса.

Петр переоделся. Вышел. Девушка на ресепшен подняла голову – ей показалось, что посетитель не прокатил клубную карточку, чтобы отметиться на выходе. Сознание молниеносно проложило стратегию: она улыбнется, он окажется симпатичным, тогда она «позвольте мне…», возьмет из его рук карточку… а он ей в ответ… Но заметила на удалявшейся спине форменной куртки надпись МОСОКНА. И опустила голову: работяги ее не интересовали.

На это Петр рассчитывал и сейчас, задрав голову у подножия башни «Сияние Сибири», в которой помещался офис Вострова.

На самом верхнем этаже он без труда нашел служебное помещение, откуда обычно начинала обход команда обслуживания здания. Снял со стенда нужные ключи.

Вынул из рюкзака лэптоп. Проверил. Востров уже написал любезный ответ – торопясь то ли от радости, что с балетом все обошлось, то ли от страха, что все еще может ему выйти боком. Все знали: президент Петров не только любил Питер и балет, он не любил «хитрожопых».

Петр выбрался в люльку. Ветер здесь наверху, казалось, хотел оторвать его, забросить за третье московское кольцо. Петр опустил на глаза высотные очки.

Он правильно запомнил вид из кабинета Вострова. Поэтому не ошибся с окном. Заглянул, не таясь. Кого удивит люлька мойщика по ту сторону стекла? Если Востров на месте, не проблема: Петр выманит его по телефону под убедительным предлогом. Кабинет был пуст. Тем проще. Петр с четверть часа слушал волчий вой ветра и любовался панорамой Москвы – на случай, если Востров сидит на унитазе в уборной при кабинете. Все было тихо. Он достал инструменты и отжал мощное стекло. В высотных башнях окна верхних этажей не открываются только для обитателей. Это не значит, что открыть их невозможно.

Спрыгнул внутрь. Сегодняшнюю целебную конфету Востров уже принял. Значит, в вазочке ничего не тронуто. Трудно было представить, чтобы респектабельная секретарь тырила у шефа шоколад.

Петр поднес к вазочке вакуумную помпу. Снял для верности все верхние шарики. Разумеется, Востров заметит. Пусть думает, что хочет.

Помпу Петр бережно уложил в контейнер, нажал рычаг, крышка задраилась. Опустил контейнер в сумку на полу. Первое дело сделано.

Теперь второе. Петр поднял крышку оставленного на столе лэптопа. Ступая в виртуальные следы хозяина, вошел к Вострову в компьютер.

Никогда, никогда не тыкайте в присланные ссылки, сидя за компьютером, в котором храните то, что вы скрываете от других. Удивительно, как часто люди пренебрегают таким простым правилом безопасности.

Петр вынул из компьютера флешку, бросил в карман сумки, застегнул молнию.

Покинул он кабинет так же, как вошел.

7

…Когда Борис предложил мне работу, я сразу его узнал. Ну и что что при нашей первой встрече была ночь и я думал, что сдохну. Вкладывая мне в руку пистолет, он тогда наклонился низко – я увидел его лицо сразу и во всех подробностях, вплоть до изгиба губ, до бровей, как будто размазанных.

Он, конечно же, рассчитывал, что я его узнаю и вспомню. Он не мог на это не рассчитывать.

Он наблюдал за моим лицом. А я старался ничего лицом не показывать. Я и сам не понимал, что чувствую: благодарность? Или все же больше настороженность? Одно я знал уже тогда, и это было для меня самым главным: в самой глубине сердца он – довольно неплохой человек. Так устроен мир: да-да, в нем есть хорошие люди и плохие, открытые злу. Как-нибудь потом я объясню свою теорию подробнее.

Борис – хороший человек. Так я думал про него тогда.

Тогда я ему ответил:

– Защищать вас? От кого?

Он пожал плечами:

– От врагов. С реальными я сам разберусь. Так что в основном от гипотетических.

– Понял.

Точнее, я тогда думал, что понял. Защищать Бориса – всегда осторожного в отношениях с другими – требовалось от самого себя.

И я готов был его защищать.

Как ни крути, но той ночью в порту он спас мне жизнь.

Да и Лида обрадовалась. Когда я ей сказал, что с милицией закончено – перехожу в «частный сектор». Лида хотела, чтобы все было как в рекламе: он, она, дети, гриль по выходным. Главное, дети. Она не хотела стать бездетной молодой вдовой. После истории в порту она ощутила, как это близко. Если бы я не перешел работать к Борису, неизвестно, что стало бы с нашим браком. Точнее известно, но развода я хотел еще меньше, чем переезда в Москву (а теперь еще и визитов в «Потомки»). Но Лида того стоила и стоит. В любовь я верю.

В любовь – и в то, что зло существует.

8

Андрюха ждал, как условились, в «Кофе-кофе» на Никитской.

– Какое противное кафе, – сразу заворчал он. – Девчачье.

– Не нуди.

– Ну вот что тут есть? Салат с арбузом и сыром фета? Это что, еда? – Андрюха скривился книжечке меню, а официантке – улыбнулся: – Девушка, сосиски есть?

Та поставила на стол корзиночку с хлебом, блюдце с маслом.

Кафе это уже давно вышло из моды. Но Петру по-прежнему нравилось. Несмотря на тесно поставленные столики и вечно висящий в воздухе гвалт. Именно из-за гвалта: никто тебя не услышит, никто тебя как следует не рассмотрит.

– Девушка, это бесплатно? – изобразил беспокойного провинциала Андрюха. Официантка, может, и сделала бы вид, что не услышала. По классификации московских девушек, Андрюха в своих джинсах и толстовке был «мальчик». Но хороший костюм Петра она заметила. Петр был – по той же классификации – «жених». И официантка ответила:

– Бесплатно, – удержавшись на тонкой грани: не слишком хамовато (в виду «жениха» за столиком), но все же достаточно строго для «мальчика», чей флирт ей был неинтересен.

– Бесплатно? – оживился Андрюха, не давая ей уйти. – То есть мы можем просто это съесть и уйти?

Та закатила глаза, отплыла к другому столику.

– Все, кончай ее донимать, – пнул его ногой под столом Петр. Он симпатизировал неунывающему Андрюхе. Но не любил, когда цепляли людей, которые не могут дать сдачи: например, официанток.

– Я не донимаю, я заигрываю без пряников, – поправил Андрюха.

– Теперь она к нам долго не придет.

Андрюха принялся намазывать масло на хлеб.

– На хлебе мы какое-то время продержимся, – заверил. – Ну, чего?

Петр положил на стол флэшку.

Андрюха, жуя, проговорил:

– А что сам-то не сольешь? У них там есть анонимный канал. Нажал на кнопку – и привет.

Петр покачал головой. Андрей перевел:

– Типа ты не крыса?

– Не в этом дело. Перднуть нельзя, чтобы следов не оставить. Не то что на кнопку нажать.

– Тебе виднее.

Востров был в целом прав, что отстреливать и взрывать друг друга перестали. Во всяком случае, на том уровне пищевой пирамиды, на котором теперь обитал Борис, это случалось крайне, крайне редко. Шанс быть убитым метеоритом – и то выше. Главе службы безопасности уже не нужны были пистолет и мышцы. К новой безопасности прочно пристала приставка «кибер». За каких-нибудь пять лет Петр освоил новую профессию, а в спортзал ходил только чтобы предотвратить офисное плоскожопие.

Андрюха хапнул со стола флэшку и предупредил:

– Но не безвозмездно!

Поворот неприятно удивил Петра:

– То есть? Мы уже больше не друзья?

Последнее слово он голосом заключил в насмешливые кавычки. Но факт есть факт. Знакомство их началось еще в Питере. Андрюха писал криминальную сводку, а Петр – служивший в наружке – подбрасывал ему информацию. Почти друзья.

Андрюха нимало не смутился:

– Именно как друга и прошу помочь. Мы тут собрались в Конго…

– Кто это мы?

– Ну я, парень еще один и фотограф. Историю делать.

– Какую еще историю?

– Да фигня. Рассвет в палатке, сафари и прочая хрень. Советы, как не сломать маникюр, слезая со слона. Неплохие деньги. И интересно поглядеть.

– Ну? Что вам мешает?

– Контакты на месте нужны.

– А я что, турфирма?

– Ты ж туда катался несколько раз.

– Я катался по линии «Росалмаза». Шахты, охрана. Строго по делам.

– Нам водила нужен. Местный. Который шарит.

– В чем?

– В местности.

– В Конго?!

– В Конго. Я же сказал.

– Можно подумать, в Конго каннибалы с копьями бегают.

– А бегают?

Петр фыркнул:

– Это же не ЦАР. Страна почти вся открыта для туристов.

– А ЦАР что такое?

– Зачем тебе? Ты же в Конго собрался.

– Для общего развития.

– Центрально-Африканская Республика. Поганое место. Вот куда точно с маникюром не надо соваться. И без маникюра тоже. Только с «калашом». А Конго ничего. Слоны и туристы стадами.

– Ну так поможешь?

Подошла официантка с блокнотиком, карандаш наготове. От нее заранее било холодом, как от Снежной королевы.

– Заказать готовы?

– Черный кофе, – ответил Петр.

– Без молока и сахара?

Он кивнул. Официантка была явно разочарована: чаевые будут микроскопические. Повернула голову к Андрею. Глядя мимо него. Он нимало не смутился:

– А мне кофе черное жирное. Бочковое.

Петр пнул его ногой. Андрей пояснил:

– Латте.

Она отошла.

– Ты чего копытами машешь? – накинулся тот на Петра.

– Хорошо, организую водилу… Но только это, – он неопределенно показал на Андрея, на карман, в котором исчезла флэшка: – Прямо сегодня. Срочно.

Андрей кивнул. Зачерпнул ножом масло, стал намазывать на хлеб.

Глава 2

1

Шестнадцать пар ног одинаково развернуты носками наружу.

На другом краю зала – такая же линия: склоненные головы, округло поднятые руки, лирически потупленные глаза. Все одинаково. И все синхронно. Угол, поворот, ракурс. Тридцать два прыжка – вернее, шестьдесят четыре с учетом отражения в зеркале – сливаются так, что слышен только один, но пушечный. Это же кордебалет.

Нет, не слились. И Вера Марковна сразу заорала:

– Ну ты, жопа!

Но кто опоздал, кто добавил свой притоп вслед за общим залпом – не засекла.

Концертмейстер отдернула руки от клавиатуры, как будто пустили ток.

– Без музыки – с па де ша! – рявкнула репетитор.

Вернулись к началу. Сама Вера Марковна теперь встала обеими ногами на скамейке – чтобы быть повыше. Чтобы наблюдать сверху за переменами орнамента, симметричного и сложного, как в калейдоскопе, где все стеклышки должны повернуться разом.

«Хоть бы шмякнулась оттуда разок», – не глядя на нее подумала Люда. Голова так же изящно склоненная к плечу, как все. Глаза долу.

– Давай, жопа, давай! – Вера Марковна азартно покачивалась на узкой скамеечке с пятки на носок, тянула нос, как бигль за дичью. Теперь засекла – завопила:

– Ну ты, жооопа! Не сиди в плие. Раз – и пошла. Поняла?

«Жопа» откуда-то из середины правой линии кивнула.

– Поехали, с начала.

Все вернулись на исходную позицию. Изготовились. Вера Марковна махнула роялю. Концертмейстер обрушила пальцы на клавиши.

Все одинаковые, и все – «жопы». По имени Вера Марковна не называла никого. Зачем? «Жопа» – это ведь не ругательство. Балет вообще такой: оставь свое достоинство в гардеробе, всяк сюда входящий. Все работают с детства, стремясь к совершенству. По сравнению с совершенством, да, ты жопа. Так что обижаться нечему. Жопа – это просто обращение. А ругательство – «жопа жирная».

В дверь просунулась голова:

– Вера Марковна.

– Занята! Репетиция! – рявкнула та, не сводя глаз со множества одинаково вздымающихся и опадающих ног.

Вечером московский дебют Беловой. В зале «вся Москва». А значит, и на ее, Веры Марковны, работу будет смотреть вся Москва.

– Привезли чемоданы, которые потерялись на рейсе из Лондона, – громко объявила голова в зал: – В гримуборной кордебалета лежат.

И исчезла.

Музыка завершила каденцию. Смолкла. На сцене в этот момент из кулисы тихо выскользнула бы Белова – прямиком в шипящее море аплодисментов. Но у Беловой своя репетиция – в другом зале. Поэтому кордебалет подержал общую позу еще несколько мгновений. И рассыпал строй.

Минутная пауза. Кому – снять гетры. Кому – надеть кофту на когда-то травмированную и теперь заболевшую поясницу. Кому, наоборот, снять – и так жарко. Кому глотнуть воды. Кому сунуть морду в телефон. Кому сменить или натереть канифолью туфли.

Люда тихонько двинулась к двери. Не выпуская из виду Веру Марковну. Та не глядела – растирала свои опутанные синими венами ноги. Ей уже хорошо за восемьдесят. Не глядела, но тут же вскинулась:

– Куда? Чемоданы потом!

«Вот сука», – подумала Люда: в зеркало увидела. Прятаться теперь не имело смысла.

Показала репетитору захромавшую ногу:

– У меня стелька треснула. А другая пара в сумке. Я быстро.

– Голова у тебя треснула. Запасных туфель с собой почему нет?

– Я забыла.

– Забы-ы-ы-ыла, – передразнила Вера Марковна. – Жопу ты свою не забыла.

«Вот такая она вся, эта молодежь. Разве мы такими были? – в который раз подумала она. – Да мы от одной мысли, что танцуем в главном театре, воспаряли. Мы…»

– Живо!

И Люду ветром сдуло.

Чемоданы были составлены в пустой грим-уборной. Сложно пахло потом, пылью, в эту затхлую основу вплетался свежий запах косметики.

Люда на всякий случай выглянула в коридор – никого. Прикрыла дверь, но не до конца – чтобы слышать, если в коридоре застучат шаги. Наклонилась над чемоданами. Вот этот выглядел дорогим. Люда выдернула его за ручку. Положила плашмя. На его пластиковых ребрах, как бы подражающих рисунку ребер, дрожал отраженный свет. Эти сверхлегкие чемоданы только выглядят неприступными. Для нее они никогда не были проблемой.

А что делать? Ипотеку плати – она. Маме за лекарства – она. Вадику сейчас – за детский сад, и на школу копить надо тоже уже сейчас: чтобы учился в лучшей, он же мальчик, ему надо многого добиться. Чтобы потом он кормил ее – на пенсии. Был бы муж, но мужа нет, и лучше не рассчитывать – еще одного едока Люде на шее не вытянуть. Хватит мамы и Вадика. А пенсия шарахнет в сорок. До свидания, президентские гранты. Прощайте, спонсорские надбавки. Голая государственная пенсия. В лучше случае, хватит на квартплату и годовой проездной на метро. Ну допустим, она сможет устроиться училкой к каким-нибудь косолапым детям (московские родители любят балет – для осанки хорошо) или, если повезет, то… Замочек податливо щелкнул, и Люда рукой раскрыла чемодану легкую пасть.

2

Для публики спектакль начинается примерно в половине седьмого. Сыроватый, пахнущий выхлопами московский воздух сменяется внутри театральным – теплым, ласковым, дышащим чужими духами, когда пальто сдано в гардероб пожилой даме в униформе.

Для балерины – за два часа до того. Многие любят являться за три: издалека войти в рабочее настроение. Сделать нужно многое. Разогреть мышцы и связки перед выступлением. Подставить голову парикмахерше, а лицо гримерше. Переодеться. Заглянуть на сцену, отсеченную от зала наглухо задраенным занавесом.

И только для монтировщиков и рабочих сцены вечерний спектакль начинается утром или вообще за несколько дней. Со склада привозят декорации, цепляют их к железным перекладинам, одну за другой, подтягивают на самый верх. Выше самого верхнего яруса кресел. Выше хрустальной люстры в зале. В самую крышу. Чтобы на спектакле нужный пейзаж или интерьер в считаные мгновения, поднимая вверх грузила-противовесы, плавно спустился вниз. И это если спектакль – легкий: какой-нибудь старинный. Без рельсов на полу, сложных светильников, металлических конструкций и прочей такой хрени. Петрович одновременно и любил современные постановки – интересно собирать-разбирать все эти штуковины, и терпеть не мог – одуреть можно. До реконструкции – вообще было убиться: механика была старой. Как при царе Горохе. Нет, серьезно. Лифт под сценой возил еще Плисецкую. А к тросам для полетов над сценой цепляли, наверное, еще Кшесинскую. Выступала Кшесинская в Москве? Наверное. В таком-то театре!

Реконструкция заняла несколько лет. Театр закопался вниз на семь этажей, и там уж, в новом брюхе, разместили начинку – пальчики оближешь. Работали так долго, что у технического народа перестал сворачиваться в узел язык, когда выговаривали название голландской инженерной фирмы, которая все это монтировала. Петрович мог его сказать, хоть среди ночи разбуди: Ундерхунсереумте бэвэ. Так-то. На минус седьмом вообще хоть «Матрицу» снимай. Генераторы. Металл, силовые машины, кабели, шланги, трубы, электроника. Сиди себе наверху – только на кнопки нажимай и в экран смотри. И ребята очень изменились. Точно. Раньше – работяги работягами, в буфете народ в очереди отшатывался: боялись испачкаться – обидно даже. А теперь вон, на работу голову моют. Посмотреть приятно. И козлиным потом ни от кого больше не пахнет. Можно подумать, айти-отдел крупной корпорации, а не монтировочная. Да так ведь и есть: корпорация «Театр».

– Еба… – произнес Миха, глядя в экран. Петровичу не понравилось:

– Отставить матерки, – пресек он добродушно, но отчетливо.

Миха затрещал по клавишам. Петрович забеспокоился. Поднялся, подошел. Заглянул. Не задымление, слава богу. Этот кошмар не раз будил Петровича по ночам: пожар в театре. Столько агрегатов! Да, система охлаждения и аварийного тушения на минус седьмом тоже есть. Но все минусовые этажи без окон. Хорошие лампы дают почти дневной свет, вытяжки и кондеи гоняют воздух, но все равно – войдешь, и начинает щекотать чувство, будто попал во внутренность горы, и что это не портнихи, рабочие, бутафоры шныряют по коридорам, а гномы и тролли.

– Какая-то лажа на минус седьмом, – пробормотал Миха.

Петрович не то что не любил минус седьмой, безлюдный и нелюдимый, там внутренности театра были как-то совсем уж неприкрыто обнажены (кишечник труб, печень генератора), но всегда старался смыться оттуда побыстрее. Тем не менее он – капитан. Что делает капитан? Правильно, покидает судно последним, а неприятности встречает первым.

– Спущусь на минус седьмой, – успокоил Петрович. – Гляну.

У лифта раскланялся, посторонился: как корабль под парусами, плыла мимо Вероника. Приветливо улыбнулась. «Настоящая русская красота», – одобрительно подумал Петрович. Нет в ней этой обычной балетной дохлости, обсосанности. Царь-девица.

– Вероника, ты на спектакль останешься? – хотелось задержать, чтобы полюбоваться. На фига притащили сюда эту Белову? Вот же – наша, московская красота. Что еще надо? Балет – искусство красивых баб.

Та любезно позволила собой любоваться. Остановилась.

– Может. Не знаю, – пожала изящным плечиком. – У меня грипп. А вы это куда? – показала подбородком на его сумку с инструментами.

– На минус седьмой.

– Далековато, – улыбнулась она. – Все в порядке?

– Да лабуда. Призрак оперы.

– Ой, – распахнула она глаза в игривом ужасе.

– Наша служба и опасна, и трудна, – расплылся Петрович. «Вот есть же красивые бабы, а?» Вероника поплыла дальше. Лифт бесшумно раздвинул стальные двери. Петрович вошел.

Дав лифту четыре секунды («И – раз, и – два, и – три, и – четыре», – мысленно сосчитала она), чтобы закрыть двери, отчалить, Вероника рванула бегом.

Женский туалет. Быстро глянула в кабинки. Никого. Да даже если и кто, так что? «Извините, бросаю, но – не удержалась». И улыбнуться… Она вскочила ногами на унитаз. Держась одной рукой за стенку, другой, трясущейся, выловила из сумки пачку сигарет, выхватила одну губами. Сердце колотилось. Щелкнула зажигалкой. Сигарета плясала. Сжала зубами. Раскурила. Надула щеки, наполнив дымом рот. И выпустила прямо в красный глазок пожарного датчика.

Не получилось? – испугалась она.

И чуть не слетела с унитаза, когда воздух раскололся от пронзительного воя пожарной сирены.

3

– Людка, – удивленный голос за спиной.

Люда так же естественно, как будто это был ее чемодан, опустила крышку. Обернулась. Катя из миманса. «Зараза», работа не бей лежачего, вот и шляется по театру.

– Это разве не Вероникин чемодан?

Люда понадеялась, что не вздрогнула. А и если? От неожиданности!

– Да, – ее нервный смешок (понадеялась Люда) вполне сошел за смешок от натуги: – Точно. Вот же бирка с именем. А я и не увидела.

Она воткнула незапертый чемодан в общий ряд:

– Эти новые чемоданы все на одно лицо. В аэропорту так с ленты три чужих снимешь, пока свой вылезет.

– Да уж. Я на свой ленточку завязывала на ручке. Но теперь все такие умные.

Катьке явно хотелось поболтать. Она ждала, когда Люда выудит свой собственный. Проблема была в том, что Людин чемодан благополучно прибыл из Лондона вместе с хозяйкой и давно сидел дома. А не здесь, с отставшими от рейса.

Люда захихикала, как будто Катя бог весть как сострила. «Как бы ее сбагрить».

Обе втянули голову в плечи, когда завыла сирена.

– Ой, – всполошилась Катя. – Горим! Бежим! – потащила она Люду из гримуборной.

Проклятый чемодан: Люда сердцем чувствовала издалека его недобрую тяжесть. Незапертый бросать было нельзя. Незапертый это почти разоблачение. Она дернулась.

– Да не туда! – заверещала Катя, крепко перехватила Люду за локоть: – В лифты нельзя, когда пожар!

– Ой, – взвизгнула Люда. Разжала, отбросила цепкую руку: – Я ключи от квартиры в гримерке оставила. И телефон! (только бы он не зазвонил сейчас из кармана).

Выволочки за нарушение процедуры эвакуации Катя боялась больше, чем самого пожара. Миманс – это не кордебалет. Учиться не надо. Ходи себе в костюме и гриме и руками води. Любой может. Дадут пинка – вылетишь, никто о тебе и не заплачет. Недолго будет стыть вакансия. Пол-Москвы желающих набежит.

– Ну, я ждать не могу!

И Катя припустила к лестнице.

4

Сирена пробивала череп. «Отставить матерки», – приказал себе Петрович. Нажал кнопку «стоп». Потом на две глядящие друг от друга стрелки. Совершив экстренную остановку лифта, согласно противопожарной инструкции, покинул лифт на первом же возможном этаже. И влился в стадо, валившее вниз по лестнице.

5

Люда развернулась и ринулась обратно в грим-уборную.

От воя сирены она с трудом соображала. Не таясь, торопливо заперла злополучный чемодан. Натянув рукав шерстяной тренировочной кофточки, обтерла крышку и замок. Мало ли: отпечатки.

Нервная дрожь еще не улеглась, как будто тело не поспевало за волей хозяйки. Но сама Люда уже пришла в себя. К ней вернулась осторожность. Осторожность крысы. Прежде чем выйти из грим-уборной, она осторожно приоткрыла дверь – проверить коридор. И кстати! Люда припала к щели. Вероника стояла у лифта, давила пальцем кнопку вызова, нетерпеливо глядела на лампочки, мялась: скорее, скорее. Сирена ее, похоже, нимало не беспокоила. Как и пожарная безопасность. Двери лифта раскрылись. Вероника вошла, развернулась лицом в коридор. Люда еще больше прикрыла дверь. Совсем узкая щелка. Но и через нее видела, как палец Вероники нажал кнопку в самом низу панели. Двери лифта закрылись. Люда пулей рванула по пустому коридору туда, откуда ближе всего доносился плеск голосов и гулкий топот множества ног: к лестнице. Но тут сирена смолкла.

6

Аким повесил трубку внутренней связи обратно на стену. Обернулся к труппе.

– Ложная тревога. Пожарные только что уехали.

Зря только носились по лестницам.

– Возгорания не нашли.

Хорошо хоть не пришлось пастись снаружи – остывать. Над головами порхнули смешки. Все хорошо, что хорошо кончается.

– …И теперь, Даша, это твой новый дом, – закончил Аким речь, прерванную звонком. В голосе его снова бряцал официоз. Аким оставил сцену и стал директором балета всего три года назад. Уже научился пугать начальственными вибрациями голоса мелкую кордебалетную сошку. Но ненужные кудри балетного принца еще не состриг, они спадали сзади на воротник делового костюма. Вещал он, глядя поверх голов. Аким не любил смотреть в глаза. Посмотришь – найдут слабину. Слабость он себе позволить не мог. Не теперь.

– Мы – твоя новая творческая семья. Во всем поддержим. Всегда поможем. Чтобы твое искусство в Москве достигло новых высот и радовало зрителей. Удачи тебе, Даша!

В зале было много света и воздуха. Огромные окна. Палка, отполированная прикосновениями сотен, тысяч рук, в два ряда тянулась вдоль трех стен. Покрытый черным линолеумом пол покато сбегал к четвертой – зеркальной. Она показывала всех: все кивали, все что-то говорили, порхали улыбки.

Балетные классы похожи в любой точке мира: три стены с палкой, одна с зеркалом. Черный линолеум на полу. И танцовщики тоже похожи. Даше на миг показалось, что никуда она не уехала. Что это не Москва. А Питер.

Все одеты неуловимо одинаково, хотя и каждый на свой лад. Лайкровый купальник, трико, гетры, шерстяные узкие кофточки, охватывающие талию крест-накрест, или просторные коконы-толстовки. Гладко зализаны головы. Лица без грима кажутся очень юными. Но кто в балете смотрит на лица? Всегда первым делом смотрят на ноги. На всех девчонках – розовые атласные туфли. На одних поновее, почище, на других замызганные. У всех предварительно разбитые, размятые, обшитые суровой ниткой вкруг по пятачку, чтобы лучше сцеплялся с полом пуант. У кордебалета – дешевые, из собственных мастерских театра. У балерин – дорогие английские, по индивидуальным колодкам. Приветствовать ее собралась вся труппа. Даша еле успевала поворачиваться, кивать, улыбаться.

Улыбку проще всего было нести, как приколотую брошь. Но не следовало. Хотя бы раз в несколько секунд Даша ее сбрасывала. И снова улыбалась. Показывала, что улыбка сейчас – ее собственная. А не та профессиональная, которую им всем на сцене полагалось цеплять на лицо, чтобы на нем не проступило что-нибудь другое, неподходящее – гримасы напряжения, натуги, волнения на подходе к трудному па, досады за сорвавшийся трюк – в общем, все то, на чем фотографы так любят подлавливать спортсменов: наморщенный лоб, надутые щеки, вытаращенные глаза, оскаленные зубы. Оскаленные зубы и зубы, оскаленные в улыбке, – это не одно и то же. Балет должен выглядеть так, будто он не стоит никаких усилий.

Даша сейчас старалась выглядеть так, будто все это здесь и сейчас ей также ничего не стоит.

Они тоже старались. Она заметила, оценила. По крайней мере, старались. Улыбались. Нежно пели: «поздравляем» и «добро пожаловать». А глаза внимательные. Изучающие. Не придумывай, одернула Даша себя: это ничего «такого» не значит. Конечно, они присматриваются. Одно дело – выступать с ними как приглашенная балерина. Гостья. Другое дело – приехать, чтобы остаться. Быть отныне одной из них. Все всегда присматриваются к новеньким. Но в общем, они ей рады.

Они должны быть рады. Гастроли в Лондоне собрали несколько миллионов фунтов. И контракт для московского балета на следующие пять лет. Такой, который означал, что питерскому театру-сопернику в Лондоне на ближайшие пять лет места нет.

Они должны быть рады. Все до отвала нащелкали себе в телефоны Бэкхемов, которые пришли за кулисы – познакомится с ней. Дождались своей очереди: она обняла Дашу за талию с одной стороны, ее сильно татуированный муж – с другой. Удар вспышки. Всю неделю Даша натыкалась на это фото, проходя мимо газетного киоска: обложки кричали о триумфе русского балета.

Еще за кулисы пришел какой-то мужик, с крючковатым носом и огромными мешками под злыми умными глазами, – кто-то из политики. И очень много телохранителей. Он фотографироваться не стал, но взял автограф на мятой программке.

Московский балет в Лондоне видели более или менее каждый год, и более или менее с теми же самыми балетами – «Лебединым озером», «Дон Кихотом», «Баядеркой». Но с такой балериной – впервые. Кричали о новой Улановой. О новой Плисецкой. О новой Маликовой. Дашу это раздражало. Кретины. Как можно одновременно походить и на Уланову, и на Плисецкую, и на Маликову? – как будто разом на Толстого, Достоевского и Чехова: бред. Но после первой недели бред иссяк – все выучили имя новой русской суперзвезды: BELOVA. Оно ехало мимо Даши на бортах даблдекеров. Оно мерцало с табло на площади Пиккадилли – а затем экраны переключались на ее длинные руки, делающие движения из «Лебединого озера».

Не волны, как у Плисецкой. Даше это всегда казалось слишком московским, слишком наивным: раз лебедь, то тут же и волны, пфф! Не округлые, сдержанные, даже застенчивые, очень русские движения Улановой. Не экспрессивные нервные – как у Маликовой. А острые, длинные и легкие, с серебристым отливом. Ее собственные. Неповторимые и узнаваемые, как почерк.

«Поздравляем», «добро пожаловать», «будьте как дома».

«…Но не забывайте, что вы в гостях», – мысленно закончила Даша. Сбросить улыбку, кивнуть, снова нацепить.

Что подумали они все, когда им объявили, что питерская балерина после гастролей перешла в московский театр? Что бы ни подумали, они это уже проглотили.

И теперь, на первой репетиции Даши в Москве дружно изображали гостеприимную радость.

Да ну. Конечно, они ей рады. Все после лондонского триумфа получили жирные премии – поверх обычных гастрольных гонораров и президентского гранта. Все, включая миманс. Миманс и кордебалет уж точно работают за деньги, а не за любовь к искусству.

Они должны быть ей рады. Даша еле успевала всем кивать, всем улыбаться.

7

Люда сперва перешла на рысцу, потом припустила во всю прыть – коридор был пуст, значит, все уже там. Значит, она очень-очень опаздывает. Вечно она опаздывает. Нельзя привлекать к себе внимание опозданием именно сейчас.

Коридоры в закулисной части были низкими, без окон, в белесом свете галогеновых ламп. Так пусто, что слышно было, как лампы гудят. Ей показалось, что… Люда схватилась за угол, чтобы удержать равновесие, заставила себя остановиться, вернуться, заглянуть за угол.

Да, не показалось. Мужик в сером костюме озадаченно топтался на перекрестке двух коридоров и лестницы, заглядывал, пытаясь понять, куда она ведет. И туда ли ему надо.

– Вам куда? – окликнула Люда.

Борис вздрогнул. Он не слышал ее легкий бег:

– К директору балета. Простите, я заблудился. На каком я этаже?

– На плюс третьем.

Люда объяснила, как пройти к кабинету Акима.

– Но он сейчас в большом репзале, – уточнила. – Вам туда, может?

Тот покачал головой:

– Вряд ли. А что, есть и минус третий? – полюбопытствовал с улыбкой Борис.

Она глянула на него внимательнее: клеит, что ли?

Борис поправился:

– Этаж.

– После реконструкции есть все. И минус третий, и минус четвертый, и минус седьмой.

Люда объясняла – и сканировала: костюм приличный, мужику за полтос – чей-нибудь папик. Чей? Или, наоборот, в поиске? Сделала вывод, что нет – занят. Есть что-то такое в глазах. Как у собаки на поводке. Люда потеряла интерес.

– Минус седьмой? – удивился папик.

На прощание – снова набирая скорость – Люда ему пообещала:

– …Но если потеряетесь на минус седьмом, ваш труп найдут только при следующей реконструкции.

8

А Марина не бежала. Вот еще. Больно надо. Посмотрим, надолго ли ее хватит. Выскочка. С Волочковой, вон, тоже в свое время все носились. Хотя видно ведь было – пшик, пустышка. А все: А! О! И где теперь эта Волочкова? Только в инстаграме: не знает, как пошире раздвинуть ноги, чтобы обратить на себя внимание. А ноги-то – уже старые. В балете время летит быстрее, чем за стенами театра. Сорок лет? На свалку.

В коридоре за сценой пресс-секретарь в узкой юбке вешала порцию свежих ксероксов на доску «Пресса о балете». Со всех жирно улыбалась она. Со всех. Ну ничего. Это пройдет. Скоро взошла – так же скоро сдуется.

Вот Марина – Марина работать умеет! Балет это труд. Это работоспособность и выносливость. Это сила, дисциплина, точность. Следить за дыханием. Контролировать мышцы. Зачем выдумывать всякий бред про талант?

Когда секретарь поцокала каблуками прочь, Марина послушала их звук – звук затихающих выстрелов. Подошла к доске.

Ксерокс превратил фотографии Беловой в белый силуэт на черном фоне.

Марина изучила.

Рослая швабра, Белова эта. Нога небось сорокового размера. Уродство. И прыжка нет. Неужели они все не видят, что у Беловой элементарно нет прыжка?

Ничего, еще прозреют. Вот она тогда посмеется.

Марина достала из сумки с туфлями ручку. Нарисовала Беловой синие рога, и для симметрии – синие вампирские клыки.

Обернулась, не видел ли кто. Но коридор был все так же пуст.

Марина усмехнулась. Конечно. Все в большом зале. Лижут ее перед сегодняшним спектаклем.

О, ну удачи. Одно дело – толкаться на сцене лондонского Королевского театра или там у себя в Питере. Там она, может, и сумела пустить всем пыль в глаза.

А здесь – Москва. Сцена огромная. Широкая, глубокая.

Такой сцене нужны размах, скорость. Пушечная сила прыжка… Прыжок Беловой? Ха-ха. В вариации Феи – три жете, чтобы полностью перекрыть эту сцену по диагонали. От одного угла кулис до другого. Только три прыжка. Да она дотянет только до середины сцены, спорим? В лучшем случае.

Надо будет все же заглянуть одним глазком на ее репетицию. Как там дела.

Как Белова будет выкручиваться.

Наверняка, поменяет хореографию в своей вариации. Ей придется убрать эти три жете. Вот тогда-то ее и взгреют. «Фею горы» поставил Маэстро. Балеты Маэстро в Москве – священны.

Все дутое лопается. Рано или поздно. Лучше рано. Марина дала Беловой два года. Максимум. Ей самой к тому времени будет двадцать шесть. Всего двадцать шесть! Еще ничего не поздно.

9

Люда в самом деле опоздала. Кордебалет, у которого была выписана репетиция в другом зале, уже утекал через дверь. Люда толкнулась пару раз против течения. Надо подойти к этой Беловой, поздравить, сказать что-то приятное или что там еще. Никогда не знаешь. Может, потом замолвит словечко – и Люду на гастролях в Японии, стране самых жирных суточных, поставят на местечко получше, в первую линию. А может, даже и в восьмерку. Лишние деньги? Да что вы! – деньги никогда не лишние, по крайней мере, ей.

Кордебалет все шел и шел.

Надо идти с ними. Еще не хватало опоздать теперь на собственную репетицию. В расписании стоит, что ведет Вера Марковна, эта – сволочь: Акиму настучит.

Но дорога ложка к обеду. Правильно говорят. Надо пробиться к Беловой. Сказать что-нибудь милое. Произвести первое впечатление.

Люда посторонилась, пропуская выходящих.

– Людка, ты как? – идешь?

– Людка, а ты?

– Я сейчас, сейчас.

Нырнуть внутрь все не удавалось. Большой у нас кордебалет все-таки, подумала Люда не без гордости. Дождалась, когда поток обмелеет. Следом выступала знать – они и здесь соблюдали очередность согласно официальной иерархии: солисты и солистки, первые солисты, затем ведущие солисты. Поприветствовать новую балерину согнали всех.

Последними выходили балерины. Дамы, как всегда, впереди, за ними парни – премьеры. И тех и других в театре было по восемь. Восемь пар. Теперь балерин девять. А мальчиков – по-прежнему восемь. Белова переехала без партнера. Одна лишняя, как в детской игре, когда все под музыку идут вокруг стульев, а стульев на один меньше, чем участников, и надо первым занять место. Только здесь все еще хуже. Парней вообще-то семь, потому что Славик только числится. Вот Маринка теперь зубами щелкает: она же думала, что Славика надежно себе прихватила. Славик рослый, но не тот тип, что называется «летающий шкаф». Мужественность в нем сочеталась с изящной формой рук, ног, манер. Марина рядом с ним и сама смотрелась благороднее, а не как она обычно: избу на скаку остановит. В паре со Славиком ей можно было даже претендовать на «Лебединое озеро». И тут такой облом.

Фотка Славика все еще висела на сайте театра в категории «Премьеры», он даже ходил на утренний класс и даже что-то пробовал репетировать, проверяя, как восстановился после травмы. Но говорили, уже не восстановится никогда. Не физически – морально. Разрыв ахилла. Ахиллово сухожилие в пятке отвечает за толчок от пола и приземление после прыжка. Разрыв ахилла – мерзкая штука: после него потом всю оставшуюся жизнь ступаешь на ногу осторожно. Для мужика – конец карьеры: мужики в балете должны прыгать. Ударные прыжки – главная конфетка для публики. Бедный Славик. А красавчик. Жалко. Вон он там, маячит тоже.

Люда увидела, как Вероника, повернувшись к Беловой спиной, закатила на миг глаза, приоткрыла губы, изображая облегчение после рвоты. На миг. Лицо ее уже было обычным, милым, как будто Люде померещилось. Интересно, а кого Беловой выписали сегодня партнером?

Самой-то Люде ни жарко, ни холодно. Просто интересно. Всегда лучше знать как можно больше. Обо всех. Это Веронике можно делать рожу, какую хочет: ведущая балерина. Люде нельзя. Она в театре должна знать все. Никогда не знаешь, когда и как могут пригодиться сведения!

Люда вытянула шею.

В зал, обдав Люду затхловатыми духами и глядя себе под ноги, проскользнула репетитор солистов Липатова. По виду она напоминала ссохшуюся, сморщенную девочку. Даже проказливую челочку сохранила с тех времен, когда советская Москва бешено аплодировала своей любимице. Никто в публике, в театре ее и по фамилии не называл – только Лилечка. Сейчас, на пенсии, она проходила свои когда-то коронные роли с молодыми балеринами. Как тренер при спортсменах. Всегда подскажет («головку повыше»), поправит («ручку сюда»), похвалит.

Липатова села на низкую скамейку у самого зеркала, обернувшись на отражение, поправила челку, потом заложила изящную ножку за ножку – и принялась разглядывать свою лакированную туфельку с каблуком «кошачья лапка». Медовым голоском прошептала:

– С дуэта начнем. Поддержки проверим.

На Белову она не смотрела. Это Люда засекла.

Концертмейстер за роялем тут же напустила на себя рабочий вид. Выдернула из-под задницы завернувшийся подол. Зашуршала нотами, отыскивая дуэт.

Потянулись к выходу и премьеры. Как? – удивилась Люда. Ведь дуэт?

Белова, видимо, тоже удивилась. Настолько, что это отразилось у нее на лице: она, как собачка, смотрела на каждого. «Вот дура», – пожалела ее Люда.

Джентльмены сочувственно кивали, у каждого было, что сказать:

– Даш, прости, именно сегодня не могу – иду больничный брать: ребенок заболел, жена позвонила, домой срочно ехать надо. (Ответ сочувственный.)

– У меня уже выписана репетиция в другом зале. (Пожатие плечами.)

– Все вопросы к тому, кто расписание такое составил. (Ответ надменный.)

– Нет, точно не я. Меня сегодня на спектакль не вызывали. (Ответ безразличный.)

Остальные не стали ломать голову, не сказали ничего – просто вышли.

Белова осталась одна. Растерянно оглянулась. На Липатову – но та сидела изящной кисой: глядела в пространство перед собой пустым лунным взглядом. Потом на концертмейстера – та стала пунцовой.

На пюпитре – дуэт. Спектакль – сегодня вечером. Впервые Белова танцует в Москве. А партнера нет.

Люда тут же юркнула за дверь. В такой момент лучше вообще не показываться на глаза. И не показывать, что ты – видела. Никто не любит, когда кто-то видит их позор.

Люда припустила по коридору и вскоре нагнала остальных. В зал она вошла в общем табунке, и Вера Марковна заверещала:

– Кто там последний идет? В лифте родилась и выросла, что ли? Дверей никогда не видела? Дверь закрой!

Люда встала на свое место в четвертой линии.

10

Даша понимала: соображать и действовать надо быстро. Здесь и сейчас. От этого «сейчас» решится, как у нее будет «здесь». Но мысли скакали и путались. Хотелось плакать. Она умела не плакать.

В дверь просунулась голова:

– Лилечка! Вас просят в режиссерское управление. Сейчас.

– У нас же…

«…сейчас репетиция», – хотела сказать Даша. Но по тому, как быстро сорвалась со скамейки-жердочки Липатова, очаровательно улыбаясь, Даша поняла, что лучше заткнуться.

В зале стало совсем звонко и пусто.

Концертмейстер, положив руки на колени, сидела прямо, смотрела с преданным ожиданием, как солистка перед дирижером. В глазах ее помимо воли искрилось: будет что рассказать в буфете.

«Я это кончу, – пообещала себе Даша. – Здесь и сейчас». Ей вообще-то было и в Питере неплохо. «А этого – мне не надо».

– Я на пять минут, – пообещала она концертмейстеру. Та кивнула. А когда убедилась, что Даша вышла, убрала приветливое выражение с лица, вынула из стоявшей на полу сумочки киндл, чиркнула пальцем по экрану, поставила поверх нот и принялась читать с того места, где прервалась, когда в метро объявили остановку «Театральная».

11

Вероника сидела перед зеркалом. Оно правдиво говорило ей, что она прекрасна со всех сторон. Вид анфас. В одной створке – профиль справа, в другой – профиль слева. Важно видеть все, когда перед спектаклем накладывают грим. Все балерины подставляли лицо рукам гримерш. Переход от своего привычного лица к грубой и яркой театральной маске доставлял Веронике жутковатое удовольствие. С ударением на «удовольствие». Она приблизила лицо к отражению, подтерла пальцем упавшую с ресниц крупинку туши. Откинулась. Грим – это броня.

Некстати вспомнилась мама. Ее «страшненькая, бедняжка». И бабушкино в ответ: «Страшилище мое!» Бабушка думала, что получается ласково. На самом деле – ранило не меньше. Обе считали, что талант и труд все перетрут.

И с тех пор ненавидела вот это все: работай, трудись, бесконечные мамины «упражняйся!», «растягивайся», «сколько ты уже сидишь в шпагате? – еще!»

В балете лицо не должно быть ярким. Или красивым. Оно должно быть сценичным. То есть блеклым, но пропорциональным: чтобы легко поддаваться гриму. Как пустой лист. У Беловой такое. «Не дай бог», – подумала Вероника: куда с такой рожей в жизни? Детей пугать. Нет, серьезно. Вот к ней чужие малыши всегда простодушно тянулись: считали тетю «принцессой».

Вероника понимала, как ей повезло.

Брехня, когда говорят, что красавицам трудно. Это придумали уродки себе в утешение. Красота – это радость. Красота – это счастье. Красота – это почти талант. Красота Вероники ни у кого не вызывала сомнений. Вероника была красива так, что понимали даже дети и оборачивались даже женщины.

Красота, конечно, тоже проходит. Как и балет. Но ведь балет пройдет еще раньше! Умело совмещая ботокс, филеры, пластику и ежедневный уход, размышляла перед зеркалом Вероника, можно и в сорок выглядеть на двадцать пять. А в балете сорок лет – край могилы: прощай, сцена, – здравствуй, пенсия.

Вероника не любила балет. Он был вроде мужика, который точно бросит тебя в свой срок. Любить такого бессмысленно – из него просто нужно успеть выжать побольше. И Вероника выжимала: из балета и из мужиков.

Но пока балет был с Вероникой ласков. Даже щедр. Роли, положение, зарплата. У нее охотно брали интервью бабские журналы. В интервью она говорила: «С одеждой, стилем у меня проблема: мне идет абсолютно все».

Из балета еще можно было выжать немало… если бы только не эта Белова!

Вероника расстегнула сумку, валявшуюся на полу, наклонилась под зеркало, открыла шкафчик, чтобы забрать диадему. Сердце екнуло.

Шкафчик был пуст.

Вероника набрала костюмершу Риту. Слушала свое бухающее сердце – и длинные гудки в трубке.

Сообразила: точно, сегодня же спектакль у Беловой – Рита готовит ей костюм. Вероникин костюм. Белова влетела в репертуар на ходу. В Лондоне. Пришлось влезать и в чужой костюм тоже. Белова изобразила питерскую скромницу – чужой так чужой: конечно, никаких проблем. И Веронике тоже пришлось в ответ изобразить паиньку: конечно, пусть берет – я только рада, что подошло.

Вот и довыпендривалась.

Рита ответила – хамским тоном, для чужих:

– Костюмерная. Ну?

– Риточка, не скажешь ли, где моя диадема?

Поняв, с кем говорит, Рита тотчас плюхнула в голос сиропа:

– Вероника, дорогая, ты что, в театре? А я думала, ты на больничном.

– Да, у меня грипп. Зашла в театр сумку забрать, – неохотно пояснила Вероника.

Рита все лила сироп:

– Ой, а я не знала. Да мне Аким сказал: ты на больничном, а этой… новой… диадема нужна на сегодняшний спектакль.

– Понятно, – выдавила Вероника.

Вот и доигралась. Идиотка.

– Ой, я, наверное, зря не стала с Акимом спорить? Надо было сказать ему, что не распаковали твои диадемы еще. Да? – засуетилась Рита.

Боится испортить отношения, угрюмо подумала Вероника. Мягко ответила:

– Нет-нет, ничего. Все правильно.

Вдруг ненатурально вышло? Добавила, начав из лучших побуждений – но все-таки не удержалась:

– Мне же не жалко… Если ее это украсит.

Рита с облегчением захихикала – сироп сменился ядом:

– Такую каланчу? Ой. Я этого не говорила. Выздоравливай, главное, поскорей! А то нам на это питерское чудо смотреть придется, пока не выздоровеешь. Мы по тебе уже скучаем!

Льстила ей Рита только отчасти: перевод балерины из Питера, вечного города-соперника, театра-соперника, задел местную гордость во всем театральном люде – портнихах, билетершах, рабочих сцены. Это Вероника знала. Это же Москва!

– Обещаю, – искренне сказала она.

12

Коридор совершенно не отличался от того, откуда она только что свернула.

«Я, наверное, здесь уже была, – подумала Даша. – Три минуты назад». Вот черт. Хоть отщипывай и бросай куски булочки. Если бы у нее была булочка.

Нет, отсюда вроде бы надо вверх по лестнице. А потом направо. Да, кажется, так.

Реконструкция изменила в театре многое, но только не паутину коридоров в старом здании.

Даша вернулась к лестнице.

Правильный она выбрала путь или нет, но кажется, повезло: она услышала голоса, искаженные гулкой акустикой лестничного пролета. Кто-то стоял на площадке. Ура. Можно спросить дорогу, обрадовалась она. Даша, поднимаясь, увидела их первой. Антон, Игорь и Сергей, этих-то она знала. Все трое – премьеры. Антон ей там, в зале сказал, что срочно едет домой – у него ребенок заболел. Игорь – что у него репетиция в другом зале. И вот – все здесь. Не с ребенком, не на репетиции. Можно сказать, только Сергей ей тогда и не наврал – потому что ничего не сказал: посмотрел мимо, как на пустое место.

Увидев ее, все трое смолкли. На лестнице шаркали шаги: к ним спешил еще один свидетель унижения – еще одна злорадная пара глаз. Что бы она сейчас ни сказала, будет выглядеть убого, подумала Даша.

– Привет, – безмятежно бросил Сергей. Двое других откликнулись добродушным эхом: привет.

Даша растерялась.

Если ты вырос в обычном дворе – а именно в таком вырос Борис, – это считываешь влет: кто хищник, а кто еда. Хищники были молодые, холеные, мускулистые. А эта – еда: высокая корявая девчонка. В любом дворе есть уродина, которую тюкают все.

Борис не завидовал юности. Хорошо, что ему почти шестьдесят. Хорошо, что у него юности больше не будет.

Но все же взгляд его задержался на парнях: мощные плечи, мускулистые голые руки, выпуклые грудные клетки. Успел заметить обтянутые трико узкие бедра, крепкие задницы. Его это уязвило. «Мясо», – поспешил с отвращением подумать Борис. А потом на себя: «Глупо».

Дело не в том, что ему почти шестьдесят, и эта лестница, наверное, не кончится никогда, а им чуть за двадцать и они – такие. Таким – он и в двадцать не был. Вот что его задело. Глупо, да. Но все-таки задело.

Девчонка вскинула на него взгляд.

Борис отвел свой, прошел мимо, оставив всех четверых позади, на площадке. Здесь своя жизнь. В нее не вмешиваешься, как не вмешиваешься в жизнь саванны, проезжая на джипе. Гиены рвут слонят. А львы антилоп. Жалко. Но такова жизнь. Чужая жизнь.

Он услышал, как страшненькая девица спросила:

– К директору балета как пройти?

Борис все-таки остановился. Обернулся. Трое парней стояли, сложив руки на груди крест-накрест. В глазах злорадная тревога: о, так она собирается ябедничать директору балета?

– Я знаю, – пробормотала им девчонка. – Просто не помню.

– Дорогая, ну вспоминай! – весело поддел один.

– Карту купи, – добродушно посоветовал второй.

– Тут тебе не Питер, – ласково заключил третий. – Это Москва. Тут все большое.

Когда ему было – ну не двадцать, нет, а сколько? Десять? В десять Борис сам был едой. Как эта вот.

Но все меняется. Все. Где теперь те сильные наглые гопники, которые во дворе поднимали его, первоклашку за ноги вниз головой? Ответ знает государственная статистика: мужчины в русской провинции не живут дольше шестидесяти, умирают – от алкоголя.

А он в шестьдесят – миллионер и глава компании. И не говорите, что это ничего не меняет. Что еда – это пожизненно. Меняется все. Даже прошлое.

Борис окликнул ее с лестницы:

– Вам к директору балета?

Она обернулась.

– Да.

Тащить ее с собой не хотелось. Не стоит вмешиваться в жизнь саванны слишком сильно. Борис ограничился тем, что объяснил, как пройти.

– Спасибо.

Он посторонился. Она из вежливости обошла его на лестнице медленно – а потом припустила вверх, цепляясь мускулистой рукой за перила, перескакивая через две ступеньки длинными худыми ногами.

13

Аким всегда смотрел человеку в лоб, а не в глаза. Иначе с артистами никак. Особенно с артистками. Давят, пока не найдут и продавят слабину. А потом на шею сядут и ножки в рот положат.

Им все кажется, что он один из них. Зря!

Он больше не один из них. Он – босс.

Немного поганая, конечно, должность: директор балета. Вроде директор, но все же не совсем настоящий. Но для них он – босс.

На пенсию ради этого пришлось уйти раньше срока. В тридцать шесть. Но Аким не жалел. От мысли о пенсии у него сжимался желудок. «Принц на пенсии», – провожали шепотком таких: порывистых сухоньких старичков с пегими кудрями – рыщущих, заискивающих и тут же бьющих фанаберией, как копытом («я – народный артист!»), никчемных, ненужных.

И нет у него слабостей. Больше нет.

Он выучил английский, слушая диски в московских пробках. И бабы – больше никаких баб: Татьяна знает, что теперь он ей безупречно верен. Что можно солисту, то нельзя директору балета. Никаких глазок, улыбок, шуточек, цапанья за коленку, не говоря о большем – ночи в номере на гастролях, эх! Ни-ни. Коготок увяз – всей птичке пропасть. А пропадать Аким не хотел.

Даша напрасно пыталась попасть глазами ему в глаза.

С ее ростом Акиму пришлось чуть ли не задирать голову – чтобы все-таки смотреть поверх нее.

Ну и балерины пошли, негодовал он. Баскетбольная команда. Это все с французов началось, с Гиллем. У нас таких дылд раньше из хореографического училища отчисляли. Чтобы смогла закончить обычную среднюю школу и получить другую профессию. Зачем зря учить? – она же встанет на пуанты и окажется выше любого парня.

Аким-танцовщик таких балерин терпеть не мог. Да ее поднимать – надорвешься.

Но Аким-директор заставил себя полюбить и Белову. Публике нравится. Критики верещат от счастья. Гастрольный план забит под завязку. Деньги, деньги, деньги. Если завтра его вышибут из этого театра… Тьфу-тьфу-тьфу, конечно. Допустим, не завтра, а через пару лет, и не вышибут, а подсидят, – в жизни ведь случается всякое! Из театра уходят – все. Никто не сидит в кресле пожизненно. Так вот, когда такое случится с ним, к этому моменту его CV будет выглядеть так, что он станет желанным кандидатом на кресло в любом европейском театре.

Английский он уже выучил.

А пока – со всеми построже. Особенно с этой. Пока она еще не обросла здесь знакомствами, сразу поставить на место.

Но говорить – мягко.

– Даша, у меня сейчас встреча. С новым председателем Попечительского совета.

Она посмотрела ему за спину. Все режиссерское управление в сборе. И даже фотограф театральной многотиражки «Наш театр» Миша, с хомутом камеры на шее.

– Давай это подробно и спокойно обсудим. После встречи.

Он нажал на слова «спокойно» и «после». И даже посмотрел ей в глаза, думая при этом про нового председателя: «Где ж этого козла носит?»

– Посиди в буфете пока, я здесь закончу и сразу к тебе спущусь. Мы это все немедленно уладим. Не волнуйся, спектакль ты знаешь. Мальчики тоже все знают свою партию. Просто поддержки проверите – а на это время есть.

– Дело не в поддержках.

«Я возвращаюсь в Питер», – вот в чем. Но сказать не успела.

– Ясно же, что тут какое-то недоразумение.

– Я…

– Ты их не так поняла.

«Ладно. Я уезжаю. Не хочу даже вникать», – сразу успокоилась Даша.

«Вроде успокоилась, – остался доволен собой Аким. Уф. – С бабами всегда так трудно», – пожалел он себя.

Непринужденно потеснил Дашу к выходу.

– Хорошо, – кивнула она: – После.

Подумала: «Позвоню пока в Питер». С кем сперва поговорить? С худруком? С директором театра? Или с директором балета? Они, конечно, немного обижены, из-за Лондона. Но сумеют сделать вид, что нет. Ведь она возвращается, разве не это – главное?

– Хорошо, – повторила.

– Вот и славно, – обрадовался легкой победе Аким. И оба чуть не получили по лбу дверью. Запыхавшийся дядька в сером костюме ввалился между ними.

Аким фальшиво просиял:

– А, вот вы где!

Борис извинился за опоздание.

– Простите, пробки.

Все тут же захлопали. Фотограф Миша поднял камеру. Аким интимно подхватил Бориса под руку. Их окатила вспышка. У Бориса перед глазами поплыли синие червячки. Даша двинулась к двери.

– Даша, погоди, – приподнято окликнул Аким. Схватил ее за руку, подтянул обратно.

– Знакомьтесь, пожалуйста. Борис Анатольевич Скворцов, наш новый, но уже очень нам дорогой председатель Попечительского совета. По совместительству – глава «Росалмаза». Алмазы России, так сказать, сокровищам русского балета.

Он услужливо отряхнул Борису рукав. Хохотнул:

– Где только вы пыль у нас нашли?

И показал:

– А это та самая Даша.

Борис смутился. Даша почувствовала камень под диафрагмой. Тошное ощущение, что тебя поволокло совсем не туда, куда ты собралась.

А мужик в сером костюме заговорил. И все говорил, говорил. Речь, видно, приготовил заранее. Даша не слушала. Думала, как позвонит своим в Питер. Что скажет.

Мужик в костюме умолк. Все захлопали. Он больше ничего не сказал. Даша поняла, что закончил.

Он протягивал ей ключи.

«Не рада, что ли? – удивленно подумал Борис: странная. Да, после Питера Москва ей, наверное, кажется диким местом. Мне тоже так казалось, весь первый год, если не больше».

Он приветливо улыбнулся:

– Знаю, что в Питере у вас был вид из окна получше, но мы постарались не ударить в грязь лицом.

Даша хотела возразить. Он очень ошибается: не был, а скоро снова будет.

– Даша, ну ты подвинься ближе, подвинься, – замахал ладонью фотограф Миша. – А вы – ключи поднимите повыше. Только лицо себе ими не закрывайте.

Белова протягивать за ключами руку не спешила. «Не понимает?» – подумал Борис: квартиру ей не сняли, а купили, насовсем.

А Даша думала, кому сначала позвонить. Авдееву? Или Кикину? Авдеев самый главный. Но он дирижер. А Кикин – не главный, но он директор балета. С кого начать?

– …Зато этот вид – полностью ваш, – улыбнулся Борис. – Это ваш дом, не общежитие. Вот видите, я про вас читал в Интернете.

Лицо у нее окаменело.

М-да, понял свой промах Борис. «Нет, это добавлять не стоило. Вышло типа богатенькие московские буратино башляют питерской золушке – у нас такое ненавидят». У нас – в Питере.

А Даша думала: «Позвоню сперва Авдееву. Он нормальный».

– Ближе, ну! – из-за камеры крикнул Миша. – Аким, встань тоже рядом, а? Для горизонтальной картинки. Режуправление, тоже. Встаньте вокруг. Полукругом!

Все засуетились, обходя друг друга, чтобы не столкнуться.

– Теснее! Не все влезают, – командовал Миша, сверяясь с видоискателем. – В центре: обнимитесь. Что вы, как неродные!

Борис положил ладонь на талию. Ужасно твердую и горячую под лайкрой. Совсем какую-то не женскую. Будто трогаешь дерево, а оно – теплое. От удивления обернулся на Белову. Сказал – но вышло с дурацкой игривостью:

– Здесь у вас друзья.

– Не вертимся, – предупредил Миша.

У нее даже веки не дрогнули. Улыбка сияла. Глаза как стеклянные таращились в сторону камеры. Борис вспомнил сцену на лестнице.

– Я знаю, как вам сейчас, – шепнул он, глядя перед собой.

Даша резко повернулась к нему – как будто с ней заговорила лошадь.

– Даша! – рявкнул фотограф. – Ты смазала!

Она тотчас отвела лицо.

– Я сам питерский, – прошептал Борис.

– Еще раз! Улыбаемся, – заклинал Миша. – Не мигаем.

Вспышка.

– Ну вот, – отпустил талию Аким. Группа распалась. Борис ощущал идиотскую ненужную тяжесть ключей в кулаке – куда их теперь? Положить директору балета на стол – сами потом разберутся?

Тут она и протянула руку. Тут они и встретились пальцами, потом глазами.

Борис отдал нагревшуюся железную связку. Опять бахнула вспышка – Миша подловил момент: «Квартира в центре! Все усрутся», – подумал он, воображая фотку на полосе и чувства артистов-читателей.

14

Борис плюхнулся на заднее сиденье рядом с Петром. Хватит на сегодня театра.

– В контору, – сказал водителю.

Бормотало радио.

Вид напряженный, отметил Петр. Борис стал рыться в карманах. Выловил телефон. Айфон, не гуглофон, которым Борис пользовался обычно. «Та-а-а-ак», – Петр делал вид, что его это нисколько не интересует: смотрел в окно. Машина вырулила на Охотный ряд.

Борис послушал, глаза подвигались вправо и влево. До Петра из-под уха Бориса донесся механический голос «Абонент не отвеча…». Борис отключил звонок.

– Все в порядке?

– Да-да.

И больше ни слова. В тишине, сквозь рокот мотора, стало слышно: «Востров… Востров».

– Сделай погромче, – велел Борис.

Водитель тронул рычаг громкости.

Новое расследование фонда по борьбе с коррупцией.

«Информация поставлена хорошо», – отметил Петр.

Борис вынул телефон – на этот раз из другого кармана, свой обычный. Тут же открыл сайт «Антикоррупции».

– Какого хера, – пробормотал он. Взвизгнул: – Какого хера!

– Так лучше, – ответил Петр, все так же любуясь Москвой в затемненное от чужих глаз окно.

– Ты офигел.

– Вот увидишь.

– Это не то, что попросил сделать Соколов…

– В сущности, то. Задача удалить? Задача выполнена. Востров теперь точно присядет. До свидания, как минимум, на пятеру. А через пять лет это все равно что навсегда. Ты же сам понимаешь.

– Я тебя не просил! – разозлился Борис.

– Просил. – И Петр быстро объяснил: – Еще в Питере. Когда на работу позвал. Разруливать, но в первую очередь – предупреждать неприятности. Твои собственные слова.

Борис клокотал. Но не возражал.

– Ты не соображаешь… – фыркнул он.

– До сих пор соображал.

– То есть?

– С тобой до сих пор – порядок.

На это возразить тоже было трудно. Борис выдержал паузу. Это он, надо признать, тоже умел. Помолчал, очевидно, взвесил за и против, – соображал Борис быстро. Кто соображал медленно, того в этом мире уже нет, без особых сожалений подумал Петр.

– Что, и грудью, как на Уитни Хьюстон, кинешься? – усмехнулся Борис.

– Посмотрим.

Зазвонил в руке телефон.

– Выключи уже это ебаное радио, – нетерпеливо дернулся на сиденье Борис. Тотчас голос в салоне стих.

Показал экран андроида Петру: звонит генерал Соколов. Борис сделал Петру гримасу: мол, твоя работа – доволен? Телефон вибрировал, будто от далекого гневного топанья генеральских сапожек.

Борис не ответил. Отключил звук. Убрал телефон.

Опять был только рокот мотора да приглушенный стеклами уличный шум.

Оба смотрели по разные стороны – каждый в свое окно.

Петр с удивлением отметил, что не думает ни о чем.

Борис шевельнулся. Опять стал рыться в кармане пальто. Опять вынул телефон. Но не андроид. Айфон. Петр виду не подал, что отметил.

Борис подержал телефон в руке. Раздумал. Убрал.

– Неприятности? – все же спросил Петр.

– Нет-нет, – поспешно ответил Борис. Откинулся на сиденье, как бы подчеркивая, что вновь расслаблен и спокоен. Лоб Бориса разгладился.

– Слушай, – снова заговорил Петр: – Момент неподходящий, понимаю.

И подвесил паузу.

– Ну? – буркнул Борис.

– Хочу попросить тебя об одолжении.

– Момент правда неподходящий, – согласился Борис. Помолчал. Поинтересовался тоном потеплее: – Что тебе нужно?

– Не мне, другану моему, еще по Питеру. Но в общем да, мне. Услуга за услугу.

– На работу устроить?

– Нет-нет. Он журналист. Едет в Конго какую-то хрень туристическую снимать. Водила на месте нужен. Могу я им дать из нашей службы безопасности? На всякий случай. Чтобы если что, не было проблем.

– Каких проблем? Это же Конго. Если во всем известные районы не соваться… Спокойная страна. Туристов до фига.

– Это одолжение, – повторил Петр. Мол: сам знаю, но…

– Хорошо, – быстро согласился Борис.

– Нужна твоя отмашка. Там же у нас частная военная компания, мне они не подчиняются, – напомнил Петр.

Борис не глядя выудил телефон. Петр опять отметил: а теперь снова андроид. Для чего же Борису тот второй – айфон? Для кого?

Борис сказал в трубку, не здороваясь:

– Степа. Сейчас я трубку передам одному человеку. Сделай, как он скажет.

И передал Петру.

Потом с хмурым видом забрал телефон.

– Надеюсь, ты и сейчас не ошибся, – и Петр понял, что он опять о Вострове, о Соколове.

15

Прапорщик полиции Кудинов ответил этой бедной мамаше как есть: «Работаем». Жалко ее. Конечно, жалко. Но что еще ответить? Никто в отделении хреном груши не околачивал. Все работали.

Привезли алкаша, подобранного на улице: предположительно, жертва ограбления. Долго регистрировали. Сука наблевал. Лужу убрали, а вонь до сих пор. Потом Кудинов принял сообщение: подозрительная сумка у скамейки на Тверском бульваре. Потом наряд выехал на сигнал: квартирная кража. Потом отмена сигнала: сумка исчезла сама собой. Центр Москвы – ничего не поделаешь. Кипит круглые сутки. Ночью даже больше, чем днем.

Так, теперь опять насчет этого пацана. Константин Смирнов, полтора года. Вот еб твою мать. Сами детей сбрасывают на нянек-соплячек или нянек-таджичек, которые по-русски ни в зуб ногой. А потом: полиция, помогите!.. И все-таки, когда в преступлении был замешан ребенок, Кудинову делалось жутко. Ко всему уже привык. Но это – все-таки жутко. Дети должны жить. Дети должны жить в безопасности. Мать – идиотка. Где сама была? На работе. На работе она была. Родила – так сиди дома!.. Ладно. Ребенок пропал с нянькой. У няньки раньше приводы в полицию были? Все обычно начинается с малости: мелкого хулиганства, мелкой кражи, дозы для себя. Не наказывают строго. А потом – похищение ребенка.

Его мнение: строже всего надо наказывать за мелочи. Прямо чтобы – бац.

Ладно… Так. Нянька эта. Ирина Капустина. Он поколотил по клавишам, поглядел, что высветилось на грязноватом, с липкой пылью в углах экране. Нет, с нянькой все чисто. По крайней мере, по файлам. С пропиской порядок: временная, но продлена в срок. Ранее Ирина Капустина в полиции никак зарегистрирована не была. Ни митингов, ни нарушения режима прописки, ни штрафов за вождение, ничего. Не шлюха, не наркоманка, не активистка, не сектантка.

Возраст: двадцать лет.

Ха-ха-ха. Извините, но все понятно. К хахалю поскакала. А малыша с собой потащила: мультики ему включили, телефон отрубили, а сами понятно что.

А что еще? В двадцать лет если, нормальное социальное окружение и ни одного привода. Надо послать Иванова с Багутдиновым. Мужик из «Леры» театр упоминал. Кудинов потянулся за телефоном. Но тот зазвонил быстрее, чем прапорщик снял трубку.

– Кудинов слушает.

– На Пушку ребят кинуть можешь? Кто там поблизости пасется?

Кудинов проверил:

– Багутдинов, Иванов.

– Хватит двоих. Какой-то козлина маячит с плакатом. Одиночный пикет. Позвонили, сообщили о непорядке сознательные граждане.

Кудинов шмякнул трубку. И вот на такое отвлекайся? Тут же ребенок пропал! А там им какой-то козлина с плакатиком важнее. Это нормально?

16

Охранники не бычились, отметила Света. Говорили с Олегом без отчества вежливо, тихо. И вообще, выглядели ничего себе. «Все-таки заведение культуры. Театр», – Света отвлеклась, разглядывала стеклянную будку, хромированную рогатку, рамку металлоискателя. Толкая металлические рога, мимо так и прыскали внутрь мужчины и женщины с черными футлярами разных размеров, фасонов – по раструбам и грушевидным утолщениям угадывалось, что внутри музыкальные инструменты. «Артисты», – с уважением глазела Света.

– А как-то это можно выяснить? – не отставал Олег без отчества. Четверо топтались здесь с ним, остальная группа волонтеров ждала указаний снаружи.

Охранники переглянулись. Видно было, искренне хотят помочь. Спустился администратор, тоже в костюме. Выслушал.

– А во сколько это было?

– Около трех.

Фотка в Инстаграме была выложена в 2.38.

Ответил охранник:

– Нет, с ребенком точно никто не входил.

– Они могли войти так, что вы не видели?

– Нет. Это же режимный объект. Вход только по пропускам. Тем более сегодня.

– То есть?

– Сегодня на спектакль ждут… членов правительства, – обтекаемо высказался он.

Мгновенная запинка расшифровывалась: сам президент.

– Охрана усилена.

– А через другую дверь? – предложил один из волонтеров.

– Только артистический подъезд в это время открыт.

Олег без отчества протянул ему визитку с номерами телефонов. Администратор, кажется, сам был огорчен, что не смог помочь.

– Мы можем на всякий случай дать оповещение по внутреннему радио, – осенило его. – Вдруг кто-то что-то видел.

Тон его говорил об обратном.

– Надеюсь, мальчик отыщется!

– Удачи! Удачи! – разом, но вразнобой прогудели оба охранника.

Олег без отчества поблагодарил всех троих.

У стен театра план пришлось пересмотреть.

– Так. Исходим из того, что в театр они не заходили. Не могли.

Все держали в руках карту: прилегающие улицы. Светились экраны планшетов и телефонов. Поиск следовало отводить радиусами от последней точки, где видели пропавшего. От театра.

– Ад, конечно, – бросил кто-то.

В смысле: вокруг сплошные магазины, кафе, дворы, переулки. И оживленные улицы, кишащие машинами, – самый центр Москвы.

– Фото мальчика есть у всех?

Нестройное общее «да» и «есть» в ответ вырвалось с облачками пара. Между колонн театра зажегся теплый мандариновый свет. По Охотному ряду в одну сторону тек, спотыкаясь, ряд белых огней, в другую – рубиновых: поток набирал плотность. Вечер в Москве официально начался.

– Света, глянь, обновления у няни в инсте или фейсбуке не появились?

– Нет.

– Телефон?

– По-прежнему голосовая почта.

– Игорь, Саша, соображайте, где и какие камеры наружки могли поймать момент, когда ребенок с няней стояли здесь, – Олег показал на площадь перед театром. – И вокруг театра вообще. Спрашивайте гостиницы, дорогие магазины. Ребенок и няня должны были появиться у кого-то на картинке.

– Кто ж разрешит наружку свою смотреть?

Сомнение было понятным. Отели поблизости были только шикарные, магазины люксовых марок. Самый центр Москвы, каждый квадратный метр – золотой.

Сомнение это Олегу не понравилось:

– Сашок, везде такие же люди, как мы с тобой, – ответил он. – Ребенок потерялся. Малыш. Полтора года. В центре Москвы. Любой нормальный человек поймет, посочувствует, поможет. Если ты понятно объяснишь… Все, рассыпались, – приказал волонтерам Олег.

17

Даша пообещала Акиму встретиться в буфете. «Поговорить». Какие разговоры? День спектакля. Ее спектакля. Ключи в руке мешали.

Напряжение в диафрагме ушло.

Она выбрала: она осталась. Говорить больше не о чем. «Увидите», – с холодной злостью думала она, быстро шагая по коридору.

Мимо летели стены, двери, углы. Под ногами замелькали ступеньки. Спустилась. Мужские уборные. Гримерки солистов. Даша просто заглядывала в каждую дверь.

Так говорят про жертв: она просто оказалась в неудачном месте в неудачное время. Только не она – а он.

Он копался в сумке, застегнул молнию. Даша дала ему вскинуть сумку на плечо.

Оценила. Рост подходящий. Это все, что ей надо знать. А то в Москве таких любят: коренастых, как фавны, кривоногих прыгунов. Называется «московский героический стиль».

Мужчина должен быть плечистым и стройным. С длинными ногами. Мужчина – это подпорка для балерины. Так было и есть у всех великих хореографов. У Петипа, у Баланчина. У Маэстро. Подпорка должна выглядеть приятно.

В балете так было и будет всегда. На одной стороне – балерины и великие хореографы. На другой – эти подпорки в трико. Не интересные публике. Нужные только потому, что… ах, ну балерине нужно же отдохнуть перед своей вариацией! – вот и пусть он там после дуэта пока корячится, скачет, занимает публику, пока отдыхает она, та, ради которой все и пришли в театр.

– Пошли, – мрачно изрекла Даша. Взгляд тяжелый. Она умела. Обычно действовал на всех.

Растерялся и этот.

– Сумку оставь, – уточнила она. – Туфли возьми.

Эти мальчики… Посмотришь – альфа-самец. Широкие плечи, сильная шея, перевитые венами руки, железные плиты и бугры мышц.

А на самом деле все они – грызуны. Трех видов. Безобидные работящие суслики, трусливые зайцы, вонючие самолюбивые хорьки. Не считая подвидов. Так считала Даша. Ну а что? Правда! За каждым балетным мальчиком стоит энергичная мама. За каждым. Если не мама, то мама и бабушка.

Мальчика надо возить в балетную школу и из школы. Понукать, чтобы не сдался, не бросил. Поддерживать надо тоже. Следить за весом и диетой. Верить в его звезду. Каждый день. Балетные мальчики привыкли слушаться женщин.

А Даша была настроена решительно, как героиня Умы Турман в фильме «Убить Билла». Если бы ей встретился Будда, то она – ну нет, не разрубила бы и его – заставила танцевать с собой «Фею горы».

– Куда идти? – пролепетал этот. Сумка на полу. Замшевые стручки туфель уже в кулаке.

Суслик, определила Даша. Не хорек, нет. Но и не заяц.

– Туда, – ответила она.

Какая разница, как его зовут. Она решила остаться. Точка.

Остальное – их проблемы.

Он плелся за ней доверчиво, как теленок. Она смягчилась:

– Как тебя зовут?

– Слава.

Кивнула:

– Хорошо.

Когда она толкнула дверь зала, концертмейстер подпрыгнула на стуле от неожиданности. Затем нагнулась вдогонку… пластмассовое кляк-кляк-кляк – кувыркнулся по полу маленький черный прямоугольник.

Слава, подпрыгивая на одной ноге, другую продел в туфлю.

Даша бросила концертмейстеру:

– Начнем со второго дуэта.

18

Эта питерская оказалась не такая ужасная, как говорили ребята, думал Славик, принимая душ. Домой ехать смысла уже не было – пора готовиться к вечернему спектаклю. Времени вагон. Он обычно приезжал в театр за два часа до начала. Ладно, сегодня будет готовиться медленно.

Вот ведь влетел – утром и не подозревал, где проведет вечер: на сцене.

И она не болтает! Тоже плюс.

Спросила только перед репетицией: «Ты поел? Разогрелся? Тебе разогреваться надо?» От этих вопросов Славик почему-то сразу ощутил уверенность, спокойствие: как будто все вдруг встало на свои места. Ответил: «Нет». Она добавила: «Свитер пока не снимай. Тут сквозняк». И опять у него чувство, будто вправился вывих.

А на рожу какая? Никакая.

Горячая вода душа приятно размягчала усталые мышцы.

Славик напряг, отпустил икру. Ощущения непонятные. Решил вызвать перед спектаклем массажиста.

Чтобы в вариациях не было проблем.

С дуэтами проблем не будет.

Она ничего. Даша эта.

Он закрыл краны, вытерся.

На поддержках не висит, как некоторые: выжимай ее, цацу, как штангу. Помогает. Толчок на поддержку дает вовремя, потом подхватывает. И вертится прилично – не падает на тебя в пируэтах Пизанской башней. Никаких проблем в спине после репетиции с ней. А в ахилле? Прислушался. Нет, вроде. Согнул, потом вытянул стопу. Слава богу, нет.

Случилось это с ним на «Жизели». Приземлился после кабриоля, и вдруг вся сцена опрокинулась – по глазам ударили верхние лампы, пол врезал по спине. И жуткая, жуткая – не боль даже – а мысль: кранты? Хуже ахилла только разрыв крестообразной в колене, это – кранты без вопроса. Никакой хирург не сошьет крестообразную связку так, чтобы потом можно было танцевать в балете. Филя рассказывал. Ему врач, такой, улыбается: «Все хорошо, – говорит, – срослось удачно, ходить будешь». Ходить! Где сейчас Филя? Вроде бы преподает танцы в детской студии «Одуванчик».

Хорошо, что мама ту «Жизель» не видела.

Мама умерла за год. Так странно. Рак. Успела увидеть, как его перевели в категорию премьеров. Умерла счастливой. Обеспокоенной – как же теперь Славик один? Но счастливой: сын – премьер. Один из восьми. Сбылась ее мечта, достигнута цель, к которой она шла – и тащила его – пятнадцать лет. Будила в школу, возила в училище через всю Москву (потом сама мчалась на работу). Понукала, чтобы растягивался и дома, чтобы не прекращал упражнений и на каникулах. Следила за его весом. Приучила к легкой еде. И вот день триумфа: сидит в актерской ложе – смотрит на сына в главной роли. В главной!

Все балетные мамаши мечтают о таком дне. Удается – восьми. Ей – удалось. Может, поэтому и умерла? Миссия окончена. Сдала вахту.

Вот только никто не успел его подхватить.

Может, поэтому он и упал? Тогда, на «Жизели»?

Если бы мама смотрела – не упал бы.

Нет, охотниц было хоть отбавляй. Когда он поступил в труппу, бабы оживились: кому достанется? С данными, не вредный, руководству нравится, в кордебалете не сидел, сразу афишные партии, сразу на гастроли в Японию.

Ах, сколько он не успел сделать для мамы! Например, привезти ей из Японии кимоно.

Все бабы, которые запускали в него когти, были какие-то странные. Не такие. Славик не понимал. Каждой что-то было надо. То после репетиции ее забери. То шубку купи. А лучше – сразу машинку. Как она жалуется, послушай. В ресторан пригласи – причем сам догадайся в какой. В кино ее веди. Квартиру с ней сними – но сначала сам эту квартиру и найди.

Славик вжимал голову, распухшую от чужих «хочу» и «надо», и не прощаясь уползал в кусты. Трудновато, когда оба работают в одной труппе. Но можно. В классе вставал у палки подальше. Не встречался взглядом в зеркале, повторявшем их па. Отношения не складывались.

А после травмы их интерес погас. После возвращения с больничного к нему прилипло прозвище: Пирожок без ничего.

Или начинка, это что-то внутри него, исчезла еще раньше – когда ушла мама?

Славик посмотрел на часы. Пора поесть перед спектаклем. Сытно, но не плотно. Так наставляла мама.

Буфет был открыт. Многие столики заняты.

Славик встал в очередь.

«Да ну его, пусть она берет», – донеслось до него. Девочки. По остреньким жестам, по быстрым улыбкам и взглядам он понял, что обсуждают его. Захихикали. Потом: «Жалко, что ли? Пирожок без ничего».

Подошел Антон:

– Ну ты даешь, друг.

– А что?

– Такое попадалово.

Славик не нашелся с ответом.

– Аким заставил? Ты пойди к нему, поскандаль, – продолжал науськивать Антон. – Она ж тебя угробит.

Славик заерзал. Из очереди – не смыться.

– Никто меня не заставлял, – промямлил Славик.

Антон оживился. На лице забота:

– Ты чего? Ты давно ахилл залечил? Чтобы шпалу такую таскать.

Славик пожал плечом. Антон ужаснулся:

– Она ж ростом с мужика.

К счастью, пожилая буфетчица уже отпустила предыдущего покупателя. Полная, с багровым лицом – она сто лет в театре уж как, любит всех артистов, всех помнит по именам.

– Привет, Славик. Что будешь?

– Здравствуйте.

– Хочешь, с тобой сейчас к Акиму схожу? – не унимался Антон. – Для моральной поддержки?

Славик стал изучать тарелки за стеклянной витриной – как будто там страшно интересное.

– Ну ты даешь, – покачал головой Антон: – Гляди, я тебе помощь предлагал.

Но отошел.

Славик поставил тарелки на поднос, расплатился. Искать свободный столик, тем более подсаживаться к кому-то не хотелось. Понес к себе в гримерку. Мимо плакатика «Убедительная просьба НЕ выносить еду и посуду из буфета».

«О, горю от нетерпения вечером на это посмотреть», – донеслось напоследок – и хихиканье.

Мама всегда говорила: не обращай внимания, люди завидуют. Но все-таки было неприятно.

Когда Славик открыл дверь гримерки, первая мысль была: обокрали. Дверцы шкафа распахнуты, ящики трельяжа выдвинуты. А потом увидел Лешу, из группы первых танцовщиков. Леша раскладывал вещи. Свои – в его шкаф. С маминой фотографией на дверце внутри. Фотографию Леша отклеил за уголки. Понес, чтобы…

– Ой, – сказал Леша.

А потом Славик увидел и свои манатки: аккуратно сложенные в углу. Трико свернуты колбасками, как змеиная кожа. Туфли стопочками. Одежда в пластиковом мешке. Леша аккуратный, чистенький. И в танцах тоже. Такой аккуратист, что это никогда не выпустит его из группы первых танцовщиков – выше.

– А ты что, не в Питере? – удивился Леша. Фиг поймешь, правду говорит или нет.

Славик поставил поднос на пол, забрал у него фотку:

– Нет.

– А мне так сказали, – стал объяснять Леша. – Что я могу занять твою гримерку. Ты теперь в Питере, сказали. Сегодня там спектакль. Там у балерины партнера нет… Мне так сказали.

Выглядит искренне, подумал Славик. Наверное, Леша просто совсем тупой.

– Наверное, перепутали, – не стал распалять ссору он.

До Леши доперло, что все-таки что-то здесь не то. Он сгреб свое барахло, извинился, смылся в коридор.

Славик сел на вертящийся табурет у зеркала. Покачался туда-сюда.

Кто бы сказал, что делать? Поглядел на мамино лицо. На поднос на полу. На свои разбросанные вещи.

Вынул телефон.

Она приехала и уехала – не известно, может, на следующий сезон она опять куда-нибудь переедет, в Лондон, например. А ему здесь жить.

– Славик, все хорошо? – тотчас отозвался в трубке Аким.

Славик помолчал. Врать он не любил:

– Наверное, я сегодня не смогу выйти.

По шумному вдоху в трубке он понял, что Аким сейчас кинется уговаривать, и быстро прибавил:

– У меня ахилл заболел.

19

Петр позвонил Андрею сразу же.

– Ты где?

– В Шарике. Где же еще. Ждем гейт на Амстер.

– Будет вам водила.

– Круто. Спс.

– Че?

– Мерси, говорю.

– Но не без вытекающих, – предупредил Петр.

– Гонореи, что ли? – тотчас нашелся Андрей.

– Тьфу на тебя.

– Что надо-то?

– Я тебе контакт водилы в Конго сейчас скину смс. Но ты мне, будь добр, шли апдейты с маршрута, хорошо? Сменили локацию – сразу чек-ин. Эсэмэс брось – достаточно.

– Ну.

– То есть?

– Хорошо, хорошо!

Разъединились.

Петр переслал контакт. Подождал.

Перезвонил.

– Ну? – потребовал.

– Чего? – завопил Андрей. – Я получил, получил!

– Гейт открыли?

– Ну.

– А где апдейт?

– Что, после каждого бздеха чек-ин?!

– После каждого.

– Гейт открыли, прем на посадку. О’кей?

– В следующий раз только говори: о’кей, командир, – поправил его Петр.

– Пошел в жопу.

Петр ухмыльнулся, убрал телефон.

Конго славная страна, шикарные пляжи, экзотика, нечего опасаться. Если сделаны все требуемые прививки. И если, конечно, неприятностей и всяких там каннибалов не искать. Но неприятности можно и в Москве найти. Безопасность – это рутина.

20

Настроение паршивое. Выйдя из лифта, Борис задержал шаг. Вынул айфон. Никаких новых оповещений. Ни нового смс, ни пропущенного звонка, ничего в вотсапе и телеграмме. Столько возможностей сейчас для связи. Столько источников тревоги.

Набрал номер.

Тихий клик – тишина сменилась какой-то шуршащей тишиной: соединение.

– Ира, ты… – раздраженно заговорил он сразу. Ошибка. Никого там не было. Опять голосовая почта.

Секретарша отпрянула от компа – быстро ударила пальцем по клавише – сбросить окно на экране. Как будто он застукал ее за порнухой. Мимо. Морда Вострова так и осталась висеть во весь экран.

Вскочила навстречу.

– Я в курсе, – кивнул он на комп.

Она от облегчения затараторила:

– Вы видели? Винная ферма в Венгрии, оказывается. И у жены гражданство.

«Откуда в них всех сразу появляются эти осуждающие комсомольские интонации?» – с внезапной неприязнью подумал Борис. По возрасту секретарша и Советского Союза не застала. Но интонации – честное слово, оттуда.

Через стеклянные перегородки было видно: все прилипли к экранам компов. Стоят с откляченными задницами. Смотрят. Обсуждают. «Может, Петька и прав», – подумал Борис. Сработало ведь. Присядет, как пить дать.

Уводить деньги в офшор – это не растрата. Это предательство. Это признание, что утратил веру в президента.

Все должны грести в одной лодке. Даже кто утратил веру.

Или – в лодке, или – за борт.

– А что это, Зоя, работа парализована? – недовольно поморщился он. – Верни всех на грешную землю, пожалуйста.

Та выскочила из своего загончика, застучала каблучками.

Борис вынул рабочий телефон. Пятерка в красном кружке. Открыл оповещение. Все пять звонков с одного номера. Генерал Соколов.

Борису стало тошно. Возможно, это и есть граница. Ну, Петя, импровизатор сраный… Хотя что – Петя? Он сам пришел бы к этой границе рано или поздно. Раз он уже к ней двигался. Себе-то он мог в этом признаться. Зачем Соколов обрывал трубку – понятно. Беснуется. Как же: ослушались генерала. Ждет слез и соплей. Извинений, раскаяния, обещаний все исправить. Хрен. Как только покаялся, ты – снизу, ты – встал раком. Ты – еда. Тогда уж точно конец. Это если перезвонить.

Не перезвонить – признать, что ты против. Против них. Тоже конец.

Который выбор неверный? Который сбоку.

Борис помедлил. Пять пропущенных звонков. Пять…

Потом сбросил оповещение. Убрал телефон.

21

– Ну иди тогда и сам ей об этом говори! Что ты не танцуешь! Если у тебя ахилл болит!

«Вот засранец», – подумал Аким и, не слушая, что там еще пролепечет Славик, нажал отбой. Ведь врет же. Сволочь. Еще утром в классе скакал, как козлина. С больным ахиллом не скачут.

Засранцы – они все. Это-то понятно. Это он постепенно уладит. Труппа все всегда принимает в штыки. Новых хореографов, новых репетиторов, новые балеты, новых директоров. А потом любовь взасос. Просто им нужно время. Но прямо сейчас делать-то что? Спектакль вечером. Уже – вечер.

Когда Аким оставил сцену, его еще долго преследовал один и тот же сон. Ему говорят: одевайся. А у него – удар паники: я же не в форме. И вот уже стоит в кулисах. На морде грим. Потеющая от страха голова чешется под лаком. В глаза бьют боковые с противоположной стороны кулис. В висках стучит: я же больше ничего не могу. Что я буду делать? Что?!

Не могу прыгать, не могу завернуть сложный пируэт. Я в пятую позицию толком встать не могу.

Во сне он всегда панически брал себя в руки – соображал: ладно, из тех зрителей, что сейчас в зале, кто реально знает, чего ожидать? Только горстка старых балетоманов. Остальные – туристы, командировочные, «спасибо, «Спящую красавицу» мы с мужем уже видели». Пришли выгулять платье, посмотреть на гигантскую хрустальную люстру, сфоткаться в фойе и выложить фотку в фейсбук, выпить шампанского в буфете. «Я все еще нормально выгляжу», – успокаивал он себя во сне. Не обрюзг. Еще не ужасен в белом трико. Я им там красиво похожу, руками повожу, какие-нибудь танцы в полноги сымпровизирую. Я фактурный. Никто и не поймет, что что-то здесь не так.

Просыпался всегда в поту. С адской ломотой во всех мышцах от выброса адреналина.

Теперь кошмар догнал его наяву.

Что ему сейчас делать, ну правда? Звонить в костюмерную и велеть приготовить костюм – себе?

22

Даша одевалась не спеша. Каждая деталь имеет значение. Тем более когда костюм с чужого плеча. Проверить бретельки. Проверить крючки на лифе. Просунула пальцы сзади под трусы пачки, оттянула, расправила.

Напялила шерстяные штаны. Обула поверх атласных туфель овчинные валенки. Чтобы не остыть. Все-таки ужасные здесь сквозняки. От этих новых кондиционеров.

В кулисах для надежности разогреется еще раз: быстрый пробег по всем мышцам, как по клавиатуре.

Приблизив лицо к зеркалу и открыв от усердия рот, наклеила ресницы. На один глаз. На другой. Подождала, пока примется клей. Подкрасила брови, чтобы с ресницами тон в тон.

Поставила ладонь козырьком над глазами. Густо полила лаком волосы. Пригладила ладонями. Волосы теперь выглядели, как нарисованные прямо на голове. Осталось надеть диадему.

Даша наклонилась к шкафчику, открыла дверцу – сперва ей показалось, что она в темноте шкафчика обозналась, а потом руки у нее оледенели. Даша вынула проволочный каркас. Все стразы из диадемы были вынуты… Не все, только самые большие и заметные, но от этого вид еще более убогий. Уж лучше бы все.

Сердце само начало колотить до боли. До самого горла.

Она тяжело задышала.

Испугалась: «Сейчас еще сердечного приступа не хватало». Она не услышала стука в дверь.

И когда Слава тронул ее за плечо, обернулась – и не сразу смогла понять, кто перед ней. Что он ей говорит? В ушах был гул. Виски сдавливало. Как будто ты под водой.

Ничего не смогла сказать. Только слышала, как скрипит в такт ее дыханию лиф. Как после бравурной коды, от которой режет легкие.

– Ничего, – наконец расслышала она его голос. – Сейчас что-нибудь придумаем.

Наконец, разглядела, что на лице у него – не злобное выжидание, не насмешка, а сочувствие. Жалость?!

Ее это отрезвило.

– Ты… ты… это…

Она показала на его свитер.

– Да это-то я быстро, – махнул рукой Славик. – Я быстро переодеваюсь. Насчет этого не парься. Грим вообще три минуты. С этим, – он вертел в руках диадему: – что-нибудь придумаем. Надо позвонить костюмерше.

Даша забрала у него диадему.

– Нет.

– Я позвоню.

– Нет!.. Иди одевайся.

Она надвинула проволочный каркас на темя. Стала прикалывать по кругу невидимками. Вгонять шпильки.

По внутреннему радио дали повестку:

– Добрый вечер. До начала спектакля осталось сорок минут.

– Иди, – поторопила она.

23

Радио щелкнуло:

– Был дан второй звонок.

Даша любила эти последние минуты. Между вторым и третьим звонком. В интервью ей обычно подсказывали: входите в образ? Приходилось кивать. Не объяснишь.

Им кажется, что вот она выходит на сцену – и думает про себя, что она лебедь или баядерка. Ага. Если так, то тебе не в балет, а в психбольницу.

На сцене надо думать о сцене. Где красная лампочка, означающая центр. Где размечены мелом начало и конец трудных пассажей. Где откроется люк. Нужно следить за дыханием. Слушать музыку. Видеть дирижера. Помнить о каверзных трюках, подстроенных Маэстро. И как из них выскочить. И еще постоянно сканировать собственное тело. Полный контроль. Забылась – травма. Отвлеклась – травма.

В дверь легонько стукнула и тут же вошла портниха:

– Мне Славик сказал, чтобы я к вам заглянула, – елейно запела она. – Я поняла его так, что вам диадема не нравится? А Веронике нравилась.

Тут же испугалась, что перегнула – подобострастно предложила:

– Может, другую принести?

– Не надо, – отрезала Даша. Добавила: – Если Веронике нравится, мне тем более.

Та исчезла. «Полетела доносить госпоже, – усмехнулась Даша. – Это мы еще посмотрим».

– Был дан третий звонок, – объявило радио, начало привычно перечислять: – Солистов, артистов, занятых в начале, просьба пройти на сцену. Был дан третий звонок.

Даша застегнула ворот кофты до самого верха. Поднялась. Между толстыми рейтузами и кофтой топорщилась пачка. Кофту, рейтузы, валенки, чтобы не растерять ни грамма тепла вокруг мышц, снимет только в кулисах, перед самым выходом. Привычным движением пригладила ладонями виски, из которых ни волоска не могло выбиться. Пора.

24

Из-за усиленной охраны обычная театральная рутина сегодня шла медленнее, запиналась. Президентов этим вечером на самом деле было два. В ложе с Виктором Петровым сидел глава Республики Конго, прибывший в Москву с официальным визитом. Дебют Беловой разогрел ожидания. Впервые все ложи, выкупленные большими корпорациями, были забиты под завязку. В партере добавили приставные стулья. На ярусах висели гроздья, как в автобусах в час пик. А пресс-секретарь уже с утра перестала брать трубку: места для прессы все равно кончились.

Наконец, дали третий звонок. Люда проскочила на свое место. Поддернула пачку. Что такое? Опять затор.

Очередь кордебалета была свернута в клубок: колючая и шуршащая от трущихся друг о друга жестких пачек. На лицах недоумение.

– А сейчас что? – спросила Люда, никто не ответил.

Вера Марковна стояла перед входом за кулисы, как дракон у зева пещеры.

Заверещала:

– Руки показываем, руки.

Недоумение только усилилось.

Первая из стоявших растопырила пальцы.

Вера Марковна, не церемонясь, царапнув, стащила золотое кольцо.

Ответила на вытаращенный взгляд:

– На выходе заберешь, – и бросила на поднос, позаимствованный из буфета и поставленный на стул рядом.

Все загудели, зароптали:

– Что еще за новости такие?

– Себе спасибо скажите. В Лондоне критики ругались: лебеди и крестьянки у нас сверкают бриллиантами. Приказ Акима.

Одна фыркнула:

– Ну так у них и бабы страшные. А наши девочки любят все красивое.

– В Лондон больше не хочешь? – осадила Вера Марковна.

Девочки принялись вынимать сережки, стаскивать кольца.

– Привыкайте, – проворчала Вера Марковна.

Одна демонстративно закатила глаза, теребя тесное кольцо с огромным камнем. Бриллиант казался бутафорским – такой большой.

– И жвачку выплюнь, жопа!

В мое время, осудила Вера Марковна, такого не было. Да, кому-то и в те времена везло: выходили за партработников, дипломатов, генералов. Но кордебалет был кордебалетом. А сейчас? Есть, конечно, и обычные, до самой пенсии вкалывают. А есть и такие. Вот эта, например. Зачем ей вообще работать? Одно кольцо стоит больше, чем она в кордебалете зарабатывает за сезон.

На поднос падали, звякая, цацки. Проходили мимо Веры Марковны, показывали руки, та кивала. Шли, не задерживаясь.

Люда завистливо покосилась на искрящееся чужое добро.

Показала драконше пустые пальцы, получила кивок.

Люде снимать было нечего.

25

– Мам, – удивился Виктор. – Ты чего?

Вера, не разжимая объятия, помотала головой: ничего. Приятно было чувствовать запах сына. Сил не было выпустить лацканы его пиджака. Но чтобы его не смущать, выпустила.

Кому-нибудь разве объяснишь? Это чувство ровно и сильно горело, не мешая в ее жизни ничему остальному: огорчениям, увлечениям, интересам, разочарованиям. Оно было фоном, без которого сама жизнь рассыпалась бы. Но иногда – сейчас вот – ударяло в сердце, ошеломляло Веру, как в день их встречи: когда красного, как будто переваренного младенца положили ей на грудь. Она в самый первый день поняла: он ее лучший друг.

Чувство не менялось. Витя – менялся, переживал все свои насекомые метаморфозы: младенец, малыш, школьник, ненадолго отпал от нее, замкнувшись в угрюмой подростковой нескладности, как гусеница в твердой куколке. Потом выпорхнул прекрасным юношей. Теперь уже, конечно, молодой мужчина. Ее любовь охватывала все эти его ипостаси, вложенные друг в друга, как матрешки.

Вера с гордостью продела свою руку под его.

– Ты почему в театр так рано примчался?

И тут же забыла свой вопрос. Разглядывала публику. Уже ловила чужие взгляды в фойе. Смотрела на себя чужими глазами – и нежилась в них, как в теплой воде. Моложавая мать со взрослым сыном. Другие поди и звонка от детей не дождутся…

– Просто раньше тебя, вот и все, – ответил сын.

«…Боже упаси!» – думала Вера о своем. Ей повезло: она любила своих детей и любила взаимно, – могло и не повезти; не хотелось даже представлять, на что тогда была бы похожа ее жизнь.

– Мам, идем, – потянул ее сын. – Он там, наверное, уже кудахчет.

– Ты все-таки называй его папой. Иногда. Ему же жутко нравится.

– Могу в виде компромисса называть его Борисом Анатольевичем.

– Ну Вить…

– По этой лестнице – короче.

– А по той – длиннее, – потянула его Вера. – Пройдемся немного. Я хочу на людей посмотреть, себя показать.

Виктор повел ее через фойе. Как длиннее. Мамин лучший друг.

Борис и правда уже ждал у ложи:

– Привет.

Виктор не глядел на него:

– А Аня где?

– Уже села.

Борис пропустил Веру вперед, за бархатную занавеску, сам задержался в пахнущей духами и пылью темноте с проблесками позолоты, приложил к уху телефон, дождался писка голосовой почты, тихо, но так чтобы слышно было беспокойство, бросил: «Ира, просто хочу знать, что все в порядке». Отключил звук. Рабочий телефон тоже переставил на airplane mode. И вошел в ложу. В свет, рокот, звуки настраиваемого оркестра, как бы снизу куполом подпиравшие гигантскую хрустальную люстру.

Вера выпустила из объятий дочь.

– Мам, ты чего? – с улыбкой спросила и Аня, оправила платье. – Ой, смотри, у тебя пятно на платье.

Вера прижала подбородок, скосила глаза на черный бархат.

– Где? Это? Пыль. Странно. Откуда?

Махнула рукой:

– А. Отвалится само… Ань, – позвала она дочь. – Я тебя обожаю.

– Мама сегодня восторженная какая-то, – с нежной насмешкой заметил сестре Виктор.

Та спросила его одними глазами поверх Вериного бархатного плеча. Виктор еле уловимо кивнул сестре.

– Странное чувство. Видеть весь этот театр снаружи, – заметил он, садясь.

– Предвкушаешь спектакль? – поинтересовалась Аня.

Вера почувствовала спиной сквозняк. Обернулась из кресла – на лице легкая тревога. Борис ей улыбнулся: все хорошо. Виктор сделал вид, что не заметил его появления, – а может, и правда не заметил: показывал спину в темно-синем пиджаке, разглядывал полный зал. Аня крутила колесики перламутрового бинокля. Борис потянул за золоченую спинку, сел на бархатное сиденье и, разделяя любопытство жены, пасынка, дочери, тоже стал разглядывать зал.

В балете он раньше не был. В этом театре, кажется, да, но не на спектакле – вручали какую-то премию, Борис представлял, как всегда, спонсоров, в одном из множества комитетов и советов, в которых числился.

Неровные тихие вопли настраиваемых скрипок образовывали какофонию, которая наполняла предвкушением чуда.

– Царя еще нет, – сообщила Вера.

– Опаздывает, – ухмыльнулся Борис. За бархатным бортом ложи он казался себе плывущим в утлой золотой лодочке прямо в шипящее море.

26

В отеле «Евразия», огромном и роскошном, а главное – почти примыкавшем к театру, к ним отнеслись ровно так, как предсказывал Олег.

Вот и опять люди оказались лучше, чем Света о них думала.

Администратор с бейджем на лацкане хорошего пиджака («Армен», прочитала Света) тихо воскликнул: «Боже милостивый». Прибежала брюнетка в узкой юбке и блузке с бантом: ассистент.

Света удивилась, что их вообще выслушали.

Смирнову (дома она не усидела, дома осталась бабушка Костика), уже не хлюпающую, но с ужасным, ужасным лицом, усадили на шелковый полосатый диван в уютном закутке фойе. На столике перед ней стоял чай. На многоэтажном блюде сэндвичи и пирожные. Девушка из «Леры» к ним не притронулась.

– Это уже подвижка, уже подвижка, – повторяла она матери Костика.

Отель был шикарный. В нем останавливалась однажды певица Мадонна. Простые гости тоже были не просты. Камеры были натыканы везде.

– Попробуйте выпить хотя бы чаю, – сочувственно уговаривала ассистентка в узкой юбке, низко наклоняясь, так что Света чувствовала ее духи, и прочла, скосив глаза, на бейдже: «Карина». Есть хотелось, но было стыдно жевать в присутствии чужой беды.

Смирновой кусок не лез в горло.

Администратор Армен вернулся. Уши красные. Вероятно, служба охраны отеля упиралась, сделала вывод Света. И вероятно, администратор Армен превысил полномочия – такие уши обычно пылают после разговора с каким-нибудь Большим Боссом.

Но и Большой Босс «Евразии» проявил понимание.

– Идемте, – пригласил Армен.

«В отель, что ли, устроиться», – подумала Света, вставая. В «Евразии» ей понравилось все: бежевые цвета, запахи, букеты в огромных вазах, люди. Сидеть со Смирновой, полубезумной от страха за сына, опять и опять повторять: «Да не к кому Ирке в гости идти. Нет у нее в Москве родственников – она сама из жопы какой-то сюда приехала. Вы же Иру знаете. Она очень, очень ответственная», – сил уже не было. Света чувствовала себя какой-то обугленной. Как дерево, по которому все шарахает и шарахает молния. Со стыдом за себя сделала вид, что Армен пригласил и ее, увязалась за Олегом и Сашей по тихим коврам. Когда они ее заметили, уже пора было входить в лифт. Олег все же промолчал.

27

От множества экранов в комнате было сухо и жарко. Охранники держались неприветливо. Но и здесь Света ошиблась. Олега они выслушали внимательно, соображали вдумчиво, замечания вставляли дельные. Изучили фото Костика.

– Какой мелкий, ужас, – не выдержал один. Оба обернулись к экранам.

– Посмотрим.

На экранах была «Евразия» – вид снаружи, вид изнутри – как бы разбитая на мозаику.

– Вот здесь театр попадает, – показал на один из экранов охранник. Если бы не сказал, Света не догадалась бы. Театр там не выглядел театром. Просто кусок стены с окнами, балкончик. Внизу тротуар, край проезжей части.

– Негусто.

– Лучше, чем ничего.

– Посмотрим, – охранник принялся отматывать сегодняшний день. Задом наперед побежали люди, в окнах дергались и мерцали отражающиеся облака.

Каждый раз, когда мелькали две фигурки – одна повыше, другая пониже, охранник бил по клавише «стоп». Пара, отец с ребенком, дети разного возраста. Опять бежали задом наперед одиночки. В углу экрана неуловимо для глаза менялись цифры – время отматывалось назад.

Просмотрели на всякий случай на час раньше, чем была выложена фотка в инстаграме. Ничего.

Надежды было мало, но все равно – досадно.

– Извините, – произнес один охранник, как будто это была его вина.

Теперь экраны снова показывали настоящее время.

– А больше камер нет? – понадеялся Саша.

Охранник покачал головой. Не хотел казаться черствым, выпроваживая волонтеров сразу за дверь.

– А у кого еще могут быть камеры на театр?

Но охранник уже таращился на экран. Пальцем бил по одной клавише: зум, зум, зум…

Картинка приближалась с тошнотворной быстротой, от которой желудок сводило, как в машине, когда укачивает.

Олег выхватил телефон. Саша никак не мог попасть в рукав куртки. Кто из них заорал?

– В полицию, в полицию звони!

У охранника словно заклинило палец: зум, зум, зум…

28

Антракт задерживали.

Публика, вытесненная в фойе, за запертые двери зрительного зала, уже допила шампанское в буфетах, уже опустели туалеты, уже сделаны и запощены селфи, уже люди начали беспокоиться. Гулкий голос вальяжно объяснял – спутнице и всем, кто услышит: «Это президент. Из-за него антракт задерживают». Всегда и везде, в любой толпе, в любом кафе, в любом человеческом собрании находится такой человек, который знает просто-напросто все.

За кулисами недоумение также росло.

В театре рыскала полиция. Много полиции. Что-то искали. Везде заглядывали.

– Может, позвонили, что бомба, – предположил в буфете артист миманса Волосов.

Внутреннее радио опять призвало всех сохранять спокойствие.

От этого всем стало еще больше не по себе.

Даша ходила из угла в угол гримерки, то и дело зевала; глаза при этом были не сонные, а широко открытые и блестящие. «Психует», – подумал Славик, выключил радио в гримерке совсем. Передумал – так можно пропустить важное: просто убавил звук. Антракт так затянулся, что разогретые мышцы уже остыли.

– Такое бывает. Наверное, просто опять какой-нибудь псих позвонил, якобы в театре бомба.

Зря сказал. Поздно. Лицо Даши под гримом, казалось, треснуло.

Славик не пугался, когда мама плакала. Мама плакала тихо, накрывшись пледом и отвернувшись к спинке дивана. Почему говорят, что «маменькин сынок» это плохо? Мамин сын – заботливый сын. Он обнимал ее круглую спину, жалел. Она тогда поворачивала мокрое лицо, улыбалась: «Ничего, я просто устала».

Когда театральные бабы закатывают истерику – это совсем другое! Истерики его пугали.

Но Даша не заплакала.

– Теперь антракт. Бомба якобы, да? Бомба?!. Я не понимаю, – быстро, не глядя на него, заговорила она. – За что они меня так ненавидят? Я же ничего плохого им не сделала!

Спина у Даши была не круглая. Прямая, как спинка стула. Славик осторожно положил руку на костлявое твердое плечо. Она не скинула, а как бы вышла из-под нее.

Но что еще делать – он не знал.

– Идем. Разогреемся по новой, – позвала она. – Когда начнут – мы будем готовы. Пошли.

Он поспешно поднялся.

За кулисами искрила всеобщая нервозность. Славик осязал ее, но теперь его было не пронять. Не то что раньше. Он снова был спокоен. Такая почти физическая тишина, как после зажившего разрыва связки: ничего больше не болит, все на месте, все как надо. Он снова сильный. Она знает, что делать. Она подскажет, как быть.

29

Пресс-секретарь московской полиции была крашеная брюнетка Оксана: черные волосы были с помощью щипцов-утюга вытянуты вдоль лица с искусственным загаром. Получалась ложно-средиземноморская картинка. Полицейская форма ей была к лицу. Злопыхатели шептались: «бессмысленная кукла» и «чья-то любовница». Второй ответ неверный: кое-чья дочка. Но дело все равно не в этом: новости бывают всякие, и когда они плохие, лучше, если сообщает их приятная девушка. Это осаживало журналюг. На красивых девушек труднее орать, а хорошо воспитанные журналисты писали не о криминальной сводке, о новостях культуры. Так казалось Оксане.

Вот бы рыкнуть однажды в телефон.

Но она не умела.

Переплетя под столом дивные ноги, опустив длинные волосы, она канючила в трубку:

– …Нет… нет… да, операция закончена… нет, с визитом президента никак не связано… нет, пока рассказывать рано. Никаких комментариев… То есть?.. Какая картинка уже есть?

Сквозь пряди проглянуло встревоженное лицо. Оксана отвела волосы. Зажав щекой трубку (стойкий тональный крем не оставлял следов), она всеми десятью пальцами набрала в поисковике название онлайн-газеты – кликнула по выпавшей ссылке.

На черно-белой фотографии была стена здания – центр Москвы: окна, балкончик. Служебная часть театра. На балконе стоял маленький мальчик.

30

Но и этот спектакль закончился. Даша выбежала к самой рампе – в набегающую навстречу волну оваций.

Билетерши, по две за каждое ушко, несли к ней огромную корзину цветов. Все четверо благоговели, как будто несли хоругвь. Цветы были от президента.

Даша на нее и не глянула.

Остановилась, вскинула руку. В такие секунды она чувствовала себя, как, должно быть, укротитель тигров чувствует себя в клетке.

Галерка билась и ревела. На галерке, на самых дешевых местах – истинные знатоки, балетоманы, которые отдадут за билет последнее.

Ну и что, что на спектакле президент, да хоть король. Первый поклон – всегда верхним ярусам. Галерке. Даша бросила улыбку наверх, прижала руку к груди, как бы благодаря балетоманов. Снова вскинула руку в приветствии.

Множество глаз направлены на нее. Множество чужих воль – в ее кулаке. В Царской ложе аплодируют. Неразличимые со сцены зернышки лиц.

За спиной, она знает, волчьи глаза труппы. Поклон подождет. Сначала обвести взглядом зал.

Поза, вздернутый подбородок, ей хотелось бросить им всем, туда, за спину: «Ну? Съели?»

Она увидела, как в яме поднялись оркестранты. Повернулись к сцене. Они хлопали, они постукивали смычками по инструментам – высшая похвала собрату-артисту.

У Даши сжалось в горле. Ей хотелось чувствовать холодную злобу победительницы – но вместо этого она была просто счастлива.

Вскинула обе руки – зал заревел. Она склонилась в глубоком реверансе, отведя скругленные руки далеко за спину. Затылком чувствуя, как обдает ее жар общего восторга.

31

Вероника на поклоны не осталась. Вышла из актерской ложи сразу после коды. Она бы после дуэта ушла. Но хотелось увидеть самой, если вдруг Белова ебнется на жопу во время больших кабриолей. Ну а вдруг? Не повезло.

Гримасой изобразила, как ее тошнит от увиденного. И быстро пошла по пустому коридору (в закрытые двери лож из зала ломилась, ревя и бряцая, музыка апофеоза), к выходу за кулисы.

32

Президент Петров, шлепая в ладони, наклонил голову к гостю-конголезцу, с довольным видом заметил: «Наша, из Питера». Переводчик залопотал, объясняя короткую фразу. Питер – это Петербург, Петербург – родной город президента, в Петербурге традиционно гордятся своим балетом, поэтому господин Петров очень рад, что вы смогли пойти с ним сегодня на спектакль. Курчавая седеющая голова покивала. Заметив, что mister Petrov поднимается из кресла, конголезский президент поспешил проявить учтивость – тоже встал. Но русский президент встал не для того, чтобы выйти. Он стоял у барьера и аплодировал.

Заметив, что президент аплодирует стоя, стали подобострастно поднимать задницы в корпоративных ложах. Отвечая общему движению, как рождающейся волне, с рокотом встал партер.

В зале прибавили света – люстра сверкала во всю мощь.

Борис, аплодируя, как все, обернулся на Царскую ложу. Президент поймал его взгляд, чуть кивнул. Снова стал глядеть на сцену: балерина красовалась, расхаживала перед рампой, надутая и самолюбивая, как павлин. Президент – доволен? Бориса это не успокоило, встревожило: чем доволен? тем, что «Росалмаз» подставил балету финансовое плечо, а балерина из Питера, и спектакль понравился? Или тем, как он лично решил проблему с Востровым?

Президент опять глянул на него. Кивнул опять. Улыбнулся шире. У Бориса отлегло. В целом – доволен. Хорошо – все.

От облегчения он заколотил в ладони ковшом, так что даже Вера удивленно обернулась:

– Какой ты энтузиаст, оказывается.

Борис ответил ей счастливой улыбкой. Улыбнулась и она.

Она счастлива. Да! Очень счастлива. Она заслужила. Борис прекрасный муж – в остальном. Виктор уже сам мужчина. Вон какой красивый, даже не верится, что ее сын – такой большой, такой… отдельный. И Аня. Вера восхищалась своей дочерью. Красивая, нет, больше, чем красивая, – умная и интересная. Вот, опять оступилась на хромую ногу. Ну не страшно, если не знать, то и не видно. У нее великолепные дети. Великолепные. Семья. Она сама – видала всякое. Но им – только самое лучшее. Только счастье. Они – ее счастье.

– Понравилось? – наклонился к самому ее уху Борис.

– Что? – не расслышала за ором публики, за всеми этими «браво!» Вера. Но догадалась по его губам, крикнула в ответ:

– Супер! Да. Супер.

Борис кивнул, довольный.

Она за них готова на все. На все.

Бархатный занавес опять сомкнулся. Партер, подначиваемый галеркой, продолжал хлопать – вызывать Белову на поклоны.

Но президент уже повернулся спиной. Уже его закрыла от зала охрана. Борис понял: пора и ему. Тронул Веру за локоть. Виктор заметил его движение. Чуть скривил губы:

– Это неуважение к артистам.

Виктор продолжал хлопать – демонстративно. Настроения Борису это не испортило. В другой раз – может быть. Но не сейчас, когда президент так доволен, что показал это ему, всем.

Гулкие, пушечные хлопки позади. Бам! Бам! Бам! Борис обернулся. И хорошее настроение промерзло до дна.

Когда все уже давно пересадили себе волосы, Дюша продолжал брить голову по моде 90-х. В черепе, полированном, как бильярдный шар, дрожали огоньки люстры.

Бам! Бам! Бам! – ладони Дюша сложил ковшом, чтобы получить гулкий звук. И заорал:

– Браво, Белова!!!

Так что Вера подпрыгнула. Аня чуть не уронила бинокль. А Виктор смахнул с барьера программку. Все обернулись. И только Дюша, как ни в чем не бывало продолжая лупить ладонями, протиснулся мимо них к барьеру, перегнулся, заорал:

– Браво-о-о, Да-ша!

Борису захотелось схватить его за ноги и перекинуть через барьер вниз. Жаль, ложа низко – в бельэтаже.

Дюша же ухмылялся, кивал, как будто балерина сегодня танцевала лично для него, и поглядывал на Бориса приветливо:

– Во шпарила – видал? Интересно, а что у них в носочках – пробки?

Кличка у Дюши была тоже из 90-х – Бобр. Кто ее сейчас помнил? Борис – помнил.

Окинув взглядом вульгарного незнакомца, Виктор надменно вышел из ложи. Вера, боком протискиваясь между кресел, поспешила за ним.

– Ну и чучело, кто это? – легкомысленно поинтересовалась она у сына в полутемном предбаннике. Ее не волновало, что незнакомец мог слышать. В зале по-прежнему волнами катались ор и плеск овации.

– Я думала, таких больше не делают, – насмешливо продолжала Вера, беря сына под руку. – Неужели с Борей работает?

– Мама, – вдруг спросил сын, – ты счастлива?

– Да-да, – поспешно подтвердила Вера. – Я очень счастлива. – И добавила: – У нас с ним теперь все хорошо.

Виктор сжал ее руку и второй ладонью. Он все-таки очень ее любит, подумала Вера. Не каждая мать может похвастаться. Она счастливая, да.

– …Спасибо, милый. – Подумала и добавила: – Ты главный мужчина в моей жизни.

Виктор повернул латунную ручку, вывел мать в коридор, куда уже сыпались, теснясь к гардеробам, зрители. Вера задержала сына за рукав:

– Ты все-таки называй его папой. Хоть иногда. Ему же так приятно…

33

В ложе разговор был в ином тоне.

– Что тебе надо?

– Так, присматриваю.

– За чем?

– За тобой.

– Не понял.

Со стороны казалось, двое обсуждают только что увиденный спектакль.

– Да все хорошо, – фамильярно хлопнул его по плечу Дюша. – Не ссы. Я тут поблизости – просто чтобы не поскользнулся ты, не споткнулся.

– С чего мне спотыкаться?

– А вдруг кто подножку поставит? Президент беспокоится. Хорошие люди сейчас наперечет.

Борис почувствовал, как сводит челюсть, как скрипнули зубы.

Бобр заорал в зал:

– Бра-во!

Свистнул, засунув два пальца в рот.

– Люблю балет, – пояснил он. – Первый раз вижу, но уже люблю.

Борис чувствовал, что не может разжать зубы, чтобы ответить.

– Ты какой серьезный. Научить тебя свистеть? – добродушно предложил Дюша.

– Подожди здесь, – придержал его за плечо Борис. – Я только жене номерок от гардероба отдам. И договорим нормально.

– А я думал, тебе теперь личный кабинет здесь положен.

Борис иронически хмыкнул.

34

Кордебалет, откланявшись, вбежал за кулисы. Еще неся малиновые улыбки. Но уже сбрасывая вниз воздетые венчиком руки.

На бегу, равнодушно-быстро Люда клюнула пальцами поднос – вышло естественно. Почти не глядя. Естественно. Ни заминки, ни запинки. Чужое кольцо врезалось камнем в потную ладонь. Люда быстро сунула его в рот, перекатила под язык.

Позади – истерический визг:

– Да я вам говорю, тут лежало! Я сняла и положила! И где оно теперь?! Вы вообще в курсе, сколько такое кольцо стоит?

Вера Марковна огрызалась – но слов Люда уже не слышала.

35

Петр – согласно протоколу – ждал в предбаннике.

Борис быстро сунул ему в руку телефон. Шепнул:

– Найди ее.

– А кто она?

Борис буркнул:

– Неприятности.

И быстро предупредил:

– Верка не знает.

Петр кивнул, уточнил вслед:

– Имя-то у нее есть?

Но Борис уже вернулся в гремящий от овации зал.

Петр включил телефон. В полумраке высветилось надкушенное яблоко. Айфон.

Открыл адресную книгу. Только один номер. Он же – единственный в истории звонков. Ирина.

Петр вышел из ложи.

Виктор и Вера стояли, в позах – по-разному выраженное у матери и у сына – было выражено нетерпение.

– Борис идет? – спросила Вера.

– Да-да, буквально через полминуты, – успокоил Петр. – Надо дохлопать. А то неудобно. Он же теперь попечитель балета или вроде того.

– Я заберу пока пальто, – сказал сын.

Вера расстегнула сумочку, принялась вылавливать номерки.

Петр отошел от них подальше.

Нажал вызов. Его выбросило на голосовую почту. Дождался сигнала, произнес:

– Ира, привет, вы меня не знаете, я Петя, теперь знаете. Я э-э-э-э… хороший человек, друг вашего друга, я вам помогу. Перезвоните мне.

36

Рампа уже была завалена цветами. Даша снова выбежала на поклон.

Теперь уже публика кричала ей фамильярно: «Браво, Даша!» Как из века привыкли кричать своим в Москве: «Браво, Майя!» (Плисецкой), «Браво, Катя!» (Максимовой), «Браво, Нина!» (Маликовой).

Теперь Даша кланялась партеру, ярусам. Теперь улыбалась расслабленно и счастливо. Занавес уже не разводили. Намекая всем: последние вызовы. Всем пора на метро, включая сотрудников театра.

Даша отбежала к партнеру, но публика не унималась, Славик снова развернул ее, снова вывел за руку, отпустил, подтолкнув вперед.

Он стоял позади, воздев руку и как бы передавая ей весь успех. Он улыбался. Потом не выдержал и тоже стал аплодировать.

37

Вероника плюхнулась на заднее сиденье, уткнула нос в рысий воротник легкого итальянского пальто Cavalli.

Геннадий похлопал ее по коленке.

– Мне все равно, – огрызнулась она.

– Так это быть все равно не может, – заверил он ее и рукой в перчатке стукнул водителю по сиденью. «Мерседес» отчалил.

38

В кармане у Петра звякнуло. Он быстро выудил телефон: «Слава богу». ММС. Жадно открыл. И только тогда понял, что телефон – не тот, что дал ему Борис, а его собственный. На экране была голая волосатая задница. Виден знак туалета. И подпись: «Я в Амстердаме, командир».

«Вот мудила», – беззлобно подумал Петр. Хоть здесь все под контролем. Проверил другой айфон – ничего.

39

В пустом кабинете пресс-секретаря московской полиции мерцал брошенный экран. Оксана унеслась получать нагоняй. Объяснять, что она ни при чем. Что это волонтеры. У них свои выходы на прессу.

У «Евразии» были хорошие камеры наружки. Мощные. Еще бы, отель-то дорогой, гости богатые, есть и знаменитые, платят не за махровые тапки в ванной, платят за безопасность.

Приблизить получилось не просто крупный план. Сверхкрупный.

И фотография – стоп-кадр видеозаписи – уже разлетелась по онлайн-газетам. Эти всегда первыми падали на добычу.

Экран был открыт на фотографии.

Маленький мальчик – несомненно Костя Смирнов – стоял на балконе Большого театра. Он с испуганным удивлением рассматривал свои растопыренные пальцы.

Руки у него были в крови.

А потом компьютер Оксаны включил энергосберегающий режим «сна» и экран погас.

Глава 3

1

Есть вещи, которые в последнее время изменились в лучшую сторону, подумал Петр. Когда служил он, с детьми работали иначе. Где-то лучше, где-то хуже, но по-другому в принципе. Да и сейчас ведь – не везде хорошо. Но конкретно здесь, подумал он, не хуже, чем в какой-нибудь Германии или Франции.

И точно услышав его мысли, Кириллов сказал:

– Лена стажировалась в Швеции.

Еще некоторое время оба просто молча наблюдали через экран, как эксперт Лена, тоненькая, большеглазая (это Петр тоже одобрил: учли и внешность – к таким тянутся дети) берет пробы с Кости. Собирает улики. Костя сейчас сам был уликой. Он сидел у нее на коленях, выставив вперед толстенькие короткие ноги. Иногда поглядывал на мать, но было видно: не испуган, не напряжен, с Леной есть контакт. Лена говорила ему что-то. Покачивала на коленке. «Ручки помоем, давай? Ты умеешь мыть руки?» Костя оглянулся на мать. Смирнова кивнула: умеешь, можно. Он растопырил пухлые, покрытые бурой кровью пальцы. Лена сделала лабораторный смыв. «А расчесываться сам умеешь? Нет? Хочешь, покажу, как я умею?» Мать кивнула. Лена расческой собрала пробы с пушистых легких волос.

– Но только это уж такое большое одолжение, – предупредил Кириллов, – что я даже не знаю, чем потом отдаришь.

– Почкой?

Кириллов хмыкнул.

– Я не забуду, – сменил тон на серьезный Петр. – Я у тебя в долгу.

– В большом долгу.

– В очень большом, – заверил Петр.

Когда он снял погоны, полиция еще называлась милицией, но это же как шекспировская роза – всегда останется собой, хоть как назови. Нет бывших ментов. Ты по жизни – мент. Только прирастаешь старыми связями и новыми знакомствами.

Вот и Кириллов, технически говоря, не мент, а полицейский. Но оба, встречаясь и никогда не говоря это вслух, знали, что они из одной грибницы. Что дорожки их еще пересекутся. Особенно когда Кириллов однажды снимет погоны. К тому времени прочная сеть взаимных одолжений уже будет сплетена и подхватит его в свободном падении куда лучше, чем государственная пенсия.

Лена вышла. Безразлично поздоровалась с Петром: он для нее был просто еще одним мужиком в пиджаке. Разве что пиджак получше, чем у обычных следаков, и не мятый, как у них, на заднице, но на такие тонкости Лене, очевидно, было наплевать.

– Скажу, как только будут готовы результаты, – пообещала она, но было видно, что хочет о чем-то поговорить уже сейчас. Если бы только не незнакомец…

– Свой, – кивнул на Петра Кириллов.

– Скорее всего, кровь его собственная, на руках порезы.

– Порезы? – напрягся Кириллов.

Преступления против детей что в милиции, что в полиции воспринимали особенно тяжело.

– Незначительные.

Лену они, очевидно, не насторожили.

– Упал. За что-то схватился. Так мне показалось.

Кириллов что-то обдумывал.

– Знаешь, а давай Снежану пригласим, – предложил он.

– Ему год и семь, – не то возразила, не то сообщила Лена. – Мать на дыбы встанет.

Вошли все вместе.

И точно – мать сразу набычилась. Крепче обняла сына.

– Допрашивать? Ему год и семь! – почти повторила она слова Лены.

– Не допрашивать, – доброжелательно поправил Кириллов. – Это не допрос, что-то вроде интервью.

– Он же почти не говорит!

– Ну вы же его мама, – мягко возразила Лена. «И прямо в душу глядит своими честными голубыми глазищами», – опять одобрил Петр.

– Вы же понимаете, когда он вам что-то говорит? Значит, он может что-то рассказать.

Мать покачала головой. Но опустила глаза. Лена продолжала мягко надавливать:

– Возможно, совершено преступление. Возможно, там человек ждет нашей помощи.

– Она Костю завела и бросила! – зло выпалила Смирнова.

– Возможно, она сама попала в беду, но сумела спасти вашего ребенка, – вставил Кириллов.

Мать подумала. Кивнула:

– Хорошо.

2

Отсюда, с экрана, Петру было хорошо видно все. Рядом с ним Снежана – вызванный психолог-эксперт – была напряжена, как сеттер на охоте. Люди в комнате их не видели. О том, что за разговором наблюдают, говорил только огонек камеры в углу под самым потолком. Поэтому Снежана не боялась, что ее волнение передастся ребенку, сидевшему с матерью в другой комнате, помешает ему рассказать то немногое, что он сможет.

Петру захотелось похлопать Снежану по плечу: мол, ничего, ничего. Та уловила сочувствие во взгляде, попробовала улыбнуться:

– Да, обычно работаем с детьми, которые пережили что-то… С жертвами.

– Костя не похож на жертву?

– Он выглядит очень хорошо, – обтекаемо ответила Снежана.

Петра обдал знакомый страх. Он боялся детей. Детей как таковых. Их уязвимость ужасала. Хуже: она становилась твоей уязвимостью. Разве не безумие их заводить?

На столе лежали бумага, цветные карандаши. Таращил глаза медвежонок с бантом. Петру стало жутковато-тошно при мысли, сколько маленьких рук уже трогало эти разноцветные машинки. Костя катал их по столу.

– Он уже говорит слова из трех предложений, – с затаенной гордостью сообщила Смирнова, от волнения перепутав.

Петр увидел, как на экране Кириллов поправил в ухе микрофон.

Снежана тут же заговорила:

– Спроси, может ли он показать, где он был.

– Ты был с Ирой? – заговорил Кириллов. – Ты гулял с Ирой?

Костя кивнул. Повторил эхом:

– Гулял.

– Тебе понравилось?

– Да.

Тон мальчика был уверенным.

Снежана кивнула экрану. Придержала рукой микрофон, чтобы Кириллов не слышал, не отвлекался.

– Молодец, – похвалила она. И Петру: – У него хороший подход к разговору с детьми. Знает, как взяться. Как выяснить, что ребенок пережил.

И снова Петра ударил изнутри липкий тошный страх.

– Прирожденный папаша, – не в такт его мыслям пояснила Снежана, позволив себе улыбку.

– Здорово! – обрадовался на экране Кириллов, и Снежана умолкла. Кириллов добродушно и серьезно смотрел на мальчика. – А мне туда можно пойти?

Костя не ответил. Наклонив голову, он наблюдал, как вращаются колеса игрушечного автомобиля.

Кириллов ждал.

– Хорошая, – сказал Костя. Глядел на колеса.

– Он хочет взять эту машинку туда с собой? – спросила Снежана.

– Хочешь, возьмем ее с собой? – озвучил за нее в комнате Кириллов.

Кивок.

– Большой дом, – сообщил Костя.

– Ты ходил с Ирой в большой дом?

Кивок.

– Тебе понравилось? – снова спросил Кириллов.

Кивок.

– Ира в большом доме?

Костя помолчал. Потом:

– Там Элмер.

Положил щеку на стол. Машинка в его руке выписывала на столе виражи.

Кириллов весело предложил:

– Ну тогда бери машинку и пойдем.

Костя поднял голову. Оживился, ткнул пухлым пальцем:

– Туда!

Большим домом, где Косте понравилось, мог быть только театр.

Это Костя еще раз подтвердил на площади:

– Туда.

В сливочном небе реяли скульптуры на крыше театра. Петр заметил, как между театром и «Евразией» притормозил фургон. Стуча по асфальту когтями, натягивая поводок, выпрыгнул спаниель в неоновом зеленом жилете. За собакой – сопровождающий. Кириллов махнул ему рукой. Тот кивнул. Дал псу команду, собака послушно села, чтобы Костя с мамой, Кириллов, Петр, два мента в гражданской одежде прошли первыми.

– Но только никто тебя не слышит, не видит… – еще раз предупредил Петра Кириллов.

– …И я здесь никто, – продемонстрировал понятливость Петр. Кириллов кивнул.

Об их приходе предупредили. Их ждали. Администратор тут же присел на корточки перед ребенком.

– Привет.

Но тот обнял ногу матери, как ствол дерева, затем протянул вверх растопыренные пальцы: «на ручки». Смирнова подняла его, усадила себе на бок, Костя сел, обхватив мать ногами.

Администратор выпрямился:

– Все же я настаиваю, что через служебный подъезд ребенок пройти не мог. У нас пропускная система.

Охранники выглядывали из высокой будки, наполовину стеклянной. «Маленького ребенка они могли и не заметить, – подумал Петр. – Если не ожидали увидеть. Спросить бы, приводят ли артисты с собой детей… Конечно, приводят: заболела нянька, не смогла бабушка…» Но держал данное Кириллову обещание быть немым и невидимым.

– Туда, – радостно крикнул Костя. Все от неожиданности повернулись к нему. Он показывал пальцем за проходную.

– Туда?

– Туда!

Администратор порозовел, как после лыжной пробежки морозным утром:

– Но он же совсем маленький!

– Он все понимает! – с места в карьер завопила мать. В ней чувствовалась давно вызревшая ярость человека, привыкшего к постоянным окрикам общества: не кормите грудью здесь, не лезьте с коляской сюда.

– Он всех взрослых, если видел, узнает, – наскакивала она. – И в лицо, и по имени.

Кириллов тихо встал между ними, гася перепалку.

– Туда – Ира? – поинтересовался он у Кости в такой манере, как разговаривают с иностранцами, плохо знающими русский.

– Там Ира? – переспросила ребенка мать. И хитро уточнила: – Или там бабушка?

Кириллов показал ей большой палец из-за плеча ребенка: молодец. Та ответила ошалелым взглядом. Опять заглянула сыну в лицо:

– Костя. Бабушка там?

Миша помотал головой. Знал разницу!

Опять наставил пухлый палец:

– Туда! Туда!

Администратор вперил взгляд василиска в собственную пехоту.

– Не может такого быть, – забубнил из будки охранник. Петр понял: низшему звену безопасности театра влетит по самое не горюй. Такой просос! И день, как назло, выдающийся. В театре был глава государства. А театр, оказывается, охраняли три обезьяны: одна не видит, другая не слышит, третья не скажет. В будке сидели две: та, что не видела, и та, что не слышала. Оправдывались:

– Вход строго по пропускам. А пропуска с фото и печатью.

…А третья обезьяна? Которая и видела, и слышала, но молчит. Вот бы кого найти. Но где искать? – размышлял Петр.

Впустила сквозняк, стремительно прошла, вынося носки врозь, девушка с гладко прилизанными волосами, на плече спортивная сумка. Кивнула охранникам. Своя. Те – ей. Металлическая рамка запищала. Те и ухом не повели. Комета со спортивной сумкой пронеслась, не затормозив.

Петр и Кириллов обменялись взглядами. Оба подумали одно и то же. Администратор заметил их взгляды. Осекся.

А Костя уже злился, делал, сидя на матери, такое движение пятками, как будто давал шпоры коню:

– Туда!!!

– Генерал, – не удержался Петр.

Администратор что-то заблеял. Кириллов приложил к уху телефон и попросил вожатого начать работу с собакой.

3

Вундеркиндом Костя точно не был. Лестницы, коридоры быстро его запутали. «Туда» теперь звучало без уверенности. «Я бы сам заблудился», – подумал Петр.

– У меня руки отваливаются, – пожаловалась мать.

– Стойте здесь, – велел Кириллов. – Васильев, Козлов, с ними, – оставил стражей.

Мать спустила ребенка на пол.

Зато спаниель дело знал. Он загребал передними лапами, толкал задними. Тянул провожатого дальше, как будто видел след няни и ребенка в виде огненных стрелок: туда!

Кириллов и Петр не отставали. Позади пыхтел администратор.

Опять лестницы, лестницы.

Когти стучали и скрежетали по полу.

– Глянь, – придержал полицейского Петр. Показал.

Кириллов присел на корточки: на стене, невысоко от пола отпечаток детской ладони. Бурый. Костя карабкался здесь по лестнице вверх.

– Ее с ним в этот момент не было, – тихо заметил Петр. – Иначе бы Костя держался не за стену, а за няню.

Иначе руки его не были бы в крови.

Администратор не слышал их слов, но увидел отпечаток. Из розового стал багровым.

– Мы попробуем выяснить, кто из сотрудников мог выписать разовый пропуск, – пошел на попятный он.

Кириллов уже вызывал по телефону техника с лабораторным чемоданчиком.

– Идете там? – позвал из коридора вожатый.

Но долго ходить не пришлось. Собака привела в просторный зал. Их окружало пространство, странно изломанное на коридоры, уступы, утесы огромными ящиками с металлическими углами. Стоял, задрав витые ноги, трон. Виднелись три оранжевых идеально круглых купола. Петр с нарастающим чувством абсурдности понял, что это апельсины. Очень-очень большие апельсины. Но сойти с ума не успел – вспомнил: есть такая опера, «Любовь к трем апельсинам».

– Что это? – спросил Кириллов.

– Бутафорский цех, – откликнулся позади администратор.

Спаниель сел на задницу, громко с привизгом зевнул и вывалил язык. Кириллов беспокойно огляделся.

– След оборвался? – спросил у Кириллова Петр.

– Песик-то случайно не сломался? – поинтересовался у вожатого собаки Кириллов.

Тот надулся:

– Голова у тебя случайно сломалась.

– Хамить не обязательно.

– Собака показывает, что пусто. Нет здесь никого.

– А в другом месте может она быть?

– След пришел сюда.

– А ушел куда? – спросил Петр, забыв о своем обещании быть немой тенью. Да и Кириллову было не до того.

Вожатый пожал плечами:

– Должно быть, ушел, как пришел.

– Интересное кино, – пробормотал Кириллов, оглядываясь.

Позвонил одному из своих янычар. Через пару минут из лифта вышел Костя за руку с матерью и двое полицейских.

– Сюда? – спросил Кириллов. Мать села рядом с ребенком на корточки, чтобы быть одного с ним роста:

– Костя, сюда?

– Туда! – обрадовался он. Вертелся в ее руках, крутил головой: – Туда!

Кириллов метнул сердитый взгляд на вожатого, на пса. Тот с надменной гримасой развел руками, в одной был поводок.

– Туда! – уверенно вел, семенил короткими ножками Костя: – Туда!

Теперь он топал на месте от счастья. А смотрел – вверх.

– Вот! Вот!

Петру на миг стало страшно. На миг показалось, что сейчас увидят мертвую. Тело, свисающее на веревке.

Все задрали головы. Перед ними, между ящиков-утесов, высился бархатистый, пылью пахнущий слон. Мерцала бутафорским златом и каменьями сбруя.

…Или ребенок видит то, чего еще не видят они?

– Элмер! – торжествовал Костя, тыча пальцем в игрушечного исполина: – Элмер!

– Кто это – Элмер? Родственник ваш? – обернулся Кириллов на мать.

– Сразу видно, вы не папаша, – откликнулась та: – Поэтому не в теме. Книжка такая. Про слона. Слона так зовут, Элмер. Косте нравится. У него все слоны – элмеры.

– Да, – вздохнул Кириллов, – я не папаша.

С женой, насколько знал Петр, Кириллов развелся года четыре назад и с тех пор был незавидным холостяком.

Мать снова взяла Костю на руки. Поняв, что несут его не к слону, а прочь, ребенок заорал, как паровоз.

– Надо вернуться туда, где видели отпечатки, – распорядился Кириллов; Петр слышал только обрывки слов, все покрывал мощный ор «генерала», даже Кириллов чуть морщился. – Оттуда спустимся ниже, проверим, не отходит ли…

– Нет, – перебила его Смирнова, страх за Костю улегся, а нервы еще были натянуты. – Вы – вернетесь. И проверяйте. Что хотите. А мы – едем домой.

Она, запыхавшись, пыталась удержать в руках орущего красного ребенка:

– Он устал… Мы – помогли… Как могли… Хватит!

Давить на нее было так же бесполезно, как и уговаривать.

Первые мгновения после того, как мать и ребенок исчезли в лифте, все невольно наслаждались тишиной.

– Ну и голосяка, – первым заговорил администратор. – Оперным певцом станет, – позволил себе сострить. Он понял, что дело окончилось ничем, испытал облегчение: баланс сил восстановился. Теперь не страшно чесать на доклад к начальству: «В Багдаде все спокойно». Он снова был хозяином делянки. Подобрел.

– Слон – из балета «Баядерка», – гостеприимно объяснил.

Только никого его объяснение не заинтересовало.

– Дупель пусто, – сказал Петр.

Он и Кириллов глядели друг на друга: оба понимали, что других идей нет. Собака сидела, не шелохнувшись.

– Собачка какая спокойная. Или глухая? – все болтал администратор.

– Он привык к шуму, – надменно пояснил вожатый (он немного оскорбился за «собачку» и «она»). – Раньше раненых при минометных обстрелах искал. Сейчас у него типа гражданка.

Администратор смутился и умолк.

– Ну все, – сказал Кириллов тихо, – инструментов для поиска у нас больше нет.

Полиция отступала.

Они вышли в коридор, сигнал здесь наконец пробился через толстые театральные стены. Потому что телефоны зазвонили сразу у Кириллова, и у администратора. Тот ответил немедленно и подобострастно:

– Але?

Петр хмыкнул: начальство. Кириллов отошел, прежде чем ответить.

Петр не стал ни мешать, ни обижаться – служба есть служба.

К одному уху у администратора была приложена трубка, а другое стало малиновым. Как будто начальство через трубку вливало ему раскаленную жижу прямо в мозг.

Петр тем временем достал телефон, который дал Борис. Нажал вызов. Гудки, голосовая почта.

Администратор отнял от уха телефон, посмотрел на Петра заячьим взглядом:

– Вы сами отсюда дорогу найдете?

Тот поднял ладонь:

– Ноу проблем.

Администратор умчался.

Снова подошел Кириллов:

– Лена звонила. Кровь на руках принадлежит самому ребенку. Она посмотрела фотки рук. Ничего нового. Порезался, пока шастал один по театру.

«Шастал один по театру – маленький ребенок! – в закулисной части, закрытой для чужих, – и никто не заметил? Или заметил, но не счел необычным? Подумал: притащил своего кто-то из артистов… Или заметил, но предпочел молчать?» – думал Петр. «Не считает подозрительными» и «не являются подозрительными» – это две очень разные вещи. Петр во всем предпочитал убедиться сам. Мелочей – нет.

– Чего ты завис? Идем, – позвал Кириллов.

У него своя служба, у Петра – своя. Борис платит ему не за то, чтобы он делился с полицией своими мыслями. Но сегодня я тебе, завтра ты мне, – на этом принципе держались связи. Поэтому Петр сказал:

– Не верится.

– О’кей, – приглашающим тоном отозвался Кириллов.

– Идем к отпечатку.

Вернулись на лестницу, к бурому следу маленькой ладони. Петр присел, изучая угол.

– Вот здесь он уже в крови, так?

Кириллов кивнул.

Петр попытался вообразить движения маленькой фигурки. Костя шел вверх? Или вниз? Примерил на себя – с поправкой на уменьшенную амплитуду движений.

Поднялся.

Пошел вниз. Кириллов за ним. Оба смотрели под ноги, как два грибника.

– Во, гляди, – показал Кириллов. Еще одно бурое пятнышко. Отпечаток маленького пальца.

– Надо идти обратно, – сказал Петр. – Здесь уже кровь на порезах подсохла.

Опять пошли вверх. Коридоры все так же казались Петру одинаковыми. Казалось, он только и делал, что шел по одной и той же лестнице. Окон нет. Ровный белый свет галогеновых ламп, ровное гудение. «Как только они сами здесь ориентируются? – думал Петр о тех, кто работал в театре. Камешки, как Мальчик-с-пальчик, бросают? Разматывают нить из клубка? Или видят мелочи, приметные только им?»

Но люди, попадавшиеся навстречу, шедшие мимо, ничего не бросали, не разматывали. А только чуть дольше задерживали взгляд на двух чужаках.

– Вот где он порезался! – торжествующе объявил Кириллов. В углу лежала скомканная металлическая лента: очевидно, недавно сняли с ящика после транспортировки. Блестящая, гремящая, – малыш не мог пройти мимо, не изучив. Кириллов показал то, что Петр видел и сам: бурые следы на тонко раскатанном металле.

– А вон – откуда он нам всем помахал ручкой!

В окно-балкон виднелась кованая решетка.

– Элементарно, Ватсон. Дело раскрыто. Все, возвращаемся на базу, – позвал за собой Кириллов.

Петр дернул шпингалет, открыл дверь-створку. Его обдало холодом и запахом выхлопов, но после театра с его кондиционерами даже этот воздух приятно освежал.

Небо было затянуто обычной московской пеленой.

Перед ним была стена «Евразии». Петр нашел на ней металлическую торпеду – камера наружки, которая засекла Костю на том месте, где сейчас стоял он сам.

Петр закрыл окно.

Кириллов по телефону отозвал техников.

– А не рано удочки сматываешь?

– А что тут ловить? – убрал телефон Кириллов: – Ребенок нашелся живой и, в общем, здоровый. Впаять няньке нечего, кроме того, что она тупая клуша. Или безответственная ссыкуха. Выбирай, как тебе больше нравится. Но за такое половину московских нянек притянуть можно.

– Что, половина московских нянек бросают маленьких детей в театрах с закрытым пропускным режимом?

– Согласен. Театра еще не было.

– Почему же нянька до сих не объявилась?

– А ты бы после такого шума объявился?

– Странно.

– А мне не странно.

Кириллов пожал плечами:

– Чувак же сказал: закрытый пропускной режим у них. Я так себе это представляю. Нянька отвлеклась на минуту, а мелкий удрал – то ли на слоника посмотреть, то ли еще на какую байду. Она обернулась – нет его. Ну она не заволновалась сильно. Куда пацан денется из закрытого театра? Думала, ща найдет ребенка сама, выкрутится. Но тут вдруг кипеж: волонтеры, пол-Москвы на ногах, фотки в инете.

Петр хмыкнул.

– Ну и после такого кипежа, поняла нянька эта, – продолжал Кириллов, – что влетит ей по самое не хочу.

– Тогда где…

– Где она сейчас? У парня своего. У родни. В кусты свалила. На дно легла.

– Как они эту няньку вообще наняли? Они ее раньше знали?

– А как все нанимают – через знакомых знакомых.

– То есть нянька на хорошем счету была? – уточнил Петр.

– На что ты намекаешь?

– Ну раз люди ее дальше – другим, своим знакомым – порекомендовали.

Кириллов понял, куда он клонит, но устал препираться:

– Слушай… Для розыска оснований нет. Близких ее мы не знаем – может, и нет там никаких близких или живут в другом городе. Если бы соседка ее бучу не подняла да ребенок с ней не был, то вообще бы никто ничего не заметил.

– Не заметил, что она пропала, хочешь сказать?

Терпение у Кириллова лопнуло:

– Ничего я не хочу сказать! Есть факты. В театре ее нет. По «скорой» ее не привозили. Среди жмуров твоей подружки тоже нет, – перечислял Кириллов. – Сорян. Нет тела – нет дела. – И мягче: – …И вообще говоря, нашли ребенка довольно быстро. Согласись. Все бы истории так хорошо кончались.

Сомнение на лице Петра он принял на свой счет.

– Ты же знаешь. Там сейчас, – он показал подбородком, имея в виду Петровку, всю Москву, – куча настоящих дел ждет.

«Настоящих» он выразительно подчеркнул. Большой город не спал двадцать четыре часа в сутки. В нем воровали, грабили, толкали и покупали наркоту, насиловали, избивали, убивали. И в нем пропадали люди – по-настоящему. Это было понятно.

– Она не моя подружка, – только и возразил Петр. – А что за соседка? Ну, ты сказал, которая бучу подняла?

4

Куда-то время втекает широкой рекой, приносит и уносит с собой людей, события, стулья. А есть места, в которые оно просачивается через игольное ушко. И стоит там, слегка подернутое тиной. Кажется, что времени там нет совсем.

Таким местом была, безусловно, приемная генерала Соколова.

Затылок Бориса лежал на деревянной полированной панели, которая тянулась по стене. Выше дерева стена была выкрашена в казенный желтый. С противоположной стены на Бориса, прищурив светлые глаза (имиджмейкер посоветовал улыбаться «не только ртом»), умеренно-доброжелательно смотрел президент Петров в раме. Только портрет в этой приемной и позволял заметить, что время сюда все-таки просачивается.

Рама когда-то обнимала генеральных секретарей партии – одного за другим, в том же порядке, в котором они сходили во гроб. Потом приютила Горбачева с картой Южной Америки на выпуклом лбу. Потом все стало немного запутанно, и в ней нейтрально повис Святой Георгий. А потом президентом стал Виктор Петров. И генерал Соколов понял, что лучше быть с победителями, чем на пенсии.

Стулья недавно сменили обивку, но в них тоже было нечто советское. Красный язык ковровой дорожки стелился к двери, за которой были чертоги Соколова. За обкомовским столом сидела секретарь. Борис видел только неплохие ноги – между четырех деревянных, кривых и резных. Лицо секретаря было скрыто экраном компьютера, стоявшим, как избушка на курьих ножках, к Борису задом.

Борис вытащил телефон. Проверил время, заодно оповещения о новых смс. От Петра – ничего. Убрал. Почувствовал, как окаменело тело. Как сплюснут на жестком сиденье зад. Как приятно пошевелиться хоть чуть-чуть. Секретарь показала поверх экрана глаза, снова опустила.

– Извините…

Борис заговорил, кашлянул, как бы выбивая пробку, – голос от долгого молчания тоже словно бы застоялся. Секретарша опять высунулась из-за экрана. Она глядела не мигая, без улыбки – сама корректность.

– Боюсь, в моем календаре ошибка: у меня с генералом встреча сегодня, но я теперь уже не уверен, что сегодня, не перепутал ли я день…

– Секундочку, – она вернулась к экрану. По движениям ее локтей Борис понял, что она открыла календарь. Застрекотали клавиши.

– Нет, все верно. У меня тоже записано. Сегодня. В тринадцать пятнадцать.

– Но сейчас почти три, – с трудом подавил злость Борис. Ошибка. Вообще не следовало говорить: во взгляде секретарши – невольно, как и все в природе, – пробежало презрение. Низшая форма министерской пищевой цепочки – проситель, которого маринуют в приемной.

– Генерал занят, – механически проговорила секретарша.

Собственный ничтожный промах перед ничтожной бабой разозлил Бориса еще больше. Все было яснее некуда. Соколов сейчас там, за закрытыми дверями. Маринует его нарочно. В отместку за то, что Борис вчера не отвечал на его звонки. И до сих пор в ярости, что Борис не сделал, как ему «советовал» генерал.

Петр прав, размышлял Борис: результат более или менее тот же, как если бы генеральская конфетка попала Вострову в рот. Востров был повержен. Как бизнесмен – кончен.

Генерала Соколова взбесила самостоятельность Бориса.

Или он просто хотел видеть Вострова мертвым? Во что бы то ни стало – мертвым?

Нет, с чего? Бред.

Борис встал.

– Уходите? – тотчас высунулась секретарша.

Борис оправил пиджак.

– А где здесь у вас туалет?

Или сесть? Или дождаться? Починить, как говорится, отношения?

Ведь ему все-таки нужна эта встреча.

Ведь генерал сам ее предложил.

Секретарша принялась объяснять:

– Выйдете, поверните направо. Потом до угла. Потом…

«Заранее все продумал, сука, – размышлял Борис: – Мстит».

Люди любят круглые цифры: полчаса, час, полтора. Это Борис уже просидел. Он еще раз сверился с телефоном. Два часа? – тогда генерал нарисуется с минуты на минуту. Надо дождаться, – уговаривал он себя. Он ведь пришел сюда сейчас не за уважением. Соколов вызывал у Бориса опасливое омерзение, как ядовитый моллюск. Логика, рассудок подсказывали остаться, дождаться генерала, проглотить унижение. Борис не дослушал объяснений секретарши, на полуслове резко поднялся и вышел.

– …на площадке, – договорила секретарь уже двери.

Помимо логики и рассудка, у Бориса было чутье на неприятности. Простое животное чувство. Как у пингвина, который слышит пузырьки воздуха, клокочущие далеко внизу – вокруг невидимо подплывающего подо льдом хищника.

И сейчас он их слышал.

5

«Ну и халупа», – подумал Петр, оглядывая исподтишка квартирку. Длинные трещины на потолке. Покосившиеся двери. Паркет, пляшущий под ногами, как клавиши. Обшарпанную кухню. Трамвайный парк в окне. Ветхость. Вдоль отставшего от пола плинтуса деловито бежал рыжий таракан.

«Я Бориса иногда не понимаю», – подумал он. Или просто в шестьдесят лет делаешь глупости? Седина, как говорится, в бороду, и понеслось.

Девица перехватила его взгляд, но поняла по-своему.

– Повезло нам, да? – в голосе ее звучала гордость. – Квартирка супер. И до метро всего пять минут пехом.

– Да, – согласился Петр, – удобно. Вы вместе учитесь?

– Нет. Я же вам сказала, я в «холодильнике» учусь, – слегка обиделась она.

– Это я запомнил, – тут же заверил он. – Просто решил, что и Ира тоже.

– Ира в педе.

«Педагогический», – расшифровал себе Петр.

– Языки?

На языковое отделение пединститута шли те, кто приехал покорять столицу, но пролетел с инязом или филфаком университета. Те, у кого были амбиции, но не хватило блата. Борису нравились тетки с амбициями. «Огонь», – ржал он.

– На училку младших классов, – уточнила Света.

«О’кей, промахнулся», – подумал Петр.

– А как же познакомились? В клубе каком-нибудь?

Соседка сидела, засунув ладони себе под задницу.

– Мы же обе… «понаехали», – заключила она последнее слово в кавычки. – Квартиру снимать надо, вот и познакомились.

Джинсы, толстовка с капюшоном. Прямые, не очень чистые волосы, жирно накрашенные глаза. Петр старался быть непредвзятым.

– Как это? С незнакомой девочкой квартиру вместе сразу снимать?

Опять дернулось плечо. Качнулись, скрывая лицо, волосы. Соседка Иры заправила прядь за ухо, выпрямилась удивленно:

– Вы что, с дуба совсем? По группе в фэбэ. Контачите немного там сперва. Присматриваетесь. Потом если нормальная, вы друг другу звóните.

Петр поморщился на долю секунды, как от выстрелившего в десну пульпита.

Она пояснила:

– Ну это типа тиндера, только в фэбэ и для тех, кто ищет, с кем располовинить аренду.

– Я знаю, что такое фэбэ и тиндер.

– Серьезно?

Она безумно его бесила. С этим Петр ничего поделать не мог. Он отнюдь не придерживался старомодных взглядов, что в женщине должны быть нежность и загадка. Пусть ведет себя, как хочет, если ей так нравится. Женщина ему вообще ничего не должна. Особенно эта. Но черт! – можно при этом правильно ставить ударения? Предрассудков у Петра не было – его все бесили одинаково, все, кто звóнил: бабы, мужики, молодые, старые, из Москвы, не из Москвы.

Он постарался подавить раздражение. Заметил высохший розовый круг на обеденном столе. В углу кухонного – валялся штопор. Нетрудно было дорисовать в уме мизансцену взаимной откровенности: две девицы вечерком, за бутылочкой вина, – о личной жизни друг друга соседки наверняка знают все.

– Света, скажите. А что, с бойфрендом она почему не снимала квартиру вместе?

Это был крючок с червяком: пусть порасскажет о бойфрендах, прошлых, брошенных, бросивших, актуальных.

– Да вы что, совсем? Бойфренд сегодня есть, а завтра ты с ним посралась, и что тогда – с квартиры съезжать? Приличную квартиру, между прочим, найти труднее, чем бойфренда. В разы. При этом чтобы деньги вменяемые. И не ехать до метро на двух автобусах. Чтобы хозяева не шизанутые. Чтобы без сервантов всяких дебильных на пол-комнаты. Чтобы без четырнадцати узбеков-гастарбайтеров в соседней комнате…

– Хорошо, я понял.

– Нет у нее бойфренда. Где его взять? Дом – работа – дом – работа.

Упс, подумал Петр: выходит, знает не все. Но Борис наверняка обставил все тихо. Кто он – и кто она, эта Ирина, золушка с московской окраины. Неглупо, кстати, – мысленно похвалил шефа Петр: это тебе не известная всей Москве блядь, которая сразу тебя засветит. Тут «приличная девушка». Тут «чувства». И Вера ни за что не узнает. Не тот круг.

– Чаю точно не хотите?

Петр еще раз посмотрел на розовый винный кружок на столе.

– Нет, спасибо.

– Да сядьте, – грубовато, но дружелюбно пригласила Света. – Что вы как дураком понюханный.

Внутренне его передернуло. Он ответил мягко:

– Спасибо. Просто я на работе. Поговорю с вами, Света…

Проверенный им еще в ментуре способ расположить свидетеля: почаще называй по имени. Ничто так не нравится людям, как звуки собственного имени…

– …и дальше поеду.

Она удивилась:

– Я ж не пивасик предлагаю. А чай.

– А где Ира работала?

– Контора какая-то на Дмитровке. Щас.

Лицо ее озарилось голубоватым светом. Она порылась в телефоне.

– Дайте свой номер – расшарю.

Петру было неприятно давать ей свой номер – в этом некстати было что-то личное. Он предпочел бы не давать. Но не стал выламываться, назвал цифры, которые она тут же набрала у себя на экране. В кармане у Петра звякнуло.

– Может, Ира у друзей каких-нибудь зависла?

– Да нет у нее друзей, – просто сообщила Света, не удивляясь и не огорчаясь сказанному: – Мы же приезжие. Я типа ее друг, она типа мой.

– Типа?

– Ну друг, да. Кому мы еще тут нужны.

Она просто это произнесла, не била на жалость. Только это в ней Петру разве что и понравилось.

Только бы еще она не придвигалась так близко. С концепцией личного пространства Света точно знакома не была.

Он отстранился.

– Я гляну на ее комнату?

– Глядите. Не жалко.

Он торопливо прошел по коридору. Света нагнала, обогнала, толкнула дверь, снова пропустила его вперед.

Узкая аккуратно заправленная кровать. Стол без ящиков. Компа на нем нет. У кого сейчас нет компа? – не поверил увиденному Петр. Унесла с собой?

Почувствовал, как сзади приблизились чуть не вплотную тепло, запах, шум дыхания. «Нет, она издевается». Отошел.

Заглянул под стол: из розетки змеилась зарядка. Хер поймешь: зарядка могла принадлежать телефону, планшету, киндлу, лэптопу. Да даже бэби-коллу – у няньки он тоже мог быть.

– Да я реально вам говорю, – тягуче говорила Света. – К кому ей двигать? Нет у нее в Москве никого. Да еще чтобы так – с концами.

– А в отпуск? Отдохнуть?

– На какие шиши?

– Что, вообще никуда не ездила?

Света задумалась, вспоминая.

– Один раз, может, только.

– Куда?

– В Грузию. Выиграла тур или типа того. Так и то – на три дня, добиралась дольше.

– И больше никуда?

– В Бирюлево, – с издевкой отчеканила Света. – Тут от получки до получки тянешь. Не дай бог пломба вылетит или каблук оторвется.

– А няней подрабатывала?

– Вы зарплату в конторе представляете?

– Смутно, – признался Петр. – Извините.

Комната Ирины была спартанской и подтверждала рассказ соседки. Любовь у Бориса в этот раз была, по-видимому, такой чистой, что девица не наварила с нее ничего. Ни плошки жира. «Это как-то странно, – подумал Петр: жмотом Борис не был, со всеми своими бабами расплачивался дорогими подарками. – Или эта предпочитала только бабло и только копить?»

– Вы меня не услышали… – хамовато взмахнула рукой перед его лицом Света.

Петра опять пронзила как бы зубная боль: «я тебя услышал» было второй расстрельной статьей в его личном списке. После «звóнить». Он отодвинулся. Она придвинулась:

– …Ирка абсолютно нормальная. Не курит, не пьет. Не шарахается. Не говоря об остальном.

– Религиозная, что ли? – пришло ему на ум. Он тут же оглядел стены, полки, но ни икон, ни плакатов с каким-нибудь индийским жуликом-гуру, ни брошюр.

– Не, вы чо.

– Ну не знаю, крестик носила? Носит? – тут же поправился он.

– Вы думаете с Ирой что-то плохое случилось? – тут же встрепенулась Света.

– Я по инерции.

– Нету у нее крестика никакого. Нормальная она, говорю же. Без приебов… Извините. Прибабахов.

– О’кей, о’кей.

Небольшой шкаф. Петр раскрыл.

Он знал, то, что выглядит уродской бабушкиной кофтой, может стоить адские тысячи. И наоборот. Поэтому не стал разглядывать фасоны вовсе. Сразу отворачивал пальцем ворот, чтобы взглянуть на марку. Одежды было немного, вся она была бедной – то есть из дешевого, любимого студентами H&M.

6

– Серая мышка, вот она кто, – резюмировала женщина. На ней самой был серый, модный, но неуловимо плохой пиджак из сетевого магазина, виднелись кривые уголки рубашки, очевидно того же происхождения. Контора, где работала Ирина, продавала холодильную технику.

– А вы добрая, – заметил Петр.

– Ну вы же спросили. Я вам ответила, – недружелюбно ответила менеджер. Но смутилась. Добавила: – Я в хорошем смысле.

Коллектив, как заметил Петр, был женским. В воздухе висело электричество несбывшихся надежд. Оно смешивалось с озоновым запахом, который испускал в коридоре работающий один на всех принтер. Булькал кулер. От кофейного автомата тянуло чем-то кислым. Хотелось сразу бежать.

Очевидно, хамство было здесь естественной первой реакцией. Хамили скорее от усталости и сознания бесперспективности собственной работы. Придут домой – будут рявкать на детей и огрызаться мужу, такому же офисному рабу.

– Чего ж хорошего в мышах?

– Ну хорошо, никакая. Так лучше?.. И я правда в хорошем смысле! Не серые тут не задерживаются. Да тут вообще никто не задерживается. Я сама после Нового года думаю свалить, – доверительно сообщила она.

Петр вернул ее к теме:

– Ирина тоже хотела свалить?

– Может, уже свалила.

– Да?

– Ну да. Последние два дня на работу не явилась. Никого не предупредила, больняк не брала. Что еще может быть? А вам она зачем?

– Я ее как раз хотел на работу взять, – изобразил огорчение Петр. – Поговорил с ней на выставке оборудования, у стенда. Показалась толковой. Думал присмотреться…

Глаза у женщины тотчас блеснули: теперь Петр был для нее не просто мутный чувак, а чувак-наниматель в поиске работника, – кто знает?..

Она расплела под столом ноги. Стала глядеть приветливее.

– …Она мне только телефон конторы и дала, – пожаловался Петр.

– Ну вообще, вы зря на меня сразу: добрая, не добрая, – уже сменила пластинку женщина. – Я правда в хорошем смысле!

– Но раз на работу не является, вы сказали, то видно, не такая уж и толковая, – продолжал играть роль Петр. – Вы уж простите, что расспрашиваю… Просто раз ее не застал в офисе, так хоть подсоберу сведения у коллег, – улыбнулся он.

А женщина уже выставляла на витрину кандидатов себя. Теперь она не спешила клевать ближнюю – вернее, клевала продуманно, исподтишка:

– Не обязательно вот так сразу. Может, заболела. Может, кто из родственников заболел, и она срочно сорвалась.

– У нее есть родственники? В Москве?

– Не знаю. Я так, предполагаю.

– Она никогда про семью не рассказывала?

– А вам зачем?

– Просто, раз зашла речь. Хочется знать, что человек из себя представляет. У нас коллектив небольшой, – врал Петр. – Все семейные, мы часто все вместе выезжаем на пикники, в парк, для тимбилдинга.

– Да, у меня тоже семья. Я вас понимаю, – широко улыбнулась та. – …Нет, вроде. Не припомню, чтобы Ира про семью вообще рассказывала. Тут же в столовке, у кофейной машины, в коридоре девочки обо всем треплются. Так Ирина вроде и не треплется особо. Ее как-то не видно и не слышно. Не инициативная она. Рохля. Понимаете, о чем я?

Петр кивнул. Конечно, понимал: она сбивала кадровую привлекательность конкурентки – на случай, если у Петра есть, что предложить ей самой.

– Но честная. Это могу сказать.

– Да? Это же хорошо.

– Раз, помню, нашла кошелек. Так она сама позвонила в банк – кредитки были в кошельке – сообщила, что нашла, оставила свои контакты, если хозяин объявится. А на улице объявления развесила: мол, найден, обращайтесь. Ну то есть совсем ку-ку, да? Я говорю: «Ир, ты что, свидетель Иеговы?» А она такая: «А что?» Но вы-то понимаете?

Петр не стал ей кивать:

– Хозяин кошелька – нашелся?

– Хозяин-то нашелся. Охренел, когда увидел, что наличность вся в кошельке тоже лежит, как была. Я ей: «Ир, ну ты даешь, ты бы хоть наличку себе взяла, как награду, ты ж человека этим чуть до инфаркта не довела…» Ну то есть она честная, да, но все-таки куку. Куда с такими куриными мозгами в бизнес? Ситуации же бывают всякие, документы серые, кому-то на лапу дать, – гибкость нужна. А такую же облапошат моментально. Тут нужны опыт, хватка. Вы же понимаете, о чем я?

– Да, – признал Петр. Ее собственная хватка сомнений у него не вызвала. В качестве телефонного номера он оставил случайную комбинацию цифр.

Вышел из лифта в вестибюль. Бизнес-центр построили, должно быть, в нулевые. В нем странно сочетались претензии на стиль хай-тек (поправленный согласно московским вкусам) с некоторой замызганностью. На кожаном, немного засаленном диване были ясно видны три вмятины, просиженные сотнями задниц, которые приземлялись на одно и то же место – люди любят то, что нравится остальным. Петр сел, провалился глубже, чем ожидал. Вынул свой телефон.

Что он знал на сегодняшний момент. Ирина Капустина. Работает на полставки в офисе никчемной фирмочки, добирает деньги почасовой няней у Смирновых. Все говорят, честная, но ребенка чуть не потеряла; вернее, потеряла, просто спасибо, что он сам не сумел выбраться из катакомб театра. Таким образом это для него кончилось хорошо. Пара порезов на руках. Даже не испугался. А для Ирины? Куда подалась она? И где сейчас?

И почему это так заело Бориса? Хотя тут Петру все было понятно: Борис привык бросать сам. Ну и девочка эта, может, еще прихватила, так сказать на память… Нет. Это отпадает. Нал из чужого кошелька, вон, не вынула. Короче, просто свалила. Все-таки ей, извините, чуть за двадцать. А Борису, тоже извините, почти шестьдесят. Кому приятно, когда напоминают, что ты старый пень? С деньгами, но пень… А вдруг у него любовь? «Этого еще не хватало», – вздохнул Петр: откуда ему-то знать, как там в шестьдесят?

Проверил фейсбук Ирины, обновлений не было. Потом открыл ее инстаграм. Последним постом там по-прежнему была розовая мордочка ребенка, синяя шапка на фоне театра.

Петр стал листать ленту назад.

Капучино, вид сверху на коричневую пенку с белым сердечком. Красный закат, прорвавшийся через обычную пелену московского смога. Цветы. Деревянный особнячок, еще не попавший под ковш реконструкции. Башни Москва-сити. Петр обратил внимание на дату: третье сентября. Интересно, снимок сделан из машины Бориса? – невольно спросил себя… А это точно не Москва: другое небо, другая зелень. Коричневые тона, уютная безалаберность дворов с галереями. Точно, соседка упоминала: была поездка в Грузию, выигранный тур. Картинки доказывали. Горы. Кладбище с могильными камешками, словно упавшими с гор. И опять будни в Москве. Банальней некуда. Селфи представлены. И что Борис в ней нашел? Ну, кроме молодости, конечно. Хотя кого этим сейчас увлечешь? Молодость ценится дешево. Даже в пакете с красотой. А красоткой Ирина не была. Обычная. «Серая мышь», как сказала баба в конторе. Петр признал ее правоту.

Вернулся в начало, оттянул ленту, дал обновиться. Ничего. Розовощекий мальчик на фоне театра.

Он проверил телефон, который отдал ему Борис: ни звонков, ни сообщений.

Петр неуклюже вырвался из просиженного дивана, издавшего прощальное «пуф». Прошел к стеклянной двери-вертушке, толкнул, вышел на крыльцо.

Света, соседка Ирины, уже поджидала его здесь. Поджидала, очевидно, давно. Нос красный, руки грелись в кармане короткой дутой курточки с мехом, как сказали бы писатели Ильф и Петров, африканского тушкана. Бросилась навстречу:

– Вы ее нашли?

Увязалась следом. Петр прибавил шаг:

– В ее профилях нет обновлений.

Привычка говорить собеседнику не больше, чем тот может знать сам, но с таким видом, будто делишься конфиденциальной информацией, у Петра выработалась давно, еще во время питерской службы в наружке. Говорил он с соседкой так же легко и естественно, как четвертью часа ранее врал тетке в офисе:

– …Так что все подтверждает ваш рассказ. Большое спасибо за помощь!

Он побежал вниз по лестнице, к парковке.

Душная девка не отстала, поскакала следом.

– Я готова помочь еще!

У него зазвонил телефон. Говорить на виду у случайной свидетельницы не хотелось. Петр глянул на запястье, на часы, принимавшие сигнал с телефона: звонил Борис. Босс есть босс. Пришлось вынуть телефон. Света тут же придвинулась чуть не вплотную. Смотрела ему в лицо, он невольно встретился с ней взглядом: глаза у нее были простодушные, открытые – и цепкие. Петр прикрыл трубку ладонью, чтобы девица точно не слышала Бориса. Попытался отвернуться – она, как подсолнух, за ним.

– …Приезжай срочно! – выпалил напоследок Борис и разъединился.

– Светлана, – добавил Петр жесткости в голос, – вы мне правда очень… очень помогли. Всего вам хорошего.

Та затрясла головой: мол, да, да. Но он не дал ей ничего сказать:

– Теперь – все. Нам не по пути, и я не смогу вас подвезти. Еще раз спасибо.

– Ирка точно пропала. С ней что-то случилось. Я хочу помочь!.. Я могу! Только скажите…

– Мне не нужна помощь. И с Ириной вашей наверняка все в порядке.

Машина пискнула в ответ, Петр прыгнул внутрь, щелкнул, заперев двери. Пару секунд он был уверен, что девица полезет к нему в тачку. Только две секунды, но по-настоящему, и после щелчка испытал облегчение. Она осталась стоять снаружи, вжимаясь в свою куцую курточку. Очевидно, рассчитывала на другое. Ее проблемы. Он поднял руку, прощаясь с ней не глядя. И покатил – как потребовал Борис – к Лубянке, гадая, почему это босс так нервничает.

7

Борис ходил вдоль тротуара, куда щетки дорожных уборщиков сметали грязь. Его итальянские ботинки, рожденные для холы и неги, выглядели так, будто месят говно впервые в жизни. Водила изображал утес немого отчаяния подле неподвижного «мерса».

– Заглохли? – спросил Петр, вылезая.

– Осмотри тачку! – прикрикнул на него Борис. В таких нервах Петр не видел его давно. Может быть, даже никогда, – времени, чтобы предаваться воспоминаниям, не было. Как и времени, чтобы расспрашивать Бориса, с чего это вдруг.

Именно вдруг: Петр не знал никакого тлеющего конфликта, который мог разрешиться сейчас вот так – взрывчаткой в авто. Если бы знал, не дал бы разгореться: предупреждать легче, чем лечить… «Ладно, это потом», – подумал Петр.

Не волноваться.

Бомбы бывают разные. Самые распространенные – вовсе не с таймером, как в фильмах. А такие, которые активируются телефонным звонком или смс. Если бы Бориса действительно хотели хлопнуть, тот бы Петру и позвонить не успел – был бы уже раскидан мелкими брызгами по Лубянке.

Хорошо.

Это не значит, что пукалки в машине не может быть. Работа Петра заключалась в том, чтобы подозревать худшее. Возможно – все. Даже похищение инопланетянами.

Он не думал, что Бориса хотели взорвать. Но попугать – запросто.

Мозг как будто отключился от всего ненужного, отсек «белый шум»: Москву, летящий мимо поток машин, Бориса, асфальт под ногами. Весь сосредоточился на ощущениях в кончиках пальцев, до предела обострил зрение. Само время как будто замедлилось.

Безопасность – это рутина. Рутина – это точное следование протоколу – порядку действий, который составили хорошие люди. Например, Бари Дахан, бывший офицер. В Израиле знают, что такое опасность – и ее сводная сестра безопасность.

Петр строго следовал протоколу, преподанному Бари. За что Борису большое спасибо, так это за то, что на образование он не скупился. «У меня мама с папой школьные учителя – раз, а два – эти деньги я трачу ради себя, а не ради тебя», – отмел он все «спасибо» Петра, оплатив поездку к Бари в Тель-Авив.

– Ну что? – подал голос Борис.

Петр чувствовал, что подмышки взмокли. Он-то был совершенно спокоен – тело нервничало само, не мешая сознанию. Просто выдавало сумму физиологических реакций, так же ненужных ему сейчас, как отпавший в процессе эволюции хвост.

Чисто. Теперь можно открыть капот.

Петр знал, что сделал все, как учил Бари. На случай, который даже Бари не учел, он знал, что если рванет, то он ничего не успеет почувствовать. Еще раз сказал самому себе: если бы хотели взорвать, давно бы уже взорвали. Но все равно было жутковато.

Щелчок. Крышка плавно ушла вверх. Чисто.

– Порядок, – ответил Петр.

Это было приятно: не хотелось думать о том, какая началась бы канитель, если бы пришлось вызывать полицейских саперов.

– Жучок? Жучок был? – тянул шею Борис.

– …Погоди, – только сейчас понял Петр. – У нас тут что – на повестке дня жучок?

Борис вздохнул.

– Господи боже мой, – иронически пробормотал Петр, захлопывая капот, отряхивая руки: – А я уж обрадовался: думал, мы сейчас по старинке рванем – удивим Москву. Как в лихие девяностые.

Но Борис был мрачен:

– Уверен?

– Насчет чего? Что удивили бы Москву? Ну да. В общем.

Востров хоть и мудак, но даже мудак заметит: сейчас все культурно – дети в Кембридже, жена собирает современное искусство, а не туфли (туфлями уже наелась), в выходные – в театр.

– Что нет жучка или типа того? – не подхватил насмешливый тон Борис.

– Маячок бы засек.

– Точно?

Фарш в машине был что надо: при желании можно было даже задраить салон так, чтобы никто не мог перехватить телефонный разговор.

– Ну как тебе сказать. Если есть, то тогда это уровень, на котором устраняют глав государств.

На лице Бориса проявилось беспокойство.

«Здорово психанул старичок. Совсем шуток не понимает», – посочувствовал Петр.

– Но это вряд ли, – заверил он шефа. – Ты все-таки не президент США и не израильский премьер-министр.

Борису не понравилась мысль… Нет, что-то другое не понравилось. Петр посмотрел, куда смотрел Борис. В ближайшей к ним линии сбавил ход черный угловатый автомобиль в полной тонировке. По низкой осадке Петр понял: бронированный. Неуклюжий урод, когда-то объявлявший всем о крутизне владельца, как красный зад у альфа-павиана, но уже и в «нулевые» смотревшийся в Москве как-то странно. Не то что сейчас. Сейчас он смотрелся карикатурно.

Тонированное окно напротив заднего сиденья двинулось вниз.

Ни Борис, ни Петр ухом не повели. Не говоря о том, чтобы присесть или кинуться навзничь, из зоны обстрела. Оба знали: если из окна суждено высунуться стволу, автомобиль не стал бы тормозить. Ковбои бьют на скаку. Несколькими очередями из «калашей».

Стекло опустилось. Повисла улыбка – доброжелательная и отдельная от владельца, как улыбка Чеширского кота.

– Все хорошо? – поинтересовался Дюша. – Помощь не нужна?

Позади него истерически выли, лаяли гудки – громоздкая машина застопорила движение на оживленной полосе.

– Все отлично, – заверил Борис.

– Пошел на хуй, козел, жене своей погуди, – без выражения произнес Дюша тем, кто там, позади его машины, бил кулаком по клаксону. И к Борису: – Хорошо, когда все хорошо.

Стекло бесшумно скрыло его. Катафалк отчалил.

– Ты уверен, что все чисто? – опять спросил Борис раздраженно.

– Я ничего не нашел.

– Или они работают лучше, чем ты!

– Или у кого-то паранойя.

Борис помолчал. Распорядился:

– Поезжай дальше на Леше.

Водила – Леша – тотчас ожил, двинулся к своей дверце. Сам Борис не двинулся.

– А ты? – окликнул его Петр. – На метро?

Подколы помогали Борису прийти в себя. Вот и сейчас: не сразу, но помогли. Лоб у него разгладился.

– Я твою возьму.

Боится слежки, понял Петр. Не покушения, – как он было подумал, застав Бориса на цыпочках у машины. Боится, что кто-то узнает о нем то, чего не должен. В нашу уютную эру цифровых технологий информация – главный продукт, она же – главное оружие. А кто не боится? Секреты есть у всех.

– Нам пора это обсудить? – спросил он Бориса.

– Нет.

Петр бросил ему ключи, Борис поймал. И приподнимая пальцами брюки тем движением, каким в старину дамы приподнимали длинные подолы, ворча «свинство», двинул к машине Петра.

8

Лешу Петр тут же отпустил, и тот, обрадованный внезапным дембелем среди рабочего дня, который у Бориса обычно затягивался к полуночи, уехал домой – действительно на метро.

Москвичи, настоящие москвичи, ругали последние городские обновления. Петру они нравились. Стало удобнее, это надо признать. А что прежняя Москва ушла… А там разве было что портить или о чем жалеть? – искренне не понимал Петр: это же не Питер.

Место на парковке он нашел быстро. Нет, подумал он, вынимая ключ, расплачиваясь за парковку: стало лучше. Лет пять назад он бы точно предпочел поехать к театру на метро, вместо того чтобы наматывать круги в аду узких и кривых односторонних улиц, тыкаться, лезть колесами на тротуар, – ну уж нет, спасибо!

Петр потянул на себя высокую и тяжелую, как шкаф, дверь. Охранники на служебном подъезде сегодня были другие. Но тоже в костюмах, вежливые и подтянутые.

Петр протянул временный пропуск, выписанный Кирилловым для «консультанта» (как он предпочитал называть Петра в совместных похождениях) на два дня.

– Сюда, пожалуйста, вещи, – показал охранник на стол.

Петр выложил один телефон, второй… На третьем стражи не выдержали.

– Важная персона, – усмехнулся парень в будке.

– Или в дамах запутался, – тихо отозвался его напарник, глянул на Петра с хитрой искрой в глазах, подмигнул. Вроде и обхамил, но вроде и шутка. Пригласил жестом:

– Пройдите в рамочку, пожалуйста… Благодарю.

«Культурные, театр стерегут», – хмыкнул про себя Петр.

– Телефончики свои не забудьте, – ласково, но с насмешкой напомнил охранник.

Тот, что в будке, посадил погашенный пропуск Петра на кол – к остальным, бумажки топорщились на железной спице.

«Бездельники», – беззлобно проворчал Петр, рассовывая телефоны по карманам: молодые мужики, наверняка сатанеют от скуки.

– Что? – даже привстал со стула охранник.

– Спасибо, говорю. Что напомнили.

– Куда идти – знаете? – крикнул ему в спину охранник.

Петр, не оборачиваясь, показал ему пальцами: о’кей.

Увиденное Петра не то чтобы удивило. Не то чтобы он чего-то ожидал. Но немного разочарован все-таки, да, был: от театра хотелось чего-нибудь понаряднее. Нет, понятно, что днем люди репетируют, не разгуливают в гриме и костюмах. И все же. Одеты все были так, как будто состязались, кто расхристаннее: какие-то растянутые кофты, шаровары с низко висящей задницей и мотней между ног, сползающие толстые гетры. Какой-то парень присел прямо на пол, снял с ноги гетру, завязал на шее – получился шарф. Петр переступил через его длинные ноги – тот даже не подумал их подтянуть.

Из-за закрытых дверей вырывалась какая-то особенно залихватская музыка – Петр невольно представил себе: салун, дым кольцами, тапер лупит по клавишам. Дверь приоткрылась, выплеснув бряцанье и треньканье: много света, худенькие девочки одинаково присели, раздвинув колени, одинаково шаркнули ногой в бок, рука изнутри тотчас потянула и захлопнула дверь.

Мимо него люди сновали по коридору, не глядя, но все-таки косясь. Он шел по коридору с таким чувством, будто он на главной улице деревни, где все друг друга знают и чужака видно за километр.

Петр ловил на живца. Долго ждать не пришлось.

– Вам кого?

Тоненькая рыжеватая девушка в розовой тесной кофточке, охватывающей талию крест-накрест. Узел на затылке забран под черную сеточку. Петр сразу понял, кто перед ним. Местное СМИ, если можно так сказать. В любой конторе есть. Человек, для которого собирать и передавать дальше сведения так же необходимо, как дышать. Часть физиологии. Такие всегда клюют первыми. Петр сверкнул ламинированным разворотом – и тут же спрятал удостоверение, которое все равно никто никогда не изучал. Да если бы и прочитал, то там стояло столько пугающих обычного гражданина слов вроде «безопасность», «контртеррор», «федеральный» и совсем маленькими буквами «консультант», с лиловой двуглавой печатью на фото (Петр на нем специально сделал будку посуровее), что никто даже не врубался, что имеет полное законное право послать Петра подальше – и ничего за это не будет.

– А, – сказала девочка, – понятно.

– Вы на спектакле вчера в театре были?

– Это на вводе Беловой, что ли? А что случилось? – глазки блеснули.

– Когда в зале был президент, – веско заметил Петр, увидел: подсечка, есть! Добавил: – Строго конфиденциально. Мы можем поговорить, чтобы никто не слышал?

Петр, слегка презирая себя за дешевые кривляния, изобразил, что оглядывается исподтишка. Но комедия удалась.

– Ну есть одно место.

9

Маша, так ее звали, села на металлическую жердочку. В полумраке блестели глаза, сережки и ноготки.

– А мы где? – спросил Петр.

– Под сценой.

Петр сдвинул брови:

– Это надежное место? Вы же понимаете, Маша, когда речь идет о спектакле, на котором был президент…

Повесил на конце фразы вескую паузу. А сам подумал: «Ы-ы-ы-ы-ы, Пушкин, лопни мои глазоньки».

Маша понимающе кивнула:

– Что вы хотите узнать?

Было ясно, что узнать хочется ей: кто, зачем, что, кому. Даже нос у нее будто стал длиннее.

– Как прошел спектакль.

Маша пожала плечиком в розовой мохеровой кофточке.

– Хлопали.

– Ну а для вас лично, Маша, спектакль хорошо прошел?

– Ой, нервно.

– Правда?

– Да, с самого утра какая-то жопа.

– Даже так?

– Как сглазил кто. Может, Белова и сглазила. До нее такого не было. Чтобы сразу все. Все наперекосяк. Сначала репа…

– Репа?

– Ну репетиция.

– Ага.

– Да, прямо на репетиции чемоданы привезли, которые в Лондоне потерялись. А они не потерялись. Все сразу стали думать не про порядок, а как бы поскорее сбегать барахло забрать. Потом пожар.

– Пожар? – но подталкивать Машу не требовалось, она трещала без остановки:

– Ну не, потом поняли, что не пожар. Но уже, конечно, набегались, остыли. Потом опять потопали наверх. В лифты типа нельзя. Ну а чего нельзя – ведь не горит? Бред вообще-то… Ноги только забили. По лестницам-то столько ходить. Вообще!.. Потом костюм у Беловой был какой-то стремный. Из Питера, наверное, свой приволокла. Ей теперь типа можно все.

– Почему?

– Ну типа она прима. То есть не прима. Прима – Вероника. Но Вероника – как бы не прима.

Петр схватился за металлическую рейку, как будто это могло помочь не двинуться башкой вслед за этим причудливым рассказом.

– В каком смысле?

– В смысле – не сам костюм. Костюм нормальный, ей же Вероничкин отдали. А диадема – не как наша. Очень стремная. Питерская, наверное. Но туры все вышли, все поддержки тоже хорошо, прыгала прилично. Только диадема стремная… Не знаю, что там президент после всего этого подумал, – заключила она. И с надеждой посмотрела на Петра: теперь его очередь.

Он только собрался сказать, как…

– Да! – вдруг снова ожила она, словно внутри щелкнуло, сошло колесико: – И потом кто-то позвонил и сказал, что в театре бомба.

– Так-так, – опять изобразил агента на секретной службе его величества Петр.

– Но это была не бомба, как обычно. Все на уши встали. Антракт задержали. Я и так весь день после этих лестниц думала, как там мениск. А тут еще Верка Марковна прямо перед выходом ко всем девочкам пристала: кольца снимайте, сережки снимайте. Прикиньте?

Петр почувствовал, что теряет нить. Чемоданы, которые опоздали, пожар, который не пожар, диадема, которая не диадема, бриллианты, которые нельзя показывать, хотя их никто не видит, бомба, которая не бомба… Эта кувыркающаяся чехарда ехала по его голове, перемалывая мозг в фарш.

– Зачем?

– Чтобы на сцену никто не вывалил в своем. Раньше всем по барабану было вообще-то. Они после Лондона суетятся. Каждый день новые правила. Идиотизм, вообще-то. Кто там что из зала видит? Даже в бинокль. Лучше бы за дверью следили, чтобы чужие дети за кулисами не бегали.

Петр вскинулся:

– Вы тоже видели за кулисами ребенка? С кем он был?

– Девочки говорили. У кого-то из зрителей за кулисы убежал.

«У кого убежал, девочки видели?» – не успел спросить Петр. Маша быстро осведомилась:

– А что, ему спектакль не понравился?

– Кому? Ребенку?

Маша распахнула большие глаза:

– Президенту.

Петр сделал морду кирпичом. Маша глядела, как лисичка на выводок цыплят:

– Это ведь для него Белову срочно вместо Вероники поставили?

Ответа у Петра не было.

– А если я вам, Маша, скажу доверительно, что это государственная тайна?

Разговор следовало вернуть к ребенку за кулисами и «девочкам», которые его видели. Может, они и няньку засекли? Невозможно прийти в театр и уйти незамеченной. Кто-то Ирину видел. Но Машу было не сбить.

– Я так и поняла. Как сказали, что будет президент, так Вероника якобы и заболела.

Петр опять поразился диковинной логике.

– Это же был Вероникин спектакль вообще-то, – трещала Маша. – У Беловой для него даже костюма не было своего. Вероникин отдать пришлось.

– А девочки… – опять попытался Петр.

– Девочки говорят, портнихи прямо на ней лиф ушивали. И расставляли, – Маша смачно и злорадно подчеркнула: – в плечах…

– А как…

Лицо Маши посветлело:

– Ой, ну это вы у портних спросите – как. Думаю, стремно.

– Маша, – позвал ее из прекрасного далека Петр, – а как мне найти – девочек?

– Каких? – тотчас насторожилась она.

Чтобы смягчить, Петр попробовал пошутить:

– Которые знают все.

Ошибка, мгновенно понял он. Все – знает только она сама.

Маша надула губки. В глазах холодок. Слова были проложены льдом:

– В режуправлении спросите.

Спрыгнула с жердочки. И была такова.

– Маша! – крикнул в полумрак Петр. Тут же стукнулся головой о металлическую трубку, та ответила гудящим звуком.

«Елки, – потер лоб. – Тут бы живым выбраться».

10

Как только перед ней мелькнула пресловутая корочка с неприятными словами и еще менее приятной физиономией Петра, она тут же вынула из сумочки сигареты.

– Нет, посторонних я за кулисами не видела. – И тут же сообщила: – Вообще-то курить нельзя.

Проворно встала на стул, показав стройные ноги, потянула за шпингалет высокого окна.

– Но вы курите?

Она спрыгнула, оправила узкую юбку.

– А у меня работа нервная.

В приоткрывшуюся щель врывался уличный шум.

– Нервная?

– А что?

– Я думал: театр, – протянул Петр. – Культура, красота. Успокаивает нервы.

Ольга Николаевна то ли кашлянула, то ли издала смешок.

Ей могло быть сорок, но с таким же успехом и под пятьдесят. Мелкие морщинки на лице могли быть от курения, но могли быть и от возраста.

– Ольга Николаевна…

Она перебила:

– Ольга – можно.

На столе у нее завибрировал, толчками пополз телефон. Она легкомысленно махнула рукой «подождут», кокетливо выпустила дым.

Петр привычно суммировал ее внешность для милицейского протокола. Зыкина Ольга Николаевна, заведующая режиссерским управлением балета, возраст около сорока, рост примерно метр семьдесят, сложение худощавое, волосы короткие светлые… Вообще, что-то кроличье в лице – наверное, из-за розоватых век и бледных ресниц. Только сами глаза – кстати, светло-зеленые: глаза не грызуна, скорее мелкой хищницы. Одежда среднего ценового сегмента: Zara, подпертая Ralpf Lauren, практично хапнутым на распродаже или в аутлетах. Что соответствует зарплате. Значит, ни тайных пороков, ни дополнительных источников дохода нет. Особых примет тоже.

Ольга заметила его взгляд, но истолковала по-своему.

– Между прочим, я замужем, – кокетливо предупредила.

– Я убит.

Она поперхнулась дымом. Прокашлялась сквозь улыбку:

– Ладно. Живите.

– Ольга Николаевна…

– Ольга.

– Ольга, – тут же исправился он. – Вот вы режиссер.

– Технически говоря, я не режиссер – я менеджер. Планы, афиша, расписание, явки, репетиции.

– Понятно, – отозвался Петр: – Я, конечно, все себе не так представил.

– А что вы представляли? – кокетливо отозвалась женщина.

– Я думал, вы тут типа, ну не знаю – Тарантино, – подыграл ей Петр: он бы охотно назвал имя всемирно известного режиссера-женщины, но без подсказки гугла не смог. – На двери у вас написано – режиссерское управление. Так я и подумал…

Телефон у нее на столе опять ожил: пополз, гудя. Она сбросила звонок, не глядя.

– Культура, красота, это да. Хватает. Само собой. Чего не хватает, так это четкой организации. Ее всем не хватает.

Петр понял: надо еще сиропа на самолюбие.

– Понимаю. Большой корабль, большое плавание, – он постарался, чтобы в голосе звучало уважение.

Ольга затягивалась, скосив глаза на раскаленный кончик сигареты, как будто это помогало вытянуть драгоценный никотин. А потом – щурилась на Петра. «А очки надевать, конечно, при мне не хочет», – понял он. На столе заметил два футляра: оптическая оснастка Ольге Николаевне требовалась и для чтения, и чтобы смотреть вдаль.

– М-м-м, – промычала Ольга в знак согласия, губами она сжимала сигарету, дым сквозняком бросило обратно в кабинет, Ольга замахала рукой, выгоняя его обратно в Москву. Потом перехватила сигарету пальцами и добавила: – …большие проблемы.

– Это вы о вчерашнем спектакле?

Рука Ольги остановилась, голос звучал по-прежнему доброжелательно, но уже на другой ноте – профессионально-компетентной, настороженной:

– Да, вчера весь день как-то наперекосяк, – все же признала она. – Бывают такие дни, знаете ли. Завихрения магнитных полей.

Петр решил ясно дать понять, что с ним такие номера не пройдут и такие объяснения – не устроят:

– Из-за чего именно наперекосяк? – И стал забрасывать ее фактами: – Из-за повышенной охраны зала? Из-за пожарной тревоги? Из-за потерянных чемоданов? Или потому, что одну балерину заменили на другую?

На щеках Ольги появились два розовых кружочка. На самом деле, красные лампы, вспыхнувшие внутри: тревога! Петру показалось, что он прямо видит, как у Ольги за радужными оболочками глаз зарождается паническая Пригодная Версия.

– Ну, – потянула Ольга, выигрывая время для ответа.

И тут ей повезло – в дверь просунулась голова с волосами, зализанными в дулю на макушке:

– Оль, ну ты что, не слышишь? – сказала женщина. – Сама она была полная: большой шар задницы и средний шар туловища объединены в массивное целое длинной юбкой и длинным свитером. Крошечная дуля наверху конструкции казалась архитектурной шуткой. – Звоню тебе, звоню, – пожаловалась женщина, с любопытством разглядывая Петра. Сообщила: – Люба-Астрахань пришла. Она в оперном сейчас.

Явно гадала, что за незнакомый мужик пасется в балетном режуправлении, и что за разговор у них тут наедине.

– Хорошо, хорошо, – выпроводила ее Ольга.

Момент для атаки был упущен. Ольга уже нашлась:

– Все всегда немного нервничают, когда на спектакле… высокие гости.

Петр сменил тактику.

– Ну, могу сказать, что из зрительного зала ничего заметно не было, – любезно заверил.

– А вы были? – удивилась Ольга.

Петр сделал лицо «мы же с вами понимаем». Что бы это ни значило. Обычно все делали вид, что поняли. Сделала и Ольга:

– Ах, ну да… – спохватилась она.

– Только разве что антракт задержали, – уточнил Петр.

Ольга явно успокоилась – как будто неприятный разговор отошел от края пропасти, заметил Петр. Но что бы ни было в этой пропасти, оно его не интересовало. У них своя жизнь. У него – своя работа. Главное, о полиции в театре Ольга как раз не прочь была поговорить:

– Да уж. Кто-то из сотрудников театра ребенка с собой привел, а тот убежал. И мамаша придурочная сразу давай в полицию звонить.

«Еще одна версия, – подумал Петр. – Забавно».

Ольга покачала головой, расплющила окурок:

– Можно подумать, ребенок куда-то из театра может деться.

– А может?

– Конечно, нет! У нас режим пропусков. А когда в театре президент, даже два. Вы представляете, что здесь творится?

– Я-то? – многозначительно подмигнул Петр.

Ольгу это успокоило.

– А кто-то из девочек видел этого ребенка? Мамашу его?

– Да вы сами у них поспрашивайте, – уже совершенно свободно держалась с ним она. Видно, успокоилась.

«Наверное, это хорошо?» – подумал он. Наверное, не очень. Он что-то упустил.

– Зайдите в гримерку кордебалета. Там точно кто-то что-то видел и знает.

Петр учтиво распрощался.

В коридоре замедлил шаг… Она сказала что-то важное. Что проскользнуло в разговоре. Что?

– Вас проводить? – услышал он позади голос Ольги. Обернулся. Она стояла в дверях. На этот раз в очках. Бдит, понял Петр.

– Нет-нет, спасибо.

«Все здесь прямо рвутся меня провожать».

Входя в лифт, он обернулся: Ольга все еще смотрела, туда ли он пошел, как ей рассказал. «Все, у меня тоже паранойя, это заразно. На самом деле, я ей просто понравился». И смотрела, пока двери лифта не сомкнулись.

Петр, не чувствуя движения кабины, разглядывал кнопки этажей, магнитный ключ для чтения карт-пропусков. Тронул пальцем твердые пластмассовые губы ключа. «Интересно, то есть не на каждый этаж может попасть кто угодно», – подумал он.

Двери лифта снова раскрылись, и Петра впервые поразила людность, даже толчея в коридорах. Пахло старым потом, духами и канифолью. Здесь обитал кордебалет – низшая, но самая многочисленная ступень балетной иерархии.

11

Поговорив с сыном, Вера успокоилась. Все хорошо. Все, все хорошо. С сыном у нее всегда было так. С самого начала. Она прижимала к себе маленькое, податливое пухлое тельце и сразу чувствовала, какой ее охватывает покой: все, все хорошо.

Вот с дочерью не так. Любовь, да. Конечно. Еще какая. Вера всегда боялась, что на Аню набросится собака, хотя собака во дворе была одна – соседский терьер, толстый от старости. Боялась, что ее ударит на площадке другой малыш. Или, не дай бог, обидит взрослый. Вера знала, что задушит собаку руками. Пнет чужого ребенка ногой. А про взрослого даже лучше не думать, что она с ним сделает. Быть матерью по-своему легко. Сомнений – нет. Совести, стыда – тоже. Представляя худшее, Вера почти видела, как у терьера вываливается из пасти синеющий язык, почти чувствовала пальцами, как ломаются горловые хрящи. Вот что такое материнская любовь. Ты всегда представляешь худшее.

Но к счастью для собаки и ее владельца, терьера больше интересовало собственное мочеиспускание, чем что-либо еще: он с трудом выдавливал на грязноватый городской снег несколько зеленых капель и плелся дальше.

Когда Вера прочитала «Анну Каренину», ее поразило, как там написано в одном месте про Анну и ее детей. На первого ребенка, хотя и от нелюбимого человека, было потрачено столько сил, что ему досталась вся любовь. А дочке от любимого Вронского – нет. Вера тогда заложила страницу пальцем и задумалась.

Как будто про нее – и вместе с тем не совсем про нее. И Витю, и Аню Вера любила, это без сомнений. Но разве можно любить детей по-разному? Любовь к первому ребенку, сыну Вите – успокаивала, была опорой, наводила в душе покой и гармонию. Любовь к Ане – баламутила, поднимала со дна страх и беспощадную ярость: страшнее самки зверя нет… С ее разными чувствами к отцам двух ее детей это как-то связано?

На других жен Вера точно была не похожа. На большинство, во всяком случае. Читала то, что упустила в юности. Всегда старалась узнать побольше. Интересоваться. Раздутые губы, татуированные брови, крошечная собачка, нарощенные волосы, каблуки, еще больше удлиненные ортопедической на вид платформой, в руке громоздкая угловатая сумка, – у Веры ничего этого не было, даже когда такое (хотя бы что-то одно из перечисленного) было у всех. Сумки, за которыми надо записываться в очередь в бутике, прежде чем выложить несколько десятков тысяч баксов, казались ей старушечьими и потому похожими на гроб. Розовый или сиреневый? – тем хуже.

И поэтому она очень удивилась, когда Борис ей именно такую купил.

Удивилась и встревожилась. Сам Борис такое знать не мог. Его, конечно же, просветили. Что, не понятно, что ли?

Вера прямо слышала эту стерву с ее тонкими и толстыми намеками. Тварь поганая ему, наверное, уши прожужжала, что, мол, ее такая сумочка очень бы порадовала. Но Борис есть Борис. Выцедил из дешевых манипуляций единственный факт. И тут же применил, как считал нужным. Купил подарок жене. Ее мать всегда говорила: если мужик тащит букет, значит виноват, и чем больше букет, тем больше виноват.

Сумка была большой и дорогой.

От этой мысли у Веры опять застучало в висках. Живот свело.

Одной рукой держа руль, другой она схватила с соседнего сиденья телефон, валявшийся поверх огромной твердой оранжевой коробки с логотипом. Нажала вызов.

– Мам, что? Забыла что-то? – тотчас отозвался Виктор.

Хороший сын. Всегда отвечает на ее звонки. Всегда – сразу. Не манипулирует, не изображает из себя занятое невесть что-то. Не врет. Настоящий друг. Ее опора. В висках перестало стучать.

– Витюш, я забыла… что хотела сказать, – ласково проговорила Вера. – Прости, отвлекла.

– Ну потом вспомнишь, – Вера услышала его улыбку.

– Ага. Пока.

И бросила телефон обратно на коробку.

Вера припарковалась в переулке, обошла машину вокруг, вытащила оранжевую коробку с пассажирского сиденья. Своя собственная сумочка болталась на цепочке. Вера поймала взгляд женщины, шедшей, очевидно, после шопинга к авто – с бумажным пакетом из дорогого гастронома. Взгляд был заинтересованный (что там хапнула другая охотница?) – и завистливый. В узнаваемой оранжевой коробке было чему позавидовать.

Бутик Вера нашла быстро. Она была не из тех женщин, которые ждут, когда к ней подойдет вежливый продавец. Сама направилась к той, что показалась ей симпатичнее остальных: женщине с седыми волосами, красными губами и таким породистым сухим лицом, что не верилось, что женщина – русская. Наши так не стареют. Наши обычно обвисают: мешки, собачьи брыли, дряблые веки.

– Здравствуйте, – приветливо улыбнулась та, показав навстречу Вере дорогие виниры. Никакого акцента.

– Здравствуйте, – дружелюбно начала Вера. – У меня проблема.

Улыбка продавщицы не дрогнула, не застыла. К внештатным ситуациям в этом храме московской роскоши продавцов тренировали не хуже, чем спецназ.

– Мы постараемся немедленно ее решить, – заверила продавец. Такая бабушка не будет печь тебе булочки. Такая будет щипать тебя за спину: «не горбись», – и водить на музыку, подумала Вера. Поставила коробку.

– Подарок от мужа. Я хочу сдать ее обратно.

Каковы бы ни были правила на самом деле, продавец ответила:

– Посмотрим, что мы можем сделать.

Но по размеру коробки уже поняла, что там за сумка. И вид Веры это подтверждал. Вернее даже, не оставлял сомнений, что в коробке – знаменитый объект желаний московских дам.

– Пожалуйста, присядьте. Я постараюсь вам помочь, – пропела «бабушка» и походкой актрисы на пенсии вышла в дверь позади.

В каком-нибудь Берлине, Париже, Стокгольме Вере бы посочувствовали: все-таки в очереди на эту модель сумки приходилось стоять много месяцев. Но выпроводили бы вон. Вернее, безо всяких «бы». Именно так с ней и поступили лет двенадцать назад, когда Вера дождалась многомесячной очереди на свою первую сумку этой марки – Борис уже стоял и платил, а Вера поняла, что пока ждала, перестала о ней мечтать.

Но здесь Москва. Другой стиль жизни. «Другие мозги». Натасканные на поиск неформатных решений из нестандартных ситуаций. Здесь выпроводи кого-нибудь вот так, по правилам, – и завтра от тебя разбегутся остальные московские клиентки. Никто в Москве не платит за то, чтобы с ним поступали по правилам.

От этих мыслей Веру отвлекли мяукающие певучие звуки: рядом азиатской внешности продавщица в белых перчатках укладывала сумочку покупательнице, тоже азиатского вида. Говорила по-китайски. В мандаринового цвета интерьере с всполохами шелка обе смотрелись более уместно, чем Вера. В их позах было что-то феодальное.

«Здорово девчонка шпарит», – позавидовала Вера, не знавшая никакого иностранного языка. Потом решила: наверное, настоящая китаянка. Это не то что в суши-ресторанах японских официантов изображают якуты и буряты. «Большая у нас все-таки страна», – с внезапной гордостью подумала Вера. Китаянка вручила покупательнице оранжевый пакет, проводила соотечественницу до дверей, непрерывно кланяясь.

Вера на миг позавидовала уходившей. Чувству, когда открываешь коробку, а оттуда пахнет, как будто сидишь в новой машине. Ничто не мешало Вере купить себе что-нибудь прямо сейчас – и нюхать до одурения… При мысли о сумке в коробке – о Борисе, о его бабах – живот снова свело.

– Могу ли я вам предложить кофе? – уже наклонялась к ней «китаянка». И опять Вера удивилась: по-русски девочка тоже говорила без акцента. Либо китаянка так насобачилась по-русски, либо якутка – по-китайски.

– Как вы хорошо говорите… – сказала Вера, так и не придя к окончательному мнению, какой язык для этой продавщицы был родным.

– Спасибо, – просияла та.

– Кофе не надо.

Выплыла «бабушка». Все такая же приветливая и собранная. Как будто ее не взгрел только что менеджер.

– Если вы позволите себе немного подождать, я только получу информацию с номера, – улыбнулась она. Вера позволила и, чтобы не напрягать, попросила кофе. Она не терроризировала продавцов без крайней необходимости. Она ведь знала, каково это: когда любой может на тебя наорать и любая стерва – лишить работы или хотя бы истрепать тебе нервы, а ты при этом притворяйся и дави улыбку. Хорошо, это было в прошлой жизни, но было же! Вообще-то большинство баб – Вериных так называемых подруг – ровно по той же самой причине и терроризировали продавцов. Особенно запомнилась Вере одна женщина-депутат, большая любительница Chanel, которая… Но от мыслей опять отвлекла продавщица. Веру заинтересовало, что она будет делать. «Бабушка» натянула белые перчатки. Подняла крышку таким движением, как будто первой в мире вскрывала саркофаг Тутанхамона. Нашла бирку с номером. Интимным движением залезла сумке в нутро, глянула: номер совпал. Вера усмехнулась. А неплохо было бы, да: прийти и втюхать им фейк – попытались бы они и тогда «решить проблему»?

«Бабушка» сняла перчатки, перешла к компьютеру.

Вера потеряла интерес. Взгляд ее плавал то к большим окнам, к выставке-витрине, обращенной на Красную площадь, то к сумочкам, подсвеченным не хуже главных московских достопримечательностей.

– Надеюсь, вторая сумочка вам понравилась больше.

Вера обернулась. Это сказала менеджер. Вера уставилась ей на пылинку туши, упавшую с ресниц на щеку. Не видела лица менеджера, не могла понять больше ни слова из того, что та ей объясняла… Вторая сумочка. Вторая, блядь, сумочка! Борис купил две. Жене – и любовнице.

– Хорошо, – пробормотала Вера, когда повисла пауза. Кивнула: – Хорошо.

И пошла к выходу, оставив позади себя оранжевую коробку и всеобщее недоумение.

Выйдя, Вера не сразу сообразила, где она находится. Что это за улица. Что она хотела здесь купить. Потом вспомнила: ничего.

Надеюсь, вторая сумка вам понравилась.

Обосраться, как понравилась.

Вера пошла искать свою машину.

Сообразила, что идет не в ту сторону. Машина не там.

«Ну и ладно». Холодный воздух приятно обвевал голову. Сновали пешеходы. Машины пускали блики. Вера просто шла, сворачивая, когда можно было свернуть, и переходя дорогу, если был переход.

Вторая сумка. Просто потрясающе.

Чтоб два раза не стоять в той же очереди. Говнюк.

Изнутри что-то напирало под диафрагмой. Позвонить бы Виктору, но Вера боялась расплакаться. Пока что она сама удивлялась своему спокойствию. Вернее, усталости, которая очень напоминала спокойствие. Мыслей не было. Только одна – но и та какая-то деревянная: «Просто потрясающе». И еще: «Опять».

Высоко в небе реяли черные кони с рогатой фигурой позади. Вера перешла площадь перед театром, когда увидела машину мужа.

Она бы и внимания не обратила. Мало ли в Москве черных «меринов». Просто заметила бумажку, которая трепетала, придавленная дворником. Привет от парковщика: штраф. «Вот придурок», – посочувствовала неизвестному Вера, а потом увидела номерной знак – ей известный.

Вера подошла, приложив ладони по сторонам лица, заглянула. В машине никого не было. Даже шофера, очевидно, отпущенного на обед.

У Веры потряхивало сердце. «Посреди рабочего дня. «Евразия» рядом. Конечно. Вот куда они закатились». С этой второй… сумочкой.

Подавив первое желание поискать камень и хорошенько приложить по ветровому стеклу, а потом еще, еще и еще – вдоль всего корпуса, пока не выбьет все окна, Вера достала телефон.

Все в порядке. Все, все в порядке. Есть разумная причина, конечно же. Все очень просто. Не в «Евразии», а в театре. И не они, а он, Борис, один. Он же теперь глава Попечительского совета. Все верно. Ну и вот. Заседает. Прямо сейчас. Зря она дергается… Вот тоже, театр этот. Срывают занятых людей посреди дня на всякую свою фигню.

Рука тряслась.

Борис ответил почти сразу.

– Ты где? – не поздоровалась с ним Вера.

– В офисе, у себя, – ответил муж. – А что такое? Ты поблизости?

Поблизости, у театра, – раньше съязвила бы Вера. Но сейчас уже не была уверена, что у нее остались силы. Догонять. Расставлять ловушки. Подлавливать. Она почувствовала, что устала.

Вере не захотелось узнать, как муж выврется и вывернется на этот раз.

– Нет.

Сбросила звонок, а потом отключила телефон.

12

В кордебалете Петру сказали: спросите у корифеек.

Корифейки сказали: спросите у кого-нибудь из первых танцовщиц.

Первые танцовщицы отправили его к солисткам.

А те предложили расспросить балерин.

В каждой гримерке обитательниц было все меньше и меньше. Петр понял, что его шпыняют вверх по ступеням пирамиды.

Как в армии.

Сперва рядовые. Потом сержанты. Потом прапора. Потом офицерики. Генералами были балерины.

В этот день по параллельной орбите вращалась таинственная Люба-Астрахань. Когда Петр был у кордебалета, Люба-Астрахань только что вышла от балерин. Когда Петр переместился к корифейкам, она спустилась к солисткам. Но и у солисток он ее на застал. Только все поспешно задвинули под стулья, столы какие-то свертки, пакеты.

Этот дополнительный абсурд углубил его усталость.

Разговоры измотали его.

Послушать, так все здесь думали только о духовном: великая сцена, балеты Маэстро, слава русского балета. Все служили великому искусству. Все радовались приезду Беловой. Все считали ее большим дарованием. Все в едином порыве работали, чтобы превратить ее московский дебют в «Фее горы» в событие выдающееся. Ибо он шел прямиком на золотую скрижаль истории балета.

И все они говорили о том, какое счастье – работать в этом театре.

«Понял, – мрачно подумал Петр. – Вылететь с работы – никому не хочется».

Болела голова. Под мышками взмокло. Как бывает, когда проголодался, пообедать не получилось, вместо этого пришлось сожрать кусок торта и выпить кофе. Сердце колотится, во рту поганая жирная сладость, а сил не прибавилось. Было-было такое – когда ухаживал за Лидой и она назначала свиданки во всяких девичьих кофейнях: он после работы, а там жрачки – ноль, только кофе и сахарная белиберда.

Только сейчас Петру казалось, что он не просто съел кусочек. А грыз лаз в огромном многоярусном бисквитном торте. Огромном, как дом. Торте-монстре. Глотал сладкую ромовую воду, жевал засахаренные вишни, кусал шоколадные бордюры. Тонул во взбитых сливках. Жевал, жевал, жевал, чувствуя, как сливки залепляют нос и глаза, как в горло отрыгивается ромовым духом, как желудок вот-вот вернет сладкую массу. Но продолжал жевать, медленно продвигаясь от подножия… Куда?

– Девушка, как пройти к гримерным балерин?

– А вам кого?

Лет тридцать, бурые волосы, бурые веснушки, серые глаза. А в глазах – сканер. «Еще одно местное СМИ?»

– Не знаю, – честно признался он.

– Я знаю, кто вы, – сообщила она.

– Круто. Потому что иногда я и сам в этом не уверен.

– Это же вы? Ходите и всех спрашиваете?

– А надо было не терять время и спросить вас?

Взгляд у нее был смышленый. Дурой она не прикидывалась. Это обнадеживало.

– Как вас зовут?

– Люда.

И тут же спохватилась: «Вот дура – надо было набрехать».

– Вы с прима-балериной хотели поговорить?

– А вы – прима-балерина, Люда?

– Я – нет.

«И посмотрела на руку – есть ли кольцо», – отметил Петр. «Девушка в поиске»? Или это рефлекс?

– Да болталась там одна, – сообщила как бы невзначай Люда.

Мужик в костюме заинтересовался, виду не показал, но она-то поняла! Когда вечно крутишь в голове, где раздобыть очередной взнос за ипотеку, как садик оплатить, станешь наблюдательной. Это Вероника может на всех плевать с высокой колокольни. Люда – нет. Жалко, мужик малость загнанный какой-то. А так по виду – зарабатывает, наверное, прилично.

– Женщина? Симпатичная? – переспросил он. В глазах Люда увидела интерес.

– Кому как.

– А что она тут делала?

Надо бы с ним поосторожнее. Еще припрет потом. На фига ей потом в театре проблемы?

– Да сыриха чья-то.

Увидела, что тот собирается ее перебить, и быстро пояснила сама:

– Ну поклонница типа. Просто так называется. По коридорам болталась. Что еще они тут могут делать…

– Чья – не знаете? Кого-то из ваших подруг?

– Да вы что. У мелкоты вроде меня не бывает…

«Подруг», хотела сказать Люда. Но ему знать ни к чему. Он пришел и ушел, а ей здесь работать.

– …поклонников. Тут другой уровень.

И поняла, что сболтнула лишнее. Ну кто за язык тянул? Мужик тут же вцепился:

– Какой уровень? К прима-балерине приходила?

– К приме – может.

Поспешила добавить:

– Их у нас восемь. Балерин. В смысле – девять.

Но мужик уже засек ее оплошность:

– Прима-балерина-то одна?

Люда готова была пришибить себя. Ну зачем полезла! Зачем – понятно, впрочем. Но засада какая: не такой он дурак, каким прикидывался. Выползать из этого разговора надо было осторожно.

– Ну, – тщательно выбирала слова Люда, – не совсем. Как бы одна. Но есть и другая. Вроде как Вийт. Вероника то есть. Но в то же время и Белова.

Петр видел, что она здорово трясется.

– Люда, – заверил он, – я не знаю, как вас зовут. Я вас не слышал. И даже ни разу не встречал. Вы мне померещились.

На бледном лице обозначилась улыбка.

Петр гуманно добавил:

– Сейчас я отвернусь. Я когда повернусь, вы уже растаете.

Так и вышло.

Значит, осталось догрызть этот торт совсем чуть-чуть. До марципанового острия. Поговорить с прима-балериной.

Их две – в шатком равновесии: одна уже не, вторая еще не. С которой же начать?

Петр вынул из кармана, развернул и кинул в рот жвачку. Погуглил, открыл список артистов на сайте театра. Дарья Белова без грима была блеклой как моль. Круглые глаза, губы ниточкой – как будто фотовспышка сначала испугала ее, а потом Белова послала фотографа на три буквы. Но Вероника Вийт… «Красивая баба», – подумал Петр. И решил позволить себе человеческую слабость хотя бы в этой мелочи.

В жизни Вероника Вийт оказалась еще красивее.

Бессмысленно было окликать ее. Такую не пропустишь, с другой не спутаешь. «Даже слишком», поразился Петр. Красавица несла себя, мечтательно глядя вперед русалочьими глазами.

– Вероника, здравствуйте, – Петр сверкнул удостоверением. Та, не встречаясь с ним взглядом, прибавила шаг, вынося длинные тонкие ноги носками врозь. Прижала локтем объемистую сумку – а потом вообще застучала каблучками, перейдя на рысь:

– Да. А что такое? Поклонница? Какая поклонница? У меня много поклонниц… Не знаю, кто приходил… Кто-то. Наверное, кто-то приходил. Много кто приходит поддержать на спектакле… Нет, я не танцевала. Я заболела. Да, ну и что? Я часто выписываю пропуска своим поклонникам… Простите, у вас что-то срочное? Да, по делу, понимаю… Я очень спешу! Это важно? Оставьте свой телефон в режуправлении, я вам сама позвоню. У меня сейчас совсем нет времени.

Оставалась Белова.

13

Она не торопилась. Показала слишком широким и округлым жестом:

– Садитесь.

Сама села напротив, сложила руки на коленях, спина прямая. Ждет. Под ее серьезным, лишенным кокетства взглядом Петру стало не по себе.

– Послушайте, Дарья, – перешел сразу к делу он, – я ищу девушку.

Ни кивка, ни искры интереса. Ждет продолжения. Кажется, вот-вот спросит: на что жалуетесь?

– Она выглядит вот так.

Петр передал телефон. Белова протянула крупную костлявую кисть. Взяла, посмотрела на фотографию. Вернула телефон.

– Я ее не видела.

Бессмысленно переспрашивать. Сказано: не видела. Лицо как сейф. Петр впервые в своей практике почувствовал, что растерялся. Хотелось сказать: «Спасибо. Извините, что побеспокоил».

Может, и не врет. Она же в Москве от силы два дня. Она и в театре-то не всех еще знает. Сбежавшая красавица Вероника заинтересовала его куда больше. На ровном месте такие королевы не психуют. Все его ментовское нутро об этом вопило. Вот за эту ниточку надо тянуть… Он уже открыл рот, чтобы извиниться и уйти, как Белова сказала:

– Извините…

У них получилось почти хором. Белова опять умолкла: ждала, что он скажет. Он ничего не говорил, показывая, что тоже ждет – что скажет она. Тогда она заговорила:

– Я вышла из гримерки перед самым спектаклем. Прошла на сцену. Это был немного напряженный день, и я была немного занята.

– Я все понимаю, – Петр улыбнулся с видом заговорщика, даже подмигнул: – Москва, в сущности, поганый город. Но! Здесь живут хорошие люди. Я сам из Питера, я вас понимаю.

Белова вскинула на него глаза – большие и чуть выпуклые. Вкупе с длинными конечностями, словно скрепленными шарнирами в один сложный механизм, они придавали Беловой сходство с богомолом. Нелепая, какая-то стукнутая мешком, нескладная. Как она тут будет – среди всех этих московских пав? В этом торте? Захотелось ее подбодрить.

– Вы уже сняли себе квартиру?

– Скворцов мне купил, – просто объяснила она. Петр почувствовал, как под ним поехал стул, поехал пол. Нормальный такой сюрприз.

– Скворцов в смысле Борис Анатольевич?

Белова кивнула.

«Ну… Борис, – подумал Петр, и: – Бедная Верка». А какая же еще? Он попытался говорить так, как и следовало говорить с очередной любовницей шефа: доброжелательно, легко, оптимистично. Как ни в чем не бывало. Как с приятельницей. Рука в кармане нащупала телефон, прижала кнопку, выключая телефон.

– Ну, Борис Анатольевич поддержит!

Серые глаза опять вперились в него. Взгляд тяжелый и прозрачный.

– Да, он так и сказал.

Рука выскользнула, выронила телефон на пол, ковровое покрытие проглотило стук.

– Спасибо, что смогли со мной поговорить, Даша. Я понимаю, как трудно было вам найти время.

– Все в порядке, – проговорила Белова. – Если бы у меня не было времени, я бы так и сказала.

«Ну… Борис». Петр не знал даже, чему больше удивляется. Или это просто трофей тщеславия? Артистка, знаменитость, Большой балет.

На прощание она протянула ладонь. Петр пожал, ощутив, как в ней много костей. Как будто мнешь плавник.

Вышел, притворив за собой хорошо смазанную, ни звука не издавшую дверь.

– Пол-литра осталось. Возьмете?

– Что? – обернулся Петр. Женщина в куртке. Широкое лицо.

– Балерина заказала, а сама ушла, не предупредив.

Она отвернула край бумаги.

– Зернышко к зернышку.

В банке была черная икра.

– Отдам почти даром. Чисто чтоб домой назад не везти.

– В Астрахань? – догадался Петр. «Одной тайной в мире стало меньше». Свежая икра жирно блестела сквозь стекло. Но поддаться соблазну Петр не успел.

– Вот вы где, значит!

Женщину как сдуло.

Перед Петром встал разгневанный седеющий красавец с орлиным носом и в неплохом костюме. Барственную внешность князя гор портила только слишком напряженная спина: держался князь так, будто забыл вынуть из пиджака вешалку.

– А вы, собственно, кто? – парировал наскок горца Петр.

Тот надменно назвался. И опять Петр поразился обманчивости того, что успел здесь увидеть. Имя у кавказского князя оказалось самое русское: Аким Иванович. «Или в театре так всегда?» – подумал Петр: все не то, чем кажется, прямо как на Невском проспекте Гоголя.

– Я директор балета.

Босс, перевел Петр. Но не главный. И принял вид, подобающий для встречи мелкого администратора, пусть и с эффектной внешностью.

– А вы кто такой? Шастаете по театру, нервируете артистов.

«Информация поставлена здесь хорошо», – не без уважения подумал Петр: от сплетницы Маши по сарафанному радио сведения дошли до начальства в течение какого-нибудь… Он посмотрел на часы. От этой нелюбезности князь так и взвился на месте.

– Я ищу пропавшую девушку, – спокойно ответил Петр. Чужие истерики его не пугали. – Вам есть что рассказать?

Петр заметил в конце коридора двух добрых молодцев: «За холмом залегла конница». Аким Иванович, очевидно, побоялся мордобоя и пришел с подкреплением. Оно маячило поодаль, ожидая сигнала от босса.

– Нет здесь никакой девушки. Полиция установила. Что вы здесь вынюхиваете?

«Не дурак, – подумал Петр. – Даже, я бы сказал, слишком не дурак. Больно уж ход мысли… э-э-э… интересный. Только ли балетом занимается гражданин?»

А тот все наскакивал:

– Ваши документы можно посмотреть?

– Проедемте со мной. Там и поговорим. Документы разные посмотрим. И не только, – профессионально-хмурым тоном пообещал Петр. Он блефовал. Куда бы он потащил балетного директора Акима Ивановича? В офис «Росалмаза»? Но блеф сработал. Князь несколько придержал коней. Потребовал, но уже без былого напора:

– Покиньте театр немедленно.

– Я как раз собирался уходить.

Это, кстати, была правда.

– Я вас провожу, – напористо предложил Аким Иванович. И сделал жест – такой же округлый и широкий, как Белова, когда предлагала ему присесть: ладонь описала дугу, показав золотые запонки на манжете, остановилась, фиксируя позу, чтобы разглядели даже зрители третьего яруса. Это точно из какого-то балета, догадался Петр: Аким Иванович был бывшим танцовщиком.

– Сделайте любезность. Могу взять вас под руку.

Аким Иванович на это только фыркнул.

– И сразу мне звоните, если этот господин опять здесь появится, – грозно пообещал Аким Иванович охранникам в стеклянной будке. Но так, чтобы и Петр, потянувший тяжелую дверь, тоже слышал.

«Молодец – на овец», – определил Петр этот тип.

Выйдя, он поразился, что небо вверху еще светлое, что на дворе день. В театре казалось, что уже наступил вечер, что там всегда – вечер.

Петр нашел на парковке машину. За дворником трепетал листочек, оставленный парковщиком-инспектором. Штраф. Петр сунул его в карман.

– Вот блядь, – присел он. Вдоль всего корпуса тянулась царапина, оставленная ключом или отверткой, смотря что было при себе у завистливого и алчущего социальной справедливости прохожего. «Леха расстроится», – подумал Петр: водитель любил тачку, даром что был наемным ездоком. Называл Она. Теперь придется в автосервис. У бедра завибрировал телефон.

– Да, дорогая, – немедленно ответил Петр. – Я уже… Как это на полчаса?

Он отвел телефон от уха, чтобы увидеть на экране время. Хотя и знал, что жена права.

– Слушай, точно. Прости. Меня Боря что-то совсем загонял… Нет-нет! В таком смысле – ничего не случилось. Мелочь всякая. Но я уже мчусь!

Петр хлопнул дверцей и принялся выкручивать руль, чтобы влиться в уличный поток.

Дорогой он обдумывал все это кино. Она – она – он. Любовный треугольник, значит? Московские женские бои в грязи. Ну-ну. Не такая уж новость, в смысле – для Бориса. Бывало, он крутил и с тремя. Бывало, его бабы и дрались: с визгом, впиваясь длинными ногтями в морды, выдирая волосы друг другу. Где это было-то тогда? – его еще вызвали… Омерзительная длинная прядь черных волос на полу. Точно: в женском туалете кафе Vogue. Он тогда еще… Но тут какой-то козел на «тойоте» подрезал его, Петр отвлекся, да и пустяковая это была в общем-то мысль.

Ход машины снова выровнялся. Приятно было лететь по кольцу. В это время дня движение было рассеянным. Светофор впереди замигал зеленым глазом. «Ну, ну, ну», – азартно думал Петр: хотелось проскочить. Нет. Желтый. Мотор мягко заглох. Экологическая немецкая сборка – чтобы зря не отравлять воздух, не жечь зря бензин.

Петр смотрел перед собой. Где-то поодаль расплывалось красное око светофора.

«Борис, конечно, молодец, – думал Петр. – Здорово сделал непонимающую морду тогда, у Вострова. Когда тот фотку Беловой показывал. Так ловко, главное: мне и в голову не пришло, что у него с этой балериной уже давно замут. Мог бы, вообще, и сказать».

Желтый.

Петр отпустил педаль. Машина легко рванулась вперед. Глядя на дорогу и одной рукой держа чуткий руль, Петр нащупал и вынул телефон. Нет, не тот. Уронил обратно в карман. Другой.

Фактов пока нет. Но они будут.

– Да? – бесцветным тоном ответила Белова. И не поздоровавшись в ответ: – Я больше ничего не вспомнила.

– Дарья, извините, пожалуйста. Я выронил у вас телефон… Да, уверен, боюсь. Я больше нигде не садился, а карманы неглубокие. Выскользнул.

Откуда ей знать про карманы, верно?

– Я во всяком случае, надеюсь, что у вас. Если нет, то точно сперли… нет-нет, это не срочно. У меня есть другой! Просто неприятно как-то сеять телефоны по Москве. Не люблю терять вещи… Сделайте одолжение?

– Конечно, – без выражения ответила она. – Я поищу.

14

Клиника называлась оптимистично: «Потомки». Петр разглядывал на стенах фотографии голеньких младенцев. Лысые головы с пушком вместо волос, безбровые лица, носы-пуговки, руки-сосиски. Фотографии должны были убеждать посетителей, то есть клиентов, то есть пациентов, что все будет хорошо.

Петр при виде голеньких младенцев ощутил медный вкус ужаса. Отвел глаза.

– Видишь, а ты боялась, что опаздываю. Еще и сидим – ждем, – сказал он жене. Постарался так, чтобы в голосе было предвкушение.

Лида поглядела на часики, попробовала сдвинуть брови, но мешал недавно вколотый ботокс, и по лицу только пробежала тень. Петр погладил колено жены, Лида похлопала его по руке, снова уткнулась в журнал.

«Хорошо бы перескочить все это», – подумал Петр. Сразу в некое подобие семейной фотографии, где запечатлены одни взрослые. Он рад был только тому, что жена, сидевшая на стуле рядом, не могла его мысли ни увидеть, ни услышать, ни почувствовать локтем, когда переворачивала страницы журнала.

Вышла приятная медсестра в пижаме мятного цвета. Рослая и румяная, как колхозница с полотен соцреалистов. Без косметики, с густыми волосами, забранными в хвост. Как будто ее тоже вывели тут – селекционным методом, в клинике «Потомки».

– Идемте, – пригласила Петра. А его жене: – Сейчас за вами спустятся.

Он на миг задержал пальцы Лиды, подмигнул. Подумал: «Господи».

– Удачи.

– Да.

В палате Петр осмотрелся. Скорее, кабинет. Вернее, кабинка. «Наверное, раньше здесь хранили швабры, перчатки и все такое прочее». Потом отремонтировали, разрываясь между желанием сделать поуютнее и страхом скатиться в вульгарность. Стены были кремового цвета. У стены стоял пухлый фиолетовый диван, к развратным бархатным недрам невольно хотелось присмотреться: нет ли пятен, оставленных прежними посетителями. Пятен не было. Как и везде в клинике, было чисто. Пахло, будто издалека, розовым маслом: женственный запах, не имевший в виду никого конкретно. Петр сел на диван. Встал. Расстегнул ремень. Спустил брюки. Дело есть дело. Ноги покрылись гусиной кожей, волоски приподнялись.

Думать о Лиде было бессмысленно.

Мысли о Лиде в последнее время вызывали чувство вины, а не эрекцию.

Петр потянулся к столику, взял журнал.

Журнал не выглядел потрепанным. Он был свежим. Это тоже было приятно. Петр-то с отвращением воображал себе размягченный чужими потными и не только потными ладонями, мятый. Понятно, что журнал, картонный куб с салфетками, нежный розовый запах были включены в стоимость недешевых процедур, но все равно: «Молодцы, продумали».

Последний раз он листал порножурнал – сколько ему было? Четырнадцать? Шестнадцать? Петр переворачивал страницы. Ничего не мог с собой поделать – взгляд отвлекался на что-то совершенно постороннее делу. Эта давно не красила волосы – вообще-то каштановые, и Петр счел, что с каштановыми ей было бы лучше. А эта бедняга. Явно задумана природой быть в теле, вон какие широкие лодыжки, а тощая: наверное, не жрет ничего. Эту пигалицу и вовсе хотелось спросить: а мама твоя знает, чем ты занимаешься? Голые тетки непоправимо были для Петра просто людьми без одежды.

Он захлопнул и бросил журнал на диван.

…А вот Борису интересно – всегда. Блондинки, брюнетки, шатенки, рыжие, чернокожие, азиатки. Как у него это получается?

На столике укоризненно стоял пластмассовый контейнер. «Вот Борис бы не растерялся, – подумал Петр, – Живо выбрал бы себе подружку на десять минут. И даже не одну, а целый гарем.»

Он сел на диван.

Вот что и странно во всем этом деле: для любовного быта столько простых решений вокруг – почему Борис выбрал сложное?

И главное, обе девки – просто зашибись.

Ирина эта. Которая в бегах. Мышка серая. Таких пруд пруди. К тому же такая втюрится – вообще не дай бог. Не будешь знать, как отделаться… Или с такой это как раз проще, чем с профессиональной шалавой? – стер номер, заблокировал ее, и привет: столь разные сферы московского общества вращались, не соприкасаясь… Ну допустим. Но Белова! Богомол, который медленно передвигает конечности, лупится глазами-шариками. Такое даже и трогать-то не захочешь, не говоря о… – Петр невольно представил себе Белову в постели: сплошь костлявые конечности, колючие углы – локти, колени. Как будто конечностей у нее вообще шесть. Да ну. Невозможно же все время думать про то, какая она знаменитая.

Вот та, другая – та, конечно, другое дело. Вероника эта, как ее там, фамилия прибалтийская, наверное. Или украинская? Шикарная баба.

С такой все понятно.

Она может думать о твоей кредитке или своих лысых покрышках, а взгляд – все равно блядский. Впрочем, не «а», но как раз поэтому.

Петр приспустил трусы.

Она совсем другое дело. Вероника эта. Все понятно – как, что и зачем.

Она тебе на все сама найдет ответ…

…Другой рукой он схватил контейнер и еле успел.

15

Для гастролей в Москве Маркус Юхансен выбрал ресторан «Скифы».

Вера приветливо оглядывала зал, полный ропота и шорохов, совсем как театральный перед подъемом занавеса. От публики исходило свечение довольства, добротности. Все уже раскланялись друг с другом, все были более или менее знакомы. Чужих в этот вечер в «Скифах» не было. Метрдотели стояли с видом футбольных судей – заложив руки за спину. Официанты еще не показались. С улыбкой предвкушения Вера оглядывала приборы на столе, снова зал. И только когда взгляд спотыкался о мужа, сидевшего напротив, Вера опасалась, что улыбка ее выглядит деревянной.

Приходилось говорить без умолку.

– Ему двадцать два или вроде, представляешь? Младше Витьки.

Борис изучал меню.

– А мать и отец при нем вроде менеджеров. Был трудным подростком, из школы выгнали, и пожалуйста. Миллионер и звезда. Открыл ресторан в каком-то своем норвежском или там шведском Мухосранске. Только для понтов – чтобы все к нему ехали. И все едут, представляешь? А младше Витьки.

Борис выудил телефон. Быстро проверил экран, убрал. «Выключил звук», понадеялась Вера. Он снова уткнулся в меню. Что там можно высматривать? Тем более что принесут все равно всем одно и то же, в одном и том же порядке.

– Селедка, – сообщила Вера. – Первый номер программы. Это должна быть лучшая селедка в нашей жизни. То, ради чего эта рыба существует. Идеальная селедка, – пересказала она близко к тексту, что писала о Юхансене главный ресторанный критик Москвы.

Борис опять вынул телефон.

Вера осеклась. Но быстро себе сказала: может, это по работе. Борис набрал номер, приложил к уху. Вера подняла вилку, не удержалась. Форма показалась знакомой. Обычные вилки «Скифов» – тяжелые, серебряные, в завитках – убрали на вечер гастролей. Маркус Юхансен так крут, что выездные ужины дает только со своим реквизитом. Из «Скифов» вынесли все: барочные столы, тяжелые стулья, сняли даже хрустальные люстры. Скатерть перед Верой была бумажной. Пластмассовый табурет, впрочем, оказался удобнее, чем выглядел. Вера перевернула вилку, и точно – она не ошиблась: стояло клеймо ИКЕА. Когда-то ей казалось, что круче ИКЕА нет ничего. Потом посуда ИКЕА стала верным знаком говноресторанов, вспухавших и лопавшихся по всей Москве со скоростью кипения воды. «Скифам», например, все приборы отливали по индивидуальному заказу во Франции, – Вера знала, ей Аня рассказала. «Ничего не должно отвлекать от еды», вспомнила Вера статью про Юхансена. Позавидовала. Маркус Юхансен так крут, что делает, что хочет. Крут ли Борис? В смысле, что у него много денег, сильные друзья и есть выход на президента – да. Может ли он делать, что хочет? Вот именно.

Борис убрал телефон. На том конце так и не взяли трубку. Опять.

Вера улыбнулась ему через стол:

– Поди пойми с пацанами. Ты психуй сколько хочешь, ногами по потолку бегай, а он то ли в тюрьму сядет, то ли станет звездой.

Слава богу, Витя не такой, подумала она. Она бы не выдержала. Витя с детского сада знал, что он мамин лучший друг. Мамина гордость.

Борис опять выудил из кармана телефон.

Он ее не слышал.

– Правда же? – безжалостно поинтересовалась Вера.

Муж кивнул:

– Родители – молодцы.

Опять заглянул в телефон.

Вера напоказ поморщилась. Но сказала – ласково:

– Ну слушай, чтобы получить удовольствие от еды, надо думать о еде.

Хотелось выхватить этот телефон и жахнуть об стену.

– Это по работе, – ответил муж. И склонил лицо над экраном: обвисли щеки, появился второй подбородок – все окрасилось синеватым светом. Телефон, однако, опустил на колени, зло отметила Вера: прячет экран.

– Петрову понравился балет, – приподнятым тоном заметила Вера. Если нечаянно услышит метрдотель, если напряжены чуткие уши у кого-то за соседним столиком (с виду таких милых, таких занятых собой), то замечание не скажет им ничего. Скажет – Борису: ты же только что виделся с президентом в ложе, он сам тебя позвал, он тобой доволен.

– Да-да, – кивнул синему свету Борис. Поднял лицо на нее: – Все хорошо. Просто по работе.

Снова убрал свой поганый телефон. Плечи его были напряжены, голова сидела на деревянной шее, как будто была выточена с ней из одной чурки. Взгляд Бориса не прыгал дальше скатерти, вилки, ножа, меню, которое муж снова взял – будто не изучил его уже вдоль и поперек. «По работе, – злоба душила Веру. – А как же».

Рокот и плеск разговоров в зале стал стихать. Появились чередой официанты. Они выступали благоговейно и серьезно, как курсанты на Красной площади.

Борис отложил меню. Вера распахнула на коленях бумажную салфетку, прикрыла платье.

– А как в театре? – беззаботно поинтересовалась она.

Наконец-то Борис посмотрел ей в глаза – вопрос застал его врасплох. Удивление, видно, было так велико, что просочилось в голос, – это Вера заметила злорадно.

– Никак, – пробормотал Борис. – Откуда мне знать.

Он обдумывал возможные комбинации.

Вера пожала шелковым плечом.

– Думала почему-то, что ты сегодня был в театре.

– С чего ты взяла?

Официант поставил тарелки: перед ней, перед ним.

– Не был?

Лучшая в жизни селедка.

– Нет, – почти рассердился Борис. – Что мне там делать?

Ужин шел своим чередом. Селедка оказалась действительно хороша. Трудясь над дымной олениной с лисичками, Вера даже забыла о своих тревогах: она превратилась в язык, вокруг которого работали зубы и щеки, а сам он был трубкой пищевода соединен с желудком, – остальной мир пропал. И это было хорошо.

– А брусника? – пробудилась она, увидев, что Борис положил приборы, убрал салфетку, встал, оправив пиджак. Муж сделал большие глаза и одними губами показал: в туалет.

Вера тут же обрела остальную плоть, и мир принялся давить на нее с мерзкой вещественностью: свет был слишком ярким, платье слишком тесным, табуретка под задницей – слишком плоской и твердой, в узких туфлях тут же обнаружились и заныли ступни, а лисички на тарелке показались кусочками оранжевой медицинской трубки.

До туалета «Скифов» Маркус Юхансен не добрался: все здесь пылало обычной московской роскошью. Борис задвинул замок и сел на мраморный трон унитаза. Проверил телефон: ни на один его звонок Соколов так и не ответил. Не прислал сообщение. Борис повертел телефон в руках. Начал писать смс. Стер. Нашел в адресной книжке другой номер. Вместо гудков слышал, как бухает его сердце. Нет ответа.

Значит, слухи о его ссоре с Соколовым уже разбежались. Никто не отвечал на его звонки. Все ждали, что будет дальше.

Борис поразмыслил. Была еще одна попытка. Нашел нужный номер. Тот ответил сразу – и комок льда у Бориса в желудке растаял.

– Привет! – рокотал в трубке голос. – А я думал, ты сегодня на Маркуса пошел.

– Ага, я как раз там.

– Ну! А мы завтра. И как? Растоптан, смят, покорен? Ну!

Значит, не все потеряно. Далеко не все. Теперь желудок ощущал ласковое прикосновение только что съеденного. Борис хохотнул:

– Вполне.

– Чем кормили-то?

– Селедкой.

– Ничо себе.

– На тарелках из Икеи.

– Ничо себе. Да, я читал: он такой. Малость отморозок. Но гений. Что, правда из Икеи?

– Верка говорит.

– Ну!

Борис рискнул, уже не думая всерьез, что рискует:

– Слушай. Мне от тебя нужно то, чего добился друг Остапа Бендера от польской красавицы Инги Зайонц.

– Ну?

– Любви.

– Это-то я понял.

Борис постарался говорить как ни в чем не бывало:

– Мне до зарезу нужно поговорить с Соколовым.

– Ну? – удивление собеседника стало настороженным. – Поговори.

– Устрой нам встречу?

Пауза. Желудок Бориса снова заледенел, окаменел, упал вниз, придавив все нежное, что располагалось ниже, и только тогда Борис осознал, что собеседник нажал «отбой». Он набрал номер снова… не только «отбой» – абонент был уже недоступен.

Когда Борис вернулся к столу, ответил «все в порядке», подали эту чертову бруснику. Борису казалось, что на тарелке перед ним его собственные выбитые мозги. Вера разевала рот, что-то говорила.

– Все в порядке, – опять сказал он ее лицу.

16

Ламп в зеркале не хватало. Их свет не доставал до сумрачных углов гримерки. Даша щелкнула выключателем у двери. Наклонилась, заглядывая под стулья, диван. Желтый казенный свет, сочившийся с потолка, сразу превратил таинственную пещеру в захламленную комнатушку. Но показал и телефон – под самым трюмо. Наверное, выпав из кармана и заехал по скользкому ковролину. Даша подняла телефон, вытянула заодно и белесого «червяка трико». Повесила на подлокотник дивана. Справилась по бумажке с записанным пин-кодом. Набрала номер. Петр, так он себя назвал, обрадовался:

– А, вы еще в театре, Даша? Ура. Вот спасибо, что нашли!

– Пожалуйста.

– Вы теперь выключите его. Он мне прямо сейчас – не нужен.

– Хорошо.

– Но вы все равно – держите его в надежном месте? Чтобы не сперли. Все-таки не дешевая игрушка. А я потом заберу… Я в командировку уехал.

Даша предложила:

– Давайте я вам на вахте оставлю. У охранников. Вернетесь – заберете.

– Сопрут, – убежденно перебил Петр. И не дал ей возразить: – У нас в Питере не сперли бы. А тут – Москва.

– Хорошо.

Даша задержала палец на кнопке. Экран погас. Она расстегнула маленькую продолговатую сумку. В ней, вложенные друг в друга, лежали атласные туфли с твердыми носами и стельками. Сунула телефон, застегнула молнию. Самое надежное место: в сумке – запасная пара пуантов. Все можно забыть, потерять, оставить. Но не запасные туфли.

17

«До свиданья, Даша», – Петр сказал уже в пустоту. Хмыкнул. Абсурдный аргумент срабатывал всегда – с дворниками, студентами, бомжами, медсестрами, профессорами, детьми, водилами, пенсионерами, всеми. Сработал и в этот раз. У нас – Питер. Москва непонятная, в ней все не так, и значит, все – плохо, потому что это не Питер. Некоторая логика в этом, если присмотреться, была.

Петр включил маячок. Его телефон тотчас обнаружился в прямоугольнике, очерчивающем на карте Большой театр. «Большое вам, Даша, спасибо». Приятно иметь дело с глупыми людьми. Теперь он точно знал, где она.

Лида вплыла с озабоченным лицом.

– Все хорошо?

– Телефон посеял, – объяснил Петр, убирая маячок: – Сознательный гражданин, к счастью, нашел.

– Я не про это, – ответила Лида.

– Конечно, хорошо! – заверил Петр.

18

Прохладная застекленная витрина в буфете наглядно объясняла, как несправедлив мир. Направо были агнцы овощных салатов, свежих соков и смузи, гречневой каши без масла, парной рыбы. Налево румянились на подносах козлищи: булки с изюмом, взбитыми сливками, шоколадной крошкой, сахарной глазурью, пирожные «берлинские» и «датские», песочные колечки, сахарные трубочки, слоеные языки. Вероника передвинулась еще на шаг вперед. Морковный салат с орехами вроде ничего. Хотя бы в смысле цвета. И желтые капли – это, наверное, мед. Но лучше спросить у буфетчицы: не масло ли, не дай бог.

Все из-за гребаной художки – художественной гимнастики.

Вот Плисецкую сейчас бы поставить на сцену? Корова толстожопая.

Уланову? Корова с висячими коленками.

Семенову? Бегемот с большими сиськами.

Про Маликову вообще лучше не вспоминать: там сиськи сразу приделаны к жопе.

И ничего – легенды балета. Великие, гениальные. Им кто-нибудь когда-нибудь про жир сказал? Да хоть подумал? В этом все и дело.

Гимнастика обнулила счет. Вслед за олимпийскими чемпионками бросились худеть и балерины. После спортивных побед на ковре всем стало интересно смотреть, что там под юбкой (ответ: треугольные трусы, пришитые к пачке) – и пачки превратились в тощие шляпки ядовитого гриба, шлепающие в такт.

Вот у Кшесинской были настоящие пачки. Пышный наряд, который удачно прикрывал и жопу, и жопины уши. И бриллианты под стать. Вот в те бы времена Веронике про «форму» никто слова не сказал, пискнуть бы не посмели. С ее фигурой, слышите? – с фигурой! – она бы великих князей солила бочками.

При слове бочка Веронике представились огурец, селедка в голландской булке, кольца жареного лука. Сглотнула слюну.

Очередь сместилась еще на шаг. Вот прут-то сзади. Вероника содрогнулась: кто-то сопел прямо в шею. Как будто от этого быстрее получит свою жрачку, разозлилась она: наверное, кто-то из оркестра припер в балетный буфет.

Вероника, и без того распаленная голодом и исторической несправедливостью, не успела оглянуться во гневе. Люда дунула ей в ухо с крупным бриллиантом:

– А вот интересный факт.

Вероника обдала ее холодной небрежностью и ничего не ответила. Крыса из корды. То, что интересно им, не может быть интересно ей.

– Когда поменяли Горького на Тверскую, – продолжала Люда, – все таксисты еще несколько месяцев говорили: «Горького». По привычке. Интересно, правда?

– Отпад, – ответила витрине Вероника. Свекольный салат был тоже ничего. Краеведение ее не интересовало. Но и это не охладило болтливую дуру.

– Так и прима теперь типа Белова. Типа официально. Но ведь понятно, что если сказать «прима», то все имеют в виду тебя. По привычке.

– И?

– Например, когда говорят: у примы спектакль. Или: прима села в лифт… Или: к приме поклонница приходила.

Вероника изволила повернуться. Люда безмятежно изучала салатики.

– У меня резина зимняя совсем лысая, – будто невпопад заметила она. – А скоро менять. Где только денег взять…

– Сочувствую. Удачи, – равнодушно произнесла Вероника.

– Вероника, салат морковный? Капустный? – донесся сквозь мглу мыслей голос буфетчицы.

Вероника смятенно посмотрела на нее. Крупная женщина, любившая всех артистов сразу, как голодающих детей, предложила компромисс:

– Может, рыбки на пару?

– Булку, – выдавила, как пузырь воздуха, Вероника: – Со сливками.

Буфетчица дернула бровями вверх, но взяла алюминиевые щипцы, ухватила булку за обсыпанный пудрой мягкий бок.

– С собой? Или здесь? – в голосе буфетчицы дрогнуло сомнение в идее как таковой.

Где-то в очереди порхнул смешок. Или Веронике показалось?

– …Две, – поправила Вероника. – Нет, лучше пять. Пять со сливками, да. Еще одно берлинское. А вот эти свежие?

«Ого», – прокомментировал кто-то за столиком. Но наверняка не о ней. Не посмеют. Или теперь – смеют?

Король умер, да здравствует король, – так провожали умершего монарха во Франции. В театре разница между прима-балериной и просто балериной еще больше, чем между живым и мертвым королем.

Ну и пусть.

– Конечно, – ошеломленно кивнула буфетчица.

– Их тоже две. Нет. Лучше еще две со сливками.

Позади брякнуло с глумливым, но искренним удивлением: «Во трескает», – это уже не могло быть о ком-либо еще. Смеют. Теперь они все – смели. Когда у нее забрали ее, ее! – спектакль и передали другой балерине, это был сигнал: ату. Она больше не первая, а если ты не первая, ты никто. Ты – одна из «всех остальных». Вероника королевским жестом приняла из мягких рук буфетчицы бумажные пакеты. Но та не сразу выпустила пакеты, тревожно глядела в лицо, как бы предлагая передумать. Вероника потянула их на себя, один треснул, булочка показала припудренный бок.

Звякнул кассовый аппарат, жужжа вылез бумажный язык.

Вероника качнула головой: чека не надо.

«Понятно, почему ее эта питерская уделала, – было последним, что метнули ей в спину. – Так жрать!»

И плевать. Руками Вероника чувствовала мягкую тяжесть, распиравшую тонкие бумажные стенки.

Вероника пошла по коридору. Потом побежала.

19

– Ой, гляди. Это его родители, – встрепенулась Вера.

По залу прошла волна: все развернулись в одну сторону. Все смотрели с интересом. Женщина была толстой, все ее тело, стекавшее книзу, казалось, как на крюке, висело на носу, форму которого в России льстиво принято называть «орлиной». Волосы у нее были резинкой стянуты в хвост торчком. И косметики – ноль. У отца затылок собирался в две складки. Оба в веснушках. Оба улыбались застенчиво и радостно. «Хорошо на все плевать, когда твой сын звезда и миллионер», – позавидовала ей Вера.

– Опять телефон? – зашипела она.

Борис не слышал. Он уставился на экран. Телефон в его руке завибрировал сам.

– Да? – наклонился Борис, и тут же понял, что ничего не может услышать. Закрыл одно ухо ладонью. – Что?

Зал грохнул аплодисментами, и Борис не услышал, что ему сказали.

Вера хлопала, стараясь не ударяться пальцами о собственные кольца. Маркус Юхансен вынырнул впереди родителей, отвесил пару поклонов. Крупный, как лесоруб, и такой же невзрачный. В тюрьме его представить было легче, чем звездой и миллионером.

Борис попытался сам вызвать абонента. Отключен.

Маркус чуть обернулся, как бы приглашая зал передать аплодисменты родителям. Вера заметила, как мать, сияя улыбкой, исподтишка хлопнула супруга по заднице, тот ответил ей игривым взглядом. Жизнь удалась, да, с грустью подумала Вера. Борис уже убрал чертов телефон. Он хоть понял, что это была лучшая селедка в жизни? Ей стало досадно.

В машине она демонстративно молчала. В окне подле Бориса деревья бежали назад пунктирно намеченными светящимися силуэтами. Веру через окно лизали языки света – то фиолетовый, то оранжевый, то белый.

Какой-то неприятный дробный скрип мешал ей, вибрация ощущалась подошвами. Вера обернулась на мужа. Борис глядел в окна перед собой, как бы позволяя ночной Москве самой вливаться в его глаза. Колено его – словно отдельно от всего устало развалившегося тела – подпрыгивало, ботинок выбивал по полу дробь.

– Это ты танцуешь? – подчеркнуто удивилась Вера.

Борис глянул на нее взглядом разбуженного человека. Переставил ногу. Колено перестало дергаться. Борис завозился, опять вынул телефон.

– Почему не докладываешь? – хмуро спросил он Петра.

– Пока ничего. Но я близко, – деловито заверил тот. – Проблема?

– Нет, – устало бросил Борис: – Все отлично.

Сбросил разговор.

– Опять дела? – поинтересовалась Вера. Против ее воли в голосе звенела досада.

– Да ерунда. Как обычно.

Борис убрал телефон, обернулся к ней:

– Селедка правда была крутая. Да. И Маркус симпатичный.

Вера потрепала его по колену.

20

На самом деле близко Петр не был. Ни в прямом смысле, ни в переносном. Он был дома. Где все обычные люди по вечерам. Поиск застопорился. Петр еще раз проверил маячок. Балерина вышла из театра. Потом маячок двинулся по Большой Дмитровке. Свернул в Камергерский. Помигал в книжном магазине «Москва» на Тверской. «Читательница, ишь ты», – понял Петр. Потом передвинулся в Брюсов переулок. И до сих пор стоял в бежевом прямоугольнике. В доме, где Борис купил ей квартиру. И она тоже – дома: где все обычные люди по вечерам. Не густо.

– Да? – ответил Петр на звонок, не глядя. До него не сразу дошло, кто это. Соседка сбежавшей девицы. Света. Курточка на рыбьем меху, открытый, но цепкий взгляд. Церемониться с такими нечего:

– У вас что рассказать мне – есть?

– Нет, – призналась Света. – Я просто хочу помочь. Я могу что-нибудь сделать! Я разное могу сделать, если скажете. Может, мы могли бы встретиться…

Она говорила как человек, который вставил ногу в закрывающуюся дверь, а теперь пытается просунуть колено – чтобы потом плечом влезть и целиком.

– Мы не могли бы встретиться, – быстро отрезал он. – Не надо мне звонить, если вам нечего рассказать по делу.

Двинул, то есть, по ноге и захлопнул дверь. Есть же такие девки. Такие и покоряют Москву. Это нечто.

– Кто звонил? – крикнула из кухни Лида и тут же пояснила: – Это не анализы?

– Нет-нет… А что, они и по ночам звонят?

Жена показалась на пороге:

– Они звонят, когда клиенту удобно. Я сказала, в любое время, как только будет результат.

– Круто, – похвалил Петр. Но ему стало немного неприятно. В клинике не было пациентов – только клиенты. Хочешь, чтобы позвонили вечером? Позвонят. Такой же пункт сервиса, как свежие орхидеи, свежий порножурнал.

Такие навалятся, такие заставят.

– Ты что, опять телефон занимаешь? – вскинулась Лида.

– Лид, ну если у меня занято, они сообщение бросят.

– Там у него что? Что-то случилось? – начала уходить в спираль ссоры она.

В браке все просто. Если тебе он надоел, просто дай ссоре вспыхнуть. Если нет – потуши. Всегда есть выбор. И Петр выбрал второе.

– Вот когда наш ребенок станет взрослым, крутым и клевым, а мы с тобой – двумя старыми пнями, – заметил он, – я бы хотел, чтобы он тоже своим родителям позванивал.

Он видел, как Лида проглотила то, что хотела сказать. И добавил:

– Не когда что-то случилось. А просто так.

Она выдохнула, выпустив ядовитые пары – уже безвредные. Подошла, потрепала его по волосам, поцеловала.

– Не забудь потом проверить, нет ли сообщения.

– Само собой.

21

Вера тихо приоткрыла дверь. Борис сидел в кресле. Линзы Вера уже вынула, поэтому не могла сказать, что именно у Бориса в руках – киндл или телефон. Она толкнула дверь, как будто открыла ее только что. Борис поднял голову:

– Ложишься уже?

– А ты?

– Почитаю немного.

Значит, киндл. Но ведь читать можно и в телефоне. И строчить мейлы в ответ этой своей очередной мрази.

– Хорошо.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

В спальне она ринулась на сторону Бориса, вырвала челюсть ночному столику. Бутылочка со снотворным от толчка упала на бок, покатилась. Вера выхватила коробку с голубой эмблемой. Высыпала пластины с голубыми таблетками на кровать.

Спасибо фармацевтам за щадящую психику упаковку. Если бы виагру продавали в бутылочках, как витамины, она рехнулась бы пересчитывать.

Принялась стучать ногтем по прозрачной пленке.

…Раз… два …три …одиннадцать …восемнадцать.

Вера почувствовала, как раздуваются, распирая ребра, легкие. Как не хватает воздуха. Как бухает сердце.

Уже сбилась. Нет, лучше сосчитать, сколько целых пластинок. А потом смотреть, сколько вынуто таблеток. Да, так лучше. Начата только одна. Три пустых гнезда уголком. Помнит она сама эти три раза?

А сколько в коробке было целых пластин вообще?

Вера схватила коробку. Но буквы расплывались. Она всхлипывала сразу от того, что не может рассмотреть написанное, и от жалости к себе за то, что сидит и вот чем занимается: считает виагру. А ведь есть же и вон какие: и жирная, и старая, и краситься даже не соизволит, и волосы крысиным хвостиком – а хлопает мужа по заднице, он и рад.

– Мама?

С хрустом, с шелестом посыпались пластины.

– Мама, что случилось?

Виктор присел, принялся собирать упавшее. Увидел синие ромбовидные таблетки и надпись «Виагра» на коробке. Хорошо не снотворное, как он подумал было с порога. Плохо: старый павиан взялся за свое. «Опять». Виктор бросил коробку на кровать.

И тут уж Вера зарыдала. Теперь можно: ее друг, ее опора здесь.

– Ох, Витька… – она обняла сына за ногу, как дерево. Когда ему было два, три, он обнимал ее ногу так. – Витька…

Он сел рядом, обнял мать. Она плакала так, что Виктор чувствовал, как намокает от слез его рубашка.

…Сначала отсечь ее жалость к себе – она не жалкая, это павиан жалкий, сам себя унижает. А ей унижаться нечего, и называть это надо именно так, как оно называется,

– Опять он? – спросил он в темя, пахнувшее, как пахло всегда – лучшим запахом на свете: мамиными волосами.

Кивок в грудь.

…Теперь можно подумать, что делать дальше. Виктор погладил мать по голове.

– Ну-ну. Мам. Тихо.

22

– Серебро, – ответил отец. Петр слышал в трубке, что он улыбнулся.

– Ого. Круто.

– Нет, не круто, – охотно стал развивать тему отец. – Он мог бы взять золото.

– Да ну, пап, не взял – значит, не мог.

Он нарочно поддел отца на новый виток разговора, добродушно заметив:

– …Этот твой, дефективный.

– Толька-то? Семья у него дефективная. А он – мог. Мог-мог.

Отец принялся рассуждать об упущенных шансах воспитанника. Его голос приятно шуршал по уху, как дождь за окном. Не мешал думать о своем. Тольку Петр не видел никогда, но знал про него – по телефонным разговорам – все. Семья и правда была дефективная: мать-алкашка, квартира-распашонка на Гражданке. Впрочем, в секции «Знамя», которую тренировал отец, дефективными были все. Хорошие мальчики из интеллигентных семей не занимаются боксом. Отец… Для него – отец, для них – «дядь Коля», отец получил «мастера» еще в молодости. Потом стало не до тренировок: работа в милиции съедала все. Расследование особо тяжких. Питерской милиции отец отдал все. Зато вот теперь на пенсии. Вышел, так сказать, на тренерскую работу. Те же преступники, только малолетки и без официально зарегистрированного привода, черенки будущих преступников. Отец был хорошим тренером. За хуки и апперкоты Петр не ручался. Но видел другой результат: отец прививал шкетов к боксу, как к здоровому стволу. Принцип: мальчики из многоэтажек должны уставать физически, тогда у них не будет сил разрушить собственную жизнь. «А потом?» – как-то спросил Петр. Все ведь знают: именно из спортшкол – боксеры, борцы, самбисты, дзюдоисты – вышли почти все питерские бандюки. Наученные драться, наученные стоять вместе и друг против друга. «Жизнь покажет», – оптимистично ответил папаша. Но Петр вынужден был признать: оказался прав. Поколение 90-х отстреляло или пересажало друг друга. Волна прокатилась и ушла. А мальчики, которые пришли потом, начистив друг другу рыла в спортшколах, вырастали обычными гражданами, более или менее законопослушными. Странно, но факт.

Отец, рассказывая об успехах и провалах юных боксеров на областном чемпионате, видимо, тоже думал о своем. Вернее, о сыне. О том, что рассказал Петр. Потому что вдруг сказал:

– Девочка вошла в театр, девочки в театре нет. Я правильно тебя понял?

– В целом. Собака врать не будет.

– Собаки – четкие ребята, – согласился отец. – Магии в мире, как известно, нет. Следовательно: если девочки в театре нет, значит, ее там действительно нет. Если ее там нет, значит, она оттуда вышла.

– И бросила ребенка? Это не соответствует описаниям ее характера. Ответственная, честная, обязательная.

– Она его не бросала! Судя по твоим описаниям, он там отлично проводил время – плюшевые слоны, игрушечные попугаи. Я сам бы не отказался, в два года или сколько там ему.

– Год с чем-то. Ну да, типа того.

– Вот-вот. Просто девочка не вернулась за ним, как планировала. А она планировала, и планировала хорошо. Раз серьезная и ответственная. Она не думала оставлять ребенка надолго среди всех этих бутафорских зверушек. Она на секундочку вышла из театра. Вернее, думала, что на секундочку. И…

– И что-то пошло не так, – закончил за него Петр.

23

Вероника проверила задвижку в ванной. Граница на замке. На зеркале – испарина. Пахло пеной для ванной. Ванна была полна, айсберги пены были нетронуты. Вероника не собиралась лежать в ванной, как пообещала Геннадию. Подняла крышку корзины. Раскопала шелковистую гору трусов, маечек, лифчиков. Вынула пакет в жирных пятнах. Уже меньше, но еще есть. Села на пол рядом с корзиной. Надорвала бумагу, торопясь. Ухватила булку так, что из сдобного ануса вылез белый столбик сливок. И принялась кусать, запихивать, заталкивать в рот пальцем.

Посидела, ощущая тяжесть. Перебралась к следующему пункту. Шаря пальцами по языку, Вероника несколько секунд рассматривала идеально чистую чашу унитаза, а потом с облегчением отдалась судороге. Булки со сливками. Еще судорога: берлинское пирожное.

В дверь легонько стукнули.

– У тебя все хорошо? – спросил Геннадий из-за двери.

– Нет.

Вероника не врала без необходимости. Зачем врать, если полопавшиеся капилляры в глазах не скроешь, если изо рта несет рвотой. Если Геннадий – не дурак.

Она нажала на кнопку слива, отодвинула щеколду.

– Боже ты мой, – отозвался Геннадий. – Зомби нападают.

Если бы он начинал кудахтать, она бы его давно бросила. Вероника утерла рот рукавом.

– Угорела в горячей воде, – пояснила она. – До свидания, салатик. Полежу на диване, остыну.

– Дорогая, только не до трупной температуры, пожалуйста, – немедленно отозвался он.

24

– Они в восторге точно не будут, – ухмыльнулся Петр, вспомнив горного князя по имени Аким. – Но я хочу еще раз посмотреть. Как-то она туда вошла!

– Забей ты искать, как она туда вошла! Это важно для мальчика, но и ему уже не важно – мальчик дома с папой и мамой, которые напугались на всю жизнь. Я надеюсь, что на всю жизнь… Это не вопрос.

Петр подумал.

– Допустим. Тогда вопрос другой.

– Валяй.

– Если ее не нашла в театре полиция и не нашла собака – как она оттуда вышла?

– Во. Мой сын.

Захотелось спросить: пап, ты по ментуре скучаешь? Но спрашивать не требовалось.

…В спальне Лида повернула только голову, утес тела был развернут к конусу света от ночника, к книге, которую Лида читала.

– Ничего? Нет сообщения? – сразу спросила.

– Ждем… Просто папе немного одиноко, – начал объяснять Петр.

Лида отвернулась к книге.

25

Виктор остановился у камина, камень приятно холодил руку. Из-под ног бежал ковер с неярким и сложным узором, блеклость и затейливость которого доказывали ценность и подлинность. Его камин. Его ковер. Его кресла, диваны, столы, столики, вазы, консоли, лампы, полки, плитки. Его дом. Его?!

Камин, ковры, кресла, столы, диваны, лампы – каждая вещь в этом доме была продумана, найдена, выбрана мамой – на дизайнерских и антикварных ярмарках в Копенгагене, в Лондоне, в Париже, в Стокгольме. Мама не родилась со вкусом и знаниями. Мама училась, смотрела вокруг, набиралась знаний, мама интересовалась. Премьеры, наделавшие шуму, книги, о которых писали, мама ходила на выставки. Мама выглядела, как ее европейские сверстницы: элегантно. А он… Если бы не мама, он бы до сих пор жил в «евроремонте» под «малый дворцовый стиль» и ходил в долгоносых черевичках «Гуччи». «А что такого?» Да ничего! Ничего «такого», asshole.

Борис стоял к нему спиной.

– Ты когда уезжаешь? – спросил он пасынка, не обернувшись. «Что-то очень интересное в телефоне, – отметил Виктор. – И я даже догадываюсь что – Tinder». Постарался – ради мамы – говорить не слишком грубо:

– А что, уже надоел?

– Нет, – не поддержал презрительный тон, мягко ответил Борис. – Просто интересуюсь. Мама говорила…

На слове «мама» Виктора передернуло. Мама! Подразумевается, мол, что он – папа?

Виктор педантично ответил:

– Я лечу на конференцию в Токио. В Москве только сделал остановку на несколько дней. Был, конечно, и прямой рейс из Амстердама, но мама…

– Подожди, – перебил Борис, подняв указательный палец. Потянулся за пультом телевизора. Виктор скривился: отчима его планы интересовали так же мало, как то, насколько несчастна мама.

Телефон Борис так и сжимал в другой руке. Экран все еще светился, показывая серое оконце входящего сообщения. Номер незнакомый. Тот же, что звонил во время ужина. «ВВС. Включи телек», стояло в сообщении. Борис не сразу сообразил, что речь не о военно-воздушных силах, а британской Би-би-си.

Это не могло быть неважным.

Борис прыгал пальцем по кнопкам, не попадая на нужную. От волнения не мог вспомнить, где ВВС, и даже – знал ли он вообще, где в телеке этот канал. Когда он последний раз смотрел телек? Бросил пульт.

Открыл сайт канала в телефоне.

Преувеличенно-отчетливо двигая губами, дикторша сказала – Борисов примитивный английский тут же брызнул во все стороны, – но все же оставшейся горстки хватило, чтобы понять: русский генерал Соколов бежал в Америку.

– Мама чем-то огорчена, – заговорил Виктор. – Я бы хотел…

Но слова отскочили от спины Бориса, посыпались вниз.

Борис вперился в экран, скликая весь свой небольшой запас английского. Взгляд упирался во что-то постороннее: блестящие пуговицы на пиджаке у диктора. Борис старался смотреть на ее рот, на подкрашенные помадой губы, обминающие звук.

…Сбежал и собирается раскрыть – здесь Борис не понял прилагательное – какие? – какие-то секреты в обмен на защиту ФБР.

Разом вспотели ступни, руки, подмышки.

– Что такое крушиал? – спросил он у экрана, у пасынка.

– Decisive or critical, especially in the success or failure of something, – с презрительной отчетливостью выговорил Виктор.

Борис оглянулся: что за фигня? Но увидел только надменно удаляющуюся спину:

– Нам что, снова пятнадцать? – крикнул. – Переходный возраст?

Телефон в его руке завибрировал – входящий звонок – знакомый незнакомый номер. И тут же вторая линия. Ясен пень, пойдут сейчас звонок за звонком. Он больше не прокаженный. Подождут. А там он сам решит, кого простить – кто еще нужен ему. Борис сбросил вторую линию. Нажал первому вызову accept:

– Я слушаю.

– Авилов, – представился голос.

– Я знаю, кто вы.

Тот добродушно засмеялся:

– Правда?

Глава 4

1

– Ну а что делать. Все должны сидеть в одной лодке.

– Причем подводной.

– И держать яйца в одной корзине.

– В одной руке!

Оба засмеялись – и Борис, и Авилов. Во-первых, потому что первый тур коньяка уже добрался до сосудов головного мозга, во‐вторых, потому что нервы – отпустило.

Сидели они не в лодке, а в креслах.

Борис разлил второй тур. Протянул Авилову – тот с трудом подал вперед полное тело, чтобы взять бокал, с облегчением откинулся на спинку, и пузо снова выперло поверх брюк. Он был не особо-то и жирный – просто круглый: круглые щеки, круглые глаза, пухлые губы. На такого посмотришь – скажешь: профессорский сынок, мальчик со скрипкой, которого шпыняют всем двором. И ошибешься: родители у Авилова были, что называется, простые. На излете советского времени Авилов прибился к компании московских потомственных мажоров, в 90-е из этой компании вылупились первые постсоветские миллионеры. Вот что быстро выдал Борису гугл, пока Авилов ехал по пустым московским улицам. Но в той компании Авилов так никогда и не стал совсем своим, хотя и сколотил деньги вместе с ними. «И они наверняка давали ему это понять». Гугл про это не писал, Борис сам догадался. Он тоже не любил «потомственных». Ни в каком виде. А в московском – пуще всего.

– За начало прекрасной дружбы! – объявил Авилов. И с усмешечкой добавил: – Как вульгарный москвич, я сразу лезу с дружбой. Но вы ведь из Питера, вы сумеете меня отшить изящно.

Борис усмехнулся. Чокнулись. Он не собирался отшивать Авилова. Он оценил его рассчитанную смелость. Его хорошо продуманную откровенность. Карты на стол Авилов выложил первым. Но Борис гадал, какие еще припрятаны в рукаве.

От лампы в коньяке дрожали янтарные искры. Вне оранжевого шара света вырисовывались черные глыбы предметов. Свет испускала уродская дизайнерская лампа, откопанная где-то Верой. Борису в ней нравилось только одно: в рассеянном теплом свете все лица казались глаже, интереснее и моложе, как при свечах в XIX веке.

Авилов понюхал коньяк, довольно хмыкнул. Борис ответил, хрюкнув. Коньяк был отличный, выдержанный Hine. Перешли на ты.

– За придурка.

– За придурка.

– Ты за кого, собственно, пьешь? – поглядел поверх бокала Авилов. Глаза – хитрые и довольные щелочки. Борис знал и другой его взгляд: круглый, холодный, рыбий.

– За Вострова, – ответил, подмигнув.

– Дай бог ему здоровья, – согласился Авилов. «Гидро» теперь перешел к нему. «А я думал, «Гидро» национализируют», – предусмотрительно не сказал Борис. Оба пригубили.

– Я, главное, чуть не обосрался у Соколова в приемной, – признался Борис. – Я, как влюбленная школьница, Соколову названивал. Думал, он меня динамит.

Сейчас, когда все не просто позади, а вообще в шоколаде, можно было юмористически сгустить краски, посмеяться над собой: прихоть победителей.

– Я б тоже, – охотно согласился Авилов, – обосрался и названивал.

– Прикинь, я такой думал: ни хуя себе, его величество меня типа не принимает! А он тогда уже сидел, наверное, где-нибудь… на пересадке.

– Во Франкфурте.

– В Минске!

– В «Duty Free» бухал, – подхватил Авилов. – Для куража.

Оба заржали. Борис задумался:

– Думаешь, Востров правда запоет?

– Я думаю – уже поет, – кивнул Авилов. – Вон Соколов с какой скоростью в Америку рванул. Я прикинул – чисто по времени. Он как увидел, что Востров с его маленькими тайнами в инете висит, так сразу и рванул. Понял, что а – ща Вострова за вымя возьмут, бэ – тот молчать не будет.

«Он не про тайны увидел, – подумал Борис. – Он увидел, что Востров – живой. Что я его не отравил».

– На воре шапка горит, – вспомнил нейтральную пословицу Борис.

– Жопа у вора горит, – поправил Авилов. – Только я думаю, там все еще хуже.

– Я тоже так думаю.

Борис умолк. Рассказывать? Или нет? Авилов заметил тень на его лице. Пригласил: – Я могила.

Не удержался, и сострил:

– …Братская.

Борис ухмыльнулся – показывая, что понял шутку. Предложил:

– Еще коньяка?

– Давай.

Наклонил тяжелую бутылку, выигрывая несколько секунд, – думал. Это был один из тех моментов, когда ступаешь на лед, гадая: выдержит тебя или провалишься. То ли выдашь Авилову козырь против тебя, он мужик хитрый, терпеливый, привык быть сам по себе: никогда не знаешь, когда и как тебя сдаст. То ли наоборот, этот момент еще крепче свяжет вашу… Дружбу? Или как это называется, когда вам обоим под шестьдесят?

Авилов прижал бокал к животу. Смотрел на Бориса. Точно и он что-то взвешивал. Взвесил, а потом сказал:

– Соколов ФБРовцам про лабораторию свою рассказать пообещал. К бабке не ходи.

Борис вскинул на него глаза.

– Какую лабораторию?

– Яды, экспериментальные, новые. Конверсионный, так сказать, продукт КГБ. Еще с совка. Расскажу как-нибудь. Там тысяча и одна ночь. Такова жизнь. Секреты есть у всех. Все зависит от того, куда они тебя заведут. Вострова вот – в камеру. А Соколова…

Оба задумались, как это можно назвать: свобода? или жопа?

Авилов принялся нюхать коньяк, сделал мелкий глоточек – будто только ради коньяка в гости к Борису среди ночи и пришел. Борис слушал тишину огромной квартиры. Шум города отсекали мощные окна. Ни звука. Только скрипнуло кресло под Авиловым напротив. Он сделал шаг первым, думал Борис. Но не рискнул.

– Вот черт. А я уже успел балет пробашлять, – проворчал Борис. – Так вместе с «Гидро», может, и балет обратно возьми?

Авилов засмеялся. Подмигнул. Поднял бокал. Отлепил от него указательный палец и погрозил им Борису.

– Балет! Балета мне и дома хватает.

Прозвучало: «чепуха». Бориса это задело.

– Между прочим, нехилые бабки такие, – заметил он: – Не три копейки. На заводе Хруничева от счастья прыгали.

– А там-то почему? – искренне удивился Авилов.

– А для балета этого конструкцию отливать надо металлическую. Пресс, электронику, полный фарш. Там такие, то ли купола, то ли сферы, в общем, они двигаются.

– Современный типа?

– Ну.

– Не наш ведь, нет?

– Английский, – пояснил Борис: – «Сапфиры» называется. Говорят, знаменитый.

– Да. Наши все-таки поскромнее. «Лебединое озеро», то-се.

Борис пожал плечами:

– Президенту нравится. Это он предложил «Сапфиры». Выразил, типа, горячее желание увидеть в Москве.

– И тут Востров его очень сильно обломал.

Лед был крепок. Друзья или нет, но они вместе.

– Но скажи… Почему ты Вострова все-таки – не отравил?

Борис запнулся всего на миг. Потом ухмыльнулся:

– Потому что я умный.

Оба выдавили смешок. Одновременно потянулись за бутылкой, стукнулись лбами – и уже захохотали с истерическим облегчением людей, чудом перешагнувших противопехотную мину. Подняли бокалы – теперь это уже был тост:

– За балет!

– За балет!

2

В первую же свою прогулку по Москве (Красная площадь, Третьяковская галерея, непрерывно лопочущий гид) хореограф Эванс купил себе шапку. Черную заячью ушанку с красной звездой во лбу.

Он боялся заболеть – простудиться в непривычном климате, заболеть и умереть.

Шапка сейчас лежала на столе у режиссера, поставленном в проходе. Бархатные кресла в зрительном зале были накрыты холщовым саваном. На сцене горел дежурный свет. От него у всех нарисовались под глазами мешки. Девочки нервничали. Понятно, что Эванс смотрит не на морду. Вернее, не на нее прежде всего. Но все равно: когда знаешь, что выглядишь жутко, это мешает уверенности в себе, а без нее – нет вот этого блеска в глазах, нет перламутрового сияния «я лучшая». Кто тебя полюбит, если ты сама в это не веришь?

Эванс вышел на сцену.

Лысенький, в дешевых очках, высокий, сутуловатый. Рукава черной футболки слишком широки для рук. Он похож на программиста, инженера, его можно представить себе водителем Uber. Но никак – человеком, который сейчас решает судьбу твоего бабла в следующем сезоне: будет оно у тебя или нет.

Расклад простой. «Сапфиры» готовились для следующих гастролей в Лондоне. Это пока не говорили вслух. Но и ежу понятно. Занят в «Сапфирах» – едешь в Лондон (получаешь суточные и гонорары). Не занят в «Сапфирах» – не едешь в Лондон (сидишь дома на зарплате – развлекаешь москвичей и гостей столицы дежурной, как капустный салат в буфете, «Сильфидой»).

Ходил и слух. Будто «Сапфиры» нравятся лично президенту Петрову. Значит, после премьеры будет щедрая раздача слонов: народный артист, заслуженный артист, орден первой, второй или третьей степени. Да даже простая «засрака» – звание заслуженного работника культуры Российской Федерации – означала прибавку к зарплате.

Труппа нервничала.

Эванс уже посмотрел несколько спектаклей. Уже оценил народ в деле. Теперь делал окончательный выбор. На кастинг все оделись тщательно. Трико без дырок, купальник поновее, туфли почище. Девчонки накрасили ресницы. Эванс шел вдоль ряда. Позади него свита: Аким, режуправление в полном составе, пресс-секретарь, говорившая на нескольких языках, включая арабский и китайский, его собственные ассистенты и переводчик, хотя переводила все равно пресс-секретарь, потому что только она могла перевести не просто с английского на русский, а с человеческого – на понятное в театре. Так, чтобы английское учтивое «Ты очень многообещающий танцовщик» никого не запутало и не подало жертве ложных надежд – ибо означало смертный приговор: в списки не внесут, обещай дальше.

Эванс брел мимо танцовщиков спокойно, как мимо деревьев.

На лицах режуправления был написан тихий ужас – как будто Эванс выдернул чеку и сунул гранату им в руки. Понятно, что рванет. Непонятно, где именно. Эванс не знал поляну. Он был сейчас слоном в посудной лавке.

И даже об этом не знал.

Человек не рождается свободным. Он рождается у папы и мамы. И как верно заметил Джон Донн, нет человека, который был бы, как остров. Не в Москве, по крайней мере. У всех есть связи – в правительстве, в бизнесе, мало ли где. В советское время в балетной школе при театре учились дочки да внучки министров, членов политбюро, не говоря о козырных картах меньшего достоинства. Советской элите балетная школа при театре заменила институт благородных девиц (разогнанный после революции) да так им и осталась, когда сам Советский Союз развалился: балет-то вечен.

Хорошо питерским балетным надувать щеки в своем провинциальном превосходстве, изображать, что они такие все в творчестве, все в искусстве. Повертелись бы они здесь… Взять хотя бы Ниночку. Ножки, как у козы рожки, ступни утюжком. Какое уж тут искусство. Не балет во всяком случае. Мама Ниночки – директор Цветаевской галереи. Заседает в комитете по культуре правительства Москвы. Или вот Мирра. Папа Мирры – эстрадный певец, менее известный как совладелец нескольких торговых центров, знакомства – не дай бог он ими тряхнет. Или вот Ирочка. Ладная на вид, но грациозная, как паук-сенокосец. Папа Ирочки… Но и Ниночку, и Ирочку, и даже Мирру с ее громадными прямоугольными ляжками Эванс в рай пропустил: одобрил. Режуправление дружно выдохнуло. И тут рвануло.

Эванс остановился напротив Майи. Быстрый взгляд. Дернул головой к плечу: нет. Ольга даже шепнула ему в отчаянной надежде: йес? No, – словами сказал Эванс. Майя открыла рот. Но Эванс уже прошел дальше. За ним проплыли меловые лица режуправления. У Акима меленько задергалось веко.

Папой Майи был Илья Николаевич Свечин, глава Президентского комитета.

3

Петр опять проверил маячок, который отслеживал путешествия его телефона, подкинутого Беловой. Телефон вышел из дома в Брюсовом переулке. Прошел через Тверскую. Протопал по Камергерскому. Нырнул в театр. И оттуда уже не выходил.

Вечером – то же самое в обратном направлении. В книжный магазин «Москва» балерина Даша больше не заходила. «Зачем? Одна книжка у нее уже есть», – усмехнулся Петр.

Утром: Брюсов переулок – театр.

Вечером: театр – Брюсов переулок.

Дом – работа. Работа – дом. «Офигеть как весело», – первый раз подумал о ней Петр с симпатией. Разве что работа эта называлась балетом, в остальном жизнь прима-балерины была такой же скучной, как жизнь офисного планктона.

Что рассказать Борису? Хорошие новости: твоя подружка никуда не шастает.

Плохие новости: Борис просил узнать не об этом.

Петр проверил телефон Ирины. Ни сообщения, ни упущенного звонка. Позвонил, ожидая привычно услышать, как его выбросит на электронную почту. А вот это что-то новенькое. «Абонент временно недоступен».

Телефон Ирина выключила.

4

– Даша, привет!

– Привет.

Теперь по коридорам Большого она шла как своя. Ну почти как своя.

Свой это тот, с кем ты вместе учился в школе. Вместе пришел в труппу. В этом смысле она своей, полностью своей, в этом театре не станет никогда. И все же:

– Привет! Поздравляю, Даша! Удачно прошло.

– Спасибо.

– Привет.

– У тебя репетиция вечером, Даша?

– Нет, я танцую.

– А, точно. Удачи!

– Спасибо.

– Привет!

На сей раз спектакль был ее. Не ее – вместо Вероники. А ее – потому что подошла ее очередь танцевать. Давно поставленный в план. Часть рутины. Этим он был Даше и дорог.

Она уже не злилась на мальчиков, отказавшихся танцевать с ней в день ее московского дебюта. Она их понимала. Театр – это маленькая деревня. Все друг друга знают со школы. Сюрпризы и приезжие бесят. По факту. Поддержку надо заслужить. Своей – стать.

Зато теперь все другое. Теперь она часть труппы. Часть целого.

С ней здороваются. Ее поздравляют с дебютом. Желают удачи перед выступлением. Это большой шаг вперед. Как быстро она его сделала.

Даша, все еще улыбаясь, вошла в гримерку, где портнихи уже приготовили ей пачку. И остолбенела. Пачку-то приготовили. Безголовый, безрукий манекен стоял на железной ноге. Топорщился жесткий розовый тюль. По всему лифу торчали, свисали нитки, как будто пачка проросла корешками наружу. Стразы были с лифа срезаны.

На этот раз все прошло легче. Без рези в легких. Без чувства, что сердце проломит грудную клетку. Без темноты в глазах. Сердце билось, казалось, в горле. Неприятно. Но не более того.

Даше захотелось жахнуть дверью так, чтобы побелка с потолка посыпалась. Но прикрыла осторожно. Пусть видят, что ее так просто не достать.

Она направилась в кабинет к директору балета. Аким был на месте. Даша увидела, что на столе лежат списки артистов на репетиции «Сапфиров». Аким тут же накрыл их папкой.

– Даша! Привет! – поднялся ей навстречу.

– Здравствуйте.

Уставился ей в брови. Дурацкая манера не смотреть в глаза. Даша сдвинулась так, чтобы поймать его взгляд – поймала, и серые глаза испуганно отпрянули. Забегали. Взгляд опять повис где-то у нее надо лбом. Нижнее веко у Акима мелко дергалось. Но рот улыбался:

– Готова к спектаклю?

Зазвонил телефон. Аким глянул кто. Протянул руку к трубке.

– Нет, – ответила она. Ну а что? Готова, что ли?

Рука остановилась. Забыла про телефон.

– А что так? – уставился Аким на миг ей в глаза, и тут же опять – на лоб.

– У меня пачки нет.

– Да-да, прости, мы тебе ее заказали. Ты же знаешь. Просто «Фея горы» блоками идет – цех не успел. Но к следующему блоку все точно будет. Вероникина же пачка как? Ты же в ней выступала? Нормально ведь? Удобно тебе?

– Да, было нормально. А теперь с нее срезали блестки, – объяснила Даша.

– В смысле?

– С лифа впереди. Стразы, – показала Даша на себе. – Теперь их нет.

Второе веко у Акима задергалось тоже. Телефон опять заверещал.

– А что есть?

– Нитки.

– Этого не может быть. Ты не перепутала?

– Нет.

Если бы она рыдала, он бы, может, и не поверил бы. Но держалась она спокойно и серьезно. Говорила без привизга. С легким удивлением. Поэтому Аким цапнул тренькающий телефон и не дождавшись ответа, заорал:

– Оля!!!

Режиссер балета на том конце от такого приема поперхнулась тем, что намеревалась сказать – звонила-то она.

– Костюмерши! – орал Аким. – Которые обслуживают гардероб солистов!!! Всех! Ко мне!! Сейчас же!!

И хлопнул телефон на стол.

– Спокойно, Даша. Они наверняка сняли стразы, чтобы перенести на твой новый костюм. Просто цеха у нас большие, работы много. Кто-то кому-то неправильно что-то сказал. Не туда направил. Не так понял. Перепутал дату. Такое бывает. Легкий сбой в коммуникации. Больше ничего, – говорил он.

Говорил и не хотел даже думать, зачем ему названивала Ольга.

5

Их процессия своей пластической выразительностью сделала бы честь любому балету. Широко, плавно и вместе с тем угловато, как цапля, вышагивала Даша. Острым плечом резал воздух Аким – по привычке, въевшейся в тело, он бежал по коридору походкой хана Гирея из балета «Бахчисарайский фонтан» (его удавшаяся роль). Испуганными курицами трепыхались костюмерши. Замыкала табунок Ольга, каблуками выбивавшая пулеметные очереди. Попадавшиеся в коридоре прохожие жались к стене, давая дорогу.

У двери гримерки Аким осадил. Воображаемый плащ крылом обмяк за спиной.

– Не заперто, – сказала Даша. И Аким толкнул дверь.

Ольга тянула шею поверх тесно сбившихся костюмерш.

Она же заговорила первой:

– Я не поняла. Какая пачка?

Лиф цвета бургундского вина, розовый тюль, пачка Феи облекала манекен, невинно брызжа рубиновыми, сапфировыми, а пуще всего радужными – бриллиантовыми – искрами, прославившими продукцию Swarovski во всех пошивочных цехах мира. Взгляды костюмерш, еще не полностью оттаявшие от пережитого ужаса, просияли в ответ.

– Но я точно видела, камней не было, – сказала Даша.

Аким все еще ей верил. Он подошел к манекену и интимно расстегнул крючки на лифе. Отвернул. Фиолетовыми чернилами на подкладке было написано: Вероника Вийт. Видны были грубые, но точные стежки, закусившие лиф на талии. Пачка Вероники, давно ушитая на другую балерину. На Дашу.

При виде этих стежков Даша вспомнила щекочущие пальцы портнихи, нечаянные уколы торопливой иглы («ой, извините»), свое спокойствие перед тем выходом – как будто наблюдаешь за всем из-под воды. Ошибки нет. Та самая пачка.

Аким повернулся к Даше.

– Но камней не было, – растерянно повторила она.

Костюмерши смотрели на Акима.

– Ничего страшного, – сказал Дашиному лбу он. – Наверное, ты видела другую пачку. Может быть, ошиблась дверью. Перепутала гримерные. Все-таки театр для тебя новый.

– Наверное, я ошиблась дверью, – повторила она.

– Ничего. Не волнуйся. У тебя же сегодня спектакль. Успокаивайся. Готовься. Удачи!

Аким вышел.

– Тебе офис Президентского комитета названивает, – шепнула над его ухом Ольга.

Даша этого не слышала. Чей-то голос позади нее тихо свистнул «истеричка». Она обернулась, но костюмерши уже тихо и деловито трусили по коридору прочь.

6

Риточка был младшей среди костюмерш. Как и всех здесь, в цехах, ее окрыляла сама мысль «я работаю в театре». Крошечный винтик театра, но ведь театра! Работа была физически трудной, рабочий день кончался в ночи. Но все-таки ехать на работу в центр Москвы, в театр – это не то же самое, что телепаться в какое-нибудь ателье в новостройках. И костюмы! Мишурные и нарядные. Египетские, греческие, кринолины, камзолы, пачки, пачки, пачки. Нет, это совсем, совсем не то же самое, что до рези в глазах укорачивать скучные брюки, менять подкладку в пальто или расставлять юбки. Нравилось Риточке и работать с артистами: будто переодеваешь больших кукол. В этой работе была магия.

Терять эту работу не хотелось.

Риточка промокнула красные глаза, высморкалась в бумажный платок, который ей подала Вероника – такая милая!

– Ну слушай. Ничего плохого не произошло, – заверила она Риточку. Потрепала по плечу.

– Да уж… Аким так орал…

– Кто ж знал, что она так рано явится в день своего спектакля, – на сей раз Вероника сама вполне разделяла чувство, с которым это произнесла: вот досада!

Костюмерша хлюпала, сморкалась.

– Никто ведь ничего плохого не имел в виду, – продолжала медовым голосом увещевать Вероника. Сама чувствовала, как под желудком собирается комок. – Ну хочешь, я сама с ней поговорю?

Риточка замотала головой, как лошадь.

– Не надо, – прогудела в нос. – Пусть лучше само замнется.

Вероника поспешно согласилась:

– Хорошо… Слушай, как ты быстро управилась! С такой скоростью шить!

– Это пистолет потому что, – в нос объяснила Риточка.

– Пистолет? – Вероника охотно перевела разговор на безопасную тему.

– Заряжаешь стразы и – чик-чик-чик – клеевым пистолетом.

– До чего дошел прогресс, – восхитилась Вероника. – Но ты все равно молодец! Все успела, пока Белова по коридорам носилась и вопила. Ну и скорость. Обалдеть.

– Да, когда целый кордебалет одеваешь, приходится.

– Вот! О чем я и говорю! Она бы вообще ничего не заметила бы. Никто бы вообще не заметил. Ты вон какая быстрая. Просто не повезло немного, что она в гримерку приперлась так рано.

Подумала про Белову: «Ага. Изображает из себя всю такую вдохновенную… в образ войти… настроиться на духовный контакт с публикой – убуэ-э-э-э-э», – но перед костюмершей эти мысли развивать не стоило – послушание Риточки зижделось именно на восторженной вере в чистых жрецов искусства, в душой исполненный полет русского балета.

– Да ты не волнуйся. Она и забыла уже. Какая ей разница? Пачка же теперь в полном порядке… На вот, высморкайся. Ты помогла мне, как настоящий друг.

Вероника протянула еще салфетку. И Риточка, просияв сквозь слезы, с благодарностью уткнулась в бумажный платочек, пахнувший духами балерины. А потом накрыла им маленький розовый конвертик, который Вероника деликатно и как бы невзначай положила на трюмо и алым ногтем подтолкнула к костюмерше.

Выпроводив Риточку, Вероника набрала Геннадия.

– Ну. Только быстро, – пригласил он ее.

Вероника зашипела:

– Можно подумать, у тебя там совет директоров нефтяной компании, а не вонючий комитет по культуре.

Геннадий с ней не цацкался, но и она в долгу не оставалась. Все, что в отношениях с каким-нибудь председателем совета директоров нефтяной компании ей пришлось бы смирно проглатывать («выращивая внутри рак», как добавлял Геннадий), ему она вываливала прямым текстом. Приходилось признать, что это отношениям скорее помогало, чем мешало.

– Да, вонючий комитет по культуре, – цинично согласился он.

– У нас проблемы, – сказала она, чувствуя, как под желудком зашевелился комок.

Выслушала, как он уверяет ее, что все под контролем. Взвизгнула:

– У тебя все под контролем!

– И у тебя тоже, – спокойно ответил он.

7

«Так, – сказал себе Петр. – Дыры в следственных действиях». Не то что дыры – волонтеры свое дело знали. Просто задача у них была другая: найти ребенка. И они отбросили все, что ей не отвечало. На видеосъемке волонтеры искали девушку и маленького ребенка – к одиночкам не присматривались. Это раз. Нашли видео с малышом на балконе и больше уже не искали. Это два.

К счастью, почти все, чьи видеокамеры захватывали театр, были частными игроками: гостиницами, магазинами, конторами. Их пехота – охранники в костюмах – рапортовали не полиции, а собственной службе безопасности или вообще сами себе были головой. Взаимопонимание гарантировано.

И Петр его получил. Такой уж у них бизнес. Один в поле не воин. Сегодня ты поможешь мне, а послезавтра, может, тебя вышибут с работы – и к кому ты тогда пойдешь? Например, ко мне. В этом бизнесе держатся своих.

Свои не подвели. Улов получился жирным. От валявшихся на столе флэшек и дисков Петр заранее ощущал песок в глазах. Чертову тучу отсматривать. Сколько здесь часов записи, если сложить все?

Он посмотрел на карту квартала, по которой разметил, где стояли камеры, какой угол обзора брали.

Начнем с фаворитов. Потом – если не повезет – дойдем и до шелудивых одров. Он быстро разложил флешки и диске в порядке приоритета. И начал смотреть.

Театр и правда был похож на огромный бисквитный торт, беспрерывно подгрызаемый всякой живностью. Люди входили и выходили. Подъезжали, пятясь, машины. Глядя, как выгружают декорации, Петр на миг представил: если Ирина прыгнула в грузовик, он ее не увидит. Но тут же отогнал эту мысль. Невозможно. Работяги отреагировали бы: поворотом головы, запинкой в работе. Но на пленке они трудились с размеренной точностью муравьев – все движения по делу, совершенство рутины.

Люди сновали. Машины отъезжали.

Люди входили, выходили. Входили, выходили.

И когда уже Петр почувствовал, что от черно-серого мельтешения зенки лезут на лоб, поднял руки, чтобы помассировать пересохшие глазные яблоки, он ее увидел. Нажал зум. Убедился. Она.

Ирина вышла из служебного подъезда. Одна. Петр засек время. Костя на балконе окажется почти через час. А пока, очевидно, играл в безопасности бутафорского цеха.

«А она знает, как устроен театр, – пришло ему на ум. – Или отвести ребенка к слонам и попугаям ей подсказала балерина?» Но тогда куда собралась нянька?

На экране Ирина потопталась у кромки тротуара, помахала рукой – международный жест, обращенный к возницам. Рядом тормознула тачка. Ирина наклонилась к окну. Несколько секунд. Условились о цене и маршруте. Села в машину. Петр заметил сцепленные кольца на бампере – узнал марку: «ауди», шестерка. Добротная. Но и не зашибись. Водитель, скорее всего, и владелец авто. Не наемный шофер. Те, кто ездит с шофером, предпочитают фаэтоны попросторнее: восьмерку, например (и делают вид, будто не знают, что водитель бомбит потихоньку, пока босс в офисе). Но может, это шофер жены или подружки?

Зачем тебе бомбить, если хватило денег на шестерку «ауди»? – спросил он водителя. Нажал на кнопку. Увы: ветровое стекло бликовало, и зернышко лица не взял зум.

Или купил ты ее на вырост, опережая зарплату, для понтов, поразить коллег, намекнуть шефу, что достоин повышения. Но пока надо выплачивать неподъемный кредит. Так, что ли?

Белым прямоугольником светился номерной знак. Не забрызганный грязью по самое не хочу. Машину помыли совсем недавно: по Москве она такой чистенькой недалеко бы уехала. Петр мысленно послал зеленый луч любви водителю-аккуратисту. Нажал зум.

– Везуха мне сегодня, – вслух сказал Петр и записал номер.

Он ухмыльнулся. Набрал питерский номер отца.

– Привет. Хочешь, скажу тебе то, что мечтает услышать каждый отец.

– Что у меня будут внуки?

Но отец тут же уловил паузу – почувствовал, что допустил бестактность:

– Шутка юмора. Ну?

– Ты был прав.

– Во! Понял на старости лет? Отец всегда прав. А в чем я прав на сей раз?

– Пока, – не стал терять время Петр.

…И три: почти любую базу данных в Москве можно купить. Например, базу данных на владельцев зарегистрированных транспортных средств. В несколько ударов пальцами по клавишам Петр добрался до владельца «ауди», его года рождения, его паспортных данных, его водительских прав, его адреса, его телефона, его практически души и сердца.

Звали его Степан Андреевич Бобров, было ему двадцать восемь лет.

8

Лампы были натыканы по краю зеркала так, чтобы тебе казалось, будто ты – актриса, наводящая грим перед спектаклем. А не тетка в парикмахерской.

Были бы очки, Вера сняла бы, а так – все было видно в подробностях, которые обычно оставляли Веру равнодушной, но именно сейчас – не радовали. Пудра, забившаяся в морщинки у глаз (что они там вякали? что этот консилер не скатывается?). У губ опять начали проявляться «орешки» (надо бы подколоть ботокс).

Мелирование делали, как выразилась Соня, «на воздух». Поэтому волосы Веры торчали во все стороны слипшимися сосульками. Вспоминались фотографии птиц, подыхающих после разлива нефти. Фирменное белое кимоно, которое в салоне надевали на клиенток, смотрелось больничным халатом. Вера решила смотреть не в зеркало, а в журнал.

Журнал был старый – светская хроника в нем относилась к кинофестивалю «Кинотавр», который прошел в июне. Вера с интересом рассматривала тех, кого могла назвать сверстницами. С завистью – тех, кого сопровождали мужья схожего возраста. Таких, справедливости ради, было всего ничего. Две-три пары. Или это, можно считать, много? Вера изучила фотографии. Вера принадлежала к женам первого призыва: тем, кого не сменили в нулевые, и глядя на сверстниц испытывала чувство принадлежности к ст… – к славной, тут же поправила она себя – гвардии. Как наполеоновские солдаты, которые уже прошли Аустерлиц, и может, даже Бородино, но не дошли до Ватерлоо. Вера придвинула журнал к глазам. Можно ли понять по позам, по взглядам, по языку жестов, спят супруги вместе или нет? – задумалась она.

«Мы с Борисом на фото тоже, наверное, супер». А толку?

На другой странице была фотография режиссера Бондарчука, рядом юная прекрасная «Паулина», – прочитала Вера. Чем жена-то не хороша была? – зло удивилась она переменам в личной жизни режиссера и бросила журнал на столик.

Тем более что к ней снова подошла Соня. Стала щупать засохшие иголки волос. Соня носила звание «серебряных ножниц Москвы». Вера была не из тех, кто топает к парикмахеру-мужчине, только потому что он с яйцами: в тупой уверенности, что женщина женщине «всегда завидует», а потому хорошо не подстрижет.

Мужчины – вот те как раз предают запросто.

А женщины обычно подставляют тебе плечо.

Если, конечно, до того не подставили ногу.

– Отлично, – похвалила Соня. – Идем смываться.

Линзы пришлось снять, так как Соня поставила на столик колбу с лаком – аэрозоль линзам противопоказан. Соня накручивала ее волосы на круглую щетку, обдувала горячей струей из фена, выпускала душистые облачка лака.

Когда Вера надела линзы и снова посмотрела в зеркало, увиденное ей понравилось. Нет, Вера не питала глупых надежд: если твоему мужу надоело с тобой спать, никакая прическа уже не спасет. Это факт.

Она сама не могла сказать, зачем подстригла и перекрасила волосы.

Но стало – лучше. Легче. Как будто вместе с мокрыми ошметками Соня смела метелкой на совок мелкие гадости. Клацнуло крышкой ведро, проглотив мелкие обиды.

Теперь Вера видела цель. Теперь она готова была сражаться.

9

Они сидели за столом втроем: Вера, Борис и Виктор. Настроение у Веры было прекрасным. Она поглядывала поверх бокалов, поверх вазы с цветами на мужа, на сына. Она знала, что глаза ее сияют – она вся сияет.

Раз в неделю семья собирается ужинать за столом. Несмотря ни на какие встречи, заседания, комитеты, поездки. «И даже баб». Борис ей это пообещал. И обещание до сих пор держит. Даже сейчас. Вера вдруг поняла: это – хороший знак. Именно сейчас.

Даже Виктор – в Москве: приятный сюрприз!

Четвертая тарелка стояла нетронутой. Задирала зубцы вилка. Блестел благородным серебром нож.

– Тебе классно, мама, – сказал Виктор. – Отпад.

Вера улыбнулась:

– Ты рыцарь.

Борис вскинул взгляд. Вера видела, как он панически заметался по ней: что изменилось? Что – новое? Платье? Серьги? Шарф? Алмазная стрелка, которой он заколот? Пара секунд на поиск выхода, и…

– Цвет тебе идет, – абстрактно заметил муж. Подходит по любому поводу.

– Спасибо, – просияла Вера. Подумала: «Находчивый, говнюк». Укололо, но только чуть-чуть. Когда Виктор рядом, она чувствовала себя неуязвимой.

Вошла Аня.

– Простите. Опоздала.

– Ты опоздала больше, чем думаешь. Мы уже все доели, – пошутил Борис. Аня хмуро глянула на отца. Не ответила. Отец осекся, сделал вид, что не заметил. Аня обошла стол. Шаг – синкопа – шаг – синкопа, – прислушалась Вера, на миг это привычно омрачило настроение. Нет, уверила она себя, слышно – только если знать. В специальных туфлях – не слышно, что Аня хромает. Не видно, что одна нога короче другой.

Проходя позади стула матери, Аня мимоходом тронула ее за шелковое плечо. Верино сердце заикнулось от нежности. Успела поймать, погладить ускользающую руку дочери. Аня села.

Теперь Вера чувствовала себя не просто сильной. Могучей, как самка горной гориллы – мощная черная скала. «Дети – за меня. Были, есть, будут. Всегда за меня».

Аня развернула салфетку. Тут же в дверях нарисовалась Турсун, и все четверо с удовольствием забыли обо всем – потянули носом пряный невидимый рукав. Турсун у них готовила, еще когда жили в Питере, вместе с ними переехала, вместе с ними жила и уже, можно сказать… – можно, можно, мужественно признала Вера – с ними начала стареть.

– Гус, – сказала Турсун со своим казахским акцентом. Поставила блюдо с гусем на стол.

10

Списки участников на завтрашние репетиции «Сапфиров» вывесили с вечера. Чтобы все, кому повезло, успели порадоваться. А кому нет – сделать вид, что летом лучше сидеть в Москве и долбать конвейером «Сильфиду» и «Жизель».

Майя внимательно изучила распечатанные на принтере бумажки. Что главная партия досталась Беловой, понятно, не сюрприз. Но ведь Майе и не нужна главная партия!

Даже сольная – не нужна, вот еще надрываться. Первая линия корды – самое то. Можно даже не в центре: центральные тоже надрываются. С краю достаточно. Первая линия корды, пусть с краю, но первая! – и хорошее отношение.

Вот ведь что обиднее всего. Отношение.

Народ бурлил возле списков. Подходил, расходился – с раной в душе или с ликующим чувством «выбрал!»

Эванса не называли гением. Это подразумевалось.

Но дело в другом.

Эванс не знал о труппе главного. Кто с кем разосрался, кто с кем спит, кто строптивый, а кто ведет себя умно. У кого кто папа, муж, любовник. У кого какая карьера. Кто есть кто согласно тарифной сетке. И даже не точно представлял, кому сколько лет. На кого можно плюнуть, а от кого – прилетит в ответ.

Эванс был непредвзят, как марсианин, который брякнулся на землю только вчера.

Это превращало списки из административной бумажки в божественную скрижаль.

Вот чего стоишь ты сам, ты сама.

И все это понимали.

Вот ведь что обиднее всего. Потому что она – не хуже других!

Это проверка, вдруг догадалась Майя. Конечно. Он просто проверяет. Хочешь – докажи. Хореографы не любят плакс. От танцовщиц они ждут того же, чего ждут от товарищей по группе альпинисты, лезущие на Эверест. Настойчивой силы, выносливости, смелости. «Характер я ему покажу», – ожила Майя; она простодушно считала сильным характером свою привычку всегда получать желаемое: туфли Manolo, платье Luis Vuitton или сумочку Chanel (что было естественно для девушки, летающей с мамой на шопинг в Париж на личном самолете).

Где репетируют «Сапфиры», Майя нашла по звуку. За дверью клацало и брякало, как будто там работал конвейер по выпуску эмалированных кастрюль: что-то едет, скрежещет, падает, звенит.

Прошмыгнув через дверь в клацающее-брякающее облако под удивленным взглядом Веры Марковны (та знала, что Майи в списке нет, но вякнуть не рискнула), Майя тихо прошла, села под палкой. Рояль был закрыт. Плеер стоял у ног концертмейстера. Та лишь нажимала кнопку. Судя по тому, что Эванс ее не поправлял, концертмейстер, привыкшая к мелодичной и понятной музыке классических балетов, неплохо ориентировалась и в этой какофонии. Только на лице у нее было написано нервное внимание – не потеряться бы в стуке и грохоте. Она, не отрываясь, следила за танцовщиками в центре зала. Все смотрели на них. Кордебалет сидел под палкой в позе бандерлогов. Майя облокотилась на палку локтями.

Эванс показывал дуэт на Беловой. Ее партнер Славик стоял поодаль совершенно неподвижный, только крупные капли пота медленно стекали ему в вырез купальника: он только что прошел выученный кусок.

Белова, затянутая в черный купальник и черное трико, слегка напоминала садовый шланг: длинный, тонкий и ровный по всей длине. Эванс в мешковатой футболке и отвисших на заднице и коленях штанах двигался с неожиданной быстротой, точностью, грацией. Перехватывал Белову за запястья, и тут же от нее ускользал, толкал ее ладонью в поясницу, так, что от Беловой летели брызги пота и сама она выбрасывалась вверх. Ловил на лету – и она обвивалась вокруг него руками и ногами, как удав, который ломает жертве ребра.

Тишина приятно обложила уши, когда грохот и лязг смолкли. Дуэт закончился. Белова дышала, загнанная: куполом надувался и проваливался живот. Под мышками, на спине, на груди, под коленями – темные пятна с каемкой соли. Эванс с довольным видом похлопал Belova по мокрой спине. Тут же испуганно отдернул руку: волна MeToo прокатилась совсем недавно, вырвав, уволокла из профессии нескольких хореографов. Как тут понять, где это еще нормальная, грубоватая похвала скрипача своему инструменту, а где – уже секс? Как теперь вообще их хвалить? Но Belova, отдуваясь, кивнула ему: мол, все нормально. Потрепала по плечу в ответ: спасибо. Стала на ходу вытирать лицо, шею, грудь полотенцем.

– Кордебалет! Шевелимся! Не сидим! – заверещала Вера Марковна.

Кордебалет полез в центр зала. Все припоминали, кому куда встать. Вера Марковна сновала между ними, как пастушья собака, толчками и тычками помогая их неуклюжей памяти – ее-то память была изумительной: с одного показа Эванса Вера Марковна запомнила весь рисунок на шестнадцать человек. Даром что «танцы – говно, это что – красиво, что ли?» (таков был ее мысленный приговор).

Майя обошла впереди Люды, встала в первую линию, но не наглея – с краю. Вера Марковна открыла рот – и закрыла. Пронеслась мимо. «Ой», сунулась, ткнулась Яна: а место-то занято. Майя смотрела мимо нее. Можно подумать, помнит там Эванс какую-то Яну, он сам уже забыл, куда кого распределил. В кордебалете-то.

Ошеломленная Яна не знала, то ли сесть ей обратно под палку, то ли выйти из зала, то ли сделать харакири. Отползла под палку.

– Готовы, – сказала Эвансу Вера Марковна. Они уже понимали друг друга без переводчика. Хореограф встал в позу – ее тут же повторили шестнадцать отражений в зале. Еще семнадцать – в зеркале. Концертмейстер нажала кнопку. Ба-бац!.. Но Эванс вдруг оборвал танец, заговорил, клацнула кнопка плеера, грохот тут же смолк. Буквально Вера Марковна, не знавшая английского, уловила только одно слово: moment. Но смысл прекрасно поняла: что за хрень! Обернулась, прочесывая свирепым взглядом свое стадо: кто уже налажал?

Эванс подошел к Майе.

Она еще понадеялась, что он сейчас переставит ее с края в самый центр.

– Я вас помню, – сказал он. Кордебалет затаил дыхание. Краем глаза Майя видела лишь лисью мордочку Люды, но понимала, что у всех сейчас блестят от злорадства глаза. – Я вас сюда не ставил.

– Но я могу… Если не сюда, то… – по-английски Майя говорила свободно. Если он ее выпрет сегодня, то это уже насовсем.

– Я могу и любое другое место, – канючила она. И этим взбесила Эванса окончательно:

– It’s amazing.

Никто никогда не говорит amazing в смысле amazing. Майя обмерла. Говорил Эванс особенно спокойно и мягко.

– Я ценю ваше рвение. Я расцениваю ваши действия как комплимент моему балету. Но пожалуйста, сделайте мне одолжение и примите во внимание мои скромные пожелания, хорошо?

«Гондон», подумала Майя. Она бы ушла, но позади порхнул смешок. Теперь сдаваться было нельзя.

– Я хорошо это станцую, – уперлась она. И даже произнесла жалкое: – Дайте мне шанс.

Эванс рассвирепел настолько, что из его памяти осыпались все страшные кары MeToo, цапнул ее за руку, вывел из линии, поставил в сторонку.

– Удачи. Спасибо.

Потом махнул рукой Яне – показал место: сюда. Та рванулась, как собачонка, которую простили – приоткрыли дверцу уже газующей машины. «Обоссытся сейчас», – подумала ей вслед Майя. Эванс тут же забыл о Майином существовании. Да даже и Яна уже забыла.

Но Майя – не забыла.

11

Степана Боброва Петр нашел в фейсбуке быстро.

Лента новостей разматывалась в идеальную жизнь московского менеджера, чья зарплата позволяет отдых на Мальдивах и на Сардинии. Почти идеальную: прекрасных спутниц ни на одном снимке не было.

Петр изучил лицо – правильное, но неинтересное. Какое-то недособранное: все черты мучительно хотелось немного подкрутить, навести на резкость. Видимо, и сам Бобров это понимал: он явно злоупотреблял загаром – как будто в тщетной надежде, что солнце или ультрафиолетовый аппарат допекут то, что бросила полусырым природа.

Петр сразу его узнал в фойе бизнес-центра… И фигура такая же – плохо составленная, квелая. Пальто, ботинки, костюм, выглядели на Боброве крадеными. Сидели неуловимо плохо. Никак не могли собрать силуэт. «А вещи дорогие», – подумал Петр.

Окликнул:

– Бобров! Степан!

Называть «господином» язык бы не повернулся.

Тело Боброва сразу напряглось. И огонек в глазах… На «парочку вопросов» от мужиков при исполнении Боброву уже отвечать случалось и вопросы были не о погоде, понял Петр. Надо бы пробить баклана по полицейской базе, отметил себе. На всякий случай.

Но говорил Бобров любезно:

– Присядем? – предложил. Откинул полы пиджака, как концертирующий пианист, присаживающийся к инструменту. «Не хочет, чтобы задница была мятая. Работа сидячая, офисная», – вычислил Петр. Степан Бобров производил впечатление соли земли – образцовый «средний класс». Офисная должность в крепкой компании, неплохой костюм, новая «ауди» – приличная, но соответствует зарплате, кредитная история безупречна. Бобров не стал отбиваться от расспросов, демонстрировал желание помочь. Но чем приличнее выглядел, тем меньше нравился Петру.

– Нет, не видел, извините, – ответил Бобров. Петр, не споря, сбросил фотку Ирины с экрана. Опыт подсказывал, что допрашивать таких бакланов надо с точного удара в лицо.

– Странно. Вслепую машину водите, значит? – поинтересовался Петр.

– Не понял.

– Села к вам в машину у театра.

Показал зернистую, но внятную распечатку с камеры. Отметил время в углу.

– Ну и что?

– Я просто удивился. Девушка села к вам, а вы ее и не увидели.

Бобров сцепил руки на животе – говорил размеренно, был уверен в себе:

– Я часто людей подбрасываю. Совершенно мне незнакомых. Почему не помочь? Если у вас так записано, значит, я ее тоже подвозил. Не могу же я их всех запоминать.

– Бомбите, значит? – притворно удивился Петр. – Что так? Зарплаты не хватает?

– Я что – должен отвечать? По-моему, вы попросили вам помочь, – пошел в атаку Бобров. – А не выслушать ваш хамский бред… Я иногда помогаю незнакомым людям, да. Не ради денег. Если мне по пути, подвожу.

– Понятно. Дон-Кихот.

– Если вам не понять, ваши проблемы.

Но вставать с дивана не спешил. «Есть», – понял Петр. Будь Бобров тем, кого из себя изображает (то есть менеджером средней финансовой упитанности и с дон-кихотскими порывами), давно бы отодрал задницу с дивана и потрусил к выходу с видом оскорбленной невинности. Но он не отдирал. Нет. Он хотел узнать, что Петру известно, с какой стороны подкоп.

«Да ты, гляжу, тот еще жук», – изучал его Петр. Теперь он уже не сомневался, что Степан Бобров в полицейской базе отыщется.

– Да, вы правы, – внезапно разжал хватку он. – Всех, конечно же, не запомнишь. Извините. Спасибо.

Уловил на лице Боброва удивление: и это все? И хотя интересно было бы поглядеть, схватится ли Бобров за телефон или хотя бы с какой рожей смотрит ему вслед, Петр не обернулся. Толкнул стеклянную дверь и вышел.

12

Майя в коридоре дожидалась конца злополучной репетиции. Сидела на полу, чувствовала, как в задницу отдает вибрацией музыка «Сапфиров», и подшивала туфли – что может быть естественнее? Никто и не подумает, что она сидит и ждет.

Еще не все потеряно, если она перехватит Эванса на выходе. Когда выйдет и отвалит все стадо. Хореографы всегда выходят последними. Она даже готова хлопнуться на колени – а что? – пусть видит: русская артистка, русский темперамент. Может, проникнется.

Буханье и лязг за дверью смолкли, вибрация под задницей угасла. Игла ходила туда-сюда, обметывая пятачок туфли суровой ниткой. В коридоре нарисовался директор балета. При виде Майи он запнулся.

«В засаде поджидает», – пронеслось тенью по его лицу.

– Здрасьте, – отрезала пути к отступлению Майя. Напасть на Акима? – тоже можно, решила она: не повредит.

Но Аким прожил в театре дольше нее – опыта у него было больше.

– А, дорогая, привет! Как твои дела? Туфли шьешь? Молодец. Туфли хорошие, пятак подшил – и вперед на сцену, в мое время таких не было, – он затарахтел так, что она не смогла вставить ни слова. Быстро перешагнул ее вытянутые ноги, и проскользнул в зал, едва приоткрыв дверь, будто был плоским, как лист.

Майя едва успела подняться – дверь чуть не заехала ей в лоб. Распахнулась снова – и так осталась стоять. На выход потянулись первые рекруты – мокрые и румяные, как будто их стегали банным веником.

– Как репетиция? – слышала Майя голос Акима.

Стадо на ходу бубнило:

– Хорошо.

Корда прошла. Но Аким все не выходил. «Жопу лижет», – поняла Майя. Она заглянула. Эванс целовал Вере Марковне руки. Верке! Марковне! Руки! Он их не выпускал. А грымза глядела на него и скалилась, как идиотка – будто не она вчера еще верещала по всем гримеркам, что если бы ей предложили танцевать такой ужас, она бы ни за что, ни за что…

Белова, ссутулившись, собирала манатки, переступала натруженными босыми ступнями, широкими и красными, будто перепончатыми. Аким осторожно, как лед палкой, пробовал на госте свой английский, выученный по аудио в московских пробках.

Эванс выпустил лапы Веры Марковны, приобнял Белову, тут же распрямившуюся. Тут же вылупившуюся на Акима, потому что Эванс уже орал, тиская ее, целуя:

– She is such amazing bitch!

Аким пошел пятнами – видно было, как у него под кадыком застряли все его приготовленные How do you do? и How do you like Moscow? Белова мяла в руках только что снятые туфли: разбитые на репетиции, они были похожи на грязно-розовых дохлых крыс.

Да, мрачно подумала Майя, иногда amazing это просто amazing. Для кого-то. Она быстро пересчитала план и тихо прикрыла дверь.

13

– Не хотите ли вместе пообедать? – все-таки применил свой английский Аким.

– Благодарю, у меня свое. Сейчас я вам покажу, – репетиция прошла хорошо, Эвансу хотелось разговаривать, разговаривать, разговаривать. – И даже угощу!

Он наклонился к своей сумке. Выкладывал из нее какие-то пластиковые коробочки. Открывал их, бормоча. Над его согнутой спиной все переглянулись: ну попали – а что делать – так надо. В пластиковых коробочках была какая-то полупрозрачная слизь. Все дружно и с легким отвращением подумали одно и то же.

– Это белковая смесь, – пояснил Эванс.

От этого их подозрения только окрепли. А тот все нахваливал:

– Полный набор витаминов и необходимых телу макроэлементов. Пожалуйста. Угощайтесь.

Даша взяла коробочку. Как подняла бы ногу, если бы Эванс сказал «подними ногу».

– Ой, у меня ж репетиция с девочками! – фальшиво спохватилась Вера Марковна. Сочно расцеловала Эванса, унеслась.

– Я понимаю возможный скептицизм, – все понял хореограф. – Но в любом возрасте не поздно начать вести здоровый образ жизни. Исключить кофе, табак, алкоголь. Следить за своим сахаром, сдавать анализы. Правильно питаться… Думаете, это смехотворно?

– Вы хотите жить долго? – поинтересовался Аким. Он не думал ничего, просто надеялся увести внимание Эванса в любые философские или мистические дебри, только бы от проклятых коробочек. Содрогнулся: Белова уже ела ложкой эту слизь.

Расчет удался, Эванс отставил коробочку, вынул телефон. Стал показывать фотографии. На всех них в разных комбинациях были одни и те же люди. Мужчина и девочка, мужчина и мальчик, мальчик и девочка, мужчина с лабрадором, лабрадор, оба ребенка и мужчина на лужайке, полная идиллия на лужайке.

– Мой муж, – пояснил Эванс. – Наши дети. Наша собака.

– А, – сказал Аким. Выражение его лица стало непередаваемым. Несмотря на бурные эротические приключения в прошлой жизни танцовщика, в вопросе однополых отношений Аким был консервативен, как викторианец.

– Хорошие, – кивнула Белова, невозмутимо наворачивая слизь.

– Я хочу жить долго – с ними, – ответил Эванс.

14

Белова села подшивать свежую пару туфель взамен разбитых, и тогда-то Майя к ней подкатила. Съехала спиной по стене, села рядом на пол.

– Даша, – начала с места в карьер она. – Я больше не знаю, кого спросить… Я, кстати, Майя.

Она старалась говорить, как пятнадцатилетняя школьница на первой дискотеке: всех повели танцевать, а она вот подпирает стену. Белова слушала, не перебивая. Майя пела:

– Он вас так любит. Эванс. Он вас послушает. Он же меня даже не посмотрел!

Глаза ее налились влагой. Белова молчала, даже не мигая. «Вот тупая», – подумала Майя. Выкатила слезу. Утерла тыльной стороной руки другую.

– Это так несправедливо…

Наконец Белову пробило.

– Ты зря так переживаешь, – сказала она.

– Да? – глаза Майи почти высохли. «Тушь бы не размазалась», – деловито подумала она, проведя пальцем под глазами.

– Да. Конечно, – заверила Белова.

– Вы так думаете? – в сердце Майи забилась надежда: «Офигеть! так просто»… Пусть, пусть замолвит словечко. Если за Майю попросит она, Эванс, скрипнет, скривит рожу, но не откажет. Не ей. Не сейчас, когда она для него amazing bitch. Майя, как все танцовщики, знала, что такое связь между хореографом и главной исполнительницей его заново рождающегося балета. Это не секс, это сильнее секса, сильнее любви, сильнее всего.

Белова кивнула уверенно:

– Да. Абсолютно.

Теперь Майя ей даже посочувствовала: «Она точно ку-ку». Ощутила собственное превосходство. Пусть Белова и прима, но ду-у-у-ура. Лохушка. Такую развести можно на что угодно – как нечего делать. А потом через нее… Открывались большие возможности. Майя изобразила овечий взгляд:

– Точно?

– Да-да, – подтвердила Белова. – Точно! – И пояснила: – У тебя же шага нет…

У Майи вытянулось лицо, но Белова и не заметила.

– И плие сухое. Колени вылетят сразу, зачем тебе это? – деловито рассуждала она. – И стопы в пятой не смыкаются. Ты зря на него обиделась. Не переживай. Все честно. Он прав. Не потянешь.

…Вытянулось – и окаменело. «Офигеть, – подумала Майя. – Ну и сука».

Лицо Беловой было спокойным, светлый взгляд не выражал ничего, кроме уверенности человека, разъяснившего трудный вопрос.

– Большое спасибо, – процедила Майя, отвалилась, разогнула ноги, встала. – Что вы мне все так подробно объяснили.

– Конечно, – кивнула Белова, все так же не мигая. – Пожалуйста.

И снова занялась туфлями.

Закончив шить, Даша обрезала нитку, смотала тесемки. Уложила туфли. Проверила еще раз, не потеряла ли чужой телефон, слепой и немой (не потеряла). Пошла в буфет. После репетиции хотелось есть. От белковой смеси Эванса толку оказалось мало.

Набрала тарелочек, мисочек, надела на бутылку с водой стакан, и лавируя подносом, принялась высматривать свободный столик. В этот час буфет был полон. Даша торчала, как каланча. Соображала, к кому можно подсесть, а к кому – не стоит. Все выглядели одинаково чужими. Она старалась найти хотя бы менее незнакомые лица.

Где-то под ее подносом говорили:

– Ну так и брось его! Чего ты?

– Подожду. Пусть мне сначала пальто зимнее купит. А потом брошу.

Даша посмотрела – девочки сразу умолкли. Потом одна все же спросила:

– Хочешь, садись к нам? – и тут же потянула за спинку стул, приглашая.

– Спасибо.

Даша поставила поднос, села. Ковыряя в салате, исподтишка разглядывала соседок по столу. Купальники дешевые – марки Гришко. Кофты в колтунах. Кордебалет. От зарплаты до зарплаты. Даша и сама знавала, как это: первый свой сезон в Питере она уже танцевала ведущие партии, но по ведомости числилась в кордебалете – всех выпускников зачисляли сперва в кордебалет, разбирались потом. Жила в общежитии. К концу месяца ешь только гречневую кашу. На другое денег нет.

Девицы собрали пустые тарелки.

– Увидимся на сценической, – кивнули ей.

– Увидимся.

Схватили свои подносы. Выпростали из-под стола ноги, показав дешевое трико и туфли, полученные от театра, из своих мастерских. В моде Даша разбиралась лишь настолько, чтобы отличить пиджак от юбки, а сапоги от сандалий. Зато про балетные туфли и одежду понимала все. Туфли у девочек были с громоздкими носами, пахнущие картоном и клейстером, еще по старым лекалам. Дашины туфли шились на заказ в Лондоне: в мастерской хранились деревянные колодки, выточенные по форме ее стопы.

А как была одета Майя? В свитер. В кроссовки. Это не помогало.

«А вдруг и эта Майя – как они?» Даша ковыряла вилкой свекольный салат. Ужасно: терпеть рядом кого-то, только потому что тебе нужно пальто. «Ну да, ни шага, ни плие. Но может, просто лишние деньги за «Сапфиры» – очень сейчас нужны? Майе этой…» Салат пускал бордовый сок, но тоже не давал ответа.

15

Боброва не подстрелили в девяностые, не посадили по уголовной статье в «нулевые», а в десятые – по экономической. Хотя причин получить пулю или сесть, хоть по уголовной статье, хоть по экономической, у Бобра было предостаточно. Столько, что знать их все не мог ни один человек, кроме самого Бобра. Столько, что никакой удачи, никаких мозгов не хватило бы, чтобы выскочить. Но Бобр был жив и на свободе.

Борис предпочитал не знать почему. Но понимал, что не может просто повесить трубку.

Бобр тоже молчал.

Дешевая уловка. Кто первый сдрейфит – скажет «Алло?» Дешевая, но эффективная. Борис молчал и чувствовал, как у него намокает под мышками несмотря на сильный дезодорант.

Дюша Бобр заржал.

– Умеешь играть в «молчанку». А я вот зачем звоню. Поговорить надо.

И нахамить Борис тоже не мог. При всем желании. На том уровне, на котором вел дела Дюша, хамили не от крутизны, а от страха. Показывать страх было нельзя. И Борис любезно сказал:

– Да, конечно. О чем?

Бобр обрадовался:

– Ну вот! А то я боялся, что ты и дальше будешь в молчанку играть. Зачем, главное? Хорошему человеку скрывать нечего. Так ведь и есть!

От этих жизнерадостных намеков Борису стало совсем тошно. Он спокойно (получилось – спокойно?) повторил за Дюшей:

– Так и есть.

– О Вострове. Знаешь такого?

Говорил Дюша так, как будто речь шла о хорошем автомеханике или шофере, которого порекомендовал Борис.

– Конечно.

– Откуда?

«Проверяет, буду ему лепить или нет», – понял Борис. Надо было говорить правду. Но только ту, что можно.

– Он был председателем Попечительского совета балета.

– …Да-да, пока не обосрался, – с веселой непосредственностью перебил Дюша.

Странно, – поймал себя на мысли Борис, – Бобр, конечно, опасный тип, но ничего нельзя сказать: обаятельный. С таким душевным простым мужиком, наверное, классно ходить вместе на рыбалку. Если только не думать, что он в любой момент может выкинуть тебя из лодки и приложить по башке веслом. Борис не выдержал, ухмыльнулся:

– Вот-вот. Сам все знаешь, что я тебе буду говорить.

– Да тут до фига есть что рассказать, – заверил Дюша.

– Да о чем?

– Как о чем? О балете.

– Да я и не вник еще толком. В балет.

– Не включай дурака, – не совсем добродушно посоветовал Дюша. – Своди меня лучше в театр. Покажи, что, как. В два в театре, на проходной. Приобщусь к прекрасному.

– Сегодня? – Борис посмотрел себе на запястье.

Но Бобров уже повесил трубку.

16

«На какой, блядь, проходной?» Борис обошел театр. Дверей было несколько, за каждой маячил пост с охранниками. И что он им скажет?

Свист деликатно полетел ему в спину. Борис обернулся. Бобр махал рукой. Верблюжье пальто, несомненно задуманное элегантным, превращало его фигуру в двустворчатый шкаф.

– Чего ты как не родной? Пошли.

Дюша пропустил Бориса в дверь. Кивнул охранникам, подавая картонный пропуск.

– Вы к кому? – полюбопытствовал охранник.

– Тянемся с товарищем к культуре, – юмористически-серьезно ответил Дюша. Но что-то в его взгляде, в улыбке, в острых ушах было такое, что охранник проглотил язык, вернул пропуск.

– Куда идти – знаете? – пробормотал на автомате.

– Все под контролем, командир.

Они прошли по коридору. Мимо гардероба.

– Снять польты, что ли? Жарко тут, – вслух поразмыслил Дюша. Вздохнул: – Сопрут ведь… работники культуры.

«Да он тут свой», – отметил Борис. Бобр шел уверенно: знал куда.

Поднялся по маленьким ступенькам, толкнул дверь, словно ведшую в каморку папы Карло из детской сказки про Буратино. И Борис понял, что оказался в зрительской части театра. Лампы не горели. Все двери в зрительный зал, в ложи казались задраенными намертво – снаружи ручек у них не было. Ковровые дорожки были накрыты холстиной. В полумраке светились только зеленые указатели выхода. Как сквозь толщу воды доносились звуки музыки: одновременно гулкие и приглушенные.

– Творят, – шепотом сообщил Дюша, показывая пальцем на дверь одной из лож. Потом приложил этот палец к губам. Вынул красный швейцарский нож. Вытянул из него нечто вроде гаечного ключа.

– Замок от честных людей, – саркастически покачал головой. Бесшумно отворил дверь в темноту предбанника – обоих обдало музыкой. Пригласил за собой:

– Посидим душевно. Без чужих глаз, ушей. Интим не предлагать, – предупредил.

И Борис вошел в ложу.

Он узнал угол, под которым она вдавалась в зал. Это была его собственная ложа.

– Садись, не торчи, – ласково похлопал кресло по спинке Дюша. Борис подвинул стул поближе к бархатному барьеру.

– Да не светись!

Борис отпрянул.

– Не отвлекай. Люди работают.

Теперь Борис видел только часть зала, только край сцены.

Странно было опять увидеть театр, в котором он был совсем недавно. Тот и не совсем тот. Тогда темнота была праздничной, таинственной, обещающей. Теперь Борису казалось, что его в темноте забыли. Вместо люстры вверху нависал кокон. Дюша, придерживая пальцем край пышной шторы, с интересом поглядывал на сцену, как будто был в ложе один.

Борис был совсем не против, чтобы о нем забыли.

Но Дюша не забыл. Не отпуская штору, покачал головой:

– Ужас.

Он ждал вопроса. Борис помолчал, мог бы молчать и дальше, но решил не бесить зря:

– Танцы не нравятся?

– Я в них не разбираюсь, – сказал Дюша, и Борис еще раз подивился, как в его манере сочетаются опасная хитрость и душевная непосредственность. – Я на баб гляжу.

«Что же ему от меня надо?» – все гадал Борис. Но приник к щели, сделал вид, что тоже смотрит. На сцене было многолюдно. Все в тренировочных купальниках, в кофтах. Никаких пачек. Борис узнал Белову. Да и то – только потому, что уже видел ее в этой одежде. Он слышал Дюшино дыхание. Чувствовал, что тот смотрит не на сцену, а на его лицо. Не поворачивался. Делал вид, что интересуется сценой.

Белова, плавно водя руками, подскакивала, подпрыгивала, вскидывая длинные тонкие ноги. Потом побежала, привстав на цыпочки, в угол. Другая артистка протягивала ей лютню.

«Что ему надо?»

– Это же ужас, – опять заговорил Дюша, словно проверив и подтвердив свои впечатления. – Ну какой с ними может быть секс? Куда? – искренне недоумевал он.

На сцене Белова протянула длинные руки к лютне, взяла. Отбежала, сделала несколько па. Остановилась. Опустила руки, сбросила улыбку, сбросила вычурную позу. Музыка покатила дальше, Белова осталась стоять, держа инструмент за горло, дирижер сделал знак – и музыка завалилась набок, как поезд, который сошел с рельс.

– Ты ей вставишь – у нее сразу грыжа будет, – обеспокоенно-сочувственно размышлял вслух Дюша.

Борис видел, что у Беловой что-то ехидно спросили. Она что-то ответила: растерянно. Слова проглотило пространство зала.

– Ты так не думаешь? – опять тюкнул Бориса голос.

– Не интересуюсь.

– Как так? – почти искренне удивился Дюша.

– Мне шестьдесят лет, – устало ответил Борис. – И у меня семья.

– А какая связь? – не понял Дюша и опять воззрился на танцовщиц.

– Им, наверное, все время есть хочется, – сочувственно заметил он. – Смотри, какой вид голодный.

Спор на сцене разгорался. Белова показывала на лютню. Ей отвечали недоуменными гримасами. Порхнул смешок. На сцену вышел седеющий красавец, как с рекламы дорогого итальянского бренда – возможно, того самого костюма, который так хорошо сидел на нем самом.

Борис вспомнил: директор балета.

Красавец выслушал, глядя поверх голов: одну сторону, другую. Белова показала лютню и ему. Красавец взял инструмент. Склонил орлиный профиль. Повертел лютню в руках. Труппа переминалась с ноги на ногу. Из оркестра тянули шеи. Дирижер громко – тоном усталого гения, которого заставили работать с цирковыми мышами, – спросил из ямы: «Что там у вас такое?»

Борис заставил себя оторвать взгляд от сцены – посмотреть в карие Дюшины глазки:

– Чего тебе надо?

Почему он думал, что они у него карие? Глазки Боброва были похожи на две расплющенные свинцовые пульки.

– Это что за балет у них такой, знаешь? – спросил Дюша.

Борис опять посмотрел на сцену. Белова всплеснула руками. За спиной у нее кто-то закатил глаза, кто-то покрутил пальцем у виска.

– Нет.

– Ну вот, а я так на тебя рассчитывал. Думал, ты меня просветишь, – Дюша отпустил штору. И чем дело там на сцене кончилось, Борис не увидел. Дюша встал: – Жаль, – в полумраке, подхватив свет со сцены, блеснула улыбка. – Ладно. Труба зовет.

Борис постарался погасить на поверхности лица злость. Хорошо хоть в ложе темно. Что это вообще такое было?

– Это что, все?

– Подбросить тебя? – любезно предложил Дюша.

Что-то в его голосе подсказало Борису, что никакой такой особой темы для разговора в авто Дюша не приберег. Что бы это ни было, Бобр закончил. Но перспектива сидеть с ним в его бронированном катафалке задница к заднице не стала от этого приятнее.

– Ну что? Продолжать можем? Не можем? – капризно-властно, не скрывая лежащего на дне презрения, поинтересовался из ямы дирижер.

– Нет, спасибо, – кивнул подбородком на сцену Борис. – Я здесь… еще погляжу.

– Это правильно, – похвалил Бобр: – В области балета мы впереди планеты всей.

В его голосе что-то исчезло, что-то появилось. Что – Борис сам себе сказать не мог. Но точно знал: он только что прошел какую-то проверку – и Дюшина внутренняя магнитная стрелка сместилась на одно деление.

Музыка снова ожила. Фигурки задвигались.

– Ну, – показал Бобр квадратную ладонь, – чао.

…Скорее к югу, чем к северу. Голос еще не потеплел, но в нем уже можно было различить старание Дюши быть дружелюбным. Не кривляться, как обычно, а быть. Это как раз хуже всего.

Только Бобра ему сейчас и не хватало.

Борис посидел в полумраке, чувствуя душный жар пальто. Побарабанил пальцами по бархатному барьеру. Потом по спинке кресла. Выровнял кресло. А потом жахнул по нему так, что все лица со сцены обратились в сторону зала. Борису стало жутковато. Но совсем иначе, чем с Бобром. В их взглядах было что-то совиное – слепое: они смотрели, но не знали, куда смотреть. Эхо пустого зала исказило звук.

Сжимая саднящую ладонь, Борис вышел из ложи.

В коридор почти не проникал дневной свет. В свете дежурных ламп все казалось подернутым серой тишиной. Полотнище на полу, казалось, принадлежало размотанной древнеегипетской мумии. Борис озирался, попытался вспомнить – пришли они сюда справа? Или пришли слева?

Пошел наугад. Сообразил, что даже если найдет маленькую дверку, которая вела за кулисы, то делать ему там все равно нечего. Закулисная часть еще в прошлый его визит произвела на него тяжкое впечатление: как будто театр построил Эшер, и никакая реконструкция с этим не справилась.

– Мой труп найдут только при следующей реконструкции, – пробормотал Борис: слова девочки, которая в прошлый раз показала ему, как пройти. Или он завоняет раньше? Или не завоняет, а высохнет и превратится в опрятную мумию? При этой мысли стало противно ступать по холсту – Борис перешел на паркет. Услышал собственные шаги. И тут же будто прямо из стены высунулась голова.

– Даша, – по-настоящему обрадовался живому человеку Борис. – Здравствуйте.

– Здравствуйте…

По неоконченному разгону Борис понял, что она не помнит, как его зовут.

Это слегка задело. «Да мне все равно», – быстро ответил себе он. Внутренний голос тут же подкинул новый вопрос: задело – потому что за такое бабло могла бы и запомнить? Или потому что ей – за двадцать, а ему – даже и нельзя уже сказать, что за пятьдесят?

– А я вас видел, – любезно заговорил он. – Только что.

– Вы видели? – тотчас поднялась со ступенек она. И тотчас стала на полголовы выше него.

После мути с Дюшей Борис ощутил уют, как от роли, в которой он знал все – мизансцену, текст, свое амплуа, амплуа партнерши. Что делать, как говорить, кто он, кто она. Он из Питера, она тоже. Вокруг Москва. Два питерских человека в Москве всегда найдут тон и тему. Тем более, что он ей это еще тогда пообещал.

«Кокетства в ней и тени нет, его не терпит высший свет» – написал о питерских манерах Татьяны Пушкин. Борис не читал «Евгения Онегина», да и юность, молодость его прошли отнюдь не в высшем свете, а то, что теперь в Москве называлось таковым, заставило бы Пушкина написать сатиру, а не роман в стихах, но интуитивно Борис истину усвоил. Знал, что и Белова не станет придуриваться или ломаться.

– Вас ведь там что-то расстроило, – без обиняков заметил он. И сам не уследил, как переступил на ступеньку повыше. Теперь они с Беловой были одного роста.

– Вы же видели? – встрепенулась она. – Лютня – не та!

Глаза ее так жадно ждали ответа, что Борис ее пожалел – даром, что дело выеденного яйца не стоило.

– Я заметил, что там что-то с лютней было что-то странное, – обтекаемо заметил он.

– Вы тоже? Да она вся – не та! Я точно говорю! В Лондоне была другая. Зачем они мне говорят, что та же самая? Я точно знаю! Меня на вращениях сразу сносить начало.

Она принялась что-то объяснять про вес лютни, про какую-то диагональ, про ось. Осеклась:

– Вы тоже думаете, что я перепутала? – то ли расстроилась, то ли распетушилась она.

Борис сочувственно улыбнулся:

– Нет-нет, что вы!

Потрепал ее по костлявому плечу, отдернул руку:

– Мне просто труднее удивляться или огорчаться подобным вещам, чем вам. Я же не то чтобы очень молод. Мне пятьдесят. – И быстро добавил: – Это важно? – И еще поспешнее пояснил: – Что лютня не та?

– Да, – серьезно ответила Белова. – Я же сегодня танцую спектакль.

– А я вас приду поддержать. Поболею.

Белова вздохнула, помолчала, уставилась в длинный полутемный коридор и только потом пояснила:

– Я же не из-за лютни прицепилась. Ну сносит, ну я и ось подправлю. Просто оно вот тут такое – все.

«Ее травят», – перевел Борис: как он и заметил еще тогда – мелкие выходки, достойные пионерского лагеря.

– Я приду, – повторил он.

Когда Белова ушла, Борис вынул телефон, набрал Авилова и извинился, что не сумеет вырваться поужинать вместе.

Услышал, что тишина на том конце была окрашена недовольством.

– А ты на балет пойти не хочешь? – предложил. – Сегодня.

Авилов захохотал:

– Вместо стейка?

– У нас ложа своя. Можем в ложе поговорить.

– Нет, спасибо. Ты же у нас теперь попечитель. Сам и страдай. После спектакля расскажу.

– Я не буду отключать телефон. Если вдруг новости.

– После спектакля! – отмел его опасения Авилов.

Этим вечером Вострова должны были допрашивать в Следственном комитете.

17

Еще одно свидание с пухлым фиолетовым диваном. Задраив пластиковый замок контейнера, Петр понадеялся, что оно последнее. Затянул ремень брюк. Оправил одежду.

По инструкции контейнер полагалось самому опустить в холодный бокс, он стоял тут же. Выйти. И только потом вызвать медсестру, чтобы забрала. Петр понял почему – чтобы избавить от неловкости. Не пациентов, конечно: клиентов. Размножение нестойкого к выживанию московского среднего класса было обставлено тонким сервисом, как размножение панд.

В фойе среди пухлых младенцев Петр вынул вибрирующий телефон: Кириллов.

– Извините, – сказал затылку, склоненному за стойкой.

Отошел, прикрыл трубку ладонью:

– Привет.

– Тебя все еще интересует та тачила? – не поздоровавшись, начал Кириллов.

– А что, ваш клиент?

– И да, и нет, – тон Кириллова был странным.

– То есть?

– На Степана этого Боброва несколько раз приносили заявление женщины. Сломанная рука, сломанная рука, побои.

– Ну так?

– А потом забирали.

– Подружки его, значит?

– Проститутки. Значит. Ну и откупался он от них тоже, может, – предположил Кириллов.

– Или припугивал.

– И припугивал.

– По любому, логика баб понятна.

– Шлюхе – кто поверит?

– Мразь этот Бобров, похоже, еще та, – тихо согласился Кириллов. Далеким фоном послышались голоса.

– Спасибо, – ответил коротким гудкам Петр.

Степан Бобров, владелец добротной «ауди», респектабельного костюма, новой квартиры и уважаемого кресла в фирме, связанной с космической отраслью, был тем, каким и показался Петру: слишком уж добропорядочным, чтобы ему верить.

– Осмотрительный гражданин Бобров…

– Да? – ответил он на звонок. – Привет, дорогая.

– Все в порядке? – тревожилась Лида.

– Конечно.

– Я просто беспокоилась, не забыл ли ты…

– Не забыл, – быстро перебил Петр. – Почему я должен был забыть?

Комок бумаги, брошенный к мигающему, рождающемуся огоньку ссоры. Нет, так нельзя. Стоп.

– Лида, ну как я могу такое забыть? Ты что? Конечно, все в порядке, – мягко поправился Петр.

– Да, – как будто кому-то в стороне сказала она. – Пока.

Огонек ссоры, зашипев, пустил струйку дыма, угас. Но горький запах еще некоторое время висел в воздухе.

18

Руки были холеные, тонкие, с обточенными и полированными ногтями. И с мозолями – тремя желтоватыми камешками на ладони, которая каждый день сжимает палку в балетном классе. Вероника поскребла один: ничего с ними не поделаешь. Что он там нудел? Перчатки. Да.

Она вынула тоненькие нитяные перчатки. Похожи на те, в которых делают маску для рук. Надо будет поделать маску для рук.

Вероника обернула инструмент бархатным одеяльцем. Перекрестилась, и вправила этот кокон в сумку, осторожно подняв борта.

«Если будет хоть на волосок царапина…» – сказал ей Геннадий.

«Тогда ты меня убьешь?»

«Нет, моя любовь. Тогда мы не получим деньги. И у тебя не будет новой сладенькой маленькой машинки. Убьют – скорее меня. А так все в порядке, дорогая».

Вероника старалась. Очень старалась. Она всегда старалась. В прошлый раз она чуть в обморок не хлопнулась. Когда в коридоре к ней прицепился какой-то придурочный чувак в костюме. А она – с сумкой! Отстал, слава богу. В тот раз.

Вероника выглянула в коридор. Вроде чисто.

Выплыла уверенной походкой. Сердце колотилось, как после коды в темпе vivace.

Выдавила улыбку и «Пока, ребята» охранникам, которые – она знала – дружно пялятся на ее задницу.

19

Славик не любил вот эти вот последние минуты. Не знаешь, куда себя девать. Совершенно как в поездках, когда все контроли прошел, а в самолет еще не пускают, и никаких развлечений, кроме телефона и туалета.

За стеной занавеса мартовскими голосами завывали настраиваемые скрипки, похрипывали фаготы, снегирями посвистывали флейты, время от времени испускала жестяной звук труба.

На противоположной стороне кулис начала собираться белая пена: кордебалет.

Подчеркнуто буднично протопал по сцене монтировщик. На сцене вздымался живописный парк с торчащим зубом замка вдали. Перекликалась сквозь хрип раций машинная часть и режиссер, ведущий спектакль. Наводили последний блеск. Кто-то из девиц в последний раз пробовал каверзные туры, как будто запускал и запускал волчок, а тот все валился и валился набок.

У всех было какое-то дело.

Славик прислушался к себе, напряг на проверку мышцы внизу живота: нет, в туалет не хотелось.

Даша ходила вдоль занавеса, опустив взгляд на собственные ступни, как будто не понимала, что это такое. Руки в боки, из-под стеганного жилета топорщилась пачка, из нее вниз торчали лохматые рейтузы. Дошла до невидимого угла, развернулась, обратно. Дошла, в который раз потопталась, шаркая подошвами, в ящике с канифолью, развернулась, обратно. И опять все с начала. Пошла, повернулась, обратно. Не хватало только хвоста, который бы хлестал по бокам. Как будто занавес был прутьями клетки, а по ту сторону – посетители зоопарка.

Славик знал – бывал там с мамой.

Опять уставилась на свои ступни.

«С туфлями лажа какая-то, что ли?» – забеспокоился Славик: с девчонок могло статься. Но и на мягкий звук его шагов Даша не подняла голову, на привет не откликнулась. Он тронул ее за локоть – странно голый и острый среди всех этих пухлых пушистых округлостей. Даша отшатнулась, как будто ее потрогали раскаленными щипцами. Славик сам отпрянул от неожиданности:

– Извини.

Она посмотрела на него, как будто не вполне понимая, кто перед ней. С тем же выражением лица спросила на ходу:

– У тебя все хорошо?

И опять: дошла, повернула, обратно. Вид у Даши был по-прежнему какой-то отъехавший. Дали повестку.

– Да.

Вся суета на сцене разом втянулась в темные кулисы. Скрипичные вопли за занавесом стихли. Накатила первая волна аплодисментов: это дирижер прошел в оркестр, махнул публике, обернулся к музыкантам.

Затем взволнованно и простодушно грянула увертюра. Слушая и не слушая такие знакомые звуки, Славик начал стаскивать гетры.

– Из-за лютни паришься? – дружелюбно попробовал начать разговор он.

Белова глянула мимо него. Разговор не задавался.

– Я что хотел сказать. Теперь я уже сам не уверен, – заново начал он. – Ты так расстроилась, что я тоже стал думать, что лютня не та. Ну как я могу знать, сколько там струн. Я сказал, что на той было много струн. Я еще подумал: как в них пальцы не застрянут? А на этой шесть. Но сейчас я не уверен. Честно. А какая разница, сколько там струн. Ты же не играть на ней будешь. А туры у тебя и с этой вышли.

Белова опять глянула – на него, но как будто мимо. Она вообще слышала, что он сейчас сказал? Что все фигня и что он – все равно за нее.

– Да ну, – опять начал увещевать он. – Тут надо по-другому придумать. Чтобы у тебя было все свое. Ну не все, а важное. Вот у Кшесинской, я читал, была собственная коза для «Эсмеральды», – удачно ввернул он, потому что обычно не читал ничего и этот факт слышал от того, кто читал: вероятно, от пресс-секретаря, которая беседой развлекала соседей по креслам во время долгого японского перелета. – Хочешь, тебе найдем лютню, чтобы была своя и никто ее не хапал… И ты зря не психовала… На ебэе, например. Там до фига такого.

Наконец она вроде бы включилась. Но совсем не так, как он ожидал: отпихнула обеими руками, начала стягивать, сдирать рейтузы.

На сцене приплясывал и притопывал, тряся гирляндами, кордебалет. Потом брызнул по обе стороны, выстраиваясь в линии. Музыка начала подкрадываться, как большая кошка.

Даша нервно расстегивала жилет. Глаза как стеклянные.

– Раз тебе не все равно, – осторожно напомнил Славик ссору на репетиции.

Даша вскинулась, хлопала себя по ляжкам, как будто давала сама себе пощечины:

– Все равно. Все равно! Все равно!

И раздвинув в улыбке губы, вылетела на освещенную сцену.

20

Руки были мягкие, точные. Не поднимавшие ничего тяжелого. Они облачили одна другую в нитяные перчатки. Потом приподняли край бархатного одеяльца.

Какой цвет, с неожиданной грустью подумал Геннадий. Теплый, как янтарь, как коньяк, как осенний лес, как потухающий закат и как все это сразу. Даже не нужно знать, как она поет – на нее можно просто смотреть и будет та же музыка: те же округлые интонации, то же ощущение глубокого тепла.

Нельзя владеть лесом, закатом – но инструмент, покрытый знаменитым лаком Гварнери, купить можно.

– А разве Гварнери делал лютни?

– Это Гварнери, не сомневайтесь, – с тонкой иронией заговорщика улыбнулся Геннадий. А дальше подумал: «Потому что это не лютня, идиот». Это была виола д’амур с двойными рядами струн: верхние из жил, нижние металлические. Но приходилось соблюдать ритуал взаимного обожания.

– Нет, настолько тонко я еще не разбираюсь. Я ведь только начал собирать, – простодушно признался покупатель. – Вот и обратился – к знатоку.

А потом добавил мечтательно:

– Боже, как это красиво. Какое чудо.

И гнев Геннадия сменился на милость.

Оба созерцали инструмент: плавные женственные линии, янтарные искры лака. Лицо покупателя разгладилось, как бы вынырнуло из реки времени. Как у человека, глядящего в окно поезда. Так, что можно было увидеть в этом грузном мужчине того мальчика, каким он когда-то был.

Он не отличал лютню от виолы, ну и что? Гварнери, поди, тоже не был интеллектуалом. Видеть красоту – это талант, и Геннадий уже с симпатией протянул покупателю вторую пару перчаток.

Тот пробудился, натянул перчатки. Сцепил руки в замок, чтобы ткань села между пальцев. Раскрыл пальцы благоговейно – как отец, впервые принимающий на руки новорожденного. Геннадий, чувствуя почти любовную разлуку, почти любовную ревность, отдал инструмент.

21

По внутреннему радио передавали нечто вроде авангардистской пьесы – голоса деловито переругивались, обменивались указаниями и проклятиями: сцену разбирали после спектакля. Опускались сверху декорации. Их наматывали на гигантские валики. Даше достаточно было слушать шорохи, бряцанье, голоса – остальное она как будто видела сейчас своими глазами. Эта рутина всегда одна и та же.

Как и дрожь в сведенном теле. Как боль во всех мышцах от адреналина, который больше не сгорает, а жжет изнутри. Как электрическая дуга, раскаленная в голове. Как бессонница до пяти утра – всегда после спектакля. Ночь всегда тянется так долго – и в пустой квартире звенит от тишины. А запах цветов – на кухне, в комнате, в ванной, повсюду, в кастрюле, в вазе, в корзине, в ведре, просто валяющихся на полу, – постепенно становится жирным, душным, невыносимым. Эти одинокие часы, пока не придет сон… Но сначала – снять напряжение.

Даша набрала смс: «Зайди».

Она отклеила ресницы. Негромкий стук.

– Входи, – пригласила. Зеркало показало Славика. Он уже содрал с себя тесный, липкий от пота костюм, успел принять душ и надеть толстый махровый халат.

– Как ты?

Она посмотрела на него через зеркало:

– А что со мной не так?

– Все так. Отлично все! Туры хорошо вышли. С лютней тоже. Хлопали хорошо.

Она снимала кремом грим. Гадая, зачем она его позвала, Славик сменил тему:

– Вообще, знаешь, лютня эта вовсе не…

Даша крутанулась на табуретке, поймала концы его пояса, потянула к себе. И одним движением скинула с него халат.

22

Фейсбук Боброва теперь уже казался Петру щитом, доспехами, которые прикрывали монстра. Но монстр не давался. Петр проверил, нет ли у Боброва профиля в инстаграм. Ни один из найденных Бобровых не был тем самым. Петр вернулся в фейсбук, нашел несколько фоток. Сохранил их: Бобров в темных очках, Бобров загорелый в купальных шортах (серебристый песок, бирюзовое море), Бобров в баре с коллегами, Бобров на конференции (позади стенд с до сих пор узнаваемым Гагариным). Запустил поиск. Одно совпадение. Петр открыл.

Инстаграма не было ни у Боброва-менеджера, ни у Боброва – души компании, ни у Боброва пляжного, ну у Боброва – участника конференций.

Профиль в инстаграме завел себе только Бобров в темных очках.

Профиль назывался «Низшая раса». Подписчиков у него было около тридцати тысяч.

– Блядь, – сказал вслух Петр.

На всех фотографиях были женщины. Разные. Гомерически толстые. Гомерически вульгарные. Хищные. Уродливые. Тот, кто подбирал изображения, обладал своеобразно безошибочным вкусом: все были омерзительны и омерзительность переливалась оттенками от смешного до ужасного. Черно-белый снимок среди яркой, с преобладанием розового, мешанины задержал внимание Петра. У женщины были тяжелая челюсть и тяжелый взгляд. Подпись сообщала, что это «волчица СС» и «Бухенвальдская ведьма» Ильза Кох.

Петр прочел комментарии, и его продрал озноб по коже.

23

То же самое изображение Ильзы Кох показывал со своего телефона и Дюша Бобр. «Показывал», впрочем, не совсем то определение, с которым бы согласился Степан. Отец тыкал экраном сыну в лицо. Орал:

– Харю, харю, не отворачивай!

Степан водил головой, как взнузданный конь.

– Что это, блядь, такое? Опять? Опять? Тебя, сука, спрашиваю! А? – напирал Дюша. – Давай, сыночек, расскажи папе…

Сын молча пятился.

– …Расскажи, ты что, блядь, совсем охерел?! Я с тобой в игрушки тут играю, что ли, козлина ты тупорылая? – уже не стеснял себя в выражениях Дюша. – Тебя, суку, из Газпрома давно выбросили? Я не слышу, мудила? А? Я тебя что, каждый раз теперь буду из говнища вытаскивать, сраку тебе отмывать? До пенсии теперь? А? Или пока ты меня в гроб не вгонишь?

Пятился и уперся в стол. Но ему повезло, Дюше надоело собственное красноречие, он перешел к делу:

– Пароль? Ну? Ну, блядина?

– Ницше.

– По буквам, – занес палец над клавиатурой Дюша.

Сын принялся диктовать:

– N.

– Эн.

– I.

– И.

– E.

– Е.

– T… Z… S… C… H…

– Что, блядь? – застрял в глухих согласных Дюша. – Что за херота такая?

– Философ такой.

– На, блядь.

Он с силой воткнул свой телефон отпрыску в руки.

– Да чего? – пытался отпихнуть телефон тот.

Дюша Бобр так стиснул руки сына, что из-под пальцев плоть побелела.

– Вводи ебаный пароль, философ!

Отпустил. Сын ввел пароль. Дюша выхватил свой телефон. Нашел функцию «удалить профиль». Нажал. Подтвердил.

А потом с удовольствием саданул сына телефоном по морде.

24

«Офигеть», – подумал Петр. Вот к этому уроду случайно села в машину скромная девушка Ирина. И больше ее не видели. Или села не случайно?

Петр открыл папку с сохраненным видео. Вот она, запись наружки. Вышла. Махнула. Одна машина проехала. Эта затормозила. Села, может, и случайно. Неслучайно – он ее подхватил?

Петр сбросил видео. Свернул фейсбук. Открыл инстаграм – отправить «Низшей расе» сообщение.

– Вот блядь, – сказал Петр. Экран ответил, что такого профиля, такого пользователя больше не существует.

– Ну ничего, крутыш, – пообещал Петр, не подозревая, что почти повторяет слова папаши, сказанные своему чаду. – Мы с тобой об этом еще поговорим.

25

Даша на стук в гримерку сначала крикнула, запыхавшись: «Я не буду забирать цветы домой!» Борис улыбнулся, постучал еще. Не сразу она приоткрыла дверь гримерной, показала лицо. Оно лоснилось то ли от крема, то ли от испарины. Борис смутился:

– Простите, я думал… Я подумал, вдруг вы голодная. Хотите поужинать?

Даша так явно обрадовалась, что он удивился:

– Вот здорово. Да. Я очень голодная. Три минуты? Идите вниз, я оденусь и спущусь.

И так быстро закрыла дверь, что ему пришлось отпрыгнуть.

Глава 5

1

Лица покойницы видно не было – оно утопало в цветах. Как будто это была последняя сцена «Жизели», Маликова – в своей коронной роли – опускалась под сцену сквозь бутафорский могильный холм, а механизм заело в предпоследний момент, подумала Даша. Только цветы. И нос.

Донеслось «Белова…», и Даша, вздрогнув, перевела взгляд с гроба – на того, кто говорил.

– …Продолжает традицию лирического искусства, явленного великой Маликовой, а значит, искусство балета продолжает жить.

Фойе театра обрамляли черные полотна. Струились атласные ленты венков. Пахло, как в гримерке после премьеры. Многие держали цветы в руках. Маликова была именем из школьного учебника по истории балета. Из главы про советскую эпоху. До войны, после войны. Имя давно отделилось от владелицы. Его уже невозможно было соотнести с мертвой плотью, скрытой где-то там, под цветами, в гробу. Поэтому грусти никто не чувствовал. Только необременительную скуку и легкое удивление, что, оказывается, Маликова умерла только сейчас («это сколько ж ей было лет?»). У всех понемногу начали ныть непривыкшие к неподвижности ноги, по толпе то и дело пробегали волны. У стен жалась публика – прощание с Маликовой было открытым, о времени и месте объявили на сайте театра.

Аким, как всегда, глядел поверх голов, но на сей раз это выглядело кстати: казалось, директор балета вглядывается не то в даль истории, из которой черпал примеры («ряд великих балерин, веками украшавших…»), не то в загробное нет-и-не-будет, где скрылась Маликова («одна из ярчайших звезд русского балета двадцатого века»). Не то в туманное будущее, куда уже пробирались лучи сегодняшней славы:

– …Ее лирический гений… душа русского балета… бессмертная традиция не меркнет, ее сегодня продолжают такие артистки, как Дарья Белова.

Аким запнулся. Дело в том, что он своими словами пересказывал некролог Маликовой, который утром прочел в газете, а там упоминалась только Белова. Но что мог критик, то не мог директор балета. Назовешь одну балерину – обидятся остальные. Перечислишь всех – подумают, что ты их боишься. Нельзя.

Его жена рядом перенесла вес с одной ноги на другую: лаковые траурные туфли жали. Не удержавшись на шатких каблуках, неловко ткнулась в мужа. Аким принял это за совет – и умолк. Наклонил набок голову, изображая печаль, – как в роли графа Альберта (ему, кстати, не очень удававшейся). Жена протянула лилии, придавшие ему еще больше сходства с Альбертом, который идет к могиле Жизели. Директор балета направился к обложенной цветами покойнице.

Толпа неуловимо изменила конфигурацию: изготовились к очереди.

«О господи, только не целовать… это», – внутренне содрогнулась Даша. Она ни разу не видела покойников близко: ее отправили в питерский балетный интернат, когда обе бабушки еще были живы. Так они и остались в ее памяти: живыми, которые однажды исчезли насовсем. Просто исчезли.

Подойти к гробу Аким не успел – сотрудники похоронного бюро ловко, будто приняв и передав пас, закрыли крышку. Аким положил лилии, тут же отразившиеся в лакированной поверхности.

Так распорядился похоронный гример, который уже сделал, что мог.

Родственников у покойной не было. Она жила одна в роскошной квартире в высотке на Котельнической набережной, в компании нескольких кошек и пуделя Зайчика. Там тело и нашла приходящая домработница. Не сразу, правда.

Даша купила розы по дороге в театр, в киоске у станции метро. Метро было совсем рядом с театром. Но даже и от короткого удара московским холодком цветы успели повесить головы. Даша поправила помягчевший, полиловевший по краям цветок, а потом поняла, что покойнице все равно. Вмиг стало тоскливо и страшно, как вообще бывает почти у любого при словах «кутья», «поминки», при виде русских кладбищ с их тесной, пластмассово-мусорной пестротой. Она быстро положила букет, нашла Бориса глазами – кивнула, пошла ему навстречу.

– Вы с ней были знакомы? – спросила.

– Шапочно, – наврал Борис, благо покойница уже ничего не могла подтвердить или опровергнуть. Он вообще никогда не слышал это имя. – Вы с ней работали?

– Нет.

Гроб поднялся, плавно плыл к выходу.

С гениальной Маликовой ее начали сравнивать почти сразу – после дебюта в «Лебедином озере». На второе представление Маликова, ревниво привлеченная сравнениями, самолично прикатила из Москвы в Петербург. Собрала овацию перед началом – публика стоя приветствовала легенду. И ушла из ложи до конца спектакля.

– Я ей не понравилась.

Борис не успел и…

– Даша, а ты что – разве не едешь со всеми?

Марина Морозова при этом во все глаза разглядывала Бориса. Он усмехнулся, было видно, что девушка производила в уме быстрые сложные вычисления: кто, сколько, в каких отношениях, что из этого может быть лично для нее. Погасила сканер. Перевела взгляд на Белову, уточнила:

– На кладбище.

– Нет, – просто ответила Даша.

– Проводить великую балерину в последний путь!? – ужаснулась Марина.

– Автобусы подали, – разнесся по фойе голос Акима.

Бутафоры уже дергали, тянули вниз, сворачивали траурные полотнища.

Морозова обернулась к другой балерине – Егоровой:

– Она не едет со всеми.

– А что ей там делать? – как будто бы поддержала Белову та, но тут же вывернула смысл на противоположный: – Она же не московская… Вероника, ты-то, конечно, едешь?

Она жирно отлепила голосом «ко», «неч» и «но».

– Она же была моим учителем, – Вероника елейно промокнула уголки глаз бумажным платочком, шепнула: – Хочу лично убедиться, что старую дрянь зарыли.

На репетициях легендарная старуха сидела на стуле. Без конца трепалась: как на ее «Жизель» пришли Молотов и Риббентроп, как советская труппа впервые приехала на гастроли в Лондон, как… А больше всего про «образ». Про что угодно. Только не по делу: например, что сделать, чтобы тебя не сносило назад в аттитюде после прыжка, когда все тело, преодолевая инерцию броска, удерживается на крошечном пятачке пуанта, как знаменитый конный памятник императору Николаю на одном копыте. Что делать, Маликова знала: сама-то в свое время не падала. Но молодые балерины вызывали в ней смертельную ревность. Она люто ненавидела их всех. А любила она – театр. Без него – не могла жить. И ненавидя молодых, сменивших (и заменивших) ее, все равно возвращалась в театр. Как кошка, которая привязана не к людям, а к дому. «Вот что ты чувствуешь? – приставала старуха, сверкая старинными бриллиантами. – Перед тобой – твой возлюбленный. Что ты чувствуешь?» А Вероника чувствовала, что у нее тем временем остыли ноги, остыла спина: не то что в аттитюде теперь не выстоять, тут уже и прыгать надо было осторожно, чтобы икроножную мышцу не порвать. «Образ», – материлась Вероника – но только мысленно: ссориться с Маликовой значило погубить карьеру. При Сталине – сесть.

– А Белова – не едет! – притворно ужасались теперь все они, призывая свидетелей разделить оскорбление.

– Она из Питера, ей не понять, – следовал ответ с поджатыми губами.

Никто не хотел репетировать с Маликовой. Тем не менее они боролись, чтобы выбить себе это мучение. Чтобы потом говорить в интервью: «мой великий педагог», чтобы в кабинете у Акима можно было завопить: «да со мной сама Маликова эту партию репетировала!» Имя Маликовой до сих пор мироточило.

– Проводить в последний путь великую Маликову?!

– Она у нас сама великая, отстань, – насмешливо шепнул кто-то позади.

– Нет, я не великая, – серьезно возразила Даша.

Егорова с радостным удивлением глянула на приятельниц: она что – совсем того?

– А ты, Даша, строгая. Маликова, значит, не великая. Кто же тогда для тебя великая?

– Тальони – великая, – пробормотала Даша.

Борис, для которого разговор шел будто по-китайски, понял только интонации. «О… девочки, – с усмешкой подумал он. – Пора разнимать».

– Дарья, извините, – вмешался он: – Несмотря на скорбные минуты, которые вы разделяете сейчас вместе со всем театром, мы должны обсудить некоторые цифры вашего пребывания в Москве.

Слово «цифры» на девиц подействовало, как он и ожидал: глаза злорадно блеснули. «О, никак девушка вышла дороже, чем они думали».

– Какие цифры? – промямлила Даша.

– В сторону отойдем.

– Дела есть дела, – согласились остальные.

Проплыл мимо портрет Маликовой – увеличенная фотография из «Жизели», обрамленная черными лентами и цветами. Потом еще один: с орденом Ленина на лацкане строгого пиджака и крупными бриллиантами в ушах. «Интересно, где теперь все те ее каменья?» – подумала Вероника. Балетоманы узнали ее, шептались, крутили головами. Вероника уловила звук своего имени – тут же красиво изогнула шею, заговорила громко:

– Не могу поверить. Мы так осиротели с ее уходом, – и осторожно провела салфеткой под глазом, на случай, если перестаралась и под глазом растеклась тушь.

2

В машине Петр набрал Кириллова.

– Никогда такого не было – и вот опять, – бодро начал он, как всегда, когда чувствовал себя немного виноватым (вернее, что надо бы чувствовать себя немного виноватым).

– У меня не будет столько одолжений, сколько ты уже набрал, – изрек Кириллов. – Ну?

– Имена у баб-то этих есть?

– Я ж сказал: все забирали заявления.

– Да, но если были заявления, то их регистрировали…

– Неа, – явно потянул кофе Кириллов. – Кому охота статистику себе портить?

– Засранцы.

– Засранцы, – легко согласился Кириллов. – А то ты сам не такой?

– Я? Ни за что! – с комическим ужасом отмел предположение Петр. Он терпеливо ждал.

– Ну, у меня вроде была где-то пометка… по одной… Когда опрашивали потерпевшую. Момент.

Воображение Петра легко наполнило тишину стуком выдвигаемого ящика. Ворохом отодвигаемых бумаг. Шуршанием страниц нужного блокнота.

– Авдеенко Елена Викторовна.

Петр положил телефон. Записал имя на бумаге. Он был уверен, что Кириллов по своей привычке давно нажал отбой, без всяких «до свиданья», когда трубка сказала:

– Пованивает, а?

И только потом Кириллов действительно нажал отбой.

3

От экрана лицо Бориса было голубоватым, он ничего не видел, ничего не слышал, кроме того, что на экране. Вера почувствовала, как у нее напряглись челюсти. Включила, чуть не обломив ноготь, лампу, как бы взвизгнув: я здесь! Но и тогда Борис продолжал водить мышкой. Не сбросил окно, не захлопнул торопливо крышку лэптопа. Вера подошла, заглянула через плечо.

И удивилась, когда он сам нашел ее руку, пожал – и оставил в своей. Другой продолжал двигать курсор, вниз ползли картинки.

Вера растрогалась, наклонилась, обняла сзади, положила подбородок ему на плечо.

– Представляешь, можно вот так запросто купить даже Пикассо, – заговорил, удивляясь своим словам, Борис: – Ну то есть отчасти наебалово, конечно: какая-то там линография… Копии, грубо говоря… Но все равно, с подписью. Пикассо! Не отрывая жопу от стула. До чего дошел прогресс.

Вера вдыхала его запах. Подумала в который раз: хорошо тем, у кого все просто – ты надоела ему, он тебе, но деньги и дети держат вместе, и оба это понимают… У них с Борисом просто – не было. Прищурилась, прочла название сайта. Шепнула:

– Антиквариат?

Борис кивнул:

– М-м.

Вера посмотрела на экран.

На экране была не картина, а грязноватая шелковая туфля – больше похожая на поношенные детские чешки.

– Это тапочки Пикассо? – улыбнулась она. Борис пояснил серьезно:

– Тальони. Вернее, уже нет. Туфелька только одна.

– У него что, была только одна нога? – игриво прошептала Вера.

– У нее. Тальони это не он, а она. …Вторую съел поклонник.

– Ногу съел? – шепча, обвивалась вокруг Вера.

– Туфельку! Представляешь? Вот козел. Купил – и съел.

– Извращенец, – промурлыкала Вера.

Борис, все так же кликая мышкой, накрыл ладонью ее руки.

Вера томно улыбнулась:

– Ношеную?.. С кетчупом, наверное. С кетчупом можно съесть что угодно. Даже поношенный тапок.

– В девятнадцатом веке.

…Накрыл – и отвел. Вера почувствовала, как ее лицо немеет.

– Ты иди, ложись, – точно спохватившись, поцеловал все-таки ее руку Борис и выпустил. – Я еще немного посижу, почитаю.

4

Поиск госпожи Авдеенко, к удивлению Петра, не занял много времени. Определение «шлюха» в устах Кириллова не содержало моральной оценки – просто означало, чем женщина зарабатывает. Но нашел ее Петр совсем не там, где ожидал.

– Сберегательный торговый банк. Отделение «Цветной бульвар», – отчетливой скороговоркой произнесла оператор.

– Авдеенко Елену Викторовну, пожалуйста, – деловито потребовал Петр.

– Секундочку. Соединяю.

В трубке заиграла музыка – оператор переключила звонок на внутреннюю линию. Петр нажал отбой. Елена Викторовна Авдеенко была сейчас в офисе. Все, что ему требовалось узнать. Он стоял на крыльце банка.

Убрал телефон, толкнул стеклянную дверь.

Петр огляделся: выгородки, стойка, бежевые стены, серый ковролин и кресла в тон. Банк, как он проверил по регистру, был не из пятерки крупнейших, но и не болтался в хвосте. Ни санаций, ни приостановок лицензии. Основан в 1992 году и сквозь все финансовые кризисы прошел на плаву. Респектабельная контора.

К нему подошла женщина в темно-синем пиджаке, на шее платочек в цветах банковского логотипа – синем и красном:

– Хотите взять кредит?

– Я пока не знаю, – ответил Петр. Незаметно глянул на бейдж: удача не расщедрилась – это была не Авдеенко.

– Это же вы – Елена Викторовна? Мы с вами говорили по телефону! – радостно блефовал Петр.

– Нет, не со мной. Вон она. У вас назначено собеседование по кредиту?

Петр заглянул через стеклянную перегородку, за которой виднелись гладко причесанные головы сотрудниц – всем женщинам было около тридцати. У Елены Викторовны Авдеенко был прямой пробор в темных волосах, узел, заколотый шпильками. Правильные и скучные черты. С ярким вульгарным макияжем она, конечно, смотрелась бы иначе.

Тихий рокот разговоров с клиентами, тихое потрескивание клавиатур, шуршание бумаги. Хорошее место для работы. Плохое, чтобы разговорить Авдеенко на тему «когда вы продавали не кредиты, а секс».

– Нет-нет, – протестующе поднял руку Петр: – Я еще не готов. Знаете, вы дайте мне буклет, – предложил он. – Я изучу, а там решу – вернуться к вам или нет.

Женщина кивнула с профессионально-приветливой улыбкой:

– Конечно. Одну минуту.

Тихо зажужжала на столе никелированная машина, которую оживил один из посетителей, ожидавший своих бумаг. В воздухе запахло кофе. Не просто кофе: благополучием. «Блин, может, это просто ее полная, полнейшая тезка?» – засомневался Петр. Женщина уже протягивала буклеты:

– Пожалуйста. Надеюсь, вы вернетесь.

– Я тоже на это надеюсь! – искренне признался Петр.

Он бросил буклеты на переднее сиденье. Сел в машину. Оставалось только ждать, когда Авдеенко окончит смену – выйдет из офиса. Ждать и думать: что вот это все значит?

К счастью, рассчитал он правильно, Авдеенко начала рабочий день в восемь утра, так что ждать пришлось недолго. Невысокая стройная женщина в сером пальто показалась на крыльце, прижимая локтем сумку. Петр ринулся из машины.

– Елена Викторовна?

Только раз она и посмотрела ему в глаза. Как только Петр назвал имя Боброва, Авдеенко наклонила голову, попыталась его обойти, крепче прижала сумочку. Не хватать же ее?

– Я не в курсе… Не понимаю, о чем вы говорите… Не знаю такого…

Петр еле поспевал следом:

– Мне совершенно до лампочки, чем вы занимались, – напрасно уверял ее Петр: – Это не мое дело. Меня интересует только Бобров.

Он чувствовал едкий запах страха.

– Лена, что такое? – окликнул обоих встревоженный мужской голос навстречу.

Мужчина, чуть изогнувшись, поскольку был довольно высоким, держал за руку девочку лет двух-трех:

– Мама! – обрадовалась она. Выпустила отца, протянула растопыренные пальчики. Авдеенко подхватила дочь, прижала к себе – и заслонилась ребенком от Петра, как щитом. «Я жена, я мать, как вам не стыдно», – говорила ее поза.

– Что вам надо? – тут же выступил вперед муж.

– Льготный кредит, – пожал плечами Петр. – Как и всем. Но вижу, мне его не предоставят.

Он всем своим видом показывал, что не собирается больше их донимать, отступает:

– Ладно. Пойду признаю себя банкротом.

– Придурок какой-то, – проворчал муж, обнимая, как бы укрывая объятиями жену и дочь.

– Что за говном тут все завалено! – Петр выхватил из машины буклеты, разодрал, шваркнул в урну. Плюхнулся на сиденье, хлопнул дверцей. Посидел, обдумывая, выкипая. И только после этого вынул телефон. Выход ему не нравился, но другого он сейчас не видел.

– Петя! – обрадовалась она. Петр с трудом подавил раздражение. «Как эта Ирина свою свинью-соседку не пришибла вообще?»

– Вот здорово! Как твои дела? – радовалась Света.

– Мы с вами, кажется, еще не пили на брудершафт, – холодно остановил он.

– Нет, – согласилась Света. Умолкла. Ждала, что он скажет. «Вот так-то лучше», – Петр продлил паузу.

– Новости про Иру? – не выдержала она.

Новостей не было, вот в чем все дело. Петр сжал неподвижный руль.

– О’кей, мне нужна твоя помощь, – неохотно признал он. – Если считаешь, что ты можешь помочь, есть возможность доказать.

5

Света еще несколько секунд смотрела на телефон, как будто вслед разговору могло свалиться смс или картинка. Ничего не свалилось. Задумчиво подержала в руке. Положила на край книжной полки.

Доказать хотелось. Она могла! Зря Петя думает, что она чмо. Она не чмо. Она умная.

Не в прочитанных книжках дело. Вон их тут сколько, на полках у лендлорда, и? – помогает ему? Да где бы он сейчас был, если б его бабка вовремя не померла, освободив квартиру в Москве? Вот-вот. Дело не в книжках. Дело в том, как башка варит.

Света открыла пошире дверь. Хорошая толстая дверь.

Света отступила на середину комнаты. Разбежалась – и кинулась боком на край двери. Дух выбило. Дверь крякнула.

Света медленно разогнулась. Вздохнула осторожно. Потом чуть смелее. Но трогать бок побоялась: «Хуясе… Вдруг ребро сломала». Трещина, как минимум. Каждый вздох отдавал болью. Света задрала свитер, скосила глаза. Ссадина. Хорошо.

Но мало.

Так ли ей нравится этот Петр, вообще? – на миг задумалась она. Признала, что да. Это ее не расстроило. Пока что он ей хамил. Ну и что? Парни всегда хамят. Не умеют формулировать свои чувства! – она читала в журнале… Он просто ее еще не разглядел! Пока что. У него не было возможности.

Но он поймет. Главное, дать ему возможность.

Света закинула голову назад – и со всей дури обрушила лицо на деревянный угол.

6

На столике (тоже старинном) стоял серебряный поднос с тоненькими бокалами. Во льду потела бутылка. Вера быстро пошла мимо. Надеясь оторваться от приятельниц.

Лиза затормозила у подноса, перевесила сумочку с запястья на плечо. От бархатистого фона тут же отделилась девушка в черном – преградила Вере путь:

– Пожалуйста.

Вынула изо льда бутылку, принялась наполнять и протягивать им бокалы. Притормозить у стенда пришлось. На нежный звон тотчас вышел и сам антиквар.

Марина, Оля, Аня сделали вид, что разглядывают кольца, броши, браслеты в бархатной витрине.

– Прошу. Ар-деко, – антиквар немедленно поднял стекло.

Лиза приняла бокал и так жадно задрала у рта, что даже девушка, которую наняли, чтобы она не выказывала ничего, кроме любезности, смутилась. Лиза уже поставила пустой бокал на поднос. Потянулась за полным. Вера начала осторожный маневр прочь.

– Вера, ты спешишь? – сделала ей круглые глаза Марина. Показала взглядом на Лизу. Та уже опрокинула второй. Антиквар заметил, на его лице скользнуло понимание.

– Садитесь, пожалуйста, – предложил он Лизе кресло.

– Лизон, идем, – позвала Вера. Потянула за локоть. Остальные поняли сигнал. Взяли Лизу в круг, повлекли прочь. Вера спиной чувствовала презрение позади.

Вера знала, как они между собой называли ее, ее приятельниц – Марину, Лизу, Олю, Аню. Их всех и им подобных, что бродили сейчас между стендами Московской антикварной выставки. Тех, кто покупает всякую дребедень, только потому что ей больше ста лет или потому что это «миленько».

Говноеды.

Вера поправила на плече съезжавшую цепь сумочки Chanel размера «джамбо». Сумочка заменяла вывеску о платежеспособности. Все пять женщин в этом смысле выглядели многообещающе. Антиквар ответил улыбкой.

Все продавцы-антиквары Вере сердечно улыбались. Ее приятельницам – улыбались. Но Вера легко читала в их сладких взглядах: говноедки пришли.

С деньгами, но говноедки.

Для говноедов, особенно говноедок, на Московской антикварной выставке было что посмотреть, на что потратить деньги.

Бисерные сумочки, фарфоровые статуэтки, серебряные вилки-ложки, масляные пейзажики, веера, лампы, вазочки, игрушки (особенно новогодние игрушки! – на них говноеды так и бросались).

Поняв, что в отрыв от приятельниц не уйти, Вера применила другую тактику: зависание и отставание. Притворилась, будто любуется пейзажем в толстой раме. Словно в эстетическом забытьи, забрела за угол.

Удалось. Походка ее стала быстрой и деловой.

Вера вернулась к стенду, который приметила раньше.

Все его лоты были так или иначе связаны с модой, давно потерявшей силу. Туфли, шляпы, бусы, серьги, броши, платья, шали давно умерших женщин, давно переставших их вожделеть.

Вера засмотрелась на нелепую бисерную сумочку. «Надо же. В свое время, наверное, тетки удавиться могли за такое». Опять поправила съезжавшую цепь, подумала, что и ее сумочку лет через сто постигнет та же судьба. Вера на миг увидела свою «Шанель» именно такой, какой та станет через сто лет, утратив сегодняшнюю магию: неуклюжей уродкой. Стало грустно.

К счастью, антиквар в галстуке-бабочке под толстым подбородком заговорил – вернул ее в настоящий миг.

– Ищете что-то специально? – приветливо осведомился.

– Туфельку.

– Только одну? – с профессиональной ухваткой сосредоточился на Вере, будто она была любовью его жизни.

– Другую съел поклонник, – пожала плечами Вера. И кажется, разбудила в антикваре человеческий интерес. Глаза его ожили по-настоящему.

– Я ищу туфельку Тальони, – пояснила она. И увидела, что акции ее тотчас повысились. Кто такая Тальони, антиквар знал.

– И нигде, представляете, нигде не могу найти. А ведь Тальони пять лет жила и танцевала в Петербурге, – сокрушенно заметила Вера (перед походом на антикварную выставку она изучила улов, принесенный гуглом).

– Очень даже представляю, – антиквар быстро окинул ее взглядом. Продавец определяет возможности покупателя, – истолковала Вера: не привыкать.

– А я вот не очень, – призналась Вера. – Неужели ни одной не осталось?

Это был намек, что заплатит она хорошо. На случай, если сумка «Шанель» на ее плече высказалась недостаточно внятно.

– В Петербурге! – фыркнул антиквар. – В Петербурге с тех пор было две мировые войны, одна блокада и одна революция. Сейчас русские артефакты проще найти в Европе, чем в России.

Видимо, это был намек, что заплатить придется не просто хорошо, а очень хорошо.

– Так и в Европе были две мировые войны, – заметила Вера.

– А с вами интересно поговорить, – не сразу ответил антиквар. Опустил взгляд. Вера перехватила – и поняла, что он смотрит на ее правую руку, сжимавшую цепь сумочки. Точнее, на безымянный палец – есть на нем кольцо или нет.

У нее поднялось настроение. Так он сканировал вовсе не ее платежеспособность? Вера повеселела. Почувствовала, как невыпитое шампанское кидается в голову. Антиквар показался ей уже не таким толстым, а его галстук-пропеллер – не таким уж нелепым. «Наставить, что ли, Борьке рога?» – весело подумала она, заранее зная, что ничего не предпримет.

– Я знаю, что ищу, – просто заверила она. – Я это очень ценю.

– Балетом интересуетесь?

Вера тонко улыбнулась:

– А вы?

– Признаться, по верхам.

Антиквар надел очки в прямоугольной оправе. И Вера поняла, что он ей поможет.

Он принялся искать что-то в телефоне. Разглядывая его мягкие щеки, нос картошкой, пухлые губы – и эти очки, Вера вспомнила выражение: квадратура круга.

– А что думаете о Беловой? – спросил, не отрывая взгляда от экрана. – Новая Тальони, говорят.

«И через сто лет кто-то будет бегать ногами по потолку и искать ее туфельку», – опять загрустила Вера.

– Вам она не нравится? – неправильно понял тень на ее лице антиквар. – Вы московская патриотка?

– Я еще не составила мнение, – увильнула Вера.

– Я вас познакомлю с одним человеком. Возможно, он вам поможет.

– Составить мнение о Беловой? – кокетливо улыбнулась Вера.

– Я думал, может, мнение мы могли бы составить вместе? Сходить, например, на спектакль… – отвлекся от телефона антиквар.

– Может быть, – легкомысленно откликнулась Вера.

– А он – может быть, что-то знает о башмачке. Вот. Его зовут Геннадий Юрченко.

Он написал номер на обороте прямоугольной карточки. Передал Вере.

Она прочла имя на карточке.

– Вы сказали – Геннадий… А здесь – Дмитрий Львович, – показала на визитку она.

– А это – если вдруг захотите сходить в театр.

«Да уж», – подумала Вера. Она захотела его поддразнить.

– Спасибо, Дмитрий Львович, – многозначительно и лукаво опустила визитку в сумочку.

Ее кто-то потянул за локоть. Приятельницы, очевидно, уже описали полный круг – и вот теперь снова ее нагнали. Теперь их овевал какой-то новогодний запах. Смеялись они громче. По пути, очевидно, успели подхватить бокалы, хитро выставленные торговцами, чтобы растормошить клиентов. Загалдели.

– Верка, вот ты где. Мы тебя потеряли… А тут что? …Ой, симпатичненько.

И Вера увидела на лице толстого антиквара это слово: говноедки.

– А Лиза где? – осведомилась она.

Оля неопределенно махнула рукой. Заговорила – с антикваром:

– А померить можно? – показала пальцем на шаль.

Антиквар рассыпался в фальшивых любезностях. Развернул к ним зеркало. Помощник – изящный юноша – распахнул плеснувшую кистями шаль.

– Нельзя помочь человеку, если он не хочет помочь себе сам, – раздраженно пробормотала Марина. – А я бы шляпку померила, вон ту.

– То есть? – не поняла Вера.

– Лиза в тубзике бухает, – внесла ясность Аня. Она присматривалась к бисерному ридикюлю. Оглянулась: – Ты куда?

Марина поправила на себе шляпку, и так, что Вера уже не могла слышать, остановила Аню:

– Не держи ее. Пусть идет. Диагноз липнет к диагнозу.

Аня и Оля оживились.

– Не осуждайте, – покачала Марина головой. Повернулась шляпкой к зеркалу в профиль. – Развод как молния. Ты сама тут ни при чем. Тебя либо долбанет, либо нет… Хорошо, – с сожалением сказала зеркалу, шляпке она. – Но куда я в этом пойду? Для Аскота она недостаточно прибабахнутая. Для улицы – слишком прибабахнутая. Может, скачки на кубок Москвы?

Обсудить Веру – и ее семейную жизнь – всем им хотелось давно, и разговор взвился, будто костер, в который плеснули бензин.

7

Лизу Вера и точно нашла в туалете. Но Лиза не пила, не рыдала. А красила губы, приоткрыв рот и пристально глядя на отражение. Вера принюхалась.

– Чего? – спросила ее Лиза в зеркало. И как ни в чем не бывало пояснила: – Я не бухаю.

Потом вспомнила поднос у стенда – который Вера, очевидно, тоже вспомнила. И уточнила:

– В смысле, я бухаю, потому что я алкаш. А не потому, что с Толькой развожусь. Кстати, когда я успеваю вспомнить, что я алкаш, то я не бухаю. Между прочим, это круто. Могу бухать, могу не бухать. Особенно если вовремя вспомню, что мне вовсе не хочется, а все это просто химическая болезнь.

Отношения с алкоголем Лизу занимали куда больше, чем отношения с «Толькой», более известным по первой двадцатке в списке миллиардеров русского «Форбс».

– А Толька что? – откровенно спросила Вера. Лиза тоже была из жен «первого призыва», неразменных со студенческих лет. И вот – развод в суде Лондона.

– А что? – искренне удивилась Лиза. – За детей бояться можно. Ну так мои выросли, пристроились – за них уже не страшно. За распил бояться можно, согласна. Если пилить будут на родине. Останешься, вон, как Мордкина – в трешке в ебенях. Вот этого бояться можно. Но Мордкин мудак. А Толька нормальный мужик, порядочный. Распиливаемся цивилизованно. Верка! Я буду богатой одинокой женщиной средних лет и – наконец-то! – в этой сраной жизни буду делать то, что захочу. Жить, где хочу. Выглядеть, как хочу. Захочу – выращу волосы на ногах. Захочу – нажрусь до соплей! Но как я тебе уже сказала… – Лиза решительно клацнула застежкой сумочки, – нажраться я не захочу. Я бухаю, потому что я алкоголик, а не потому, что я несчастная.

– Но…

Лиза посмотрела на Верино отражение и пожала плечами:

– Буду я скучать по Тольке? Буду. Но это тоже пройдет. – И добавила: – Ну а что? Лучше – как Маринка? У Вадика ее уже сколько там детей с той, второй бабой? Двое?

– Трое.

– Вот-вот. Ну не разводится он с Маринкой, и что? Лучше ей от этого?

– Лиза, я не знаю, – честно призналась Вера.

– Приезжай ко мне в Ниццу. Разберемся! Тебе молодые мальчики нравятся? Будем клеить латинских жиголо. – Она вдруг сменила тон: – …И Борька твой – тоже порядочный. Не бойся. Точно-точно. У меня нюх. – И тотчас соскользнула с тяжелой темы: – Приезжай – вместе оторвемся.

– Не, – вздохнула Вера. – Мне пока рановато, в Ниццу.

Лиза сделала сочувствующую мину. Но Вера закончила совсем не так, как думала приятельница:

– Мои будущие жиголо сейчас еще ходят в детский садик.

И обе расхохотались.

8

«В офис, блин. Лучше об дверь убиться, чем пойти работать в офис», – взвешивала Света свои планы трудоустройства. Пот тек по груди, пропитывал край простыни. Голова чесалась. Ушиб на лице пульсировал, как будто заново наливаясь кровью. Света подняла руку, чтобы отвести волосы с лица, но успела опомниться. Опустила руку на колено. «Правильно говорят: офисный планктон». Авдеенко Елена Викторовна жила, как амеба – просто и предсказуемо.

«Утром встала – закинула ребенка в садик, – примерила на себя ее жизнь Света. Пошевелила пальцами ног. Жар приятно размягчил мышцы. – Потом в банк. Потом забрать ребенка из садика. Домой». Выследить Авдеенко было парой пустяков. Один день был похож на другой. Выделялась среда: по средам дочку забирал из садика муж. И еще понедельник и четверг – два раза в неделю Авдеенко по вечерам выскакивала в фитнес-центр в своем Крылатском.

От досок сауны приятно пер сухой жар.

Авдеенко Елена Викторовна отлепила от лба волосы, тыльной стороной утерла капельки пота на губе. Света чуть сдвинула задницу, якобы освобождая соседке побольше места на скамье:

– Извините.

Мотнула волосами, отодвигаясь еще.

– Ничего-ничего, – кивнула Авдеенко – и задержала взгляд на ее лице. Смущенно отвела. И снова взглянула исподтишка.

«Есть. Клюнула», – удовлетворенно отметила Света. По пути сюда она уже собрала урожай взглядов. Она знала, как притягивает чужое любопытство багрово-фиолетовый бланш на морде.

– Об дверь ударилась, – сказала правду Света. Дальше пришлось приврать: – В темноте. Когда в туалет шла.

Изображая смущение, прикрыла синяк волосами – так, чтобы Авдеенко заметила ее усилия.

– Может, не надо бы – в сауну, – сочувственно предложила Авдеенко. – Вам бы лучше холодное.

Света махнула рукой. Изобразила смущение.

– Нет-нет… Просто немного об дверь. В темноте.

Авдеенко тоже смутилась. В отличие от Светы – искренне.

– Об дверь так?

– В темноте, – повторила Света. Ответила недоверчивому молчанию женщины: – …Ну вот такая я дура.

Помолчали, попотели еще. «Она там что, с крючка сошла? – забеспокоилась Света. – Может, решила отлезть. На фиг кому чужие проблемы». Милым голоском поинтересовалась:

– Жарко тут в простыне. Вы не против, я немного…

– Конечно, пожалуйста, – засуетилась Авдеенко, поерзав на скамье, подбирая свое полотенце.

Света уронила край, как древний римлянин, снимающий тогу. Охнула. Даже не слишком при этом притворяясь.

Авдеенко молчала, глядя на ее ребра.

– Я об дверь. Случайно, – повторила Света.

Авдеенко решилась не сразу:

– Слушайте. Знаю, не мое дело…

– Вот именно, – перебила Света. «Упс, тут бы не переиграть». Смягчила: – Не надо… Просто оно вот так.

– Я Лена, – сказала Авдеенко.

– Катя, – сказала Света.

– Катюш, послушайте.

– Нет. Вам все равно не понять. Вы извините. Спасибо за сочувствие, конечно. Но… Я сама виновата.

– Нет!

– Вы же не знаете, как все было. А я знаю, – гнула свое Света. – Я сама виновата. Я его довела.

Она подхватила край простыни, запахнулась.

– Вы не виноваты ни в чем.

– Не надо… – поморщилась Света, на этот раз от боли в боку. – Вы же не знаете…

– Я правда – знаю.

Света искоса взглянула. «Типа недоверчиво. Типа ну-ка, ну-ка».

– У меня была похожая история. Похожий… бойфренд, – тут же вильнула Авдеенко. – Да, бойфренд.

– Вспыльчивый?

– Не в этом дело. У меня были сломаны ребра. Рука.

– Нет, мой не такой, – замотала головой Света. – Вообще, он нормальный. Просто я его обидела.

– Катя, простите! – горячо заговорила Авдеенко. – Вы его обидели? Вы? Вы тоже наставили ему синяков? Тоже сломали ребро?

К счастью, чувствовала Света, жар в сауне вполне придавал щекам краску, которая могла сойти за краску стыда или волнения. Света потупилась. Увидела свои пальцы на ногах. Подумала о Петре. «Если бабла хорошо за это даст, педикюр сделаю».

– Нормальный человек так себя не ведет, – горячилась женщина: – Это психопат. Уж поверьте, Катя. Я – знаю. Я могу вам сказать.

«Есть!» – мысленно завопила Света. Подняла на женщину взгляд, уже не пытаясь прикрыть синяк. На миг ей стало совестно: на лице у Авдеенко было сочувствие. Света сделала угрюмую недоверчивую будку. И позволила Авдеенко Елене Викторовне шаг за шагом убедить себя все-таки обратиться если и не в полицию, то в женский кризисный центр или хотя бы к врачу. Чтобы придать своим советам больше веса, Елене Викторовне пришлось развить, как сказал бы персидский сказочник, весь свиток своей истории. Света ей это позволила.

9

Проходя мимо буфета, Даша увидела, как девочки тискают маленькую собачку: пушистая морда торчала из сумки балерины Егоровой.

– Элка, ты б с собаками поосторожней! – крикнул кто-то из парней. – Не оставайся с ним в комнате одна.

– И не называй зайчиком! – загоготал другой.

Все почему-то заржали.

Даша не понимала, как людям удается опаздывать. На примерку пришла тоже вовремя. Риточка гордо оголила манекен:

– Ну вот, готова пачка. Видишь, как мы быстро!

Даша быстро скинула свитер, купальник. Пролезла в подставленные Риточкой шелковисто-скользкие, потом шуршащие недра. Ткань холодила кожу. Но сев, лиф словно исчез – не чувствовался на теле.

– Все. Больше ты у нас в обносках ходить не будешь! – застегнула последний крючок Риточка. Повернула зеркало.

Она радовалась сейчас так же искренне, как несколько дней назад поливала Белову перед Вероникой. Двоедушия в этом не было. Костюмер Риточка любила артистов той любовью, которой монархист любит короля. То есть в полном соответствии известному французскому восклицанию: «Король умер! – Да здравствует король!»

– Красавица ты моя! – не сдержалась она, любуясь отражением. Остальные портнихи закивали, заахали. Тоже монархически и искренне.

Риточка любовно оправила край новенькой пачки, точно крыло только что вылупившейся бабочки. Сильно, но точно подергала за края, сажая на место силуэт. Интимно засунула пальцы Даше под трусы пачки, проверила, не врезается ли в задницу край, не скользит ли. Одновременно глядела в зеркало:

– Ну? Нравится? – Риточка и сама, по правде сказать, была довольна. – Глянь, как я плечи сделала.

Плечи у новой балерины были широковаты, это да. Но у балерины нет недостатков, если у балерины есть преданная портниха. А Даша отныне была прима-балериной, и значит, Риточка принадлежала ей всей душой. Если бы ей сказали: «Риточка, у одного барыги есть такие стразы, которых нет даже у портних нашей сборной по художественной гимнастике. Только сам он в Коньково, и нужно идти туда на коленях», то Риточка бы бухнулась на колени и пошла в Коньково.

Плохая пачка творит чудеса. Делает ноги короткими, шею кургузой, руки толстыми. Но эта – эта была…

– Хорошая, – согласилась Даша, поднимая и опуская локти. В зеркало от каждого движения брызгали разноцветные искры.

– Блестит? – любовалась балериной Риточка. – Я уж не знала, как выйдет. Я эти дни из-за Маликовой с ее кошками и собаками в таких нервах была. Все девочки прямо успокоиться не могли. Я уже им: ну хватит про это. А они как завелись…

Нервы портних Дашу не интересовали.

– Спасибо.

Она стала расстегивать пачку.

– Мне эти кошки потом даже снились! – трещала Риточка. – Я мимо пуделя теперь на улице спокойно пройти не могу – в дрожь кидаюсь.

Даша вынула ноги и передала пачку Риточке, та стала наряжать безголовый безрукий торс, на загривке которого было начертано от руки «белова».

Даша нырнула головой в темноту свитера, а когда вынырнула, ее сразу же встретили круглые ликующие Риточкины глаза:

– Они ж ее всю объели! Маликову-то. Пока ее домработница нашла. Кошки ее и пудель этот – то ли Зайчик, то ли Котик. Кошмар! – смачно прошипела она. Смерть Маликовой доставила портновскому цеху определенное готическое удовольствие.

Даша вспомнила кружева и цветы на том месте, где было лицо покойницы. Как быстро закрыли крышку добры молодцы.

– Зачем вы повторяете всякие дурацкие слухи?

– Слухи? – вскинулись все портнихи. – Так ты не в курсе, что с Маликовой случилось?

Но войти в курс Даша не захотела.

…А в коридоре услышала, как Вероника кому-то насмешливо говорит:

– Кто ж теперь знает? – может, это и не она вовсе была. Лица все равно нет. Может, приживалка ее какая-нибудь коньки откинула. Повезло. Лежит теперь на Новодевичьем. Под видом Маликовой… Даша, привет! – пропела Вероника.

Даша кивнула, ускорила шаг, чувствуя мерзкий холодок. А собеседница Вероники сделала круглые глаза, глядя позади Вероники, и завопила:

– Ой, Маликова идет!

Даша заметила на лице Вероники настоящий, не юмористический ужас. Всего на полсекунды. Но потом до Вероники дошло. Она пихнула шутницу:

– Оборжаться… Дура.

В костюмерной Риточка грубовато раздела другой манекен – с надписью «вийт». Задумчиво поскребла выведенное чернилами имя на подкладке – отстирается, не отстирается? Пачку скомкала, запихала в большую синюю сумку с логотипом «ИКЕА».

– Не знаю. Выбрасывать это говно теперь, не выбрасывать… – вслух задумалась она.

– А что там?

– От Вийт осталась. Вся шитая-перешитая. Под мышками пятна – химчистка уже не берет.

– На склад отправь, сами там пусть разбираются, – отозвалась за закройным столом коллега.

– Да склад и так уж лопнет скоро.

Риточка пинками загнала шелестящую сумку под кресло. Старые пачки всегда можно списать, а потом загнать какой-нибудь самодеятельности. «Король умер». Манекен голо показывал на спине бирку «вийт». Риточка схватила его за железную ногу, другой рукой за горло и поволокла на склад.

10

Режуправление балета – Ольга, Ада Ивановна и Сережа (все бывшие танцовщики, накануне пенсии удачно перескочившие в администрацию) большую часть рабочего времени сообща решало пазлы. То есть компоновало составы артистов на тот или иной спектакль и все причитающиеся репетиции. Помнить нужно было все. Кто с кем спит в данный момент. А кто уже разбежался. Кто кого терпеть не может. Кто от кого сделал аборт. Кто поссорился недавно, а кто так давно, что уже можно считать, что помирился.

– Беловой на «Ромео» нет дирижера, – Ада Ивановна показала пустую графу. Ольга зашуршала бумажками.

– Орджоникидзе не занят, – как бы задумчиво сообщила она. Как будто только что сделала это открытие.

Дирижеру Орджоникидзе, однофамильцу знаменитого советского наркома, балетные приклеили кличку Пожар в шашлычной.

Дирижер Орджоникидзе любил музыку. Преклонялся перед гением давно умерших композиторов. А потому ненавидел балет. Тупым курицам, бесился он, что Стравинский, что Прокофьев, что лязг кастрюль. Тут им играй быстрее. А тут помедленнее. Один такт растягивался, другие сыпались, как горох. Великий композитор вертелся в гробу, как пропеллер, от такого кощунства, а у Орджоникидзе начинало болеть за грудиной, предвещая инфаркт. Орджоникидзе чувствовал себя единственным заступником покойных гениев. Под его палочкой оркестр играл, что написано в нотах. «Подождать тебя? – орал Орджоникидзе из ямы балерине. – А в метро тебя тоже поезд ждет?»

Вероника спокойно отвечала со сцены: «Нет. Я не езжу в метро. У меня «мерседес» с шофером».

Трудолюбивая Марина Морозова подходила к рампе и принималась объяснять в яму: «Я понимаю, что у вас там в нотах написано темп аллегро. Но, выпрыгнув в гран жете, я при всем желании не могу приземлиться быстрее, чем приземлюсь». – «Ну так не прыгай высоко!» – бесновался Орджоникидзе. «То есть? А прыжок показать? Меня зачем столько лет балету учили?»

Элла Егорова поворачивалась спиной без объяснений. (У нее с Орджоникидзе однажды на гастролях случился короткий роман.)

Остальные девочки плакали.

Аким работал буфером. На ходу заключал компромиссы: «Здесь она поторопится и успеет в музыку – Марина, поторопишься? – но вот здесь уж вы ее подождите!» И принимал на себя шквальную ругань дирижера, как громоотвод молнию.

– Выписывай Беловой Орджоникидзе, – распорядилась Ольга.

11

Балеты Маэстро, безусловно, были гордостью театра. В русском двадцатом веке, когда уже невозможно было сохранить простой и наивный взгляд на жизнь, который позволял в девятнадцатом веке сочинять балеты про фей или заколдованных лебедей, Маэстро его чудесным образом сохранил. Его соседей арестовывали без вины и забирали среди ночи. Его одноклассников по балетной школе ссылали в Казахстан, а одного даже расстреляли как немецкого шпиона – за то, что однажды выступил на концерте в германском посольстве. Его собственный отец умер от тифа в эвакуации, а несколько танцовщиков-сверстников погибли на войне. Его главного соперника-хореографа уже после войны выкинули из профессии, потому что был «космополитом», то есть евреем, и до самой своей ранней смерти тот перебивался постановками для ансамблей песни и пляски, составленных из тех, кому в жизни тоже не повезло. Маэстро пережил все.

При этом сохранил больше, чем жизнь и рассудок. Он сохранил способность видеть и описывать мир в терминах влюбленных фей, очарованных наяд и заколдованных бабочек.

Наверное, балет стал его личным убежищем от всего сразу: войны, Москвы, коллег, партии и даже жены – партийного инструктора, строгой интеллигентной дамы с гулей на макушке.

Откатав порцию «Феи горы», театр зарядил блок «Ромео и Джульетт». Джульетту все балерины танцевали тоже по очереди – каждая один спектакль. Серию открыла Егорова. Даша ее закрывала. Таков был тактический расчет Акима. К девятому спектаклю «Ромео и Джульетта» уже всем успеет немного надоесть, но «на Белову» публика снова подтянется. Белову в этой роли Москва еще не видела.

Даша уже танцевала Джульетту в Питере. Роль знала. Другой в Питере была не роль, а сцена: узкая, но глубокая. Любая балерина, проработав в одном театре несколько лет, превращается немного в циркового пони, который даже в чистом поле ровно обведет рысцой круг привычной арены.

Арена в Москве была непривычной.

Шире питерской. Нужно было добавлять амплитуду движениям, быстрее и чаще наворачивать пируэты – чтобы поспеть к краю сцены вместе с музыкой. Вообще, двигаться быстрее, чем привыкли питерские.

Легко надбавить темп, когда сам ты маленького роста. Короткие ноги и руки слушаются лучше, реагируют быстрее.

Но Даша… «Она же такая… каланча», – беспокоился Аким.

– Ты куда? – окликнула его в коридоре Ольга. В руке ее, как обычно, были списки на репетиции: то ли только что снятые, то ли которые предстояло повесить.

– На сцену гляну.

– А кто там?

– Пожар в шашлычной.

– «Ромео» Беловой Орджоникидзе машет? – правдоподобно изумилась Ольга, как будто не сама это устроила.

Аким сделал гримасу.

– Бедная девочка, – посочувствовала Ольга. – Слушай, ну тогда мне туда не надо.

На самом деле, столкнуться с дирижером Орджоникидзе не хотелось и ей.

– А ты вот – ей передай. Ее в гости пригласили. К Свечиным домой.

– Вот блядь, – откровенно признался помощнице Аким. – А я думал, с Майей все само рассосалось.

– Может, и рассосалось, – подтвердила Ольга: – Меня Майя с «Сапфирами» больше не доставала. А тебя?

Аким покачал головой: нет.

– Наверное, увидела, как народ на репах уродуется, и сама отвалила, – понадеялась Ольга. – А Белова сейчас у всех нарасхват. От посольств приглашения я уж сама выбрасываю. Но это все-таки Президентский комитет. Питерские люди. Посидят вместе, корюшку обсудят, мосты, Эрмитаж.

– Оля, я бы умер без твоего оптимизма, – трагически возвестил Аким.

– Я тебя тоже лэ. Куда нам еще деваться? Если выставят нас отсюда – то обоих.

Директоров из театра увольняли всегда вместе с замами и ассистентами – как будто следуя старому индийскому обычаю сжигать вдов вместе с покойным мужем. Тем не менее Ольга не могла удержаться от чисто театрального инстинкта – кусать дающую руку, то есть подсирать шефу в мелочах. Или, вернее, подсирая шефу в мелочах, она все же была ему предана.

Ольга сунула Акиму листочек с клейкой полосой, оторванный от желтого канцелярского куба:

– Передай Беловой. Телефон то ли самого Свечина, то ли жены. Пусть сбросит им эсэмэс, в какой вечер может прийти к ним в гости.

И Ольга побежала вешать очередные списки.

12

Еще в коридоре Аким узнал звуки: Ромео и Джульетта в церкви. Проскользнул в хорошо смазанную дверь.

Увиденное понравилось ему. «Я молодец», – подумал директор балета.

Конечно, шекспировские четырнадцать этой дылде-Джульетте не дашь. Но в общем, зрительно уменьшить Белову на сцене у него получилось чистым менеджментом. Высокий Славик рядом с балериной превращал ее рост в нормальный. На роль Кормилицы Аким уговорил Авилову, первую красавицу миманса. Ростом Авилова была, как манекенщица. Увы, ее прекрасное тело было сухим и негнущимся, как флагшток (потому после балетной школы Авилова пролетела мимо кордебалета сразу в миманс: на роли королев и владетельных графинь, от которых требовалось только величественно нести себя и водить руками). Авилова повыкаблучивалась, конечно. Но Аким умело подсунул ей мысль, что роль Кормилицы – не декоративная, а игровая, почти одна из главных. Улещил, подольстил. Черт, подумал он сейчас: сексапильная Авилова выглядела скорее бандершей или сводней, чем кормилицей. И еще ведь будет верещать, чтобы ей не запихивали в костюм полагающиеся подушки – титьки и жопу…

Аким беспокойно заглянул в яму.

Потный Орджоникидзе махал руками. Деловито поглядывал то на лабухов, то на Белову. Выглядел он мирно. Аким легко увидел сцену с его точки зрения: балерина не вякает, везде успевает и даже не слишком топает в тихих местах, музыка катит, как написано у Прокофьева, – все, как дирижеру нравится. Орджоникидзе со своими бровями и баками напоминал майского жука в целеустремленном полете.

Но, как оказалось, Аким поспел вовремя.

Джульетта молитвенно воздела длинные руки, вытянув позу в уже знаменитый силуэт. Но тут же убрала и их, и оттопыренную назад ногу. Славик выпустил ее плечи. Запоздавшая скрипка издала кошачий вопль, музыка умолкла. Белова таращилась на изображение Мадонны в углу сцены, как человек, которого красный сигнал светофора застиг посреди Садового кольца.

«Ромео и Джульетта» шел еще при Сталине. Тогда уж ставили так ставили. Избы для «Ивана Сусанина» рубили в натуральную величину. Бутафорская Мадонна для «Ромео» была, как говорили, копией майолики Андреа делла Роббиа.

Точь-в-точь такая же была и в питерском спектакле, знакомом Беловой до зубов.

«Чего ж она вылупилась?» – не понял Аким.

– Ногу потянула? – услышал он голос Славика.

Белова показала партнеру на Мадонну. Что-то сказала.

Орджоникидзе в яме забеспокоился, зашевелил бровями.

В другой момент Аким, может, и принялся бы терпеливо выспрашивать у Беловой, что случилось, что не так.

Но из ямы гаркнул дирижер:

– А сейчас-то что? Кто-то тупит и не может вспомнить, что там дальше?

Авилова хихикнула. Орджоникидзе взглядом убил ее на месте.

Аким понял, что через две секунды в яме рванет по-настоящему. Орджоникидзе нальется кровью. Начнет крыть матом. Лягнет пульт. Заржут лабухи. Но две секунды еще есть.

– Даша! – крикнул из ложи Аким. – Что там у тебя?

– Фигура не та…

И не стал слушать (в любую секунду из ямы мог начать расти атомный гриб):

– Ну хватит уже. Правда. Ну фигура. Та, не та. Оно тебе на сцене мешает?

Белова помотала головой.

– Не мешает? – наскакивал Аким. – С туров не сбивает? На голову не падает? Ну и отлично!

Орджоникидзе подал недовольный, но окрашенный любопытством голос:

– Что там еще? Белова, что там у тебя?

Аким, задирая все еще гибкие ноги, перелез через барьер на сцену. Кивнул с извиняющимся видом дирижеру:

– Пять секунд.

Подошел.

– Даша, все. Давай в последний раз это обсудим. Я тебе верю. Честно! У тебя нервы. Понимаю! Я бы тоже был на нервах. Сочувствую! – Аким прижал руки к сердцу, как балетный принц, чья любовь – навсегда. И тихо пояснил: – Но ты их тоже пойми. Вы с труппой притираетесь взаимно. Им тоже надо к тебе привыкнуть.

Белова слушала, лицо без выражения. Аким подошел вплотную. Дело в том, что он не врал, он вполне ей верил. Он знал своих: они могли всякое. Но прямо сейчас он стоял в перекрестном огне. На сцене жгли любопытные глаза Авиловой (после репетиции понесется рассказывать остальным), в яме Орджоникидзе уже начинал подскакивать на месте, как крышка, готовая сорваться с парового котла.

Сейчас надо было просто все это залить противопожарной пеной.

Аким наклонился к самому ее лицу:

– Даша. Я понимаю. Нервы. Понимаю. Ты устала. Чувствуешь ответственность. Но не накручивай сама себя тоже. Не реагируй, и они быстрее потеряют к тебе интерес. Я их не выгораживаю. Но и ты пойми. Побесятся – и привыкнут. Быстрее оставят тебя в покое. Не реагируй. Хорошо?

– Хорошо, – ответила угрюмо она. Отошла обратно в угол сцены.

Аким бросил взгляд на Мадонну в углу. Такая она? Не такая?.. Сам он танцевал только партию Меркуцио – в сцене с Мадонной занят не бывал.

Орджоникидзе заревел из ямы:

– Сеанс психоанализа закончился? Белова! Я могу продолжать работу? Большое спасибо.

Аким отпрянул в кулисы.

Убедившись, что балетные пешки на местах, Орджоникидзе взмахнул всем телом, тряхнул щеками, со лба полетели капли пота. И музыка ожила с того места, где оборвалась.

– Вот блядь, – сказал себе в коридоре Аким. В руках его по-прежнему был желтый листок с телефонным номером главы Президентского комитета.

Аким подкараулил Белову после репетиции.

Та изучила бумажку.

– Спасибо, – протянула обратно Акиму. – Я не могу.

– Даш, ты что? Ты знаешь, кто это? Важный человек. В правительстве. Очень, очень любит балет. Вся их семья – большие твои поклонники.

– Пусть на спектакль приходят. Я контрамарку сделаю.

– Даш, ты меня удивляешь. Это же не лично для меня – для театра. Ну что ты как маленькая. Это же твоя работа. Тоже работа.

Она задумалась.

– Очень важный человек. Для театра, – повторил Аким.

– Ладно. В понедельник пойдемте?

– А я тут при чем?

– Вы что, не идете?

Видеть чету Свечиных, да еще с Майей, да еще на их поле – когда сбежать от них так же невозможно, как боксеру с ринга, – Акиму хотелось меньше всего на свете.

– Тебя ж пригласили, не меня.

– Нет. Я их не знаю.

– Ну и что? Вот и познакомишься! Я их знаю. Очень приятные люди. Интеллигентные, культурные. Посидите, поужинаете, поговорите.

Даша замотала головой, попятилась от бумажки, как корова от электрического забора:

– Нет. Одна точно не пойду. Одна – нет.

– Ну друга с собой возьми. Друзья-то у тебя в Москве уже есть? Миша? Миша! Подожди. На, бери друга и иди.

Аким сунул ей бумажку в руки, сделал вид, что не спускает глаз с удаляющегося «Миши» в дальнем конце коридора, и попросту сбежал.

Даша развернула бумажку. Ни имени, ни фамилии, только номер.

Она вынула свой телефон и зависла над вопросом Акима: кого она могла хотя бы с натяжкой назвать своим другом в Москве?

Нажала «вызов».

– Привет, – с удивлением откликнулся Борис. – Как дела? У вас все хорошо?

– У меня в понедельник выходной, – сообщила Даша.

– Круто. У меня вот, как у всех: понедельник – тяжелый день.

– Я подумала… Может… Хотите, пойдем…

Она задумалась: «в гости» не годилось. Он мог подумать, что она зовет его в гости – к себе домой. Но это же совсем не то, что она имеет в виду! – не прямо, во всяком случае, сейчас. У него был слишком нелепый нос. К носу еще надо было привыкнуть.

– Конечно, хочу, – с энтузиазмом отозвался Борис. – Ненавижу понедельники.

– И я… – обрадовалась Даша.

Понедельник в театре всегда выходной. Ни класса, не репетиций, ни спектаклей. По понедельникам в Питере она могла гулять. От Крюкова канала по Садовой, потом через Марсово поле, через мост, оттуда на Петроградку или… Как гулять в Москве, было непонятно. Каждый более или менее пригодный для прогулок переулок упирался в магистраль, забитую машинами. Понедельник в Москве был звенящей пустыней, которую надо было как-то пересечь. Обычно она до тошноты закармливала видеоплеер дисками или шарила по ютьюбу – смотрела спектакли других балерин.

– …Ненавижу понедельники, – уточнила Даша.

– Ну и отлично. Гулять так гулять, – предложил Борис, и поскольку Авилов рядом с ним постучал пальцем по часам, быстро пообещал: – Пришлите эсэмэс, когда, и я заберу вас из Брюсова в понедельник. Идет? Пока.

Даша повеселела: это решило проблему понедельника. Но не развеяло проблему, с которой она, собственно, звонила Борису. Она задумалась. «Работа» – так ведь сказал Аким? Для работы ей не нужны друзья. Для работы есть партнер. Надежный. Который дает идеальные толчки на поддержках, не глядя ловит в «рыбку» и безупречно подходит по росту. Она выбила пальцем номер.

– Але, – сказала трубка таким тоном, как будто Славик вообще не знал, есть ли на том конце кто-нибудь.

– В среду после репетиции мы идем в гости, – сообщила Даша.

13

Где и как гулять в Москве, Борис тоже не знал. Поскольку оба они понимали под «гулять» одно и то же: как в Питере.

Когда он вообще последний раз «гулял»? На первом курсе универа? На втором одиночество кончилось: Борис поступил в студенческую секцию самбо, и им с ребятами уже точно стало не до того.

– Может, парк есть? Сад? – подсказала Даша.

Борис прикинул.

– Ботанический? Были там?

– Не была! Отлично.

Борис заметил указатель на Дмитровское шоссе, и перестроился на другую полосу. В голове у него по-прежнему стоял колючий белый шум от разговора с Авиловым: как быстро запоет в Америке генерал Соколов? И что именно расскажет?

«Так странно», – думала Даша, глядя на бурый войлок оголенных деревьев за оградой: а в Питере, чтобы начать «гулять», ей достаточно было просто выйти из дома.

Борис изучил указатель; «…и как быстро генеральские песни прилетят бумерангом сюда?» Кивнул в сторону:

– Касса – туда.

– Зачем? – не поняла Даша.

– Билеты купить, – не понял Борис.

– Тут что, платить надо? Да ну. Пошли, – потянула Даша его за рукав. – Дырку в заборе найдем.

– Ты ж сказала, что не была здесь.

– Не была.

– А дырка где?

– Ну забор-то есть. Значит, есть и дырка. Где-нибудь.

– Ну пошли.

Борису страшно не понравилась эта идея, но не хотелось показаться занудным. Назовем своими словами, признался он себе: старым и занудным.

Потопали вдоль ограды. Ботинки Бориса выдавливали из земли влагу.

– Ну и туфельки у вас, – заметила Даша.

– Чего-о?

– Вы б еще бальные надели.

– На свои посмотри.

– Мои как раз. Говно месить.

Даша легко вытаскивала ноги в больших уродливых кроссовках. Сквозь прутья виднелись пустые рыжие дорожки: пенсионеры да мамаши с колясками.

– Это Тальони так делала?

– Что именно?

– В дырки в заборах лазала и за билеты не платила.

– Вряд ли, – призналась Даша.

– А говорила, с нее пример берешь.

– Ну не во всем.

– А еще в чем не берешь?

Борис не боялся разговора – он успел многое прочесть про Тальони в Википедии.

Даша шла впереди: огромная куртка-пузырь, из нее две ноги-макаронины с копытами-кроссовками. «Где она только куртку эту взяла? Есть же деньги одеться нормально», – почему-то раздражался он.

Остановилась. Обернулась.

– Не хочу оставлять после себя барахло.

Он чуть не сказал: куртку.

– Шмотки?

– Разное. Фотки. Бумаги. Сушеные цветы. Драгоценности. Пуанты. Вот это все.

«Та-а-а-к», – отметил Борис: туфелька, значит, отпадает?

– А куда ж драгоценности денешь? Бедным раздашь?

Даша пожала плечом:

– У меня нет.

Борис не знал, что ответить. Это она ему намекает? Или сообщает факт?

– Ну допустим. Здесь я согласен. Но с пуантами что не так? Разве тебе не приятно было бы – туфелька твоего кумира, самой Тальони! – у тебя дома, – навострил крючок он. И тут же прикрыл червяком: – А кто-то потом будет радоваться, что есть туфелька Беловой. На столе стоит.

– Вы что, – серьезно возразила Даша. – Чему тут радоваться? У меня лапа сорокового размера. Валенок такой, на пол стола.

Борис наконец сообразил, что надо вести разговор так, как будто ему самому – четырнадцать. И дело пошло.

Обсудили, как жаль, что нельзя менять внешность по желанию каждый день. Сегодня ты, допустим, худощавый мужчина в рыжих усах, а завтра – маленькая китаянка. «С торчащими вперед зубами», – предложил Борис, Даша одобрила. Разговор их еще попрыгал с «ты» на «вы», наконец упал в лунку «ты».

– Ура, – обрадовалась Даша.

Борис посмотрел, куда она показывает.

Дырка и в самом деле нашлась. Закрытая куском металлической сетки.

– Полезли, – подергала, одобрила ее Даша.

Борис замялся.

– Эх, давно это было, – обтекаемо пробормотал он. Правда была другой: никогда. В школе Борис подавал другим пример, потому что родители-учителя (мама биологии, папа физики) иного не ждали. А в Ленинграде за место в универе ему, провинциалу, пришлось держаться зубами: любая оплошность – и вылетишь к себе обратно, в Белгород.

Борис пропустил этот опыт в положенное время. Но решил, что никогда не поздно. Раз ему сейчас четырнадцать, то так тому и быть. Задрал полы пальто, вставил загаженный глиной носок ботинка в ячейку сетки. Уцепился пальцами. Сетка страшновато обвисла под его тяжестью, но Борис оторвал и вторую ногу от земли.

– Я думаю… – деликатно начала Даша. Борис, ничего не успев сообразить, описал плавную дугу вместе с сеткой и упал плашмя.

Удар выбил из его головы последний сор забот, поднявшийся облачком пыли. Как князь Андрей в «Войне и мире», Борис увидел над собой пронзительное глубокое голубое осеннее небо.

А потом Даша бросилась его поднимать.

– Круто, – радовалась она. – Молодец. Теперь тут дыра – прямо как следует дыра.

Край сетки раскачивался, загибаясь. Они влезли в парк. После чего у них остались две проблемы: как прикрыть Борису прореху на брюках и где купить мороженое.

14

Канифоли не было нигде.

Вероника видела этот пакет с канифолью так ясно перед собой, вплоть до надорванного уголка! И вместе с тем пакета не было нигде. Как будто он находился в двух измерениях сразу: доступный мысленному взору – но не доступный рукам.

Вероника стукнула коленями в пол, распахнула дверцы трюмо. На пол полетели трико, туфли, утаскивая за собой скомканные атласные змейки тесемок. Рейтузы, гетры. Кофты. Вывалилась, как с последним рвотным усилием, скомканная спортивная сумка. Вероника накинулась на нее. Ощупала нутро, рванула за язычок молнии, поскребла ногтями подкладку. Пакета не было.

– Ты что-то потеряла? – елейно-сочувственно осведомился голосок за спиной.

Люда просовывала в дверь любопытный носик.

Лучше правды – только приемлемая правда.

– Канифоль, – процедила Вероника.

– Ой, хочешь, сбегаю. У меня своя есть. Принесу.

Вероника видела, как любопытные глазки изучают раскиданное на полу барахло. Принялась машинально собирать гетры, рейтузы – террариум дохлых шерстяных удавов. Не очень соображая, что делает. Главное, сохранять видимость того, что она занята чем-то понятным. Приемлемой правдой. Сердце било по желудку. Подвернулась сумка – стала запихивать все в сумку.

Не дождавшись ответа, Люда поинтересовалась:

– А почему к тебе поклонница приходила? Когда Белова вводилась, – безжалостно уточнила она и опять прикинулась дурой: – Спектакль-то – Беловой был. Она что – спектакль Беловой приходила смотреть? Ну и народ, совсем обнаглел… Это ее мужик в костюме потом искал? Поклонницу твою?

Вероника засаживала кофту в сумку так, будто вталкивала ее Люде прямо в любопытную пасть, в горло. Но говорила – спокойно:

– У нее и спроси! Зачем. Что тебе вообще надо?

Но Люда не убралась.

Она изучала Веронику, разгром в гримерке. Вероника вдруг увидела его. С полок, как нити рвоты, свисало барахло, которое до этого дня не тревожили месяцами, годами. В комнате повис запах пота, пыли, духов, канифоли. Старья. Старье, вот кто она сама. Никто ее больше не боится. Неужели это настало так скоро?

– Да ничего, – не проглотила язык Люда. – Просто спросила: канифоль – принести? У меня есть.

– Мне не нужна канифоль, – ответила Вероника, но быстро спохватилась: – Я сегодня репетировать уже не буду. Неважно себя чувствую.

– Ну ты поправляйся. Мне ведь не срочно. Просто интересно… Поправляйся! – крикнула ей вслед Люда.

Вероника прибавила шаг.

К счастью, лифт ждал на этаже. Вероника шмякнулась задницей, спиной в стену, чувствуя, как мерзкий пот пропитал одежду под мышками. Утопила кнопку. Поехали навстречу друг другу две железные челюсти.

Вот бы эти двери отсекли от нее сразу все, все.

15

Ну почему они всегда все выглядят, как старые девы? Разве трудно покрасить, например, волосы? Купить красивые очки. Или вообще, перейти на линзы. Подтянуть сиськи – если не у пластического хирурга, то хотя бы нормальным лифчиком. Геннадий знал о женщинах все. Из чего получается их красота – тоже. Всю техническую сторону. Срезание кожи у ногтей, отшелушивание ороговевших слоев кожи, подпиливание, обертывание, депиляция, клей для ресниц, тугие трусы. Это не мешало. Ты же не любишь свою машину меньше оттого, что в ней надо менять масло. Геннадий любил женщин. Но только ухоженных.

Некрасивые раздражали его пустым упрямством, ленью, а больше всего – эстетической тупостью. Из некрасивой всегда можно стать интересной. Но почему же они – пальцем для этого не шевельнут?

Женщины в таких местах работали сплошь неинтересные.

Заседания комитета по культуре, визиты в разнообразные культурные учреждения Москвы поставляли Геннадию обильную пищу для желчных раздумий.

Музей сценического искусства имени купца Говорушина, в московском просторечии известный как Театральный, не был исключением.

Геннадий смотрел на витрину, в которой манекен показывал миру расшитый лепестками костюм Нижинского, и видел, как в стекле отражение женщины приближается – по тихим коврам музея шаги ее были неслышны.

Что вот ей, например, мешает? Римма Петровна была убийственно неинтересна. Причем по собственному выбору. Деньги на то, чтобы стать красивой, у нее были. Геннадий это точно знал.

Он сам нашел ей покупателей, например, на эскизы Льва Бакста. С некоторых пор они считались утраченными в результате несчастного случая (прорыв трубы). А Римма Львовна, имевшая доступ в хранилище, получила сумму наличными.

Геннадий повернулся, широко улыбнулся и тут же склонился поцеловать не знающую крема и маникюра руку.

Риима Львовна выслушала.

– Тальони… – пробормотала она. – Трудновато.

В глазах у нее уже стоял гончий блеск, обычный для тех, кто любит деньги. Тем не менее женщина изображала недотрогу:

– Ну не знаю… Вы меня застали врасплох. Все-таки Тальони…

– Я вас понимаю, – заверил, скорчив ханжескую мину, Геннадий.

16

Римма Львовна дурой не была. «Присесть» (как это элегантно называли в Москве с подачи президента Петрова) после очередной ревизии фондов ей совсем не хотелось. Атласные башмачки не могли погибнуть во «внезапном» извержении московского водопровода – это не эскизы. Но здесь помог Дмитрий Львович, знавший о рынке старинной одежды, шляп, обуви и украшений многое, почти все.

– Туфли 1830-х годов? – потер он твердую пяточку подбородка, выступавшую из мягких округлостей.

– Стерлядки, – уточнил фасон Геннадий.

Знания в этом мире умножают не только скорби. Они умножают и деньги. Геннадий знал, что туфли фасона, который в России того времени ласково называли «стерлядью», повторяли модель, в которой танцевала балетная суперзвезда того же времени – Мария Тальони. Совсем как сейчас модницы копируют Ким Кардашьян или Кейт Мосс. Знала и Римма Петровна. Но вряд ли знали аудиторы музейных фондов, чья задача была не знать все о театре, а сверять индексы по описи с предметами в хранилище. Даже если бы и знали? Одна потрепанная и загвазданная шелковая туфелька для них ничем не отличалась от другой, такой же розовой и поношенной. Ведь не будут же они брать пробы ДНК с пота на стельке.

Знал и Дмитрий Львович.

– Понял, – коротко кивнул он.

Это была вторая стадия. Она тоже сошла гладко.

Но на третьей все кувыркнулось.

Башмачки, распяленные колодками из папье-маше, уже стояли на столе перед Геннадием, когда Борис Скворцов позвонил с извинениями.

– То есть как – уже не надо туфельку? – на миг потерял лицо Геннадий. Он бы сказал больше. У него было что сказать – сообразно всей длине цепочки, описанной выше. Но Скворцов, глава «Росалмаза», был клиент жирный. Не говноед. Он мог потом заказать что-то еще. А главное, репутация «трудного» или даже хуже – «токсичного» – положила бы конец делам. В Москве надо быть «легким» и «позитивным». Геннадий восстановил лицо и очаровательно добавил:

– Ничего. Все понимаю. Буду рад пригодиться в другой раз.

На том они с Борисом и разъединились. И тогда Геннадий завопил:

– Бля-а-а-а-адь!

Он дал себе время отдышаться.

Цепочку надо было снова трясти – но уже в обратном направлении.

Но не пришлось: Дмитрий Львович позвонил сам, и голос его трепыхался от восторга, от сдерживаемого смешка:

– …И ей тоже нужна туфелька Тальони! Представляешь?! Чокнулись они сразу все на Тальони, что ли?

– Может, сериал какой-то сейчас по Нетфликс идет. Про Тальони, – предположил Геннадий. – Покупательница-то не стремная? – напрягся он. – Ты с ней лично знаком?

– Говноедка. Но с деньгами. И не тупая. Так знакомить вас?

Геннадий не знал, радоваться ли спасению или не верить в простые совпадения.

Но Дмитрий Львович радовался:

– Слушай, может, мы с тобой быстренько налабаем этих башмачков в промышленных количествах, как турки – ковры столетней давности? Накупим балетных тапочек, потопчем, вываляем в пыли…

И Геннадий тоже выбрал радость:

– Круто, – сказал он. – Познакомь меня с ней.

17

Вера открыла шкафчик. Отодвинула флакон, другой. Уперлась в пудреницу, которую двигать было некуда – пришлось вынуть ее совсем. И наконец нашла, что искала, – золотой патрон помады. Вывинтила. Красная, как «феррари», а угол почти не скошен. Помада для особых случаев. Драматический цвет для женщины, которая надеется на… Вот еще! Вера хмыкнула, поставила помаду на место. Задвинула пудреницей, поставила на место флаконы, закрыла шкафчик.

Надела удобные туфли, взялась за дверь, и – вдруг скинула их. Вдела ступни в лакированные копыта, от которых тут же заныли кости. Гулко стуча каблуками-шпильками, вернулась в ванную, сгребла и бросила в раковину флаконы, пудреницу (некогда, некогда). Выхватила помаду, кинула в сумочку и, показывая красные подошвы, выбежала.

А в такси накрасила губы.

Пропеллер у Дмитрия Львовича был в мелких красных розочках, напоминавших язвочки. В нагрудном кармане – шелковый платок в тон. Вера поняла, что Дмитрий Львович «тоже готовился», ей стало смешно. И от этого немного досадно на себя: зря губы накрасила, теперь это выглядело как аванс, который она не собиралась отоваривать. Вера как бы невзначай втянула губы бантиком, слизнула помаду языком, рот сразу наполнился жирным, слишком душистым вкусом. Стены в комнате были темно-синего цвета. На них не было ни картин, ни фотографий – все заменял вид на Храм Христа Спасителя в окне без штор.

– Здравствуйте… Очень рада.

– Очень рад. Прошу.

Он показал на хромированное кресло с кожаными подушками, принял ее пальто. Вера ожидала, что дома у Дмитрия Львовича – раз уж он антиквар – будет, как в музее-квартире, например, Некрасова, в которой Вера была еще школьницей.

Увидев, что она исподтишка осматривается – хотя смотреть в пустоватой комнате было не на что, Дмитрий Львович пояснил:

– Я здесь не живу. Это галерея.

«Зря только помаду сожрала», – успокоилась Вера: приставать Дмитрий Львович и не собирался. Теперь ей уже стало немного досадно именно из-за этого. Юноша, которого Вера уже видела на стенде, внес поднос с хромированным кофейником Alessi и крошечными белыми чашками.

Теперь она заметила, что вид у Дмитрия Львовича, пожалуй, беспокойный. Он делал слишком много мелких движений. Что-то подергивал, оправлял, ерзал.

Было приятно перебить парфюмерный дух во рту горьким кофе. Вера едва успела сделать глоток, как вошел…

– Вот специалист, которого я вам хотел представить! – простер в его сторону руку антиквар.

Вера протянула свою:

– Вера.

– Геннадий. Но можно совсем просто: Гена, – он наклонился, показав небольшую плешь, и руку поцеловал.

– Гена – работник культуры, – ухмыльнулся Дмитрий Львович.

– А ты что, дамам руки не целуешь?

– Я? – Дмитрий Львович насмешливо развел руками, но беспокойство, заметила Вера, из глаз не ушло: – Я торгаш.

– Он врет. Он бескорыстно все это любит, – рассказал за него Геннадий Юрченко.

– Ну, я вас оставлю поговорить. У вас все есть? Может быть, коньяк? Вино?

И Вера, и Геннадий мягко плеснули руками: нет-нет, спасибо. И Дмитрий Львович деликатно закрыл дверь. Вера услышала, что он сразу начал говорить по телефону. Слов было не разобрать, но интонации взволнованные. А потом Дмитрий Львович перестал беспокоиться, что его услышат: заорал матом.

Вера спохватилась, что слишком уж засмотрелась на дверь.

Она вдруг сложила в уме галстук-бабочку, красивого юношу-ассистента, обостренный вкус к красивым вещам. «Блин, он же, наверное, просто пидор. Дмитрий этот Львович. А я – дура». Поймала дружелюбный взгляд Геннадия – он все это время наблюдал за ней.

– Ну давайте я вам помогу начать, – мягко и уверенно предложил он.

– А, нет. Простите… Симпатичный мальчик, – кивнула она на дверь.

– Леша? Он гей, да, – подтвердил Геннадий. – Это, впрочем, не секрет. Дима беспокоится за сына. Это тоже не секрет. Вы ведь и сами уже заметили.

«За сына?» – поразилась своей ошибке Вера. Вслух признала:

– Я бы тоже беспокоилась. Не что мой сын гей, на это как раз плевать, а что он гей в…

Ей не требовалось договаривать, Геннадий и так понял:

– Из Москвы Леша скоро уедет – поступил в магистратуру в Лондоне.

– Очень умный, наверное, – подняла чашечку к губам Вера.

– Одновременно будет интерном в «Сотбис».

– Ого. Неплохо. По-моему, тогда беспокоиться совершенно нечего.

– А вам нужна именно туфелька Тальони?

Вера замерла от столь резкой смены темы. Улыбнулась, сделала глоток.

– А что не так с туфелькой Тальони?

– Нет-нет, – улыбка у Геннадия была по-прежнему приятной, располагающей. Вера наконец поняла, кого он ей напоминает: гинеколога. Все про всех знает, ничему не удивляется. Тем более – не осуждает.

– Я имел в виду – именно туфельки или именно Тальони?

Вера задумалась. Ответа она не знала.

– А есть варианты?

– Варианты есть всегда. Просто если в вашем случае это именно Тальони, то я бы предложил посмотреть не на туфли, костюмы, личные вещи, а вокруг – на керамику, бронзу, гравюры. У Тальони большая иконография. Неплохие вещи с идеальным провенансом можно совершенно спокойно купить, не сильно уйдя за две штуки, даже меньше. Не уникальные, но – неплохие. Подруге подарок ищете?

«Говноедка, – поняла Вера, – вот что он про меня думает: очередная говноедка». Но не подала виду. Поинтересовалась:

– А уникальные?

Геннадий выразительно вздохнул.

– Больше двух штук? – предположила Вера и тут же пояснила, если вдруг это не очевидно: – Сколько бы ни было. Сколько стоит, столько и стоит.

Не без злорадства подумала: «Все еще говноедка или уже нет?»

– Ох-ох, – вальяжно изобразил заминку Геннадий. Точно факты, которыми он располагал, не предназначались для ушей леди.

– Что?

– С неидеальным провенансом, я бы сказал.

Что такое провенанс, Вера знала. На сайте, где пасся Борис и который она изучила потом сама, под каждой картинкой была такая графа: провенанс. У кого куплено, кем унаследовано, кому подарено. Родословная вещи через ее владельцев. Родословная должна быть непрерывной, даже если вещь родилась в XVII веке.

Теперь она поняла, почему деликатно прикрыл дверь Дмитрий Львович и почему Генаннадий Юрченко так напомнил ей гинеколога, которого дамы находят строго по рекомендации других дам. Потому что он ведет себя, как гинеколог. Потому что его репутация строится на соблюдении чужих тайн, на умении вовремя сказать и еще более тонком умении вовремя промолчать.

– Понимаю, – сказала она. – Неидеальный провенанс меня устраивает.

Первую в жизни краденую вещь Вера купила, когда ей было семнадцать. Дело было в Ленинграде, и вещью этой было пальто. Оно пахло внутри чужими духами. Но Вере этот чужой таинственный запах даже нравился.

– А что, правда одну туфельку съели? – не удержалась, проверила Геннадия на вшивость она.

– Обе. В 1842 году, – последовал ответ.

Геннадий взял ее руку в свою:

– Я не обещаю. Но попробовать, думаю, можно.

Но не поцеловал. Пожал – и выпустил. Теперь изображать дамского угодника перед Верой не требовалось, их отношения ясны и закреплены: деловые.

Дмитрий Львович вошел слегка распаренный – в тон розочкам на галстуке и платке. Как будто не он орал, а на него орали.

Геннадий оправил пиджак. Дорогой костюм он носил привычно, отметила Вера. Костюмы ее мужа были дороже, но Борис в них смотрелся каким-то не одетым, а вставленным.

Геннадий сердечно простился с Дмитрием Львовичем. Когда он вышел, Дмитрий Львович обратился к Вере:

– Генка пижон, правда? Московский мажор, был и есть… Сразу уходите?

– Я бы еще кофе выпила.

Хотелось прийти в себя после Геннадия, подумала она: несмотря на любезную манеру, разговор с ним оставил какое-то напряжение… Нет, вранье. Хотелось поговорить с Дмитрием Львовичем – про сына, про то, как оно все. Поддержать. Выразить восхищение: магистратура, «Сотбис», да еще на иностранном языке. Восхищения детьми мало не бывает, считала Вера: родителей им перекормить невозможно. Солидарность с истовыми родителями она чувствовала всегда. Особенно когда вон, столько радостей и тревог.

– Конечно.

Несмотря на вполне искреннюю родительскую солидарность, Вера позаботилась, чтобы ноги красиво легли одна на другую.

– Леш! – крикнул в дверь. – Запусти агрегат? Две чашки… Хотя мне, – он упал в кресло, снова обернулся к Вере, – лучше бы сейчас не кофе, а валиума. И лучше смертельную дозу. Полусмертельную, ладно. Я хочу заснуть – и проснуться через три дня.

– Мне вы можете рассказать все, – улыбнулась Вера. Но почему-то не добавила: «У меня тоже взрослый сын».

– Вы ведь знаете, что такое полный столовый сервиз?

Вера не знала, но кивнула.

– Ну почти полный. Что-то там с 1830-х годов, конечно, кокнулось. Но скажем: для своего возраста и двух войн в одном только двадцатом веке – полный. Мы почти полтора года работали с этим заказом. Из Бельгии в итоге в Москву волокли… А теперь они…

Дмитрий Львович сделал паузу.

«Не заплатили? – гадала Вера. – Перебили остальное?»

– …Разводятся… Разводятся! И делят! Веджвудский! Сервиз! Времен! Пушкина! Фу-у-у-х, – выпустил пар он.

Вошел изящный Леша с подносом. Вера подивилась, как сразу не заметила семейного сходства. Оно было несомненным. Глядя на Дмитрия Львовича, можно было увидеть погребенного внутри, под стареющей жирноватой плотью когдатошнего юношу, прообраз теперешнего Леши.

– А вы? – поинтересовался Дмитрий Львович.

– Я? – пробудилась Вера.

– Вы случайно не разводитесь? – легкомысленно поинтересовался он. – А то вдруг туфельки Тальони купите – и сразу делить: вам левую, ему правую.

– Нет! Что вы! – слишком уж быстро выпалила Вера. Добавила: – Нет-нет.

18

Елизавета Антоновна Свечина без памяти любила дочь. Обожала (хотя и несколько сверху вниз) мужа. Но страстью ее – безумной, с огнем, трепетом, бессонными ночами – были кошки. Кошки глядели лунными глазами. Под пышными воротниками тихонько стучал мотор, когда кошки запрыгивали Елизавете Антоновне на колени. Хвосты напоминали плюмаж на шляпе французского короля.

Несмотря на свой всегда полусонный («обдолбанный», мысленно уточняла Майя) вид, кошки вели бурную жизнь. Как спортсмены олимпийской сборной, они проводили год в непрерывных разъездах с одного состязания на другое, делая небольшие перерывы на беременность, обставленную такими же генеалогическими заботами, как свадьба в королевской фамилии. Кошки не гуляли сами по себе – каждая увенчивала собой великолепную родословную и продолжала ветку древа дальше, еще пышнее, еще великолепнее.

У кошек были свой повар-диетолог, парикмахер-стилист и тренер.

Елизавета Антоновна Свечина охотно делала бы все сама. Ведь это по любви! Но не успевала. Кошек было много.

Британские ученые утверждают, что если смотреть на вещи непредвзято, а учитывая чисто популяцию и объем органической массы, то наша Земля – планета не людей, а насекомых.

Если смотреть непредвзято, то квартира председателя Президентского комитета Свечина, занимавшая целый этаж старинного дома на Остоженке, была квартирой кошек.

Даша следила за ними не отрываясь.

Кошка спала в уголке на диване. Кошка сидела на спинке стула. Кошка показывала уши из рояля (с всегда на одной и той же странице раскрытыми нотами). Еще одна возникла как ниоткуда. Подошла, лениво подрала козетку, поточила когти и пошла дальше.

– Мы ваши огромные поклонники, – говорила Елизавета Антоновна.

– Не пропускаем ни одного вашего спектакля с самого вашего приезда в Москву, – поддержал хозяин дома: приятный неяркий шатен средних лет.

– Илье Николаевичу с его работой просто немыслимо вырваться куда-то вечером, – перехватила эстафету жена. – Но на ваши спектакли мы приходим всегда. Всегда.

И даже тень под резным креслом вдруг открыла желтые глаза, зашевелилась… Даша замерла.

Супруги чуть переглянулись – она их слушает вообще?

– Спасибо огромное, – тут же перехватил разговор Славик. – Ваши слова очень приятно и радостно слышать.

…Тень потянулась, дымчатой кляксой вскинув хвост, смачно оторвала от пола одну заднюю лапу, потом вторую…

– Для артиста похвалы очень важны. Мы работаем для зрителей, – нес он пургу, которую танцовщики обычно несут в интервью, а ужин у Свечиных ничем не отличался по уровню опасности от беседы с журналистом. Как бы чего не ляпнуть.

…Тень прошла сквозь лес ног и ножек. Подтирая боком то одну, то другую. Покачивая хвостом…

– Наверное, вы очень устаете в театре, Даша, – ласково подал идею молчаливой гостье Илья Николаевич.

…Потом задние ее лапы подступили поближе к передним. И кошка легко вскинула себя прямо Даше на колени.

– А! – вскрикнула она, вскочила, панически смахивая животное. Всплеснула руками. Брякнула тарелка. Опрокинулся бокал. Расплылась, впиталась в скатерть розовая лужица.

«Ебанько. Точно – ебанько», – мрачно подумала Майя, наблюдавшая все это в узенькую щель между косяком и дверью.

– Ах!.. Что!.. Оцарапалась? – хозяйка вскочила, уронив салфетку, бросилась. Но не к гостье, а к кошке. Бережно перехватила животное под грудь. Кошка повисла, обмякла, выставив передние лапы. Вид у нее был обычный – отрешенный.

– Ей нельзя волноваться, – с трудом скрывая раздражение на неуклюжую гостью-дылду, объяснила Елизавета Антоновна. Но раздражаться она не имела права: дылда могла помочь Майе. И чтобы не испортить дипломатическую миссию, Елизавета Антоновна наскоро сляпала объяснение: – Пойду измерю ей давление. Вы не представляете… Только говорят, что у кошки девять жизней… Они такие хрупкие. А ей завтра в Лондоне на чемпионате выступать. Защищать честь России. Это же не шутки.

И так быстро унеслась с дымчатой пациенткой, что Майя еле успела отскочить от двери в тень, прочь, как будто ее тут вообще не было.

Помолчали.

– Ну ничего, – первым заговорил хозяин дома.

– Надеюсь, киса скоро поправится, – высказал соболезнования Славик, как будто Даша не столкнула кошку с колен, а села на нее с размаху. Но он разглядел в глазах Елизаветы Антоновны страсть, а в таких делах лучше пересолить, чем недосолить.

– Пожалуйста, не обращайте внимания, – успокоил всех Свечин. – У кошек девять жизней. Еще вина?

Налил.

– Даша, я на самом деле обожаю ваше искусство. Больше, чем смогла выразить моя супруга, – проникновенно начал Свечин. И тут же поставил бокал на стол, чтобы не было похоже на тост. – Я понимаю, что ваше искусство – крупное, выдающееся явление в русском, мировом театре. Простите, что я так наивно изъясняю свои мысли. Но… Скажите, я могу для вас что-то сделать? Я был бы так счастлив знать, что причастен к тому, что вы чувствуете себя в Москве хорошо. Что ничто не мешает вам свободно, вдохновенно творить. Может, вам что-то надо?

– Вроде нет, – Даша беспомощно оглянулась на Славика. Но тот с невозмутимым лицом гонял по тарелке морковный кружок.

– Ну не вам лично, – не унимался Свечин. – А, так сказать, для атмосферы вашего искусства. Например, провести новое отопление в грим-уборных? Или в школе перестелить полы. Видите, я знаю, как важен для танцовщиков пол! Совершенно неправильно говорят, что плохому танцору и пол кривой, согласны?

– Да, – Славик, наконец, пронзил морковку, поднял вилку. Подтвердил: – Это точно. Иногда на гастроли приходится возить свой собственный пол – чтобы не налететь на какой-нибудь жуткий местный. Я один раз подпрыгнул на таком. Думал, позвоночник через голову вылетит.

Свечин не засмеялся, а сочувственно – как свой, понимающий – закивал:

– Вот-вот. Ужас.

Но отметил, что Даша не сказала ничего. Пустил другой шар:

– В школе, может, полы пора заменить? – Сообразил, быстро поправился: – В вашей старой школе. В Питере.

– Спасибо, – благодарно удивилась Даша. – Это было бы здорово.

Свечин расцвел. Проникновенно поглядел ей в глаза. Подумал, не взять ли ее руку в свои, но решил, что будет чересчур. Взял вилку и нож.

– Видите ли, Даша, мы правда все понимаем сами. Я и Елизавета Антоновна. Мы не спорим. Я сам Майе откровенно говорю, что она – не очень. Скажем так. Ну, вы понимаете. Что я вам-то буду объяснять…

Даша смутилась, опустила глаза в тарелку.

– …Но Майя, – продолжал ее отец. – Майя так любит балет!.. Даша, вы знаете, у меня идея. А может, вы дадите ей частные уроки? И все в ней исправите, как считаете нужным. Научите ее, как надо, чтобы было хорошо.

Даша хотела было сказать, что…

Но Славик под столом так лягнул ее ногой, что она подняла лицо от тарелки, посмотрела на Славика. Потом на Свечина – в его глазах отцовская любовь мешалась с отцовским же уязвленным честолюбием и еще чем-то таким, что Даша даже не поняла. Зато Славик понял.

– Учиться всегда полезно, – изрек он.

– Вот!.. А теперь давайте выпьем за ваше искусство! – схватился хозяин дома за бокал.

19

На обратном пути Славик, не пивший за столом, вел машину. Даша выговаривала ему:

– Я категорически, категорически против всяких таких… этих… вась-вась.

Она пояснила свои слова жестом.

Мимо летели огни – домов, реклам, светофоров. Они придавали московской ночи нечто многообещающее, романтичное.

– Девочка – плохая. И точка.

Славик вздохнул:

– У нас треть кордебалета таких девочек.

– Неправда. Кордебалет в целом хороший.

Славик не ответил, поглядывая на знаки, в зеркало, на светофоры.

– Я не понимаю, – продолжала Даша. – Хорошо, плохая… Но зачем им всем тогда так надо в балет? А?

– Чего именно ты не понимаешь? – спокойно, без вызова переспросил Славик, ловя ее сердитый взгляд в зеркале над ветровым стеклом.

– У Майи этой же и так все есть. Квартира, машина, шмотки, украшения и прочее.

– А тебе балет зачем?

Даша резко повернулась к нему. Но Славик смотрел на дорогу.

– …Тебе же в принципе ничего не нужно – ни квартиры, ни машины, ни шмоток, ни украшений и прочего.

Даша тоже стала смотреть на дорогу. Машина глотала ее, как черную ленту. Ответа и там не было.

20

Вера вдруг увидела собственную спальню, как будто зашла сюда впервые.

Есть такие спальни – она видела у приятельниц – все в розочках, оборках, английском ситчике, у кровати туфли с пушком. Дамские будуары. Или еще хуже: все бежевое, кремовое, как будто (да почему как будто? – так оно и есть!) их обитательница уж как вошла в «возраст элегантности», так никак и не может вылезти из бежевого кашемирового пальто и бежевого свитера с высоким горлом, прикрывающим обвисшую шею.

В обоих случаях муж – лишний, как постоялец.

Нет, их спальня не такая. Она – их спальня. Борис на боку лежал на своей стороне, читал в свете лампы. Матовый отблеск: свисал брошенный мужем халат. Это и его спальня тоже.

– Ты чего там в дверях зависла? – Борис поднял голову от киндла, а взгляд – поверх очков для чтения.

– Я показываю тебе свое новое белье для адского соблазна, – сообщила Вера, и приняла позу: оттопырила бедро, выставила ногу.

– Гр-р-р-р-р, – отозвался муж. Но позу не сменил.

Вера нырнула под одеяло, обхватила его за плечи, закинула ногу.

– Хочешь интересный факт?

– Конечно, хочу.

– У Марии Тальони туфельки были из самого тонкого шелка. Никаких стелек. С остренькими-остренькими носами. В России их тут же назвали «стерлядками».

– Угу, – похлопал ее по руке, промычал киндлу Борис.

Веру немного задело. Но она решила твердой рукой повернуть стрелку семейного барометра на «ясно» – в надежде, что и погода затем переменится.

– Интересно?

– Ты представляешь, – поделился Борис, не выпуская ее руку, – оказывается, высокие балерины не могут танцевать Жизель. Причем ведь не высокие-высокие по жизни – не как модель высокие. Ну а как я примерно. Чуть выше, может, – нехотя признался он.

– Да?

– Ну.

– А что не так с тем, что ты высокая? Красиво же. – Вера сама не отказалась бы от лишних пяти-восьми сантиметров. – Все тряпки на высоких иначе смотрятся.

– Я тоже не понимаю, – Борис пожал плечами. – Традиция. А ведь это типа главная в мире роль. Без нее самая великая артистка – не великая.

– Но ведь есть и другие хорошие роли?

Однако Борис не подхватил, объяснял:

– Ну типа как роль Гамлета. Высшая точка. И вот так тупо: нет и все.

Вера встала. А он все сокрушался, покачивая киндлом:

– Только потому, что якобы слишком высокая. Хоть какая ты при этом талантливая…

Вера взяла свой киндл. Легла.

– Представляешь? – не заметил ничего Борис. – Очень консервативный мир.

Вера решила не сдаваться так просто. Отложила киндл. Подкатилась к мужу. Обняла. Закинула ногу. Заглянула на его экран. Глаза ее выхватили слова, строчки – книжка была про балет, чего-то там, «создатели и зрители», нон-фикшен.

– Про балет? – удивилась она.

Борис перед сном читал только триллеры.

– Ю Несбё ничего нового не написал?

– Ну я же теперь попечитель балета. Вдруг меня спросят о чем-то? Не хочется совсем уж хрень ляпнуть… Тебе не мешает, если я еще немного почитаю?

– Не мешает, – Вера застыла. Убрала ногу. – Конечно, читай. Я адски устала, мне ничто не может помешать.

– Спокойной ночи.

Вера отвернулась, накрылась одеялом. И еще долго не спала – даже после того, как бледно-оранжевый отблеск лампы погас.

21

– А по телефону почему нельзя было? – проворчал Петр вместо приветствия.

Запрыгнув и плюхнувшись на пассажирское сиденье, Света поспешно опустила на лицо прядь волос, как штору.

Петр присвистнул.

– Хороший фингал.

– Ну что вы стоите? Вон бибикают уже сзади, – Света отвернулась в окно.

Фингал был заботливо замазан и переливался из-под слоя телесного цвета фиолетовым перламутром. Петр вывел машину в полосу, и Света рассказала ему про свою встречу с Еленой Авдеенко в сауне фитнес-клуба.

– Молодец, – похвалил Петр. – А фингал – тоже оттуда?

– Не важно.

– Авдеенко тебя так приложила?

Та не ответила. Петр вспомнил гнев супруга у входа в банк. «Господи, уж не мсье ли Авдеенко руки распустил?» – забеспокоился он.

– Светлана?

– Вы на дорогу смотрите.

«Ишь ты, самолюбивая».

– Я должен о чем-то узнать?

– Неа.

– Ну и хорошо. Теперь можешь повернуться и небрежным жестом смахнуть волосы назад. Мне по барабану, что у тебя на лице, – он старался говорить легко и беззаботно, заразительно беззаботно. – Не волнуйся. Мне девушек с фингалами и побольше твоего видеть случалось. И с разбитыми физиономиями. – На микроскопическую долю секунды дыхание его запнулось, на микроскопическую долю изменилась высота голоса: – А некоторых даже и вовсе без головы.

Но Света его не слишком знала, ничего не заметила.

Только себя он этим тоном не обманул. На миг сердце екнуло.

…Ошибка. Да. Он-то думал, что толстый слой бетона уже схватился. Столько-то лет усилий. Не забвения, конечно: как правильно сказал один ребе, есть вещи, которые нельзя забыть, но о которых и невозможно помнить каждый день. Он день за днем не оглядывался. Думал, бетон застыл. Уже можно ступить. Особенно если бежать быстро. Но нога тут же увязла, пробила в жиже дыру. Оттуда потянуло сквозняком…

– Вы поворот проехали, – заметила Света. – К театру – туда.

…Прямо из ада.

– А нам – туда.

…Их прапор не мудрствовал лукаво. Это Петр давно усвоил: либо ты прапор, либо сложно думаешь. Даже шире: либо ты в армии, либо ты сложно думаешь. Делать и то, и другое одновременно – сложно думать и быть в армии – превращает службу в кошмар. Уже после первой недели салагой – лет ему было… ну как этой Свете, наверное? Неважно – Петр научился думать просто или сложно по своему желанию, а это желание соизмерять с обстоятельствами. Получалось все лучше.

Но прапор достиг высшей степени мастерства в этом деле. И когда ему велели отрядить тридцать солдатиков, просто вывел всех на плац и читал список состава по алфавиту, пока не прочел тридцать фамилий.

– Агапов, Аистов, Акопян, Андреев, Аносов…

Так Петр и попал на это задание: услышал свою фамилию – сделал шаг вперед.

Не слишком молодцевато, но и не вразвалочку. Вторая армейская мудрость: не зли прапоров и сержантов понапрасну.

Потом им раздали автоматы. И патроны. Ребята притихли. Руки работали, как будто это была просто тренировка: сбор автомата на скорость. Всем стало тревожно.

Ведь не приграничная же область. Ну какое такое здесь может быть ЧП?

– Але, вы тут?

Света помахала у него перед лицом рукой. Мерзкий жест, всегда бесивший его вульгарностью.

– Руки убери! – рявкнул Петр. Но вместе с тем был рад: рука разогнала воспоминание. – Извини. Я же на дорогу смотрю. А ты клешней машешь.

Один ее глаз смотрел недоуменно, другой – красный, между пухлых, как гусеницы, век, – был погасшим, без выражения.

– Какой вы нежный.

– Нечего нам делать в театре. Ирина твоя из него вышла и отправилась восвояси, – объяснил Петр.

– Тогда куда мы сейчас?

22

Петр уселся перед Еленой Авдеенко. Света, не расстегивая куртку, плюхнулась рядом. Для других посетителей банка, для администратора смены, для девочек на стойке они выглядели просто как одна обычная пара, которая берет кредит или затевает ипотеку (если не считать, что у «жены» фингал на пол-морды, но во‐первых, никто не лезет не в свое дело, а во‐вторых, может, она профессиональный боксер?). Ничей взгляд на них не задержался.

Авдеенко тут же узнала обоих. Из-под форменного шелкового платочка на шее поползла вверх розовая нежная краска. Налилась в тон с корпоративным красным на платочке. Потом красной на лице осталась только помада. Сама Авдеенко стала красивого снежного цвета, подпорченного на скулах ржавыми пятнами румян. Петр ее на миг пожалел.

– Не надо шуметь, – с симпатией в голосе предупредил он. – Мы тихо поговорим, как будто о потребительских кредитах, и так же тихо отползем.

Авдеенко сидела, как соляной истукан.

– Вы поняли?

Она не сразу кивнула.

– Вы листайте бумажки какие-нибудь, – посоветовала Света. – Как будто нам втюхиваете что-то.

Руки Авдеенко слепо зашевелились над брошюрами, формулярами.

– Все совсем не так. Не то, что вы думаете. Я была одна в Москве. Не поступила, из общаги выгнали, – еле слышно говорила она. – Приехала сюда совсем девчонкой. Ни родственников здесь, никого… Не к кому идти. Не у кого остановиться, хотя бы чтобы поискать работу.

Света на стуле шевельнулась – Петр почувствовал ее воинственное напряжение, без церемоний врезал локтем, чтобы не встряла.

– Елена Викторовна, на самом деле, та страница вашей жизни меня совсем не интересует. Я не полиция нравов. Я вообще не полиция. И даже не побегу в полицию после нашего разговора. Тем более, как вы правильно заметили, дело прошлое. Вы жена, мать и добросовестный налогоплательщик. Эта версия меня полностью устраивает. Вас она устраивает?

Та кивнула.

– Ну тогда поехали дальше.

Петр увидел, что Авдеенко заметно успокоилась: ее мелкобуржуазному настоящему не угрожало ничего. Петр уважал мелкую буржуазность – он знал, как трудно ее в российских условиях построить и каких усилий стоит удержать.

– Вы работали в… назовем это: черной для налогов зоне.

Кивок. Он не назвал ее проституткой, она это оценила. Она ободрилась. Она посмотрела ему в глаза.

– И однажды случилось так, что… Продолжайте?

– Обычный совершенно вызов. Клиент.

– Он до этого вам или вашим знакомым встречался?

Покачала головой из стороны в сторону:

– Шутите? Я бы в жизни не пошла на такой риск, если бы знала. В том-то и дело, что он выглядел совершенно нормальным, обычный мужик. Даже приличный. Таких большинство.

– Понимаю, неприятно. Но мне нужно, чтобы вы рассказали мне про тот случай все. Даже если это мелочи, которые кажутся вам неинтересными: что за машина была, как одет…

– Ну это не мелочи, – возразила Авдеенко. – Если слишком дешево одет или слишком дорого, если машина слишком крутая, то я бы сразу ребятам дала знать, что тут лажа какая-то.

«Ребятам» – бычкам, которые следят, чтобы живой товар не попортили и не использовали бесплатно, – перевел Петр.

– А что плохого, если дорого и круто? Вам разве не деньги были нужны? – с вызовом встряла-таки Света. Петр двинул ее ногой. Но Авдеенко не обиделась.

– У тех, кто ездит на крутых машинах, – девочки другого полета, – спокойно объяснила она. – Если такой вдруг ищет в нашей ценовой категории, то сто процентов – для какого-нибудь беспредела.

– То есть?

– Не для секса. Изобьет, или там такое, что даже не хочу говорить.

– Например? – опять вылезла Света.

Петр помнил свою службу в милиции очень хорошо. Как и Авдеенко, ему не хотелось вспоминать детали.

– Покалечит или убьет, – ответил ей.

– Вот-вот, – согласилась Авдеенко. – Извращенцев масса. Но он… Понимаете, он выглядел совершенно обычным. Разговоры только такие странные в машине сразу завел. Я даже сперва подумала: религиозный, что ли?

– Про спасение души?

– Как бы. Но про душу как раз не говорил. Все типа: ты же будущая мать, будущие дети, такую вот фигню. Типа что ты с жизнью своей делаешь.

– Извращенец, значит, все-таки? – вернул ее к теме Петр.

– Не знаю.

– В смысле?

– До секса дело не дошло, – огорошила Авдеенко.

– То есть не…

– Не было изнасилования или чего-то такого, нет. Вообще ничего.

– Но ведь вы подрались.

– Мы не дрались.

– Все, Елена Викторовна, я запутался, – признался Петр. – А в милицию, в полицию то есть, вы зачем тогда пошли?

– Вы ворошите бумажки, ворошите, – подсказала опять Света. – А то начальница ваша сюда посматривает.

Авдеенко испуганно стала перекладывать папки-скоросшиватели. Положила перед ними брошюры, стала наобум тыкать розовым ухоженным ноготком. Со страниц глядели счастливые морды опутанных кредитом граждан. Она говорила:

– Как вошли, он сразу схватил меня за волосы и начал избивать. Меня просто как парализовало. Думала, все. Я от страха шевельнуться не могла. Не то что отбиваться. А потом…

– А потом он…

Ноготок беспомощно чиркал по странице.

– Потом он…

На странице играли ненатурально белокурые дети.

– Потом…

– Потом он сунул мою руку между спинкой стула и ударил по ней ногой.

23

Света не отставала. Петр обошел машину. Света схватилась за ручку. Ликование переполняло ее.

– А куда мы сейчас?

– Мы – никуда. Я тебя заброшу к тебе домой и поеду по делам.

– Но я же помогла!

– Помогла, – не спорил Петр.

– Я могу еще.

– Посмотрим.

Всю дорогу Петр молчал, думал о господине Боброве, только хмыкал в ответ, и Света заткнулась.

24

– Привет! А я опять хотел позвать тебя в театр!

От жизнерадостного тона Дюши Бобра у Бориса потянуло где-то под желудком, а сам тот скрутился в кулачок.

– Сейчас не очень подходящее время, – все же сумел ответить Борис в трубку равнодушно, как человек, которого прервали среди дела: шло совещание. Борис видел склоненные, повернутые головы своих замов – головы, забитые заботами так уютно: семья, дети, кредит, отпуск, пересадка волос, – и ощутил зависть. Его самого словно уносила тяга черной дыры.

– Время всегда подходящее, – изрек Бобр, и тон его уже был колючим, как проволока, на которую Бобр в свое время нагляделся, отсиживая ходку. До того, как стал таинственно-неуязвим для органов правопорядка, хотя нарушал порядок примерно так же, как и до отсидки.

– Ничего, придумаешь отмазку, ты умный. Жду.

На этот раз за дверями не рокотала музыка. Бобр приподнял бархатный край. Сцена была задраена железным занавесом – на миг Борис отметил, как это удивительно: ему всегда казалось, что избитое выражение времен холодной войны «железный занавес» – это просто риторика и в природе таких нет. Сероватым весенним снегом светился снизу партер: глыбы и наледи накрытых полотном стульев. Огромным белым коконом висела под потолком люстра.

А потом увидел мужчину. Тот сидел в ложе, предусмотрительно спрятав себя за бархатный каскад с тяжелыми кистями, и смотрел на закрытую пасть сцены, как будто ждал, что там все-таки передумают и покажут что-нибудь интересное.

Глядя на его подстриженные ступеньками виски, Борис еще надеялся, что ошибся: много в Москве дешевых парикмахерских, в них ходит много разных мужиков. Зря.

– Полковник Антонов, – повернулся и протянул для пожатия руку.

Борис встряхнул ее. Отодвинул тяжелый театральный стул, сел. Сел и Дюша – получился треугольник.

– Интересное место, для встречи, – заметил Борис, показал голосом неудовольствие: оторвали от работы, притащили, что, мол, за дурацкая конспирация?

– Интересное, – согласился Антонов. – Сам понимаю. Но не в ресторане же беседовать.

Это верно: разговор в ресторане можно прослушать с улицы, припарковав автомобиль с оборудованием у огромного окна-витрины. Было бы желание.

– Да и неуютно у нас. Чтобы к нам приглашать, – откровенно огорчился Антонов.

«Располагает, сука», – подумал Борис. Меньше всего ему и правда хотелось быть замеченным на Лубянке.

– А здесь ваше присутствие не вызывает вопросов, – пояснил Антонов. – Господин попечитель.

– Председатель попечительского совета, – уточнил Борис.

– Точно! – поддержал Бобр, и Антонову: – Учи матчасть!

Держался Дюша борзо, и Борису это особенно не понравилось.

– Это ты учи, – не стушевался Антонов.

Они перекидывали реплики, как мяч. Как давно сыгравшиеся партнеры.

– Мне не надо. У меня блистательная память, – парировал Дюша.

– С этим не спорю, – вдруг поднял руки Антонов. – Имена, даты, обстоятельства, суммы.

– …Прописью и налом, – быстро вставил Дюша, подмигнув Борису.

– Я что-то не догоняю. Вы уж извините, – Борис закинул ногу на ногу, а руки – на спинку стула: поза, которая должна показать, что он нисколько не нервничает, он их не боится. А взмокшие подмышки все равно скрыты пиджаком. А втянувшихся яиц все равно не видно.

– Господин Бобров – наш идеальный свидетель, – радушно глядел полковник Антонов на Дюшу. – Свидетель-феномен. С огромным стажем.

– Я знаю все – про всех, – деланно скромно потупился тот. От этой клоунады Борис испытал тошноту ужаса.

– Ну-ну, – холодно пригласил собеседников он. – Я само внимание.

– Вы, Борис Анатольевич, здесь скорее не внимание, а прямая речь.

– Не понял.

«Не говорить больше, чем тебя спрашивают» – зажегся в голове стоп-сигнал. И все-таки Борис сказал:

– С генералом Соколовым я почти не знаком. Ничего ценного сообщить не могу.

Получилось выразить даже и досаду по этому поводу.

– О господи, – чуть ли не всплеснул руками Антонов. – Ну вы тоже, не драматизируйте. Соколов – простой аппаратчик. Одной ногой на пенсии. Он больше никому не интересен. Что бы там ни обещало всему миру ФБР. Вот увидите, они еще поймут, что он их надул. Чтобы получить убежище и все остальное. Ничего у него нет.

Бобр скрестил руки, как бы собирая себя потуже:

– Я вот с ним вообще не знаком. Это кто такой?

Антонов и ухом не повел, обращался к Борису:

– В текущей ситуации враги нашей страны объединяются, и любая наша разобщенность может сыграть им на руку.

«А как же. В одной лодке. В одной горсти держим все яйца», – с непроницаемым лицом слушал его Борис. Антонов вещал:

– Ситуация требует от всех нас сплоченных действий. А вам даже и делать сейчас ничего не нужно. Ничего даже подписывать не требуется. Просто изложите, все, что знаете. Ясно, логично. Все детали не нужны. Только те, что проясняют мысль.

– Говорить буду я! – опять вырвался к рампе Дюша.

– Господин Бобров будет говорить, – подтвердил Антонов. И глядел так мягко, в глаза, как дедушка Ленин с портрета на первоклашек, когда маленький Борис думал: «Отпроситься в тубзик или нет?», – хотя ему не надо было в туалет, а просто хотелось сбежать: от училки, от жесткого края парты и стула, от одноклассников. И солгать этому мягкому взору было стыдно. Тогда. Сейчас – просто опасно.

– Где?

– Вы, ваше имя вообще никак фигурировать не будете, – заверил Антонов.

– Да где?!

Они посовещались одними глазами, Антонов дал добро:

– В Следственном комитете.

И Дюша склонился, уперся себе в колени:

– Слушай сюда. Такая штука тут. Я пою в СК. Как надо. Но мне надо знать что. Чтобы присел клиент – надежно. По делу. Чтобы никакой адвокат не подкопался. Потому что! Правду – не сборешь!

Борис тут же понял до сих пор таинственную неуязвимость Бобра для органов правопорядка. Он был «нужным кадром» с «огромным стажем». С его помощью вот уже много лет сажали тех, кого нельзя было оставить на свободе.

Борису показалось, что потолок двинулся на него. Пошел вниз. В висках стучало.

– У нас демократическая страна, – подтвердил Антонов. – Открытое судопроизводство. Подсудимый имеет право на защиту.

– А государство – на установление правды.

Борису на миг стало жутко – и вместе с тем его охватил восторг: огромная люстра уже была на одном уровне с ними – за самой спиной Антонова, за Бобром. Борис хорошо видел грандиозные складки ее чехла, казавшиеся мраморными. Люстра действительно двигалась!

От нее тянулся мощный трос. Потолок стоял на месте. В безопасной вышине.

Антонов и Бобр переглянулись. Обернулись, куда смотрел Борис. Изучили феномен.

– Круто, – признал Дюша.

– В театре всякое бывает, – не поддался Антонов.

В партере работяги в комбинезонах уже приняли гостью с поднебесья. Гулко перекликаясь, принялись совлекать с люстры чехол, высвобождать ее хрустальные ожерелья и серьги. Другие волокли к ней, стараясь не плеснуть, ведра с мыльной водой. Им не видно было, что в глубине одной из лож вообще кто-то сидит. Им было не до того.

– Но про Вострова же и так все известно, – возразил Борис. – Куда уж надежнее.

– Это да, – согласился Дюша. Откинулся на спинку, словно устраняясь из беседы.

Взгляд Антонова окрасился отеческой заботой:

– Я говорю про господина Авилова. Вы ведь его хороший знакомый, не так ли?

25

Бориса Петр нашел в его кабинете. Вид у него был замороченный.

– Привет. Есть новости.

Борис махнул рукой, приглашая. Показал жестом: дверь закрой.

– Давай.

– Знаешь, они не очень.

– Не нашел ее?

– Мне не нравится то, что я нашел, – предупредил Петр.

– Я привык к тому, что и мне не все в этой жизни нравится.

– Обожаю твой черный оптимизм. Но я правда в напряге. Ирина вышла из театра, поймала попутку, я узнал, кто был за рулем… Это последний человек, который ее видел. Пока что.

– Но этот человек за рулем, что он говорит? Ты узнал, кто он?

– Вот это мне и не нравится. У этого кадра долгая и мутная история с полицией. На него несколько раз пытались заявлять разные женщины, но каждый раз все разваливалось.

– Ну.

– Там очень все нехорошо. Побои, переломы. Подавали шлюхи, но ты понял вектор. И еще у него есть крайне странная страничка в инстаграме, где он всем объясняет, что бабы – зло. То есть была. Ее уже удалили. Кадр реально больной на всю бошку.

– Господи… имя у него есть?

– Степан Бобров. Некто.

Борис оцепенел. Петр подумал, что он не расслышал, – повторил:

– Бобров Степан.

– Я услышал. Да. Да… Понял.

Борис двумя пальцами потер глаза, переносицу.

– Знакомое имя?

– Нет… Просто это все вообще какой-то ужас, – выдавил Борис, закрыл глаза, надавил на них пальцами. – Поймала попутку, говоришь?

«Бобров, конечно, не Иванов и не Петров. Но может, все-таки просто однофамилец». Как звали сыновей Дюши Бобра? – Борис тщетно пытался вспомнить. Но помнил только, что у того сыновья, не дочки.

– Похоже. Есть на видеосъемке. Просто вышла, махнула рукой. И вот.

– Мы в полицию с этим, конечно, идти не можем…

– Ясен пень.

– А он сам – Бобров этот, что говорит? Он что рассказал?

– Пока ничего. Но расскажет. Если хочешь.

– Слушай…

– Я осторожный, – успокоил его Петр. – Ты же знаешь.

26

В воде Колька был другим. Когда его опускали в воду, когда он чувствовал ее нежное прикосновение, глаза его блестели. Он понимал, что сейчас будет хорошо.

Его тело теряло вес, а конечности становились как будто гибкими, подвижными. Наконец не затрудняли, не мешали – а помогали ему.

Степан вынул из воды градусник, проверил, смахнул капли.

Дюша и Степан бережно опустили Кольку в ванную. Дюша держал под мышками, Степан – под коленями. Колька был большой и тяжелый. Мать Кольки уже давно не могла его поднимать сама, не хватало сил. Дюша не отказывался никогда, но и он в одиночку уже не справлялся. Теперь купание Кольки было их – чисто мужским – делом. Отца и сына. По вечерам, каждую среду и пятницу, Степан был как штык у них. Он даже перестал ревновать отца к его этой, второй семье. К его этой, второй – с поддутыми губами и татуированными бровями на теперь уже потрепанном заботами лице: после удара, нанесенного жизнью, на нем застыло горестное ошеломление. Он простил ей даже то, что она была шлюховатой дрянью рода человеческого.

Когда мог чаще – приходил чаще: хотелось Кольку порадовать.

От пара, от горячей воды Колька порозовел. Дюша и Степан стояли у ванной на коленях. Дюша, выжимая пену из губки, намылил сыну спину. Степан макал руки в воду, плескал на Кольку. Брат ахал и ухал – смеялся. Качались на воде, мягко ударяясь о его руки, ноги, бока, пластмассовые уточки.

При Кольке отец не станет орать, подумал Степан.

– Слушай, – сказал он как ни в чем не бывало, – мне на хвост сел какой-то явный мент.

Он не ошибся. У отца вздулась на виске жила. Но рука все так же плавно и нежно двигала губкой по спине, животу Кольки. Напрягая мышцу, Дюша выжал из губки воду. Косточки на кулаке побелели. Степан понял правильно. Дюша спокойно спросил:

– Что ты на сей раз натворил?

– Я девку эту пальцем не тронул, клянусь.

– А зачем с ней встречался? О поэзии беседовал?

– Просто крутился по работе, за Скворцовым приглядывал, как ты велел, – не преминул подчеркнуть свое усердие он.

– Не тронул, а? – отогнал ладонью уточку Дюша. – Только руку ей сломал? Ногу?

Колька безмятежно ловил резиновую игрушку – она не давалась, прыгала на воде. Степан подтолкнул ее брату.

– Не тронул, – гнул свое. – Она приличная девочка. Чего ей руки ломать?

У отца даже глаза как-то побелели. Пальцы намыливали Кольке волосы, почесывали голову, смахивали со лба пену, чтобы не попала в глаза.

– Я тебя… Я…

– Это не как в те разы, – возразил Степан.

– …Смывай.

Степан наполнил водой пластмассовый ковшик.

«Тех разов» было много. После одного из них – «шлюховатой дрянью рода человеческого» оказалась одна из сотрудниц, и Степан взялся вразумить ее после корпоративной вечеринки – его вышибли с работы. Дюше пришлось дернуть за свои рычаги, чтобы устроить сына на другое теплое местечко – нынешнее.

– Когда я ее высадил, она была живая и не поломанная.

Дюша приставил Кольке ко лбу ладонь козырьком, чтобы мыло не попало в глаза. Степан осторожно наклонил ковшик, чтобы струя не испугала, принялся смывать шампунь. Колька блаженно прикрыл глаза.

– Урою, если узнаю, что это было не так, – пообещал Дюша. – Уладь это сам.

27

– Он какой-то странный, – все не могла успокоиться Лида. – Зачем говорить человеку такие вещи? Он же врач.

– Ну, наверное, он не просто трепался. Знает все-таки. Раз врач, – Петр пилил в тарелке курицу на пару и старался не соскользнуть с беседы. Лиде перипетии дня не испортили аппетит. Она жевала и говорила:

– Среди врачей тоже немало трепла. Помнишь, как в той клинике на Китай-городе мне врачиха сообщила: «У вас детская матка»?

Потом запила водой – алкоголь в их доме уже давно не появлялся. Вредно не только для зачатия, и до – тоже.

Петр не знал, как прекратить этот разговор: опять о детях. Но понимал, что прекратить его нельзя – Лида сразу заметит, и тогда…

– Да уж. Но это все-таки клиника при научном институте или как-то так, если я правильно понял. Не фуфло, чтобы тянуть деньги.

– Петь, ну как я могу не нервничать, если я уже нервничаю?

– Так сказал-то он – что?

– Что ничего делать не надо. Многие бросают все процедуры, машут рукой – расслабляются, и тогда оно само.

– Звучит, по крайней мере, понятно… Но мы, конечно, не бросим курс в «Потомках», – тотчас заверил он, понимая, что она этого ждет. – Там, похоже, знают свое дело и берутся основательно.

– Будешь еще рататуй?

– Давай. Лид, а поговори со мной о девичьем?

Та перекладывала ложкой овощи на тарелку.

– Ну? – удивилась жена.

– Мне прям нужен такой, знаешь, разговор девочек-девочек за бутылкой вина.

– Без вина, – строго напомнила Лида, тут же напряглась. – Ты что, днем, когда я не вижу, понемногу выпиваешь?

– Нет, ты что!

«А врач не дурак», – подумал он. Лида была на нервах.

– Ладно. Давай о девичьем.

– Вот тебе двадцать.

– Ох. А можно, тридцать хотя бы?

– А что с двадцатью не так?

– Мерзкий возраст.

– Я думал, всем женщинам хочется быть красивее и моложе – всегда, – признался Петр.

– Сейчас.

Лида вернулась с бутылкой, в другой руке скрещивались хрустальные ножки. Поставила бокалы.

– Я думал, у нас как в Эмиратах. Отрубают голову за каплю алкоголя.

– Оно безалкогольное. Раз уж разговор такой зашел.

Чокнулись, выпили.

– Ну. Мне двадцать, – пригласила к продолжению Лида.

– И вот тебя клеит мужик, которому, извини, уже так прямо шестьдесят.

– Шеф твой опять, что ли, закрутил? Вроде давно по бабам не бегал. Я думала, он прекратил совсем.

– Ну ты что! Такое пожизненно. Как алкоголизм.

– Давно о его романах слышно не было.

– Он с тех пор просто стал лучше заметать следы. Лид, ну не суть. Я сказал «Борис», просто чтобы ты представляла общие вводные. Внешность, деньги и так далее.

– Ну Борис нормальный. Что?.. Не категорически противный, я хочу сказать. Можно и влюбиться. Тем более деньги, знаешь. Можно отрицать сколько угодно, но это украшает.

– Свинья ты, Лида.

– Мне двадцать лет!

– Но он же понимает, что без денег она бы вряд ли на него запала.

– И что?

– Ну я бы сказал: очень даже что.

– Не деньги ведь нужны. Как правило. Если там не совсем уж прямо купи-продай…

– Нет, не похоже.

– Нужен покой. В сущности, что там его дает – крутые бицепсы, крутые мозги или крутые деньги, это как раз не очень важно… Конечно, есть девочки, которым нужны крутые ощущения, но от таких мальчики, по-моему, бегают. Очень даже можно полюбить человека за покой, который он тебе дарит.

– Да, но ведь факт остается фактом: он платит.

– Ну а почему ты думаешь, что ему это не нравится?

– Мне бы не понравилось, наверное.

– Но тебе же нравится, что у меня есть вот это все. Эта квартира, эти шмотки, что понадобились процедуры в «Потомках», их мы тоже можем себе позволить. Спроси себя… Ну вот и он. Он просто рад, что может. Вот и все.

– Не знаю.

– Я тоже не знаю, – призналась Лида. – Нам пока не шестьдесят. Тютчев писал. «На склоне наших дней нежней мы любим и суеверней». Больше не знаю.

– Последняя гастроль типа? Мне-то казалось, наоборот, к шестидесяти уже ничему и никому не удивляешься. Уже все видел. Всех, извини, переебал. Скучно. Ну не то что прям скучно. А лень возиться. Неохота вот это все… Другие интересы.

– Не совсем так, – задумалась Лида. – Знаешь, мне кажется, взрослому человеку сначала просто жалко юного: юность же, в сущности, очень дурацкая. Нелепая. Не дай бог снова двадцать. А потом уж само туда сползло… Ну типа по схеме служебного романа. Сначала и в мыслях не было, а потом оно само.

Петр только вскинул брови, принялся изучать рубиновые огоньки в бокале.

– Ну? Я тебе помогла? Утешила?

– Помогла… А по вкусу – простой виноградный сок.

За разговором бутылку все же прикончили.

Хотя вино было пустышкой – просто сок, разлитый в винную бутылку с винной этикеткой, – заснул Петр, как после перепоя. Свалился камнем на самое дно. Уже в следующий миг тьма была лесной. С просветами вверху.

Он знал, что это за лес. Он бывал здесь уже столько раз.

Лес Женщины Без Головы.

Но всякий раз – как бывает только со снами – знание как-то не мешало неведению. И Петр шагал споро. Хотя и преодолевая физическое изнеможение.

Сапоги от налипшей грязи стали еще тяжелей. Ремень автомата резал плечо. Пальцы ног замерзли – портянки намокли. На лице пот. Голова под шапкой чесалась – в армии на зимнюю форму переходят по календарю, а не по погоде, и осенне-весенний сезон уставом не предусмотрен. Позади, в стороне, впереди хлюпали и чавкали сапогами остальные салаги на А. Вышли на полотно. Блестели рельсы.

Петр пошел по шпалам – шаги получались утомительно короткими, но брести по щебню было тяжелей. Всякий раз он выбирал – идти по шпалам.

Дом путевого обходчика в темноте казался вырезанным из картона. Солдатики остановились. Ни звука. Окна за занавесками наливались оранжевым уютным светом.

– Чего отдыхаем, гвардия?

Петр решительно потопал по крыльцу. Схватился за ручку двери.

Схватился за ручку двери. Схватился за ручку двери. Схватился за ручку двери.

28

Киса заказала шоколадный венский торт. Чтобы никто не подумал, будто у нее проблемы с весом, едой, диетами. Но поскольку она всегда была на какой-нибудь диете, то просто ломала торт вилкой и мотала куски по тарелке.

Вера терпеть такое не могла. Не проблемы с весом, а отношение к ним.

К счастью, Киса не была подругой – то есть той, с которой принято вместе выходить. С ней можно было изредка встречаться. И Вера сделала вид, что это как раз такой случай: позвонила и пригласила в «Аиду», новую кондитерскую в ложнодворцовом стиле, она открылась на Пушкинском бульваре вместо другой, похожей, и тоже с каким-то оперным названием. В туалете Вера с интересом разглядывала унитаз, щедро расписанный голубыми цветами. Не одобрила.

Когда вернулась, растерзанный шоколадный торт уже унесла официантка. Унесли и тарелку из-под Вериного эклера. Кисе не нужно было больше притворяться, она оживилась. Можно было приступать.

– Как Женя? – снова расправила салфетку на коленях Вера. И тут же махнула официантке. Та немедленно подошла.

– Я готова к яблочному пирогу, – сообщила Вера. – И еще латте, – она показала на свой наполовину полный стакан. – И сливок побольше.

Киса посмотрела на Веру с жалостью, восторгом и отвращением.

– Женя хорошо, – ответила Киса осторожно.

– Я имела в виду: как там его театральный комитет, или как это называется. Борис тоже теперь в таком каком-то комитете. То ли опера, то ли балет.

И сделала гримасу: мол, сама понимаешь.

Неслышно встала тарелка с яблочным пирогом. Кофе. Вера вонзила ребро вилки. Киса проводила кусок ей в рот.

– Жене твоему как там в Театральном комитете?

Киса вздохнула:

– Женя любит хоккей.

– Бедный, – посочувствовала Вера. – Страдает на заседаниях?

– А чего страдать? Это ж липа одна. Даже врубаться не надо… Слушай, а что это за шарик рядом?

– Это? – безжалостно указала Вера вилкой. – Ванильное мороженое.

Вонзила. Отправила в рот. Прихватило холодком. Вера не сразу вернулась к волновавшей ее теме:

– Ну, знать-то надо. Театр все-таки. Разбираться. Вдруг спросят или что-нибудь такое.

Киса пожала плечами:

– Да никто их не спрашивает. Просто бабло отстегивай, когда просят, вот и весь комитет. Больше ни для чего они не нужны.

Вера почувствовала, как от холода заломило щеки, зубы, язык:

– Да? Ну на заседаниях-то…

– Да какие там заседания! – засмеялась Киса: – Это же театр, а не хоккей… Не знаю, может, мне тоже яблочный заказать?.. Нет у них никаких заседаний. Раз в год, может, только. И то одно: дай бабла. Вот и все заседания.

Вера мучительно проглотила кусок мороженого. Закашлялась в кулак. Быстро запила теплым кофе.

29

Чувствуя ком вместо желудка, Вера репетировала речь.

«Извините, Гена. Я понимаю, как это звучит. Поверьте, я сама очень-очень расстроена. Не ожидала… Не была готова сама… Что так выйдет. Я готова компенсировать отчасти… В разумных пределах…»

Речь то и дело сбивалась: «Говнюк… Какой говнюк». При мысли о Борисе и его новой стерве желудок опять собирался в комок. А она, дура, рыскала – искала эту туфельку! Порадовать мужа. Идиотка.

Когда в темно-синюю комнату с видом на храм Христа Спасителя вошел не Геннадий Юрченко, а сияющий Дмитрий Львович, поцеловал ей руку и сказал, что он теперь вольная птица, а Леша в Лондоне, Вера не удержалась:

– Поздравляю. Я так за него рада. За вашего Лешу.

Она в самом деле имела это в виду.

– Я очень, очень рад.

Он показал на деревянный ящичек:

– А вот что меня радует еще больше. Ваши туфельки приехали!

– Конечно, – запнулась Вера. – Очень хорошо.

– Вы не посмотрите?

– Дома. Я очень спешу. Дома. Да. Спасибо большое. Ах, деньги. Извините. Вот. Да. Спасибо.

Вера не собиралась. Но дома не выдержала.

Подняла бархатную попонку.

Туфли были бледно-розовые, простроченные вдоль мысков тесьмой. Но Вере сразу пришло на ум выражение «белые тапочки». Так в детстве называлась обувь, в которой кладут в гроб. Ненастоящая, слишком хлипкая, чтобы соприкасаться с полом, тротуаром, жизнью. Ужас, давно копившийся внутри, вмиг пробил последнюю переборку, поднялся, обуял Веру.

Она скомкала попонку, сверток, захлопнула крышку. Открыла шкаф. Поставила ящичек к коробкам со своими туфлями – каждая была снабжена маленькой фотографией той пары, что лежала внутри.

Вышла из гардеробной.

Поговорила с Аней. Посмеялась ее шутке. Вместе посмотрели – Аня показывала с планшета какие-то таблицы, Вера ничего не поняла. Погладила дочь по голове.

Потом пошла на кухню. Включила кофемашину. Поставила под соплом чашку. Загорелся на дисплее красный глаз. Вера прочла, в чем дело. Ничего не поняла.

– Турсун! – закричала она. – Турсун! Да что же это такое!.. Ты можешь хотя бы такие простые вещи привести в порядок! У меня просто сил уже нет! За всем успевать! Я не могу уже! Вот это все!

– Мам, – сказала на пороге Аня, – ты чего?

И только тогда Вера увидела на полу разбитое стекло.

30

Об этом у нас с папаней и речи никогда не было: никакого продолжения семейных традиций, династии, всякой такой хрени. Мы оба все понимали. Он такой жизни для меня не хотел. Я такой жизни для себя не хотел. Чего уж там.

«В лучшем случае, – говорил папаня, – просто мелкие подонки. Или пьянь».

Основной круг общения ментов. Не считая семью и сослуживцев, но и там человек не застрахован ни от мелких подонков, ни от пьяни.

Человек от них не застрахован нигде, но вы меня, конечно, поняли.

Выбор у меня был большой: Холодильник, Гидромет, я мог бы поступить даже в Театральный, да, между прочим. Там всегда был переизбыток интеллигентных девушек и не хватало парней, поэтому приемные комиссии были благожелательны к абитуриентам с нужным набором половых признаков.

Но сначала армия. В то время считалось нормальным, что чувак должен отслужить. Папаня ведь не профессор, не интеллигенция. Почему нет? Последняя отделка мужчины. Школа жизни. Противная, но необходимая. И уж точно не бессмысленная трата времени, как казалось сотням студентов, только и думающих, как от армии откосить.

Я же все равно не знал, кем хочу стать. В смысле – кем работать.

Ну знал – в пять лет. Продавцом мороженого. Но вы же понимаете.

Два года – вполне годный срок для того, чтобы обдумать, куда двигать дальше. И еще важно усвоить неписаные навыки жизни в мужском коллективе. Это не объяснить. Это либо знаешь, либо нет.

Не то чтобы я как-то представлял себе службу заранее. Или там чего-то ожидал. Нет. Но все равно немного удивился, сколько всего мирного нам приходилось делать.

Например, кормить кур.

Работать в теплицах (я хоть сейчас могу взрастить огурцы из положения «рассада»). Мести территорию. Белить. Красить. Мыть. Чистить (и картошку тоже – это называется «дежурный по кухне»). А уж сколько мы построили генеральских дач! Я даже не знал, что у нас столько генералов. Но возможно, некоторые из них были всего лишь полковниками или даже подполковниками.

В общем, ребята не сильно удивились, когда прапора нас сорвали на задание.

Только напряглись – из-за автоматов, патронов. И что приехали в часть – менты. Руководить. Прапора сделали козьи морды. Но быстро опали. Оказывается, не совсем далеко от нас была колония. И оказывается, из нее сбежали несколько «особо опасных преступников». Всех ментов уже отрядили их ловить. Ну и нас до кучи. Мы все дружно зассали. Не забывайте, нам было восемнадцать. Но тут же, конечно, распетушились.

Мужики, с автоматами, помогаем ловить беглых убийц. Круто.

Я считал, что это довольно круто, пока мы перли по лесу в рассыпную – то есть на расстоянии два метра друг от друга.

Довольно круто, считал я, было, когда уже стало темнеть и мы вышли на железнодорожное полотно.

Впереди мы увидели дом. Посмотрели по карте: точно дом. Там жил путевой обходчик с семьей.

Мы подумали, что спросим, не видал ли он чего.

В окнах горел свет. И там еще были занавески. Такие уютные, повешенные явно женской рукой. На подоконнике лежала детская погремушка.

Я взялся за ручку двери.

Видите ли, зло существует. Люди есть добрые и злые. Нет, не так. Либо добрые, либо злые. И сколько буду жив, я буду биться со злыми. Со злом. Высокопарно? Может. Вы вправе так считать. Вы же не видели, что было за этой дверью.

Я хотел бы… Что угодно бы сейчас отдал, чтобы моя жизнь остановилась там – перед этой дверью. И оттуда пошла каким-то другим путем.

Но я не остановился.

Я потянул за ручку и вошел.

Глава 6

1

Петр не сомневался, что Степан Бобров – из тех мужчин, которые свою тачку называют «девочкой». Девочка, согласно воззрениям Боброва, должна запускаться, когда он повернет ключ, и останавливаться, когда он вдавит педаль тормоза.

Заманить Боброва в уединенное место было просто: Петр слегка обидел его «девочку». Посмотрел, как Степан озабоченно выслушал ее жалобы. А затем последовал за ним в автосервис. Конечно же, самый лучший и дорогой.

Петр сразу увидел его в зале. Затылок Боброва торчал над спинкой дивана – в ожидании, пока молодцы в синих комбинезонах вернут «девочку». Петр неслышно подошел сзади. Бобров пялился в новости в телефоне – надевать наушники он не затруднился. Впрочем, над стойкой ресепшена балакал телек, так что тишины никто ни от кого не требовал.

– …Нашумевшее ограбление ювелирного магазина на Бонд-стрит так и не было раскрыто, – взволнованно говорил телефон.

Петр постоял у Боброва за спиной. На экране пустили съемку с камеры дорожного наблюдения: мотоцикл с грабителями, закладывая поворот, завалился набок и полетел, медленно скребя асфальт, другой промахнул – наддал, пронесся мимо громадного электронного табло, на котором мерцало BELOVA и длинные руки проделывали волнообразные движения, потом пропал в тоннеле. Петр тихо отошел, не упуская из виду склоненный затылок. Бобров внимал дальше:

– Преступники, для которых ограбление обернулось неудачей, были задержаны, но полиция не добилась показаний. Драгоценностей при них не было. Подельников поймать не удалось. Теперь британская полиция считает, что эта же банда выходцев из бывшей Югославии стоит и за кражей «Пейзажа с Галатеей» Пуссена из частного особняка, по слухам, принадлежащего одному из бесчисленных потомков семейства Ротшильд. Судьба картины до сих пор не известна.

Следующий сюжет был про новую большую трещину в Арктике, но Петр уже оказался снаружи. Он видел через стеклянную дверь, как Бобров у стойки ресепшена взял у механика карточку-ключ – на это Петр и рассчитывал: «девочку» облапали чужие руки, Боброву не терпелось ее сразу же вымыть. Петр быстро сменил позицию.

Он увидел, как Бобров сунул карточку, как лазерный луч считал штрих-код. Пискнул сигнал и зажегся зеленый свет.

Ворота автомойки поехали вверх. Бобров быстро вернулся к машине, плюхнулся на водительское сиденье. Въехал в моечный зал. Позади зашумели опускающиеся ворота. Впереди на портале зажглась красная лампочка, зашумел и стал надвигаться на машину разбрызгиватель мыла. Вдруг пассажирская дверь распахнулась. Под челюсть Боброву уперся электрошокер.

– Рыпнешься – поджарю, – предупредил Петр. В тот же миг по капоту, по крыше застучали капли мыла, ветровое стекло, боковые залепило пеной. Стало уютно – как будто в салоне наступил дождливый вечер для двоих.

– Я не пон…

Кожа Боброва залоснилась, покрылась испариной страха. Петру стало противно: «Как баб лупить – ковбой. А тут обосрался сразу». Петр вдавил сильнее:

– Пой, пока слушаю.

– Я же для них самих… – выдавил Бобров.

– Точно, – угрожающе согласился Петр. – Гипс и разбитая морда – это у баб сейчас модно. Помогал ты им, значит. А?

– Да! – взвизгнул Бобров.

Вдруг стало очень тихо: автомойка переходила с фазы на фазу.

– Убивать я их и не собирался!

– Конечно. Ты у нас не дурак. Присесть надолго не хочешь.

– …Пугануть только.

– Точно. Стояк у тебя от этого. Я понял.

– Козел, – выругался Бобров. – Это у тебя на блядей стояк. Чем гаже дырка, тем лучше. Так вот я – не как ты!

Петр уловил в его голосе ноту морального превосходства. Оно было искренним. Тон – торжественным:

– А я их – спас.

Снаружи завертелись, застучали по корпусу щетки. Теперь обоим приходилось говорить громко. Орать.

– Охренеть! Им повезло!

– Да! Представь! Спроси у них! Спроси!

Что-то явно не складывалось. Петр ослабил хватку. Бобров это почуял – слова полились, словно из шланга, который перестали пережимать.

Бобров истекал потом, но кричал – как американский проповедник перед стадионом. А не как крыса, загнанная в угол.

– Лучше я ей! Сломаю руку! Пока ей! Не сломали жизнь! Я ее пугану! Она ссыканет! И спрыгнет с этого всего говнища! Понял? Найдет работу! Нормальную! Детей родит!.. Рука – зарастет! Усек?!

– Типа рыцарь ты?! А?! Санитар, блядь! Леса!

– Я их спасаю! От худшего!

Щетки лупили, молотили – сверху, с обеих сторон.

– А может! Тебе просто! Нравится их бить?!

– Пошел ты! Спроси их! Сам!

– Твоя извращенная!.. Личная жизнь! Это к полиции! – орал, перекрикивая удары щеток, Петр. – Я! Не полиция! Где – Ирина?!

Вдруг шум оборвался. Только тихое жужжание. Система опять перезагружалась.

– Не знаю я, – смахнул электрошокер Степан. – Насрать! Что ты пукалкой этой машешь. Я – не знаю, где эта Ирина. Я ее больше не видел. Не знаю.

Портал опять поехал: теперь его сопла обдували машину теплым воздухом.

Петр недоверчиво откинулся на сиденье. Бобров настаивал:

– Она села. Мы поболтали. Я высадил ее у «Чашки кофе». Как она просила. Больше я ее не видел. Не веришь – твоя проблема. Хоть усрись. Я больше ничего не знаю.

– О чем еще она тебя просила?

Бобров выругался.

– Болтали – о чем?

– Хрена я помню! О чем в машине с незнакомыми болтают? Я даже как звать ее не знал, пока ты не сказал. На фига мне?

– Сука, оживить тебе память? – опять ткнул электрошокером ему в шею Петр.

– Она объяснила, где ее высадить. Стремалась, что опоздала. Типа она ее уже там ждет.

– Подружка?

– Жопа лысая! – огрызнулся Бобров. – Откуда знаю? Сказала: она.

Но дверь уже была нараспашку.

– Козлина… Чтоб тебе, сука, рак на оба легких, – выругался Бобров. Шею саднило.

На портале зажегся зеленый свет. Ворота поехали вверх. Бобров схватился за руль, матерясь, завел мотор.

2

Люда подала кольцо в окошко. Рука Армена пропала, потом вынырнула с деньгами.

Когда Люда взяла купюры, рука Армена без особого напора перехватила ее пальцы, пожала. Люда спокойно вытянула. Армен и ухом не повел. Ритуал был такой же обоим привычный, как плакатик над окошком: «Ломбард золотые зубы не принимает», – среди одинаковых на вид окраинных многоэтажек нравы и заботы были простые.

И от театра далеко – не попадешься на глаза кому-нибудь из коллег.

– Сережки выкупить не хочешь?

Сережки она украла еще на гастролях в Италии.

– Не, – Люда запихала деньги в сумочку, в дальний карман, застегнула молнию.

– Ничего выкупить не хочешь. Вот ты как всегда…

Люда покачала головой, поднырнула под ремень сумки. Где она работает, Армен тоже не знал.

– Плохой он у тебя человек, вот что. Подарки дарит. А не женится. И толком не кормит. Смотри, какая ты худая уже. А я б женился! И кормил. Ты положительная. Работящая. За мамой ухаживаешь. Сына растишь. Мне б лет двадцать убрать, я бы… Эх!

Люда захихикала. У Армена были жена, трое сыновей, тоже в Москве, и четверо или пятеро внуков. Даже если убрать двадцать лет. Он сам это, впрочем, понимал.

– Кольцо выкупать тоже не будешь?.. Смотри. Богатое.

– Нет, – с сожалением качнула головой Люда. Она приучила себя не смотреть на вещи как на «красивые» или «некрасивые». Оценивала только потенциальную скорость продажи. Есть вещи «быстрые», есть «медленные», есть «тупиковые» – слишком странные, слишком броские. Но это кольцо ей понравилось. Люда вздохнула. Армен заметил.

– Давай подержу? Может, передумаешь.

А толку? Для такого кольца нужна совсем другая жизнь!

– До свиданья, – отрезала Люда.

– Увидимся, – показал в окошке улыбку Армен.

3

Вероника была идеальна. Почти во всем. В ее единственном недостатке Геннадий мог признаться только самому себе. Обладание такой подругой напрягало финансово. Дело не в деньгах. По неписаным московским законам, такой женщине не полагалось глядеть на ценники. А Веронике – приходилось. В глубине души Геннадий признавал, что схватил не по зубам.

Чем он сам устраивал Веронику, он и думать не хотел. Что она достойна кавалера пожирнее, она сама должна была понимать. Не просто красавица по всем московским требованиям, а еще и балерина! – таких сопровождают миллионеры. Но схватить в московском лесу дичь покрупнее, сделать оглушительную карьеру содержанки или супруги Вероника не могла. В ней была какая-то внутренняя трещина. И за это Геннадий ее немножечко презирал. Ее – и себя самого. Как человек, который купил дорогую вещь со скидкой, потому что еще в магазине сломалась молния.

Нет-нет. Не в деньгах дело. Он мог оплатить Веронике все. Он оплачивал ей все, что полагалось московской красавице ее полета.

Но она сама помогала ему добыть на это «все» деньги. Вот что портило удовольствие обоим. Вот что подтачивало отношения. Но и связывало, конечно, тоже.

Геннадий любил приходить с работы в пустую квартиру. Несколько вечерних часов одиночества.

Но сейчас квартира была не пуста. На вешалке пальто. На консоли сумка. Геннадий быстро ее распахнул. Обыскал. Телефон, бумажник, косметичка, в которой тоже ничего.

– Ты что – сегодня дома? – крикнул он в глубь квартиры.

– Нет, я в астрале, – огрызнулась Вероника.

«Мы не в духе», – закатил глаза Геннадий.

– На больничном.

Она вышла в коридор. Увидела раскрытую сумку.

– Я же на больничном! Я в театре сегодня не была!

– А канифоль?..

– С ней все в порядке! – рявкнула Вероника.

И скрылась в ванной. Хлопнула дверь. Хрустнул замок.

Вероника села у ванной, натянула свитер на колени. Она старалась унять дыхание.

Легкий стук в дверь.

– Выйду с больничного – заберу канифоль! – крикнула Вероника. Добавила: – Ничего ей не сделается!

Зажмурилась, закрыла ладонями уши.

– Ужинать будешь? – спросил дверь Геннадий. Не дождался ответа. Попробовал упрекнуть себя в облегчении, которое при этом испытал. Пошел к холодильнику, открыл, вынул готовый к сковороде стейк, открыл бутылку пива.

4

– Ну не знаю… – костюмерша Риточка сидела на корточках, прижала телефон подбородком, но и так ей было не с руки – сыпать и смотреть, куда и сколько сыплешь. На полу у ее ног стоял продолговатый пустой ящик, на бортике карандашом выведено: БЕЛОВА. В руках Риточка трясла пакет с полупрозрачными желтоватыми камешками. У пакета был надорван угол – канифоль не выкатывалась, застревала. Риточка злилась на свою бывшую госпожу: «Неужели нельзя было аккуратно отрезать край ножницами? И вот так у нее – ВСЕ». Став бывшей, Вероника безумно раздражала Риточку: «Если ей другие задницу не вытрут, так и будет ходить. Засранка». Риточка дернула угол, канифоль сыпанулась в ящик, покатилась по полу: «Блядь!» Пальцы клевали беглые камешки с пола, кидали в ящик. Тем временем техник-монтировщик Володя рассказывал в ухо, что в ближайшие дни встретиться не может. Это тоже бесило. Но Володю следовало вываживать аккуратно. Риточка сдерживалась.

– А что так? – она включила громкую связь и положила телефон на пол. Подвинула к себе ящик.

– У нас на заводе Хруничева воркшопы по новому оборудованию. Для «Сапфиров». Там такой фарш, рехнуться! Мужика из Англии пришлют, чтобы показал, как эта хрень работает.

Риточка не слушала. Потряхивала пакет. Канифоль теперь послушно сыпалась в ящик. Камешки издавали звук сухого гороха. Поскольку Володя замолчал, Риточка ответила:

– Круто.

Надежный ответ на любой вопрос или рассказ, когда разговариваешь с мальчиками.

– Да, офигеть, – и Володя ринулся обратно в дебри прессов, конструкций, приводных клапанов, ротационных машин и прочей белиберды, по-настоящему интересной только тем, что «Сапфиры» точно поедут на следующие гастроли в Лондон, значит, на гастроли поедет и Володя, а значит, это превращало его из просто кавалера на зарплате в перспективного жениха с валютными суточными.

Риточка рукой разровняла слой канифоли в ящике. Скомкала пустой пакет, сунула в карман.

– Может, завтра? – предложил Володя. – А то потом столько дней не вырваться.

– Ох, даже не знаю. У нас завтра сценическая, – припомнила Риточка. – Потом нам надо померить Джульетту… Мы не очень свободно себя чувствовали на последней примерке – резало под мышками.

– У Беловой выходные вообще есть? – приревновал Володя.

О Беловой Риточка говорила, как мать младенца, не чувствующая физического с ним разделения: мы поели, мы срыгнули, мы поспали, мы покакали…

– Я тебе позвоню, – пообещала Риточка.

– Только ты знаешь, – недовольно намекнул Володя. – Если всю жизнь посвящать работе, то для личной места не останется.

Он был перспективным женихом. Поэтому его следовало потомить.

– Посмотрим, – пообещала Риточка. – Пока!

Выключила телефон. Бережно задвинула ящик с канифолью, где стоял: возле трюмо. Хозяйственно оглядела гримерку Беловой. Все ли в порядке? Все должно быть идеально. Присмотрелась к зеркалу, подышала, поскоблила ногтем, вытерла рукавом невидимое пятнышко. Взяла надорванный пакет с канифолью. Понесла обратно – в гримерку Вероники. Поставила на место. Совсем уже было вышла. Но заметила вертящийся табурет перед трюмо. Совсем новый. Веронике его поставили совсем недавно. А у Беловой в гримерке старый! Риточка взяла табурет за ногу. У прима-балерины все должно быть лучшим. Веронике теперь зачем? И на старом посидит.

Старый табурет из гримерки Беловой она утвердила перед трюмо Вероники. Села, табурет старчески скрипнул, стукнул разболтанной ножкой. Риточка поглядела на три своих отражения: профиль, анфас, профиль. Придала лицу загадочно-надменное выражение. Снова набрала Володю:

– Приветик. Я вспомнила. Я после воркшопа твоего – могу. Только я потом к себе вернусь, – строго предупредила Риточка, запирая гримерку. – У нас утром – сценическая в костюмах.

И только потом вспомнила про целлофановый комок в кармане. Вынула, пульнула в мусорную корзину в коридоре.

5

Геннадий ощутил привычную грусть. Вот они: двое живых смотрят на дело рук того, который давно-давно бесследно умер. А потом умрут они, тоже без следа. Но и за горизонтом их жизни эта бело-голубая мать все так же будет обнимать свое бело-голубое дитя. Перед ними будут стоять другие люди, до которых Мадонне с младенцем тоже не будет никакого дела.

Евграфов (сталелитейные заводы, место в списке «Форбс») тоже смотрел на Мадонну и тоже был грустен. Мадонна теперь, технически говоря, была его. Он мог ее расколоть. Разбить молотком. Закопать. Но от этого только острее чувствовал тщету обладания вечным. В его среднерусских чертах, вяло собравшихся вокруг носа-дули, появилось нечто интересное и глубокое. Во всяком случае, одухотворенное. Лицо у Евграфова было таким, будто он смотрел в окно на чужую жизнь, куда его не пустят никогда.

Геннадий все-таки спросил:

– Разочарованы?

– Нет-нет, – мягко запротестовал Евграфов. Выдавил улыбку. – У меня посткоитальная тоска.

– Понимаю, – искренне согласился Геннадий. Одно дело – хотеть вещь. Другое дело – получить.

Евграфов подошел к Мадонне почти вплотную. Изучил, вбирая все трещинки на эмали. Лицо его снова отвердело, снова стало обычным и неинтересным.

– Разумеется, я не собираюсь ее показывать. Но все-таки это дом. Могут увидеть, не знаю, подруга сына, дочкины подружки, родственники… Сейчас такие родственники. Сами же сольют.

– Нет, владелец – прежний владелец – кипеж устраивать не будет, – заверил Геннадий.

– Мне и кипежа не надо. Если вещь в розыске по линии Интерпола… сейчас все такие осведомленные стали. В Интернет выходить умеют…

– Он не заявил о пропаже.

– А страховой?

– И не заявит. Он сам скрывал эту вещь.

– Спиздил у кого-то? – изумился Евграфов.

– Эта Мадонна находилась в венском собрании Леопольда Райхельгауза. До прихода нацистов. Потом след ее как бы – вежливо говоря – затерялся.

– А след Райхельгаузов?

Геннадий пожал плечами.

– Все погибли.

– Печально.

– Отыскались потом какие-то родственники, уже в Америке. Какая-то седьмая вода на киселе. Но все равно. Попадало под действие закона о реституции. Так что сами понимаете, сидел этот господин со своей коллекцией тише воды ниже травы. И теперь не пискнет.

Евграфов то ли опять любовался Мадонной, то ли нарочно медлил с переводом второй половины суммы. На столе (неплохой александровский экземпляр, как отметил Геннадий) плоско лежал лэптоп. Евграфов наконец подошел к столу, поднял крышку компа. Ударил по клавишам. Но опять завис:

– А югославы?

– Те, которых поймали, однажды выйдут из тюрьмы – и получат свою долю. Они это сами понимают.

Евграфов кивнул, нажал на кнопку и завершил перевод денег.

– Доверяйте, но проверяйте, – улыбнулся он.

Геннадий вынул телефон. Сообщения пока не было.

Евграфов опять стоял перед Мадонной. Геннадий видел его спину. Теперь что-то происходило только между ними двоими – вещью и хозяином.

– Нет, не буду я тебя вообще выставлять, – задумчиво сказал Мадонне Евграфов. – На хуя мне проблемы. Я же не герцогиня Сассекская. Открою иногда сам – посмотрю. И все.

– Искусство не принадлежит народу, – поддержал Геннадий.

– А кому? Кто больше башляет? – усмехнулся Евграфов.

– Кто больше любит. Кто ради него готов на большее, – без тени иронии ответил Геннадий.

Звякнуло смс. Геннадий поднял и показал Евграфову телефон. Мол, все о’кей.

Открыл смс, и улыбка его остановилась.

«Где горох?!!» – стояло там. И рожа с взорвавшимися мозгами.

Опять звякнуло. На этот раз подтверждение, что деньги от Евграфова пришли.

– Да, – задумчиво признался Евграфов, – я ее люблю.

6

Новая пара туфель у Даши начинала свою карьеру на спектакле. Потом – размягченная и запачканная – продолжала служить на репетициях. После чего делала последний рывок на утреннем классе и – вконец истасканная, грязная и разболтанная – летела в мусорное ведро.

Класс кончился. Даша содрала со ступней старые, пропотевшие туфли. Переобулась. Перемахнула крест-накрест тесемки, завязала, заправила. Критически проверила носки. Нашла в ящике трюмо ножницы, отрезала замахрившийся атласный край вокруг пятака. Осталось только натереть подошву и пятаки канифолью, чтобы не скользили. Ящик привычно стоял у трюмо. Даша поставила на канифоль ногу в туфле и начала шаркать ступней туда-сюда.

Треск лопающихся под подошвой камешков канифоли доставлял ей глупое удовольствие, знакомое каждому человеку: когда лопаешь пузырьки на пластиковой пленке или давишь ногой белые ягодки с куста, название которого никто не знает, хотя сам куст знаком с детства.

Остановилась.

Треск в этот раз был какой-то невкусный. Не податливый.

Даша подняла ногу, посмотрела – на кожаной подошве белели царапины. Слишком глубокие. Как будто подошву натерли на терке.

Наверное, канифоль была старая. Может канифоль испортиться?

Телефон на трюмо, жужжа, начал биться головой о стол, медленно пополз. Номер был немобильный, с кодом Питера.

– Да?

– Даша, дорогая, спасибо тебе огромное!

Лидия Семеновна вела классический танец в выпускном классе. Наверное, недавно увидела запись с какого-нибудь ее московского спектакля?

– Пожалуйста, – сказала Даша. Что еще полагается вежливо отвечать?

– Ты что, не помнишь? – удивилась Лидия Семеновна.

Даша не помнила.

– Простите, – сказала она своему старому педагогу. Пальнула наугад: – С днем рождения.

Семеновна засмеялась.

– День рождения у меня в марте. Даш? Ты там что, занята?

– Чуть-чуть, – призналась Даша. Отодвинула ногой ящик с канифолью. – Как вы?

– В школе всем очень-очень нравится! – ликовала Лидия Семеновна. – И педагогам, и детям. Даже они понимают, что хорошо!

– Здорово! – разделила ее радость Даша. – Я рада!

Заминка на том конце была очевидной.

– Ты много работаешь, – обеспокоенно посочувствовала Лидия Семеновна.

– Да, сейчас немного напряженно. Мы «Сапфиры» тут репетируем.

– Да, это тяжелая хореография. Один порядок запомнить – чего стоит. В мои дни такое никто из девочек не потянул бы. Ну, Габриэла только разве, но у нее шага такого большого никогда не было. Это сейчас девочки в кордебалете ногу к уху запросто прикладывают. Но в «Сапфирах» даже им, конечно, тяжело. Все-таки…

Она хотела добавить «страшное говно». Но Даша была ее самой знаменитой ученицей. Вместе с ее славой репутация Лидии Сергеевны взлетела до небес и еще несколько лет могла там продержаться, позволяя успешно отбиваться от соперников-коллег. Поэтому Лидия Сергеевна сказала не «говно», а:

– Интересная хореография. Трудная.

– Есть немного.

– Немного! Представляю, как ты там выматываешься. Даша, ты спишь-то хорошо?

– Нормально. Как обычно.

– Слушай, это не дело. Старайся отдыхать. Я же слышу по голосу. Старайся себя беречь.

– Да. Постараюсь. Простите, что я не сразу вспомнила.

– Не переживай. Ну не вспомнила – и ладно. Это же так понятно, боже мой. С твоими-то нагрузками. Да еще среди москвичей. Вся на нервах там небось. Держись там, дорогая! И еще раз – спасибо от нас всех!

– Рада, что вам понравилось.

– Очень тобой гордимся. Целуем тебя мы все.

– И я вас.

Даша машинально сунула в сумку телефон, потом старые грязные туфли. Остановилась. Удивилась: что они делают у нее в сумке? Она сама их сунула? Стало не по себе.

Даша грохнула грязные туфли в мусорную корзину. Та завалилась набок. Даша уставилась на нее. И впервые спросила себя: а что, если они – все они – были правы?

Аким – прав: «нервы».

Вот и Лидия Семеновна заметила. А уж она точно не враг.

…Ведь правда. Работы много? Да. Нагрузки? Да. Нервы? Да. Плохо спит? Да. Чего не может быть? Пришлось признать, что может. Мерзкое словцо «ебанько» впервые не пролетело мимо ушей, а ужаснуло ее.

7

Петр толкнул окно растопыренными пальцами.

Чистые стены, мебель из ИКЕА, хорошая техника. В холодильнике ничего интересного – баночки с энергетическими напитками и тут же – с протеиновыми. Как многие московские холостяки его лет, Степан Бобров старался балансировать между вредом, который наносил здоровью, и вниманием, с которым после этого чинил организм.

…Слишком вменяемая. Вот что. Эта квартира – слишком вменяемая для психопата и садиста.

Петр в куртке МОСОКНА прошел из гостиной в коридор ко входной двери. Запоры были мощные. Дверь, как в сейфе. Бобров не опасался, что внутрь проникнет чужак. Чувствовал себя в безопасности. Ну а что форточку оставил открытой, так ведь и этаж девятнадцатый. Смотри пункт «забота о здоровье»: регулярные проветривания.

Петр прошел в спальню. Заглянул под кровать. Проверил шкаф со скользящей дверью. Ничего не нашел и в ванной.

Ничего – такого. Даже порно картинок.

Единственная фотография стояла в спальне на подоконнике. Серебристая рамка обнимала Степана Боброва, мальчика с явными признаками церебрального паралича, угрюмо-веселого мужика с голой головой – отца обоих, и женское плечо, отрезанное краем. Петр изучил его пристально: разглядел прядь волос цвета «истерическая блондинка» и больше ничего. Женщина, прижимавшаяся к отцу, впрямь могла показаться лишней. Мать? Мачеха? Почему Бобров ее оттяпал? Места в рамке ей хватило бы. Петр поставил снимок на место.

Вынул телефон, который дал ему Борис. Вынул свой, со своего набрал Свету.

– Привет! – обрадовалась она. – Выходить?

– Сиди пока ровно, – осадил ее Петр. – Вспомни лучше, бывала Ирина у кого-то из друзей на Соколе?

– У каких друзей?

– У каких-нибудь. Она упоминала знакомых, которые жили на Соколе?

– Да не было у нее друзей. И знакомых не было. Говорю же вам. Я ее друг. А что?

Но Петр уже сбросил звонок.

Открыл в телефоне Бориса инстаграм Ирины. Девочки постоянно щелкают и выкладывают всякую хрень. Чашки с кофе. Виды из окна. Цветочки. Себя самих. Незначительная деталь – цвет занавесок, диванная подушка, рисунок на скатерти – может подсказать адрес. Вдруг квартира Боброва засветилась у Ирины где-нибудь в фотках?

Приложение ничего не выдало. Not found. Наверное, неправильно набрал название профиля. Еще раз. Not found. Нажал не ту клавишу? Писал кириллицей вместо латиницы? Упустил заглавную букву? Но и эта надежда лопнула.

Профиль Ирины в инстаграме – а через несколько секунд выяснилось, что и в фейсбуке тоже – был удален.

8

Тело должно слушаться. Это факт. Повиноваться малейшему толчку воли – сразу. Быстро, точно, гладко, сильно. Поэтому за ним надо ухаживать. Как за механизмом. Заправлять калориями, охлаждать водой. Чинить, восстанавливать.

Это с одной стороны.

С другой, тело все время норовит сачкануть. Это тоже факт. Что-то болит. Где-то дергает. Потягивает, колет. Тело устает. Хочет спать, есть, присесть, прилечь. Оно не хочет двигаться.

Если ты проснулась утром и у тебя не болит ничего, значит, ты умерла.

В таких вопросах Дашу всегда выручал четкий критерий: боль, которая длится дольше суток? К врачу.

С третьей стороны, так, как сейчас, еще не было ни разу. Ничего не болит, но что-то – сломалось.

Даша не знала, как быть.

Оставить так? Само пройдет? Она привыкнет? Приспособится? Мелкие дела можно записывать, – размышляла Даша. Купить блокнот в магазине «Москва», удобно, по дороге домой. И записывать. Чтобы не забыть.

А если станет хуже?..

Она шла по коридору, держась за ремень сумки на плече. В коридоре клубился народ: вывесили очередные списки. Даша замедлила шаг. В толпе зарождались водовороты.

– Рехнуться, – плохо изображала ужас Марина. – Эванс меня на обе генеральные поставил! Я же сдохну!

На нее косились, плохо скрывая зависть: попала в оба состава сразу!

Даша повернулась, в глаза ей ударил жирный заголовок САПФИРЫ.

Внезапная мысль сковала настоящим ужасом. Ноги онемели, как набитые ватой, к сердцу подполз лед. Она остановилась.

– А как Париж станцевал – уже видела? – спросил кто-то под локоть. Даша смотрела, не понимая, о чем ее спрашивают.

Думать она теперь могла только об одном. Если она забудет помыть свою одну тарелку и одну чашку, это пустяк. Можно записать дни рождения, где какая бутафория и давала ли она диск со своим спектаклем Лидии Сергеевне. Это тоже ерунда. Но что если она начнет забывать порядок?! Хореографию, мизансцены. Танец. Например, остановится посреди вариации в «Сапфирах»? Прямо на спектакле? Потому что забыла.

Во рту у Даши появился медный вкус. Под локоть все толкали:

– У Акима ссылка есть. Ему директриса Фресанж прислала.

– Ну конечно! – не поверил в добрые чувства французских коллег кто-то. – На психику нам специально перед премьерой давит.

Парижская премьера «Сапфиров» прошла раньше московской. Это задело, но и подхлестнуло московскую труппу. Теперь особенно хотелось превзойти конкурентов. Чувство было сильнее симпатий, антипатий, всех внутренних стычек, даже ревности. Оно сплотило всех, как никакая любовь не смогла бы.

Даже Марина уже не бесилась, что в главной партии Белова. А только испытывала восторженно-воинственное предвкушение: пусть! Может, Белова забьет французскую этуаль Кристин Бувье! Хотелось победить любой ценой.

Впервые горло у Марины при виде Даши не сжалось от злобы. Из него возбужденно лилась речь:

– Даша, ты Бувье в «Сапфирах» уже видела? Как тебе?

– Не видела.

«Это просто биология. Как мышцы», – судорожно соображала Даша. Голоса вокруг казались плеском воды в солнечный день. Даша осторожно стала выгребать из них – к твердому берегу. «Голова – тоже биология».

– Посмотри Бувье! – не сразу отцепилась Марина.

Даша кивнула. Решила отойти в сторону и поискать нужное в Интернете. На репетицию нужно идти спокойной. Успокоившейся. Успокоить ее сейчас мог только точный план последующих мер.

Даша открыла гугл. Как эта штука называется? – пыталась припомнить она, чтобы сочинить запрос. В голову лезло ненужное: сбрендила, спятила, с дуба рухнула, рехнулась.

– Ты на ютьюбе ищешь? – тут же сунулась Марина через плечо: – Не получится! Ссылка запаролена. Пароль у Акима спроси.

– Хорошо. Спасибо.

Даша свернула на пожарную лестницу. Но и там тихо не было.

Сидя на площадке, обнимала колени девочка. Она плакала.

– Что случилось? – позвала Даша.

Подняла голову – и лицо Майи исказилось. Оно было мокрым от слез. Но огорченным, жалобным оно не было.

– Ты что, до сих пор из-за «Сапфиров» расстраиваешься? – наклонилась Даша. Ей было неловко – ведь отчасти Майя плакала из-за нее: Даша отказалась давать ей уроки. Хотелось утешить.

– Из-за глобального потепления, – Майя оттянула рукав, вытерла щеки, лоб. Взялась рукой за перила, решительно вздернула себя, выпрямилась.

– Оно того не стоит, – возразила Даша.

– Ты это мне говоришь? – обернулась Майя.

– Ты ни при чем.

– А кто при чем? – заинтересовалась Майя. Глаза ее заблестели.

– Никто. Ты сделала, что могла. Ты – больше не можешь. И никто не может. Ни один педагог. Никакие уроки. Просто у тебя такие данные от природы. С ними ничего поделать нельзя.

Майя несколько секунд изучала ее лицо. На ее собственном проносились какие-то чувства. Так быстро, что Даша не успевала прочесть. Ей стало не по себе.

– Охренеть, – отчеканила Майя. – Я думала, меня ничем в театре удивить уже нельзя. Но ты, ты меня просто… – лицо ее все как будто изминалось, как мнется фольга: – Просто… просто… Ты вовсе не ебнутая. Нет. Ты просто… просто…

– Что ты. Я не…

– …Сука!

И Майя понеслась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Даша пару секунд соображала, что это такое было, и, не придя ни к какому выводу, выбросила из головы.

Прислонилась спиной к стене. Моя первая сольная партия? – подкинула сама себе внезапный вопрос.

Фея Сирени, – подоспело тотчас.

Так, хорошо. Правильно.

Как начинается выход Сирени?

…Кода Одетты?

…Третья вариация Раймонды?

Ладно. С танцами пока еще порядок.

Даша вынула телефон. Открыла гугл.

Пальцы ее быстро выбили в поисковике: «труба ехать вперед головой». На лестнице затопали шаги. Даша опустила руку с телефоном.

Вверх по лестнице несла ведро уборщица. Она тоже чувствовала себя солдатом большой армии накануне решающей битвы: перед премьерой особенно бдительно следила, чтобы в ведре всегда было что-нибудь. Танцовщики суеверны. Пустое ведро – известная дурная примета.

Увидев прима-балерину, уборщица улыбнулась:

– Здравствуйте.

И как бы невзначай, но поспешно показала ведро: в нем плескалась грязная вода, плавала тряпка. Даша кивнула. Но постучала согнутым пальцем по деревянным перилам. Тоже на всякий случай.

Уборщице хотелось разрядить волнение, собиравшееся в груди под фартуком с того самого дня, как «Сапфиры» станцевали в Париже.

– А французы-то какие? – заговорила она с балериной. – Мало им Бородина, я считаю. Все не угомонятся. Но наши лучше, я считаю. Лучше?

– Наши точно лучше, – успокоила ее Даша.

Уборщица с ведром потопала дальше.

9

– Совещание, – одними губами произнесла Борису в кабинет ассистент Нина Николаевна. Борис кивнул ей, и она закрыла дверь. Он посмотрел на часы: совещание совета директоров уже началось.

Борис слушал трубку, смотрел на собственное мутное отражение в поверхности стола.

– Мне нужно присмотреться к Авилову, – терпеливо объяснил отражению он. – Я же совсем мало его знаю.

– Но ведь он тоже начал бизнес еще в девяностые. Как вы.

– Он в Москве, я – в Питере.

– Вы же почти двадцать лет в Москве уже живете.

Борис постарался, чтобы голос звучал деловито, бодро, но услышал только усталость:

– Наши интересы с Авиловым до этого никак не пересекались. Ни личные, ни деловые.

Полковника Антонова это, уж конечно, не могло обмануть.

– А сейчас пересеклись? – быстро подсек он.

– Мне нужно время понаблюдать, – вывернулся Борис. – Человек вывел свой бизнес в 90-е и провел через «нулевые». Старый хитрый лис. Сами ведь понимаете.

Антонов молчал. Держать паузы он умел. На людей помоложе это, должно быть, производило оглушительное впечатление. Но опыт, который приобрел Борис в 1990-е и «нулевые», был куда более разнообразен. И трюки Антонова вызывали у Бориса только ухмылку.

В дверь заглянул Петр. Показал жестом: мне уйти?

«Входи», – махнул Борис.

– Если вы пытаетесь тянуть время, то это плохая идея, – наконец проговорила трубка.

Понты, усмехнулся про себя Борис. Проблема только в том, что это не совсем понты. Полковник Антонов мог затаить в душе некоторое свинство. А потом воплотить его административно. Стать очередным персонажем Дюши Бобра и его саг в Следственном комитете Борису очень не хотелось.

«А может, все совсем не так? – размышлял Борис. – Что если Антонов любит и ненавидит строго согласно приказам. И не «что если», а «скорее всего». Тогда…»

– Я не идиот, – заверил Борис. И первым оборвал разговор: – До свидания.

Он не стал выяснять, было ли у Антонова еще что сказать.

– Что нового? – обратился к Петру.

– Хорошие новости.

– Да ладно, – удивился Борис. – Ну-ну.

– Похоже, кто-то пытается замести следы. Смотри, – он показал Борису экран своего телефона: – Профиль не найден. Точнее: удален.

– Может, она сама их удалила.

– Может, – весело не спорил Петр. – И это тоже след!

Борис видел на его лице самодовольство. Какую-то радость, в которой не было ничего личного, – вдруг понял он. Петру просто нравилось брать след. А взяв, кидаться добыче на горло.

– Чего? – заметил тень на его лице Петр.

– Тяжелый день.

– А… Кто бы это ни сделал, это очень поверхностная мера. Я прямо бы даже и мерой это не назвал. Фигня! – ликовал Петр. – Для тех, у кого нет ресурса копать глубоко.

– А у нас он есть? – придал интонации небрежность Борис.

– Шутишь! Если только человек вышел в Интернет, найти можно все – и я ее найду. Она это сделала, не она, не важно. Стирать профили в соцсетях было большой, большой, больш-о-о-о-ой, – описал руками размер Петр, – ошибкой… Ну, я был прав? Хорошие новости?

– Супер, – выдавил Борис.

– Буду держать тебя в курсе! – отсалютовал Петр.

– Будь так добр, – без энтузиазма ответил Борис.

– Мне что-то еще надо знать? Кроме того, что сегодня тяжелый день.

– Нет-нет… Я просто везде сегодня опаздываю, – придумал простое и понятное объяснение Борис. Но Петр все глядел, все изучал его лицо. И Борис добавил: – Страшно напрягает.

Посмотрел Петру в глаза. Скроил рожу:

– Не только сегодня, а вообще. Просыпаюсь утром – и сразу же начинаю опаздывать. Заебало.

– Нинку уволь, – легкомысленно посоветовал Петр. – Если опаздываешь, значит, она лажает. Ее работа – чтобы ты нигде не опаздывал.

Борис нажал на кнопку.

– Да? – отозвалась ассистентка.

– Нина Николаевна! – строгим тоном начал Борис.

– Ты что? – вскинулся Петр. – Я же пошутил.

– Как пошутил? – переспросил Борис.

Нина Николаевна, давно привыкшая к манере обоих, не теряла времени на другом конце – было слышно стрекотание клавиш.

– Я в театр поехал, – сообщил помощнице Борис.

– Зачем? – удивился Петр.

Нина удивилась тоже: перестала печатать.

– Попечительский совет театра сегодня заседает. Я забыл вам сказать, а сейчас увидел у себя в календаре, – ответил обоим Борис.

– Поняла, – профессионально-корректно отозвалась помощница. Ей платили не за удивление. – Что-нибудь от вас на совещании передать?

– Ну вот такой им сегодня облом, – Борис даже сумел подмигнуть Петру, выходя из-за стола. Наклонился к селектору. Добавил по существу: – Ничего. Просто сделайте мне брифинг, посмотрю после.

Взял пальто.

Он излучал спокойное довольство, когда вышел. Когда простился с Петром. И даже когда тот увязался следом, в лифт. Даже в лифте Борис удержал то же доброжелательное выражение, ту же спокойную осанку. Прошел через фойе. Попрощался с Петром – на сей раз окончательно. Машина уже ждала.

Борис упал на сиденье. Выдернул из стойки бутылку минералки.

– Куда? – спросил зеркало шофер Миша.

– На Садовое – а там по кольцу.

Миша понятливо кивнул: «Прямо и заткнись», – перевел он. Машина плавно покатила. Борис глотнул. Облился. Вытер рукавом. Расстегнул пальто, и почувствовал, будто все его самообладание держалось только на этих пуговицах. Расстегнул их – и развалился на части.

10

Жужжащий звук не сразу дошел до Дашиного сознания. Ей показалось, что это жужжит с экрана. На экране шли парижские «Сапфиры». Музыка вся состояла из техногенного клекота, буханья и лязга.

А потом поняла, что звонят в домофон.

Соскочила с дивана:

– Алло.

– Погулять не хочешь? – спросил Борис.

– Неа.

Даша не выразила удивления. Борис решил тоже не удивляться ничему.

– В квартире убираешь, что ли?

– Нет.

Она не задавала вопросов. И Борис решил не задаваться ими сам. Ему сразу стало просто и приятно – такое ощущение, как будто разложило уши, отпустило как-то весь мозг сразу.

– Ну тогда я в гости пришел.

– Хорошо, – Даша нажала кнопку. Зажужжал замок. Щелкнул.

Дверь на площадке была заранее отперта, открыта. Борис с любопытством оглядел квартиру, в которой раньше не бывал. Пусто. Чисто. В прихожей висела одна-одинешенька уродская куртка, уже ему знакомая. Под ней стояла вереница обуви: кроссовки, кроссовки, кроссовки. Борис сосчитал: восемь пар. Собственные ступни заботили Дашу больше, чем остальной облик.

– Еду сами берите! – крикнула Даша откуда-то.

Борис хотел спросить: «А что, мы опять на вы?» Но понял, что и на это ему наплевать.

– Справлюсь… Что?

Он заглянул в гостиную. Белую и пустую. Занавесок на окнах не было. Даша, сложив конечности, как столярную линейку, сидела на диване перед раскрытым лэптопом.

– Говорю: мне тоже поесть захватите.

– Ладно.

Она опять натянула наушники и уставилась на экран.

Борис изучил содержимое холодильника. Он был готов к встрече с обезжиренными йогуртами, салатными листьями, тертой морковью и прочей несъедобной мерзостью. Заранее решил, что закажет пиццу. Поднял крышку над миской – торчала жареная куриная нога. Борис вырвал ее с сочным хрустом. Положил на тарелку.

– На пол все ставьте. Или на диван, – подсказала Даша, когда он остановился в дверях с тарелками.

– Круто ты готовишь. И ешь тоже не фигово.

– Это не я. Женщина одна ходит. Помогает.

– Есть тебе помогает?

– Готовить.

– Что за женщина?

– Поклонница.

– А вилки и ножи у тебя где?

– Слушайте, ну вы болтаете! Посидите тихо пока? Мне надо досмотреть. Это «Сапфиры». Французы танцуют. А потом я тоже поболтаю.

– Хорошо.

Борис откинулся на спинку дивана. Взял куриную ногу рукой. Видел экран. Без очков подробности внешности танцующих ускользали. Фигуры беззвучно прыгали, проносились. Скакали. Перелетали. Оставляли после себя невидимые полуарки, зигзаги, прямые линии, петли, пунктиры. Выстраивалась незримая воздушная архитектура – как в летний день над лугом, полным насекомых. Борису стало хорошо. Погасло электрическое гудение тревог, расчетов, комбинаций, которые надо было удерживать целиком. В черепе слышался только шум работавших челюстей. Было пусто и приятно. Курица – вкусная. «В каком смысле – поклонница? – ненадолго повисла в пустоте мысль. – Лесбиянка, что ли?» – и тут же лопнула, так и не оформившись, как пузырек пены. Больше мыслей не было. Борис благодушно прожевал.

– Даша…

Она таращилась в экран.

Пришлось вытереть жирный палец о брюки и легонько стукнуть по наушнику. Она освободила ухо, ударила по клавише «пауза», повернулась.

– Я тоже хочу посмотреть балет.

– Смотрите, – удивилась она: – Кто мешает?

– Без очков мне отсюда далеко.

Даша подтянула к себе телефон. Вставила в отверстие легкие наушники. Открыла приложение, вбила пароль. Толкнула телефон. Тот проехал по покрывалу к Борису.

Снова натянула наушники.

«Блин, – подумал Борис. – Подсесть поближе – это совсем не то, что первым пришло ей в голову. Кокетством она, конечно, не страдает». Тонкое искусство намеков и флирта рухнуло, как картонная стена. Флирт? С ней? Ему стало смешно.

Немножко досадно: «Дебил». Но скорее смешно.

Он взял ее телефон. Вложил в уши белые таблетки наушников. Кликнул по стрелке на экране. «Ебт мать!» – подпрыгнул, так бабахнуло по ушам. Грохнуло, заклокотало, лязгало. Борис поспешно убавил звук. Некоторое время он, жуя курицу, с интересом рассматривал металлоконструкцию на сцене: «Вот завод имени Хруничева там сейчас конем, наверное, ебется». Отставил тарелку. Посидел еще, глядя на насекомое роение на экране – одновременно хаотичное и стройное. Отложил телефон.

– Даша.

В ее глазах мерцали голубоватые блики экрана. Неподвижно торчали углы локтей и коленей. Борис испытал странное желание стать ею. (Не ради молодости, боже упаси, ну ее, эту молодость; в крайнем случае, сорокет – и то: если только прямо сейчас.) Быть ею казалось таким простым и спокойным. Знаешь, кто ты. Знаешь, что делаешь. Знаешь, как надо. Все так просто. Все твои слова равны самим себе. Ты сам равен себе. В каждую секунду жизни. Всегда. Борис позавидовал. Затем ощутил освобождающий порыв безответственности. Виагры у него все равно с собой не было.

– Даша. Наверное, я в вас немножечко влюбился.

Даже веки ее не дрогнули – она серьезно и бдительно следила за шорохом, стрекотанием, полетами на экране. Уши заткнуты наушниками.

«Но это, конечно, к лучшему. Еще не хватало!» – успокоился Борис. Опять подтянул к себе брошенный телефон. Нажал кнопку. Экран ожил, сбросил приложение, застывшая балетная картинка упорхнула. Борис принялся выуживать ее обратно. И понял, что на экране перед ним открытый поиск в гугле.

Магнитно-резонансная томография.

Томография мозга.

Обследование мозга.

Записаться на прием.

«Что за хрень?»

Борис без церемоний постучал пальцем ей по наушнику:

– Даша!

Даша остановила изображение. Приподняла плюху с одного уха, повернулась, как к досадной мухе:

– Ну?.. Я в вас, наверное, немножечко тоже, – терпеливо объяснила она: – Только мне надо это досмотреть.

Спокойно заткнула ухо. И стала дальше наблюдать за поединком Кристин Бувье и «Сапфиров».

Борис слушал, как бухает его сердце.

11

Томограф тоже издавал такой бухающий звук. Видимо, чтобы пациента и всех заинтересованных лиц, нервно ожидающих конца процедуры, точно хватила кондрашка.

Но наконец Даша выехала из трубы.

Наконец врач вышел к ним.

Никакого выражения на его лице не было. Он не любил, когда здоровые люди занимали оборудование только потому, что могли за это заплатить.

– Вам надо больше отдыхать и меньше волноваться.

Он сел выписывать чек.

– Поняла, – вот и все, что ответила Даша. Уточнила: – То есть я не ку-ку?

Вид у нее был до того серьезный – явно не истеричка в поисках внимания, – что во взгляде врача появилось нечто человеческое.

– Ну не на уровне дефекта конструкции, я бы сказал.

– Поняла.

Она ждала продолжения – внимательно и без улыбки. Он смягчился:

– Сны неприятные?.. звуки или там внезапные… гхм… картинки – ни с того ни с сего – бывают? Звуки? Запахи?

Вдруг это все же есть повод обратиться к невропатологу или психиатру.

– Мерещатся в смысле? Нет.

– Спите – хорошо?

– А какие картинки?

– У кого какие. Мушки… черти… волки…

Она нахмурилась.

– …Кошки.

Даша передернула плечами.

– Нет.

Заметив, что взгляд врача стал цепким, пояснила:

– Кошки мне не нравятся просто так.

– А кому они нравятся? – цинически отозвался врач. – Дрянные твари. Только шерсть повсюду. Собаки – другое дело.

Подал ей чек. Все же не удержался:

– А что, папа ваш говорит, что вы ку-ку?

– Нет, он не мой папа, – не поняла намека Даша. – Ну ладно. Спасибо.

Она тряхнула врачу руку на прощание.

Когда вышла, он издал нечто вроде смешка, фыркнул «ку-ку», покачал головой. Кинул деньги в ящик стола и занялся пациентами, которым был нужен по-настоящему.

12

За то, что спокойствие ее длилось недолго, Вера сама себя ненавидела. И вот опять. Опять она сидит в машине: в засаде. Опять в руке прыгает телефон. Опять все имеет значение. Все подвергается анализу. Рассматривается со всех сторон. Все – получает толкование. Например, гудки. Один, второй, третий. Слишком много? Слишком мало? Как раз достаточно, чтобы не вызывать подозрения? Или и это он тоже продумал? Он же все продумывает, все.

– Привет, – отозвался муж после четвертого гудка.

– Ты случайно не в центре? Я по магазинам прошлась, – сказала Вера. Тем более что «центром» Москвы можно было назвать довольно многое. Муж медлил с ответом. Вера разозлилась. Потеряла терпение:

– Ты где?

– В театре.

– Заседает попечительский совет? – подсказала Вера, не дождалась ответа – азартная злость уже гнала ее дальше. – Отлично! Так я тебя после него подхвачу!

Борис поглядел на Дашу:

– Я не очень понимаю, когда освобожусь, – сказал он жене.

Что «ничего не было», он считал важной границей. Он ведь ее не перешел! И все-таки чувствовал перед женой вину. «Ничего не было» – но все-таки по-прежнему не было тоже.

– Через час? – не отставала Вера.

– Точно не раньше.

Вера убрала телефон.

Слишком громко хлопнула дверцей машины. Не сразу попала в кнопку замка. От веселой злости она чувствовала себя почти пьяной – как будто выпила шампанского на голодный желудок. Ее слегка вело. Все, казалось, двигалось быстрее, оставляло за собой размытые цветастые следы: машины, птицы, люди. Вера посторонилась: мелькнула мимо женщина, следом – ее клетки от пальто. Вера запнулась, попала каблуком в решетку, выдернула. Наконец, была на месте. Вверх уходили мощные колонны. Вера обошла угол. Убедилась, что подъезд – правильный. Через него они прошли тогда и на спектакль. Подъезд не для простых смертных.

Поудобнее перехватила сумочку, взялась за дверь – высокую и тяжелую, как шкаф, потянула всем телом, чуть не выронила – подхватила сумочку, и скользнув в щель, почти влетела в театр кубарем.

Охранники уставились на нее у металлической рамки.

– А…

Вера ответила стеклянным взглядом. И он ничего больше не сказал. Второй, двигаясь, как аппарат, принял ее пропуск, сверил даты, насадил на штырь. Вера прошла мимо них так решительно, что ни один не поинтересовался у нее, знает ли она дорогу.

Вера шла по коридору. Потом почти побежала. Мимо мелькали какие-то фигуры – они казались Вере плоскими, картонными. Сумочка хлопала по боку, Вера прижала ее локтем. Она задыхалась – то ли от пальто, сразу ставшего жарким, то ли от бега в зажатой позиции, то ли от злости. Закололо в боку. Вера пошла шагом. Остановилась.

И впервые спросила себя: а чего, собственно, она хочет?

И где собралась искать Бориса?

Какую распахнуть дверь?

До слуха долетали завывания, вопли – протуберанцы музыки, вырывавшиеся то в одном, то в другом конце здания.

Вере казалось, что она намертво застряла в механизме музыкальной шкатулки. А куколка-балетница на одной ножке вертится где-то там, над ее головой, бурит потолок, сверлит ей череп своим острым носком.

«Я старая и смешная, – сказала себе Вера. – Старая дура. Вот я кто».

Боль в боку унялась. Вера повернулась и пошла, как ей казалось, обратно.

В стене был проем. Торчали темные рукава пальто и курток. Читала газету старуха-гардеробщица. Зеркало позади нее глянуло на Веру.

Вера ответила своему отражению внимательным взглядом.

«Да нормальная я», – приободрилась. Достала из сумочки помаду. Полуоткрыв рот, стала подправлять губы. Сердце ее билось ровно, а после пробежки и выхлопа адреналина по телу разлилось бодрящее тепло, как после секса. Женщина в зеркале не была ни жалкой, ни уродливой, ни… А потом увидела Бориса.

Девица была выше его, но не сутулилась, наклоняясь к собеседнику, а словно вытягивалась вверх от самых ступней. Это Борис задирал подбородок – разговаривая. Смеясь.

Вера смотрела на мужа в зеркало во все глаза. Так и стояла с полуоткрытым ртом, в руке помада. Только провела глазами слева – направо.

Он прошел мимо нее. Он ее не заметил. Он ни на кого не обращал внимания. Он был счастлив.

…Вера сидела в припаркованной у театра машине. Ее знобило. Она включила печку. Горячий воздух обдувал ноги в колготках. Но Веру все равно трясло.

Так вот какие «высокие балерины» не могут танцевать «Жизель», а? Мировая роль ей не досталась. Какая досада, обосраться…

Вера дождалась, поглядывая на часы, того времени, когда они с Борисом условились, что она его подхватит. Но Борис не вышел. «Какой сюрприз».

Вера мрачно подтянула сумочку, проверила телефон. Ни пропущенного звонка, ни смс. Проверила громкость звонка – она была на максимуме. Вера бросила телефон в сумочку. Оставалось признать то, что признавать не хотелось, но Вера как раз была не из тех, кто прячет голову в песок. И она признала: муж о ней просто-напросто забыл.

Сердце билось ровно. Зубы постукивали друг о друга. Вера свела вместе челюсти, сглотнула вязкую слюну. Принялась выкручивать руль, выводя машину с парковки.

13

Они сидели в предбаннике ложи. Борис на одной стороне, Бобр с Антоновым на другой. Как будто втроем они ехали в метро, у которого вместо сидений из чертовой кожи были бархатные стулья с позолотой.

– Ну? – обернулся на Антонова Бобр. Все, рассказанное Борисом, уже отпечаталось в его памяти. Бобр ждал инструкций. Но Антонов все так же смотрел на Бориса. Все таким же пустым круглым взглядом.

Борис не поменял позу: нога на ноге, руки сцеплены на колене. Поза человека, который так чист, что самому скучно.

Антонов поправил галстук и сообщил:

– Я жду большего.

Борис пожал плечами.

– А большего нет.

Антонов не поверил:

– Вы встречаетесь. Вы созваниваетесь. Зачем? О чем-то вы же говорите? Например?

– О балете. Например.

Надежный способ сказать собеседнику «отъебись», когда сказать «отъебись» по каким-либо причинам нельзя. Антонов так это и понял.

– О балете, – эхом повторил он. Бобр скроил рожу: тоже понял.

– А похоже на дружбу, – заметил Антонов. – На начало прекрасной дружбы. Без необходимости такие дружбы не начинаются.

– Иногда люди просто общаются. Просто так. Называется: светская жизнь.

– Почему же вы поддерживаете это общение со своей стороны?

«Потому что ваш Соколов меня развел, как мальчика, и я сдуру чуть не траванул Вострова. А Авилов это знает. Держи друзей близко к себе, а врагов еще ближе. Вот почему». Вслух Борис ответил, пожав плечами:

– Светская жизнь.

– Даже после истории с Востровым и переходом «Гидро» к другому собственнику? – уточнил Антонов.

– Совпадение, – парировал Борис. – Никаких общих интересов с Авиловым у меня не было и нет. Ни личных, ни деловых.

– Что ж, не было – появятся.

– Не уверен.

– Жизнь покажет. Я уверен, – в тоне Антонова была угроза.

– Вам виднее.

– Именно. Мне – виднее.

Борис спиной почувствовал каждую завитушку стула: «Это что, предупреждение?» Антонов встал.

Встал и Борис.

– До встречи. Надеюсь, следующая будет более продуктивной.

Антонов протянул руку. Борис пожал, повторил слова самого Антонова:

– Жизнь покажет.

Бобр так и остался сидеть.

– Хорошее место, – пояснил обоим он, крутанулся к черной пропасти зрительного зала. – Отсюда все как на ладони. Девочки, ноги.

Антонов вышел. Борис не успел – Бобр схватил его за полу пиджака.

– Душа просит прекрасного… А то у меня столько огорчений в последнее время, – пожаловался Бобр.

– Пожалуйста. В любое время, – Борис старался говорить любезно. – Это ложа нашей компании. Просто дайте знать моей ассистентке. Она зарезервирует вам кресло.

– Ассистентке? Да ну! Она тут при чем?

– Ложей занимается ассистентка, – Борис отмахнул штору, чтобы выйти.

– Твоя ассистентка меня не огорчает. Меня твоя служба безопасности огорчает.

– То есть? – обернулся в ложу Борис.

– На моем Степе повисла.

– А кто это? – выдавил Борис.

– Сынок мой.

– Моя служба безопасности?

– Я тоже удивился. На фига им мой Степа? Признаюсь, я немного огорчился. Мне стало неприятно. А когда я немного огорчен, я могу что-нибудь перепутать. Сказать что-нибудь не то… В неподходящем месте. Не тем людям.

Борис перебил:

– Ничего об этом не знаю. Разберусь.

– Во! Разберись. Хозяин ты или кто.

Борис толкнул в дверь. Заперто. Испугался. Панически тряс ручку. Тщетно.

– А телефончик? – воззвали из ложи.

– Какой? – обернулся Борис. На затылок будто легла ледяная ладонь.

– Ассистентки, – спокойно отозвался Дюша. – Ты ж сам сказал. Она ложей занимается. А я тут с вами балет почти уже полюбил.

– Конечно, – ответил Борис. – Да. Конечно.

Он вспомнил, что театральные ручки надо не нажимать вниз, как обычные дверные, а поднимать вверх. Потащил обеими руками. Дверь легко и беззвучно поддалась. Борис выкатился по ступенькам, чуть не упав.

Огни в коридорах и фойе уже зажгли, но публику еще не пускали.

Театральное пространство было гулким, пустым.

Буфетчица в пока еще безлюдном кафе, после каждого бокала делая округлое движение бутылкой, чтобы не уронить ни капли, наполняла шампанским тонконогий стеклянный кордебалет. В пустоте столиков было что-то арктическое.

Борис подошел:

– Коньяк, пожалуйста… Два!

Первый выпил прямо у стойки, пока она наливала второй. Буфетчица сдержала удивление. Подала еще бокал.

– Конфету? Пирожное?

Борис помотал головой. Потом передумал.

– Конфету.

Взял шуршащий шарик. Отошел с бокалом. Потянул первый глоток. И только тогда вспомнил про Веру. Вынул телефон. Увидел, который час. Безнадежно опоздал. Ни звонка, ни смс. Борис кинул коньяк в горло. Набрал жену. Телефон ее был отключен.

Борис выругался. На ходу стряхнул размягченную ладонями конфету на столик.

Буфетчица покачала головой: еще вечер не начался, а уже непорядок. Выскользнула из-за стойки и восстановила первозданную белизну.

14

– По итогам прошлого года абсолютным рекордсменом по числу посетителей среди музеев России стал петербургский Эрмитаж, – вещал докладчик. – Тогда как музеи Москвы…

И тут у Геннадия зазвонил телефон.

Дама в очках дернулась, все сидевшие за прямоугольным ведомственным столом повернулись, а докладчик послал неодобрительный взгляд поверх своего компьютера.

– Извините, – пробормотал Геннадий, вставая из-за стола. Телефон в его руке посвистывал и тренькал. На него глядели неодобрительно – как бы желая превратить в камень. Но Геннадий не окаменел, вышел.

В коридоре ему пришлось отвести трубку от уха – доносилось только «камни… камни… камни…» Потом пауза. Геннадий приблизил трубку к уху:

– Все будет, – заверил. – Просто небольшая техническая пауза.

Потом набрал Веронику. На том конце отозвалось недовольно:

– Але.

– Канифоль нужна. Человек беспокоится.

– Никуда я не пойду, у меня больничный до четверга.

– Очень жаль. Канифоль нужна сегодня.

– Я же сказала! Я на больничном! – заверещала Вероника. Но Геннадий уже нажал отбой.

Подумал. Написал смс звонившему: «В четверг ок?» Прилетело тут же: «ОК».

С облегчением вернулся в кабинет.

– Извините.

Но опять заверещал телефон. Опять пришлось встать. На этот раз Геннадий сказал:

– Родственник в больнице. – И прибавил по ассоциации: – Камни. В почках.

Негодование сменилось сочувствием. Все покивали, поцокали, покачали головами. Геннадий опять вышел.

– Рудольф Валентинович! – изобразил радость.

– Здравствуйте, дорогой. Как поживаете?

И не дождавшись ответа, впрочем отнюдь не потому, что Рудольф Валентинович приветствовал на английский манер, пригласил:

– Ждем вас завтра в гости.

– С радостью, – поддал в голос энтузиазма Геннадий. – Может, в пятницу?

– Сил уже нет смотреть на пустую стену над диваном. Природа не терпит пустоты, как вы знаете, – говорил Рудольф Валентинович через улыбку. Пока еще.

– Но…

– Завтра подошло бы идеально.

– Ох, завтра, боюсь, может быть немного неудобно. Я подневольный человек. Не совсем понимаю, в какое время меня завтра, если можно так сказать, выпустят из бюрократических когтей. До четверга я плотно занят. А вы с Мариной Викторовной наверняка…

– Нам – очень даже удобно, – перебил уже без улыбки Рудольф Валентинович. – У Марины день рождения. И картина должна быть на месте. Послезавтра.

Последнее слово хлопнулось, как бетонная плита, и Рудольф Валентинович повесил трубку.

Геннадий недолго стыл в объятиях паники.

– Ну, – лениво отозвалась на звонок Вероника. – Я легла поспать.

Геннадий услышал зевок. Не исключено, что фальшивый. Вероника поразительно умела выдавать фальшивые физиологические реакции.

– Дорогая, у меня хорошие новости.

Он услышал, что молчание на том конце было немного недоверчивым, но совершенно бодрым.

– Ты поправилась. Прямо сегодня.

– Не-а. У меня больничный до четверга.

– Ты заберешь канифоль и картину! Сегодня!

Геннадий вернулся в зал, где проходило совещание. Он чувствовал, что уши его горят. Все тут же уставились на него – немолодые, помятые жизнью лица.

– Простите, семейное.

Геннадий отодвинул стул. Кругами пошло сочувствие:

– Ничего-ничего… Бывает. …Ох, почки такая штука… У меня свекор тоже был на диализе… Главное, пусть скорее поправляется – родственник ваш.

Геннадия так тронула их отзывчивость, что на миг он сам поверил в родственника с камнями в почках. И даже нервно прижал пальцами глаза, – последнее, впрочем, он сделал искренне. У Рудольфа Валентиновича в собственности было несколько московских рынков, особенности этого бизнеса наложили отпечаток и на характер, и на манеру вести себя в конфликтных ситуациях.

Геннадий не хотел узнать, как именно.

15

– Слушай, Даш.

Славик закрыл за собой дверь гримерки. Даша скомкала пропотевший купальник, запихала в пластиковый пакет. Следом отправилось трико.

– Ты зря на Майю наехала.

– Я наехала?

– С ней не так все плохо.

– Ну не знаю.

– Послушай.

– У нее нет прыжка.

– Нет, – не спорил Славик. – Но можно натаскать. Чтобы выбрасывала ноги в шпагат. Будет казаться, что есть… Небольшой, – справедливости ради добавил он.

– И колени сухие…

– Ну, колени можно подзакачать мышцами… Сгибать и разгибать с резинкой.

Даша хмыкнула.

Но спокойствие Славика было не так просто разбить.

– Ты зря. Дай мне… ну не знаю… Полгода? – прикинул он. – К концу сезона она будет выглядеть приличнее.

– Не будет.

– Я с ней уже немного поработал – я вижу прогресс. У нее нет данных, но башка варит. И она реально старается.

Даша пропустила вторую часть сообщения мимо ушей. Так как первая поразила ее:

– В каком смысле – поработал?

– Позанимался.

– Не поняла.

– Ну. Мы немного посмотрели… вместе… на ее проблемы… Даш! Она все сама понимает! И отец ее тоже… Понимает. Там много работы, но…

– Погоди, – уставилась на него Даша. – Ты давал ей уроки? Где? Здесь?

– У них дома. Они специально освободили комнату большую. Специально настелили там пол, как в классе. Зеркало повесили, палку. Они очень ответственно к этому относятся.

– Ты что – давал ей уроки? У нее дома? Ты?!

Он неправильно понял выражение ее озарившегося лица.

– Я же знаю, что ты – за серьезное отношение к работе. Я им сказал, что у тебя нет времени. Что ты очень устаешь в театре… Даша, они это понимают!.. Но что ты, в общем, за.

– Ты сказал им, что я – за?

– А что? Ты против?

Даша почувствовала мгновенную легкость. Ее лицо осветилось. Славик обрадовался:

– Фух. Ну хорошо. А то я немного боялся, что ты как-то неправильно это воспримешь.

Даша чуть не засмеялась. Но совсем не от того, что подумал Славик.

…Конечно! Теперь Даша видела логику в том, что раньше казалось провалом в собственной памяти. Яснее некуда. Обрадовалась Майя – обрадовался ее отец – питерской школе тут же сделали новый пол – и Лидия Николаевна тут же бросилась звонить Даше: спасибо, мол, спасибо, детям нравится.

Она улыбнулась. Славик просиял в ответ. Он был доволен собой: он молодец, да. Когда надо, он может ее защитить!

– Я хочу для тебя… – начал он.

«Значит, у всего остального тоже есть объяснение. Просто я его не знаю, не вижу», – размышляла она. Славик заметил пробежавшую тень, принялся убеждать:

– Даша, так – лучше. С такими людьми надо осторожнее. В этом уж ты мне просто поверь. Я здесь свой, а ты пока не совсем некоторые наши детали понимаешь.

– Да… Я не очень понимала… Но теперь начинаю понимать.

У всего есть простое и логичное объяснение! Даже если все тебя уверяют, что ты свихнулась. Даже если ты сама уже думаешь, что спятила.

Даша отпихнула ногу, стоявшую у нее на пути. Славик опешил.

– Слушай…

Даша присела на корточки у шкафа. Объяснение есть у всего. Его просто надо найти.

– Ну и чего ты добиваешься? – в сердцах бросил он.

– Не знаю, – призналась Даша.

Выдвинула ящик с испорченной канифолью. Вытряхнула из пакета грязный купальник. Пересыпала в пакет канифоль. Та испустила напоследок белое облачко.

– Ты что, совсем уже?

– Я тоже так думала. Одно время, – серьезно объяснила она. – Но теперь знаю, что нет. Все в порядке.

Славик только руками всплеснул.

– Вот зачем ты так себя ведешь?

– Как?

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь понять, что происходит.

Она поднялась.

– Ладно, идем.

– Ты всех отталкиваешь. От всех шарахаешься. Даже если тебе хотят помочь!

– Ничего я не шарахаюсь.

– Ты меня не слышишь!

– Конечно, слышу. Просто спешу.

– Думаешь, балет с тобой поговорит? Он тебя поддержит? Ты понимаешь, что однажды балет кончится? И что ты тогда будешь делать?

Даша на ходу завязала узел, чтобы не рассыпать.

– Ну давай! – заорал на нее Славик. – Продолжай! В том же духе! Останешься одна! Раз ты так хочешь… С кошками!.. Ты куда?

Даша перешла на мужскую половину – к гримерным солистов.

В балетной труппе ничего не оставалось тайной надолго, поэтому никто из парней не удивился, что Даша вошла в гримерку Славика, как в свою собственную.

– А он к тебе пошел! – только подсказал любезно кто-то.

Даша кивнула на ходу. Закрыла за собой дверь. Вынула из нижнего отделения все барахло, судя по запаху, копившееся месяцами. Положила пакет с канифолью на дно. Завалила, затолкала остальное. Задвинула шкафу челюсть. Вдела дужку замка. Набрала свой код. Дата премьеры «Баядерки», ее удачной роли. Щелкнула.

У всего есть объяснение.

И она его найдет. Просто не сейчас. Сейчас…

Даша отряхнула колени.

Славик уже стоял в дверях. Он, может, хотел сказать еще что-нибудь.

– Идем, – поторопила Даша. – Чего ты завис? Репетиция сейчас начнется.

Славик покачал головой, но послушно поплелся следом.

16

Риточка открыла дверь в гримерку ногой, заглядывая поверх охапки выстиранной репетиционной одежды в руках. Повернулась, и первым, что увидела, был ящик из-под канифоли на полу. Небрежно выдвинутый, так и брошенный. Совершенно пустой.

А ведь совсем недавно насыпала полный!

– Жрет она ее, что ли, – пробормотала Риточка в замешательстве.

Внутреннее радио тихо курлыкало: на сцене шла репетиция солистов. Курлыканье оборвалось. Видимо, хореограф раздавал замечания – слов слышно не было.

Риточка вывалила одежду на диван. Подхватила пустой ящик.

Съехала на лифте на минусовые этажи.

В костюмерной шипел пар.

– Галь, ты? – позвала Риточка сквозь дымовую завесу.

Костюмерша пытала распяленные пачки.

– Ну?

Риточка поставила пустой ящик:

– Будь другом, отсыпь канифоли.

Та отставила отпариватель на железную сетку.

– Беловой, что ли?

– Не понимаю! – сетовала Риточка без приглашения, как всякая молодая мать. – Сыплю, как в черную дыру! Все в момент исчезает.

– Может, в Питере как-то по-другому канифолятся, – предположила Галя. – Кто ее знает.

– Шагу без меня ступ