Book: Ловушка для ворона



Ловушка для ворона

Энн Кливз

Ловушка для ворона

Ann Cleeves

THE CROW TRAP

Copyright © 1999 by Ann Cleeves


© Киктева К., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Если бы вам потребовалось отыскать коттедж Бейкиз на карте картографического управления Великобритании, вы не нашли бы этого названия, хотя ферма Блэклоу там есть. Место отмечено открытой клеткой и подписано маленькими буквами на карте № 80 – Северные Пеннинские горы, Киммерстон и окрестности. Найти его тяжело, поскольку оно приходится прямо на сгиб карты. Тропа, которая ведет туда с дороги, обозначена пунктиром как пешеходная. На карте ферма окружена с трех сторон участками бледно-зелёного цвета. На эти участки наложены нарисованные на компьютере крохотные ели, которые обозначают лес. С четвёртой стороны бумага белая, лишь несколько коричневых контурных линий – и так до ручья. Ручей в этом месте широкий, показан двумя синими линиями, раскрашенными голубым. Линии волнистые, будто на детском рисунке, изображающем реку. Это ручей Скёрл. Контурные линии за ним очень близко расположены друг к другу, показывая, что склоны крутые. Вершины холмов отмечены символами, похожими на маленькие облачка. Это скалистые утёсы, и они называются: Фэрбёрн, Блэклоу, Хоуп. Между ручьём и утёсом Хоуп есть ещё одна пометка коричневыми буквами. Она гласит СВИНЦОВЫЙ РУДНИК (ЗАКРЫТ).

Из окна спальни на ферме Блэклоу Белла посмотрела на скалу Фэрбёрн. На вершине все ещё лежал снег. Она увидела тёмную тень леса, серые каменные постройки за двором. Она отвернулась от окна к туалетному столику. Уверенно нанесла помаду, покатала её губами, затем приложила к ним салфетку. В зеркале она увидела Даги, лежащего на кровати, поймала его взгляд. Веко у него дернулось, так что ей представилось, будто он хотел подмигнуть ей, сказать: «Да ты просто красотка сегодня, девочка». После того как с ним случился удар, врачи сказали, что вероятность восстановления речи велика, но этого так и не произошло.

– Заскочу в Бейкиз, – сказала она. – Если Рэйчел позвонит, меня какое-то время не будет. Все нормально, верно, милый?

Он кивнул, криво улыбнулся, потрепал её по руке своей здоровой рукой.

– Включить тебе телевизор?

Он снова кивнул. Она наклонилась и поцеловала его.

– Тогда пока, – сказала она.

На кухне Белла переобулась в резиновые сапоги и положила лакированные чёрные туфли в пакет. Снаружи восточный ветер гонял в вихре по двору кусочки соломы, и у неё перехватило дыхание.

Часть первая

Рэйчел

Глава первая

Рэйчел свернула с щебёночной дороги, затем резко остановилась. Впереди были новые стальные трубчатые ворота, она почти въехала в них. Один из жильцов Холм-Парка хотел произвести впечатление. Оборванная овца с приставшим сзади навозом ткнулась в неё носом, когда она вышла из машины, чтобы открыть ворота. Овца была толстой. Здесь они не ягнились до конца апреля. Засов был таким холодным, что, казалось, примёрз к пальцам.

Дорога была хуже, чем помнила Рэйчел, заледенела. Она вела машину медленнее, чем шла бы пешком, два колеса на обочине. И всё равно выхлопная труба задевала за склон.

Милю спустя она поняла, что выбрала неправильную дорогу через лес. Из деревьев надо было выехать на открытую местность и уже быть у переправы. Вместо этого Рэйчел находилась на песчаной тропе, не слишком извилистой, но очень узкой. Хвойные деревья с другой стороны заслоняли дневной свет. Она продолжала ехать, надеясь найти место для поворота, но дорога перешла в пешеходную тропу, ветви деревьев смыкались над её головой.

Ей пришлось дать задний ход до развилки. Ветки скребли по крыше автомобиля со звуком, который издает мел, которым пишут на мокрой доске. Бампер ударился о каменную скамью, не видную из-за подлеска. Она переключилась на первую скорость и резко рванула вперед, потом снова дала задний ход. Когда она добралась до главной дороги, было почти темно и её трясло.

У переправы Рэйчел остановила машину и вышла, чтобы проверить глубину. Пять лет назад здесь утонул студент, возвращавшийся в Бейкиз после вечера в пабе, его машину перевернуло быстрым течением. Свет фар отражался от поверхности воды, так что оценить глубину было невозможно. Весна была сухой, и она решила рискнуть. Вода пошла паром и зашипела, соприкоснувшись с горячим мотором, но Рэйчел легко выбралась на другой берег.

Дорогу снова преграждали ворота, на этот раз – деревянные. Было слишком темно, чтобы разобрать, но она знала, там был знак. Проезд только к ферме Блэклоу и коттеджу Бейкиз. Она оставила двигатель работать, пока открывала ворота. Машина была припаркована на склоне, так что фары освещали холм под углом. Должно быть, какое-то движение привлекло её внимание, поскольку она посмотрела наверх и увидела в свете фар силуэт человека в куртке «Гортекс» и капюшоне. Вспыхнул отраженный свет, и она подумала, что у него с собой бинокль или камера. Она была уверена, что это мужчина, хотя фигура была слишком далеко, чтобы сказать наверняка. Он повернулся и исчез во мраке.

У неё возникло неприятное чувство, что за ней уже некоторое время наблюдают. По пути – до коттеджа осталось полмили – она раздумывала, не глупо ли находиться на холме почти в темноте. Рэйчел решила не звонить на ферму. Даги расстраивался, когда его беспокоили без предупреждения. Белла услышит машину и спустится к коттеджу, когда Даги заснет, если у неё получится. На кухне горел свет, но шторы были задёрнуты. Собаки громко залаяли и побежали от амбара во двор. Звук отозвался эхом в холмах, и Рэйчел подумала: это хорошо. Этот звук она услышит, где бы ни была. Затем она увидела свет наверху и подумала, что Белла, наверное, укладывает Даги спать.

Она проехала по выскобленному, чистому двору. Коттедж Бейкиз стоял в конце дороги с видом на долину, окружённый деревьями, которые посадили, чтобы немного укрыть место от ветра.

Ключ был там же, где обычно, под декоративным колпаком дымовой трубы возле двери со двора. Зайдя в коттедж, она нащупала выключатель. Дом пах сыростью, но Рэйчел знала, что там чисто. Она приходила прибираться в ноябре, после отъезда последних студентов. Приехала Белла с парой бутылок домашнего вина, и они отлично провели время. Под конец они распивали виски Даги в доме на ферме. Она спала в гостевой комнате – комнате Невилла, как называла её Белла, хотя, насколько ей было известно, Невилл уже много лет как не бывал здесь, – и проснулась с самым ужасным похмельем в своей жизни. Это был единственный раз, когда она оставалась на ночь в этом доме.

Рэйчел подключила газовый баллон снаружи, затем пошла на кухню поставить чайник, чтобы сделать кофе. Кухня была крошечной – такой узкой, что она могла одновременно коснуться двух стен. Она включила ржавый холодильник, закрыла дверцу и почувствовала облегчение, услышав гудение. Газ шипел, но чайник не был даже тёплым. Ожидая, пока вода закипит, она прошла в гостиную и задёрнула шторы, чтобы убрать сквозняк. Когда-то они были из серого бархата, но из-за солнца выгорели полосами, и теперь ткань была гладкой на ощупь. В гостиной стояли диван с индийским покрывалом, которое Рэйчел привезла из дома год назад, пара кресел, пятна на которых хорошо было бы чем-нибудь прикрыть, книги, попорченные плесенью, и в углу – лиса за стеклянной витриной. Обстановка была такой знакомой, что Рэйчел её не замечала. Она думала лишь о том, как согреться. Даже внутри сейчас было так холодно, что её дыхание вырывалось облачками пара.

Камин был выложен бумагой и щепками, однако в корзине рядом не было поленьев. На скатерти лежали спички, но сырые. После нескольких попыток зажечь одну Рэйчел скрутила газету в жгут и подожгла его от огонька на кухне. Она поддерживала огонь, вспоминая старые уловки, к которым прибегала в последний раз. Чайник засвистел, и она сразу заварила кофе из запасной банки, которую принесла в сумке. Она выпила его, сидя на корточках у камина, присматривая за огнём, пока не убедилась, что он не погаснет.

Она разгрузила машину, затем поставила кастрюлю воды на плиту. На ужин у неё будет паста и бокал вина, которое она планировала выпить с Беллой позже. Она вытащила корзину, чтобы сходить за поленьями. Они были сложены у задней стенки высокого открытого сарая, в котором также стоял ржавый трактор и несколько тюков соломы. Огней дома отсюда не было видно, и она взяла с собой фонарь. Снаружи было ясно и очень холодно. Звезды на широком небе, не испорченном светом уличных фонарей, казались ярче, чем дома.

Белла устроила своё самоубийство так же разумно, как делала всё в жизни. Она покачивалась в свете фонарика, свисая из петли крепкой нейлоновой верёвки. Лицо её было белым. Она подготовилась, нанесла помаду и надела шёлковый топ, который Рэйчел купила ей в благодарность за последний сезон. Её чёрные туфли сияли так, что от них отражался свет фонарика. Она отодвинула два тюка от стены и забралась на них, чтобы завязать верёвку на балке. Затем, когда всё было готово, отпихнула один из них.

Конечно, была записка. Она и об этом подумала. Записка была адресована Рэйчел и содержала извинения за то, что та должна найти тело: Я не могла заставить Даги пережить это, и я знаю, что ты справишься. Дальше она напоминала Рэйчел, что дверь кухни в фермерском доме открыта, так что она сможет добраться до телефона, никого не побеспокоив, – снова имелся в виду Даги. Но настоящего объяснения самоубийства не было. Она просто писала, что не может так больше. Она знала, что Рэйчел найдёт её до конца вечера, потому что оставила пустой корзину для поленьев. Рэйчел всегда знала, что Белла умная женщина.

Когда Рэйчел увидела Беллу – тело покачивалось, его можно было узнать по серебристому топу, аккуратно завитым волосам, помаде, но это была не совсем Белла, потому что Белла никогда в жизни не была такой тихой, – то пришла в ярость. Она была вне себя от гнева. Она хотела ударить тело в живот, как боксёрскую грушу. Она хотела залезть на тюк и дать пощёчину белому безжизненному лицу. Потому что Белла была другом. Так какое право она имела сделать это, не поговорив сперва с Рэйчел? И потому, что Рэйчел ждала этого вечера с тех пор, как услышала о продолжении проекта. Она представляла, как будет сидеть с Беллой в коттедже Бейкиз за бутылкой вина и сплетничать.

Но она не ударила тело. Вместо этого развернулась и врезала по тюку соломы, и так снова и снова, пока костяшки не покрылись царапинами и не начали кровоточить.

Позже она поняла, как много времени, должно быть, провела в сарае для трактора. Когда она вернулась в коттедж, кастрюля с водой кипела. У паршивого огонька газа ушло полчаса только на то, чтобы чайник потеплел.

Глава вторая

Коттедж, который позже стал известен как коттедж Бейкиз, купила вскоре после войны Констанс Бейки. Она была натуралистом и иллюстратором, так и не вышла замуж. Когда-то она гуляла по холмам в поисках вдохновения, но вскоре ожирение свело на нет её прогулки. Она привыкла сидеть в кресле и рисовать только тех птиц, растения и насекомых, которые могла видеть из окна. Это был её самый плодотворный период. Экслибрисы её книг продавались за удивительно большие деньги. Одна лондонская галерея покровительствовала ей и раз в год организовывала выставку. Никто точно не знал, что она делала с деньгами, но жизнь она вела очень скромную. Чтобы развлечься, Констанс иногда писала ехидно-забавные письма в научные журналы, высмеивая исследования коллег.

Даги, тогда ещё подтянутый и активный, раз в неделю привозил ей продукты из Киммерстона на своём «Лендровере». Она никогда не предлагала деньги за услугу, но каждый год на Рождество дарила ему набросок фермы или окрестных холмов. Позже Белла обнаружила кипу этих рисунков в ящике его стола и поместила их в рамки. Мисс Бейки не была одинока. Она благосклонно принимала посетителей, но ожидала, что они принесут подарки – пирожные с кремом, печенье и бутылки виски.

В 1980-м мисс Бейки внезапно скончалась. Даги, приехав однажды утром с молоком, обнаружил её в кресле у окна. Она пробыла там всю ночь. В своём завещании она основывала благотворительный фонд, чтобы поощрить просвещение по вопросам защиты и исследования окружающей среды, и отдавала в дар свой коттедж. Оговаривалось, что фонд не должен поддерживать тех, кому нет восемнадцати. Дети ей никогда не нравились. Студенты использовали Бейкиз как базу для работы в поле. Рэйчел провела здесь прошлую весну, дописывая магистерскую диссертацию. Когда комитет решил, что требуется свежая кровь, её выбрали попечителем фонда.

Коттедж остался почти таким же, каким был при Констанс. Вся мебель была её. Студенты с богатой фантазией воображали, что по ночам в доме можно увидеть призрака.

«Только если он не двигается, – сказал лектор, знавший Констанс. – Если он двигался, это не Конни. Помнится, она этого никогда не делала. Сколько её знал».

Рэйчел в привидения не верила.

Так она и сказала Энн и Грэйс на следующий день, когда они принялись причитать. Рэйчел планировала немедленно начать работу с картой, но ей пришлось снова разбираться с проблемами. Она впервые была главой команды и отчасти возмущалась из-за того, что её отвлекали. На деле же она нервничала. чувствуя свою ответственность. Они приехали в Бейки ради исследования, а не разговоров, но когда Энн и Грэйс явились, чтоб начать работу, ей пришлось рассказать им, что произошло с Беллой.

Энн была местной, и Рэйчел работала с ней раньше. Она была старше Рэйчел, очень уверенная, и Рэйчел сомневалась, что ей нравится, когда указывают, что делать. Грэйс пришла с отличными рекомендациями, но Рэйчел прежде её не видела. У неё не было права голоса при назначении зоолога, и это до сих пор её задевало.

Грэйс была бледной и худой, и новости о самоубийстве, казалось, выпили те немногие краски, которые в ней были. Такая реакция казалась преувеличенной. Белла, в конце концов, была ей никем.

Однако Энн захотелось узнать все детали.

– Как ужасно! – сказала она, когда история об обнаружении трупа была завершена. – Что ты сделала потом?

– Я пошла в Блэклоу и позвонила. – Она вошла тихо, стараясь не напугать Даги, хотя и понимала, что он, возможно, ожидает, что Белла будет шуметь в доме. Она расслабилась, услышав голоса наверху, и на секунду задумалась, не привиделось ли ей всё. Она тихонько поднималась по лестнице, размышляя: «Боже, я буду выглядеть полной дурой, если Белла выйдет и застанет меня тут». Затем раздался громкий взрыв музыки, и она поняла, что голоса раздавались из телевизора в комнате Даги.

– Кажется, я даже не знаю, кому звонить в случае суицида. – Голос Энн звучал сочувственно, но немного удивлённо, и Рэйчел разозлилась. «Бог мой, – подумала она, – надеюсь, мы не начинаем действовать друг другу на нервы уже сейчас».

– Я набрала 999. Не знала, что ещё сделать. Оператор соединил меня с полицией, и они вызвали доктора. Я должна была подумать о том, что он в любом случае понадобился бы Даги.

Доктора звали Уилсон. Она беспокоилась, что он потеряется по дороге, но он навещал Даги раньше и знал местность. Он приехал на «Ренджровере», в туристических ботинках и штанах и был похож на ветеринара.

– Он сказал, что Белла к тому времени была мертва уже по меньшей мере два часа, затем появился полицейский. Они вызвали сотрудника похоронного бюро из Киммерстона.

Она предложила доехать до развилки, чтобы показать путь сотруднику бюро. Мистер Драммонд был очень любезен, учитывая поздний час и ужасную дорогу. У него было круглое ангельское лицо и очки, и он сказал, что самоубийства – это всегда большое горе. Затем доктору пришлось послать за «Скорой», чтобы забрали Даги. Он не мог оставаться в Блэклоу, где за ним некому было приглядывать. Возможно, доктор ждал, что Рэйчел вызовется добровольцем, но это было не в её силах, даже на день. Она даже подумала, не лучше ли было бы Даги уехать с мистером Драммондом и Беллой, но едва ли можно было предложить такое.

– Как отреагировал мистер Фёрнесс? – спросила Энн. – Тебе пришлось ему сообщить?

Рэйчел подумала, что Энн наслаждается трагедией. Она всегда любила драматизировать.

– Конечно, – сказала она. – Так хотела Белла.

– Он понял?

– О да.

– Как он это воспринял?

– Заплакал.

– Ты сказала ему, что она совершила самоубийство?

– Нет. Только что она мертва.

Они с доктором стояли перед домом на свежевыскобленном дворе и смотрели, как санитары «Скорой» поднимают Даги на каталку. Доктор дрожал, хотя она больше не чувствовала холода.

– Наверное, было тяжело, – сказал Уилсон. – Жить здесь, в глуши. Следить за фермой и заботиться о мистере Фёрнессе. Не то чтоб она была для этого рождена. Думаю, что-то в ней просто оборвалось.

– Нет, – твёрдо ответила она. – Правда. Всё было не так. Белла любила Блэклоу. Наслаждалась каждой минутой здесь.

Он бросил на неё жалостливый взгляд, потому что решил, что она не может смириться с реальным положением дел. Впервые она задумалась над тем, что Белла имела в виду, когда написала, что больше так не может.



Когда «Скорая», доктор и полиция уехали, она осталась с молодым полицейским. Он смотрел, как габаритные огни других машин исчезают в темноте, с чем-то похожим на тоску, словно его бросили, затем сказал:

– Не знаете, есть ли спиртное в доме? – Она видела, что ему хочется пройти внутрь, и это показалось ей не слишком профессиональным, даже когда он добавил: – Думаю, вам не помешает выпить.

Рэйчел нашла бутылку виски в буфете в гостиной. Они сели на кухне, где было теплее. Он налил себе, не спрашивая разрешения, и передал ей бутылку.

– Что вы делаете в такой глуши?

– Работаю.

– Работаете на Фёрнессов?

– Нет, на природоохранное агентство. «Питер Кемп и партнёры». Мы оцениваем воздействие на окружающую среду. Нам разрешили использовать коттедж внизу по дороге как базу.

Он выглядел озадаченным.

– Вы слышали что-нибудь о предполагаемом открытии карьера в Национальном парке?

– Да. – Но его голос звучал неуверенно. Он был похож на мальчика, который оптимистично старается выкрутиться, когда нужно отвечать невыученный урок, так что она рассказала ему. Про карьер, планируемое ходатайство, требование суда оценить ущерб.

– Нас наняли, чтобы мы провели исследование и отчитались.

– И вы здесь всё время совсем одна?

– Только сегодня ночью. Мои коллеги приедут завтра. – Она посмотрела в окно на светлеющее небо. – Сегодня.

– Наверное, приедет Питер Кемп.

– Нет. Питер сейчас нечасто работает на местности. Энн Прис, ботаник. Грэйс Фулвелл, специалист по млекопитающим.

– Три девушки?

– Три женщины.

– Ах да. – Он сделал паузу. – И вы должны ходить на холмы. Подсчитывать?

– Что-то вроде того. Есть стандартные методы работы.

– Разве это не опасно?

– Вы имеете в виду, для женщин?

– Ну, для всех.

– Мы оставляем запись о нашем маршруте и времени планируемого прибытия на базу. Если возникнет проблема, остальные смогут организовать поиски.

– Мне бы не хотелось оказаться там без рации. – Он вздрогнул, словно ему внезапно стало холодно. – Мне бы не хотелось вообще там оказаться.

Она заметила, что он затягивает разговор, чтобы не отправляться в путь одному в темноте.

– Вы не сельский житель, – сказала она.

– Так заметно? – Он улыбнулся. – Нет. Родился и вырос в Ньюкасле. Но Джен, моя жена, подумала, что за городом лучше растить детей, так что я попросил о переводе. Лучшее моё решение.

Впрочем, здесь, в глуши, он уже не казался столь уверенным. Она ещё раньше поняла, что он женат. Дело было не только в кольце. У него был ухоженный, тепличный вид.

– Разве вам не пора к ним? – спросила она. – Они волнуются, не знают, где вы.

– Нет, Джен с ребёнком поехали к бабушке. Они не вернутся до начала недели.

Она ощутила ревность к этой незнакомой женщине. Он так явно скучал по ней. И дело не только в свежевыглаженных рубашках и обедах. Дело в пустой постели и отсутствии собеседника, когда он возвращался домой с работы.

– Вы не против ответить на пару вопросов о миссис Фёрнесс? Сейчас, я имею в виду. Вы, должно быть, пережили шок, но мне рано или поздно потребуются показания.

– Нет, – сказала она. – Я хотела бы оправиться, а затем немного поспать, прежде чем сюда придут остальные. Что вы хотите знать?

– Всё, что можете мне о ней рассказать.

«Интересно, сказал бы ты это, – подумала она, – будь твоя жена дома?» Но всё равно поговорила с ним, потому что ей хотелось рассказать кому-нибудь о Белле и о том, какими хорошими подругами они были. Это было как в сказке, сказала она. Белла приходит на ферму присматривать за матерью Даги и влюбляется во всё это, в Даги, Блэклоу и холмы. Они играют свадьбу и живут долго и счастливо, даже после инсульта Даги.

– Почему же тогда она убила себя?

Она не была уверена, что он слушал. Этот вопрос подспудно волновал её весь вечер.

– Я не знаю.

– Но в записке её почерк?

– О да. И дело не только в почерке. В том, как сочетаются слова. Белла разговаривала именно так.

– Когда вы видели её в последний раз?

– В ноябре прошлого года.

– Что ж, тогда понятно. Что угодно могло произойти за четыре месяца.

– Думаю, могло.

Хотя раньше она не думала, что Белла когда-нибудь изменится. Белла должна была понимать, что нельзя всё так оставить. Она должна была понимать, что у Рэйчел возникнут вопросы, что она не успокоится, пока не обнаружит истинную подоплёку случившегося. Так почему же она не дала Рэйчел больше подсказок?

– Мне не хотелось бы оставлять вас одну. Вы могли бы у кого-то переночевать?

«Хочешь, чтобы я составила тебе компанию, – подумала она, – по пути на основную дорогу».

– Я подожду, пока остальные приедут, затем, может быть, отправлюсь к матери в Киммерстон.

Это было сказано, чтобы избавиться от него, чтобы он понял, что у неё есть семья. Кто-то, кто за ней присмотрит. Затем она решила, что можно заехать домой на пару часов. Она разберётся с Энн и Грэйс в коттедже, потом поедет повидать Эдди. Не ради собственного спокойствия. Эдди не тот тип матери.

Глава третья

Вместо того чтобы открыть ключом дверь на первом этаже, она спустилась по ступенькам и постучала в окно кухни. Ей не хотелось внезапно появляться на кухне из дома, словно призрак или грабитель. Эдди не ожидает, что она вернётся.

Дверь открыли, но это была не Эдди, а женщина средних лет с неестественно чёрными крашеными волосами, обрезанными прямо посредине лба в духе Клеопатры. На ней были массивные золотые серьги и вязаное платье в обтяжку, доходившее почти до щиколоток. Платье было алым, того же оттенка, что и её помада. В доме был ещё ребёнок, девочка, одетая в джинсу, скучающая и хмурая. Рэйчел внезапно ощутила прилив солидарности. Комната была полна сигаретного дыма. Было очень жарко. Должно быть, парочку пригласили на ранний ужин, потому что на столе были остатки типичной для Эдди еды. Там стояли миски с пастой, привезённые с каникул в Тоскане, кусочки багета, пустая бутылка ужасно дешёвого румынского красного. Эдди делала кофе в голубом жестяном кофейнике и подняла голову, не удивившись её приходу. Люди постоянно стучали в окно кухни.

– Милая, – сказала она. – Заходи. И закрой дверь. На улице сильный ветер.

Рэйчел дверь закрыла, но осталась стоять.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Кофе? – Эдди рассеянно повернулась, не выпуская из рук чайника.

– Мама! – Это было единственное слово, до которого она додумалась, чтобы привлечь внимание Эдди. Рэйчел никогда так её не называла.

Эдди посмотрела на неё, нахмурилась.

– Что-то срочное?

– Да. Действительно срочное.

Клеопатра и её дочь были выдворены с профессионализмом, вежливостью и поспешностью, которые поразили Рэйчел. Кофе так и остался недопитым.

Рэйчел услышала голос Эдди у передней двери:

– Как жаль, что вам пора, – словно уход был полностью их идеей.

Когда Эдди вернулась на кухню, Рэйчел нашла ещё одну бутылку вина и открывала её.

– Лучше не позволять людям курить здесь.

– Знаю, милая, но она была в отчаянии. Её муж только что сбежал с одной из своих студенток.

– И вы обсуждали это здесь. В присутствии их дочери.

– Не напрямую. – Она подобрала слово: – Эллиптически. Он преподавал со мной в колледже. Я наняла его. Чувствую определённую ответственность.

– Разумеется. – Это было сказано с иронией, которую Эдди прекрасно распознала.

Она села напротив Рэйчел за выскобленный сосновый стол и спокойно взяла ещё бокал вина. Эдди недавно вышла на пенсию, но не позволяла себе распуститься. Несмотря на склонность к радикальным взглядам, которые так смущали Рэйчел в детстве, она всегда была убеждена, что внешность имеет значение. Её короткие волосы были грамотно подстрижены, кожа чистая. Она хорошо одевалась, в стиле стареющих хиппи, носила длинные юбки, этнические стёганые куртки. Рэйчел задумалась, нет ли у её матери любовника. Когда она росла, всегда были мужчины, но Эдди вела себя с осторожностью, граничащей с одержимостью. Этим мужчинам никогда не были рады на хаотичной, полной народа кухне. Им давали понять, что они никогда не должны посягать на домашнюю жизнь Эдди.

Эдди посмотрела на Рэйчел поверх бокала.

– Надеюсь, – сказала она осторожно, – ты здесь не для того, чтоб приняться за старое.

Имелся в виду её отец.

– Нет.

– Тогда скажи мне, – мягко попросила Эдди, – чем я могу помочь.

Рэйчел молча пила вино.

– Проблема с парнем?

– Не глупи. Мне не четырнадцать. И вообще, думаешь, я бы стала говорить с тобой о чём-то подобном?

– Ну, да. Надеюсь, что да. – В голосе Эдди слышалось сожаление, и Рэйчел почувствовала, что ведёт себя грубо, глупо и по-детски.

– Белла умерла, – сказала она. – Прошлой ночью. Покончила с собой, повесилась. Я её нашла.

– Почему ты не приехала домой раньше? Или не позвонила? Я бы могла за тобой приехать.

– Думала, что справлюсь сама.

– Дело не в этом. Уверена, что справишься.

Прошло время, прежде чем Рэйчел ответила.

– Нет, – сказала она. – Не сама. Не в этот раз.

– А-а. – Эдди допила свой бокал. Вино оставило след на её губах и широких передних зубах, которые Рэйчел унаследовала. – Ты знаешь, я всегда завидовала Белле. Немного. Это не значит, что мне не жаль. Разумеется, нет. Но меня обижало, что вы так близки, вы двое.

– Вы ведь не были знакомы?

– Тем хуже. Мне казалось… то, как ты о ней говорила. Я думала…

– Что я хотела бы, чтоб она была моей матерью?

– Что-то вроде того.

– Нет, – сказала Рэйчел. – Но мы были друзьями. Настоящими, близкими друзьями.

– Если хочешь поговорить о ней, я могу слушать всю ночь.

– Боже, нет.

Разве не обычно для Эдди и её друзей думать, что разговоры – это всё, что требуется? Во времена её детства этот дом был полон разговоров. Ей чудилось, что они – суп из слов и она в нём тонет. Возможно, поэтому она предпочитала цифры, предпочитала считать. Цифры были точны, не допускали двойного толкования.

– Что тогда?

– Мне нужно знать, почему она это сделала.

– Мы уверены, что она этого хотела? Это не мог быть несчастный случай? Или даже убийство?

Рэйчел покачала головой.

– Приезжала полиция. И записка была. Почерк её. Я объяснила полицейскому, что слова подобраны так, как говорила только она. Понимаешь, что я имею в виду?

Эдди кивнула.

«Конечно, – подумала Рэйчел, – ты знаешь о словах всё».

– Она знала, что я приеду той ночью. Если у неё были проблемы, она могла рассказать мне. Может, думала, что не смогу помочь.

– Нет, она так не думала.

– Мне надо было поддерживать связь с ней зимой. Тогда бы я знала. Понимаешь, я даже ей не позвонила.

– А она звонила тебе?

– Нет.

– Тебе известно, что вина – распространенная часть симптомокомплекса, вызванного потерей близкого человека?

– Эдди!

Эдди преподавала английский и театроведение в предуниверситеском колледже[1], но также отвечала там за пастырскую заботу. Она посещала курсы по психотерапии. Механически воспроизводимые ею крупицы знаний о психологии всегда раздражали Рэйчел.

– Знаю, – невозмутимо сказала Эдди. – Психологическая болтовня. Но это не значит, что в этом нет смысла.

– В самом деле. Мне всё это не нужно.

– Я не совсем понимаю, что тебе нужно.

– Практическая помощь. Надо выяснить, что привело к самоубийству Беллы. Пока я в Блэклоу, сделать это не получится. Кроме того, тут ты сильна. Знаешь, как разговаривать. Слушать. Даже собирать сплетни. Кто-то должен был представлять, почему она решила убить себя.

– А она бы хотела, чтоб ты этим занималась? Звучит как… вторжение в личную жизнь.

– Она спланировала всё так, чтобы её нашла я. Она знала меня. Знала, что я стану задавать вопросы.

– Ну, с чего начнём? – Эдди всегда задавала этот вопрос в те дни, когда они садились вместе на автобус, чтобы отправиться в долгое путешествие в Ньюкасл. Они стояли посреди Хеймаркета, и перед ними расстилалась Нортумберлендская улица, магазины которой кишели народом. Рэйчел всегда нравилось открытое пространство, и, оглушённая, она чувствовала, как подступает паника, но процесс шопинга у Эдди был хорошо организован.

– Итак, с чего начнём? – И она доставала список и планировала день: в «Фарнонс» за школьной формой, в «Бэйнбридж» – за тканью для штор, ланч в студенческом кафе напротив Королевского театра, в «Маркс энд Спенсер» за трусами и носками и назад в Хеймаркет на трехчасовой автобус.

Рэйчел, как и раньше, почувствовала себя спокойнее после этих слов.

– Думаю, с похорон.

– Кто ими занимается?

– Невилл, сын Даги. Надо было сообщить им о случившемся, хотя это мне не сразу пришло в голову. Никогда не думала, что у него есть какая-то связь с Беллой. Она почти не упоминала о нём. Но, конечно, он должен был узнать о Даги и о том, что теперь надо присматривать за фермой. Овцы только начали ягниться…

– И он взял на себя ответственность за похороны.

– Да, сказал, что готов это сделать. Я спросила, не будет ли он против, если я помещу объявление в «Газетт». К ней хорошо относились другие местные фермеры. Кто-то из друзей семьи может увидеть и прийти. – Она повернулась к Эдди. – Всё это время я, по сути, ничего не знала о ней. Не знаю, живы ли её родители, есть ли у неё братья и сёстры, даже где она родилась. Мы постоянно говорили обо мне, а о её жизни – только если про Даги или ферму. Невилл спросил, есть ли у неё родственники, которых надо известить, и я не смогла ответить.

– Даги не может помочь?

– Никогда не знала, что там на самом деле с Даги. Белла болтала с ним абсолютно так же, как и до инсульта, но иногда мне казалось, что она обманывала себя, думая, что он всё понимает. На простые вопросы он отвечал, это да. «Хочешь пить?» «Мне открыть окно?» Но кроме этого? – Она пожала плечами. – И, возможно, она и ему толком никогда не рассказывала о своём прошлом. Он так сильно её любил, что ему было всё равно.

– Где Даги живёт сейчас?

– В доме для престарелых. Роузмаунт. Знаешь это место?

– Хм. Я знакома с ночной сестрой. Учила её сына. Там были проблемы, и я смогла немного помочь. Так что…

– Она может отплатить услугой за услугу?

– Она ведь тоже могла бы немного помочь?

– Наверное, ты думаешь, что я ненормальная, – сказала Рэйчел. Они почти допили бутылку. – Возможно, считаешь, что мне надо принять, что она мертва, и смириться. К чему ворошить прошлое, верно?

– Ты могла бы так поступить? Просто закрыть на это глаза?

– Нет.

– Тогда какой смысл спрашивать?

Рэйчел собиралась идти спать, когда Эдди спросила:

– Это не может быть как-то связано с карьером?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сказала, она любила эти холмы. Смогла бы она это вынести – огромный шрам на поверхности холмов, взрывчатку, грузовики? Я знаю, что это не её земля, но ей бы пришлось на это смотреть, правда? Каждый день.

– Для неё это было бы ужасно, но просто так она бы не смирилась. Она бы боролась. Легла бы перед бульдозером, если бы потребовалось.

– Но если б она знала, что в конце концов ничто из этого не сработает?

– Как она могла это знать? Мы ещё не начали работу. Пока мы не закончим, до публичного разбирательства никакого решения не может быть принято. И для нее важнее было быть с Даги. По большому счёту только это её и заботило.

Глава четвёртая

Рэйчел работала с крупномасштабной картой. Она уже выбрала районы для исследования, ориентируясь на естественные границы, отмеченные на карте. Ни один из них не проходил через землю Блэкленда. Участок рядом с ручьём и заброшенной шахтой был сильно выеден. Там заведовал хозяйством один из арендаторов Холм-Парк, и вереска почти не осталось. По этому участку будет легко ходить, но она подозревала, что птиц он не слишком привлекает. Другой был клочком вересковой пустоши, который использовали для охоты на куропаток. Собственники имения Холм-Парк сдавали его в аренду синдикату итальянских бизнесменов. Она подозревала, что стрелять на фоне промышленного шума на карьере им понравится значительно меньше, но допускала, что «Карьеры Слейтбёрн» предложили владельцам такую соблазнительную сделку, что отсутствие дохода от стрельбы вряд ли ударит по их кошельку.

Квадрат в низине было легко нанести на план. Одной из границ стал Скёрл. Двумя другими были ограды от овец, пересекавшиеся под прямым углом. Четвёртой были остатки дороги, которая проходила мимо Бейкиз, пересекала ручей по простому мосту и дальше вела к шахте. Она нарисовала на карте линии, параллельные ручью, которые пересекали исследуемый квадрат. На местности эти трансекты будут на расстоянии двухсот метров. Она пойдёт по ним, подсчитывая всех птиц, которых увидит или услышит. Это была система, известная как методология Кемпа.

Участок на пустоши разметить было сложнее. На карте были дренажные канавы, уложенная без раствора каменная стена, но она знала, что даже в условиях хорошей видимости будет сложно придерживаться трансект в такой безликой местности. Некоторые исследователи были небрежны. Они, кажется, полагали, что лёгкое отклонение от карты несущественно. Рэйчел была одержима точностью. Она презирала приблизительные и торопливые подсчёты. Отказывалась работать, если погодные условия могли повлиять на результат расчёта. Могла смириться с моросью, но никогда – с ветром. Ветер заглушал птиц, и в нём тонули крики обитателей болот.



Утром, когда она вернулась от Эдди, было уже слишком поздно для подсчётов, которые следовало начинать на рассвете и завершать за три часа. День был такой тихий, ясный, скорее июньский, чем апрельский, что ненадолго она пожалела, что уезжала. Она думала, что Энн и Грэйс уже вышли, решив воспользоваться погодой, чтобы начать свою работу, но они всё ещё были в Бейкиз. Пахло беконом и кофе. Грэйс была в гостиной, работала над картой, расстеленной на полу, но Энн сидела на белой скамье кованого железа перед дверью кухни, подставив лицо солнцу. Она отсалютовала Рэйчел кружкой.

– Налей себе кофе. В кофейнике ещё остался, должен быть тёплый. Я привезла свой. Терпеть не могу растворимый. – Она швырнула кусочек шкурки от бекона с тарелки на траву.

– Лучше тебе не кормить птиц в это время года, – сказала Рэйчел. – Нехорошо для молодняка.

– Извините, мисс. – Она ухмыльнулась. Рэйчел почувствовала, что краснеет, и отправилась на кухню. Там царил беспорядок. Никто не помыл тарелки, оставшиеся с прошлого вечера. Она постаралась не замечать этого.

– Я собираюсь проверить свой участок на пустоши, – крикнула она Энн. – Не уверена, что все эти признаки границ видны. Ты планируешь выходить?

– Я работаю над этим.

– Сперва ты убери всё это. – Она пожалела о своих словах, как только их произнесла. Она говорила, как вожатая девочек-скаутов. Энн, должно быть, всё слышала, но ничего не ответила. Когда Рэйчел прошла мимо неё по пути на холм, та всё ещё сидела на солнце с закрытыми глазами, но не попрощалась.

На стене со стороны дороги сидели три каменки и трясли хвостами, показывая белые гузки. Белла каждый год обращала внимание на первых каменок. «Чёрный и белый, – сказала она однажды Рэйчел. – Зимние цвета. Кажется чем-то неправильным, что они прилетают весной. То же и с белозобыми дроздами. Хотя здесь, по-моему, до зимы никогда не бывает далеко».

Рэйчел однажды предложила Белле съездить отдохнуть. Куда-то, где есть яркие цвета. Социальная служба организовала бы временный уход за Даги. Но Белла пришла в ужас. «Я не могу оставить его, – сказала она. – Слишком сильно буду скучать. Как я смогу наслаждаться жизнью, не зная, что они с ним делают?»

– А Невилл не мог бы приехать ненадолго?

– Мог бы. Но он не привык к Даги. Так не пойдёт.

Дорога пересекала ручей и вела к старому свинцовому руднику. Собственники земли когда-то обсуждали перспективу ремонта, план по превращению в живой музей, но ничего из этого не вышло. Скоро почти нечего будет сохранять. Труба здесь до сих пор была, но уже попорченная погодой, осыпающаяся сверху, так что казалось, будто кладка расползается, как вязание. Раньше здесь был ряд коттеджей, в которых жили рабочие, но лишь у одного из них сохранилась крыша. Пахло затхлой водой и разложением. У дверей старого здания машинного отделения она заметила букетик цветов – ландыши и нарциссы. Она решила, что ребёнка вытащили на прогулку и он забежал в сад Бейкиз, но потом вспомнила, что уже видела цветы здесь пару раз.

Если Годфри Во человек умелый, то это место станет руководящим центром для разработки нового карьера. Доказано, говорил он, что у этих холмов всегда было промышленное применение. Они были не просто местом для зевак-туристов. Дома будут разрушены и заменены постройкой, более пригодной для планирующихся операций, зданием с чистыми линиями из стекла и местного камня. Рэйчел видела рисунок, выполненный художником. Здание казалось невысоким и неприметным, встроенным в холм. Через большие окна можно было увидеть схематично нарисованных женщин, сидящих за компьютерными терминалами. На плане был пейзаж, цепь только что посаженных деревьев. Не было только изображения самого карьера, взрывных работ грузовиков и машин с клешнями и лопатами. Были, впрочем, детали плана по реконструкции трубы рудника. По мнению пиарщиков, она должна была стать символом преемственности и уже появилась на логотипе компании.

Выйдя с территории рудника, Рэйчел свернула с дороги и стала карабкаться прямиком на утёс Хоуп. Отсюда она могла охватить взглядом свой квадрат пустоши. Холм плавно переходил в череду плоских возвышенностей на горизонте, разнообразие вносил лес вокруг дома в Холм-Парк и деревни Ленгхолм. Лесник периодически жёг вереск, чтобы скорее появились новые почки в пищу куропаткам, так что зелень на разных полосах и клочках росла по-разному. Работать на этом месте ей нравилось больше. Она улеглась на живот и стала смотреть вниз. В лицо дул лёгкий западный ветер, вокруг слышалось пение луговых коньков, жаворонков, кроншнепов.

Она сразу увидела, что определить область исследования будет сложно, как она и предполагала, но восприняла это как вызов. Прямая водосточная канава будет обозначать одну границу, а обрушившаяся в нескольких местах стена сойдёт за другую. С оставшимися ей помогут карта и компас. Не многие исследователи смогли бы достичь приемлемой точности, используя этот метод, но она справится.

Знание придало ей уверенности. Она быстро поднялась на ноги и стала спускаться вниз, к группе хвойных деревьев, немного откидываясь назад на спуске и вбивая каблуки в покрытую вереском землю, чтобы быстрей идти. Через насаждения лесохозяйства шла тропа, которая могла довести её почти до двора фермы Блэклоу. Может быть, Энн Прис ещё в Бейкиз, работает над картой, и Рэйчел хотелось прояснить всё в отношениях с ней. Нельзя давать пищу обидам. Эдди, разумеется, знала бы, что сказать. Рэйчел же преувеличивала значение подобных ссор или, напротив, не уделяла им достаточно внимания, но всё-таки она была ответственной за проект и её обязанностью было уладить разногласия.

Она спустилась со склона так быстро, что внизу ей пришлось остановиться ненадолго, перевести дыхание, прежде чем продолжить путь к деревьям по сырому участку пушицы. Она сделала приседание и потянулась, снимая напряжение в мышцах ног, потом обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на холм.

Там кто-то был, стоял на том же месте, где ещё несколько минут назад лежала на животе Рэйчел. Едва ли она могла не заметить, что кто-то подошёл. Она проводила осмотр местности, так что они, должно быть, следовали за ней по тропе от главного свинцового рудника, но тихо, не обнаруживая себя. В глаза Рэйчел било солнце, поэтому фигура казалась лишь силуэтом у скопления камней, почти ещё одним выступом скалы. Она стояла неподвижно и, кажется, смотрела вниз прямо на Рэйчел. Внезапно ей вспомнился человек на холме в вечер самоубийства Беллы. Тревожное чувство, что за ней наблюдают, вернулось.

Однако на этот раз у неё сложилось впечатление, что это женщина. Силуэт на фоне солнца был женским – волосы короткие или убраны с лица, длинная юбка поверх ботинок. На мгновенье, в приливе фантазии, Рэйчел подумала о Белле, которая всегда предпочитала юбкам штаны и часто носила их на ферме с резиновыми сапогами. Рэйчел перекинула ремень бинокля через плечо, готовясь к марш-броску вниз. Теперь же, замерев на минуту, поразившись фигуре, она высвободила руку из ремня и поднесла бинокль к глазам, но, вероятно, пока пыталась сфокусировать его, женщина скрылась за грудой камней. Остались только утёс и каменка в его тени, подпрыгивающая на одном из валунов.

«Должно быть, кто-то гуляет, – подумала она, – или Энн пришла помириться со мной. Хотя на Энн, как и на Грэйс, были джинсы».

Рэйчел снова почувствовала себя выбитой из колеи, когда подошла к ловушке для воронов. Её поставили на куске сухой земли недалеко от лесохозяйства, так близко, что чувствовался запах хвои. Рэйчел знала, что лесники ненавидят воронов – даже Белла хотела от них избавиться, – но решила, что перед ней особенно жуткая форма регулирования популяции, жуткая не для убитых птиц, но для тех, что играли роль приманки.

Ловушкой служила большая клетка из проволочной сетки с отверстием на крыше. Внутри клетки махал крыльями живой ворон, провоцируя других и приглашая защитить свою территорию. Как только птица попадала в отверстие, пути назад уже не было. Видимо, им приходилось находить способы сосуществования, пока не приходил лесник и не прекращал страдания.

Лесник периодически двигал клетку. Вороны привязаны к своей территории и не улетают далеко, даже ради схватки. Последний раз, когда Рэйчел видела клетку, та была на краю болота рядом со свинцовым рудником. С ней был Питер – он отпустил одну из своих возмутительных шуток галантного кавалера. Тогда, по наивности, ей это льстило. Они увидели двух птиц в ловушке, и Питер сказал:

– Гляди, прямо как мы. Ты поймала меня, и нет пути назад.

Она улыбнулась, но даже тогда, хоть и хотелось верить ему, знала, что всё совсем наоборот.

Глава пятая

Рэйчел училась в магистратуре Даремского университета, когда впервые встретила Питера Кемпа. Она окончила бакалавриат в Кембридже, настолько далеко от Эдди, насколько возможно, затем переехала на север – не ради того, чтоб быть поближе к матери, но потому, что холмы стали её страстью. Всё началось с изучения тетеревов, затем её интерес привлекли болотные птицы, такие как кроншнеп и бекас. Рэйчел разрабатывала систему для точного их подсчёта, когда познакомилась с Питером. Коттедж Бейки был её базой. С Беллой они уже подружились.

Стоял ветреный апрельский день. Она приехала в Киммерстон по просьбе Боба Хьюлетта из природоохранной службы, которому её проект показался способом получить полезные данные задёшево. Они с Бобом встречались и раньше, и он ей не слишком нравился. Это был мужчина средних лет в твидовом костюме. Боб водил «Лендровер», где сзади сидела пара чёрных лабрадоров, и выглядел как сельский землевладелец. Рэйчел считала, что он слишком близок к местным фермерам, слишком отчаянно старается быть принятым в их круг, чтобы хорошо выполнять свою работу. Он жил в Ленгхолме, и она видела его в пабе, где Боб пил и обменивался панибратскими шлепками по спине с приятелями. Однако было ясно, что обижать его не стоит – однажды Рэйчел могла захотеть устроиться в правительственную природоохранную службу, – так что, получив приглашение на ланч в «Белый олень», чтобы обсудить её проект, она любезно его приняла.

– Я пригласил Питера Кемпа присоединиться к нам позже, – внезапно сказал Боб, когда принесли еду. – Он занимается тем же, чем занимаешься ты, для фонда дикой природы. Вы можете быть полезны друг другу.

Тогда она услышала про Питера впервые, хотя Боб полагал, что она знала, о ком идёт речь.

«Белый олень» был основательным каменным отелем на широкой главной улице Киммерстона. Когда-то это было единственное место в городе, где можно было поесть. Теперь открылись индийский ресторан, пиццерия, появилась китайская еда на вынос, и «Белый олень» утратил свой лоск. Вечером пятницы бар отеля был прибежищем желавших выпить несовершеннолетних. Часто бывало шумно, со стычками по пустякам и визитами полиции. В оставшиеся дни недели здесь царил дух элегантного упадка. У немолодых официанток в чёрно-белой униформе было немного клиентов, даже в дни, когда открывался рынок, ресторан в кои-то веки наполнялся народом. Здесь гордились «традиционной» кухней, то есть пережаренными овощами и вязкой коричневой подливкой, которую подавали к каждому блюду. Сообщение Рэйчел о том, что она вегетарианка, вызвало переполох. В конце концов, перед ней поставили омлет с жёстким, как подошва, сыром.

Упомянув Питера Кемпа, Боб лучезарно улыбнулся ей через стол. Он говорил тоном эдакого буколического дядюшки, на её вкус – чересчур фамильярно. Несмотря на то что снаружи стоял припаркованный «Лендровер», он выпил пару стаканов скотча, пока они ожидали заказ, и затем пинту пива, чтоб запить еду. Рэйчел решила, что Питер Кемп, должно быть, недавно в Фонде дикой природы. Она знала большую часть команды. Она была уверена, что он ей не понравится; помощь с проектом ей не требовалась. Эдди бы резко ответила на покровительственные манеры Боба – многозначительная улыбка, направляющая рука на её талии, – но Рэйчел всегда было сложно быть решительной без грубости.

Впервые она увидела Питера, когда он мялся в дверях обеденной залы. Его наполовину скрывал из вида тёмный дубовый шкаф, в котором стояли заляпанные стеклянные бутылочки и лежали фасованные пакетики с соусом тартар. Она заметила, как страдающая артритом официантка подошла к нему, чтобы сообщить, что он опоздал на ланч. Питер покачал головой и мило улыбнулся ей, кивнув в их сторону. Рэйчел точно знала, что пожилая дама будет вспоминать эту улыбку весь остаток дня. Он выглядел очень юным – шестиклассник, которого отпустили из школы в обед, отпустили, почти наверняка, из хорошей школы. Направляясь к ним, он улыбался с очаровательной застенчивостью, которая была его отличительной чертой, но Рэйчел ощутила исходившую от него уверенность, следствие дорогого образования.

Он был спортивным. Это она тоже почувствовала. Даже идя по ковру с цветочным рисунком в обеденной зале, он шёл размашисто, широким шагом. Он сел за стол и протянул руку Бобу в официальном приветствии. Они обменялись парой слов, и затем Питер повернулся к ней. Рэйчел пришлось приподняться на стуле, чтобы ответить на рукопожатие, и она ощутила неловкость, невыигрышность своего положения.

– Я, разумеется, знаю ваше имя из доклада о птицах, – сказал он. – И от коллег. Вам, конечно известно, что у вас впечатляющая репутация.

Она снова услышала в его голосе искренность школьника, желающего угодить. Она знала, что ею манипулируют, но после той улыбки официантке не могла перед ним устоять.

Даже поддавшись лести, она чувствовала, что Питеру что-то от неё нужно. Он сообщил, что хотел бы посмотреть её участок исследования и сопоставить разработанные ею методы с его собственными. К тому времени, как Боб Хьюлетт допил вторую пинту – они с Питером взяли на двоих кофейник кофе, – она пригласила его в Бейкиз на пару дней, взглянуть на её работу. Выходя из отеля, Рэйчел чувствовала, что стоит на ногах хуже, чем Боб, который точно был не вполне трезв и уехал, помахав им рукой; лабрадоры бешено лаяли на заднем сиденье.

Той весной Питер провёл в Бейкиз больше, чем пару дней. В конце концов он стал бывать там чаще, чем в офисе, и, как правило, оставался на ночь. Оправданием ему служило, что Фонд дикой природы собирается купить в горах землю под заповедник. Возможно, не в этой части страны, но ему требуется собрать основные данные по болотным птицам, чтобы выбрать правильное место для означенных целей. Рэйчел знала, что это предлог – он мог воспользоваться её данными, когда проект будет завершён, – и ей было приятно.

Её увлечение было оправдано неопытностью. В университете у неё был роман с мужчиной постарше, преподавателем материаловедения. Роман был обречён на провал. Даже Рэйчел, презиравшая психологический лепет Эдди, могла сказать, что искала не любовника, а отца, и Юэн не подходил по обоим параметрам. Раньше у неё не было отношений с человеком её возраста, всегда было мало друзей обоего пола, так что страсть к Питеру достигла накала подростковой влюблённости.

Эдди, конечно, сразу увидела его насквозь. Рэйчел совершила ошибку, взяв его на встречу с матерью в одно из воскресений. Был май, жаркий и влажный день, и они накрыли ланч в саду. Предполагалось, что атмосфера будет расслабленная, но Эдди невзлюбила Питера с самого начала. Она смотрела в бокал из-под вина, пока они переговаривались через её голову. Чем враждебней казалась Эдди, тем больше Питер старался очаровать её. Даже Рэйчел видела, что его поведение кажется наигранным и неискренним. Позже она ожидала лекции насчёт своего выбора мужчин, но Эдди была непривычно сдержанна.

– Чуть больше рисуется, чем надо, на мой вкус, – сказала она театральным шёпотом, когда пошла за Рэйчел на кухню с подносом, полным грязных тарелок. – Никогда не доверяй тем, кто любит широкие жесты.

Но именно широта жестов заворожила Рэйчел и стала слабым местом этих отношений. Ей нравилось, как Питер исчезал из Бейкиз, сославшись на встречу в штаб-квартире фонда, чтобы вернуться в сумерках с цветами и шампанским. Нравилось танцевать с ним на лужайке под музыку из старого заводного граммофона Констанс. Никто так не ухаживал за ней раньше.

Она не могла обсудить эту экстравагантность с Эдди, которая, даже не воспылай она к Питеру нелюбовью, всё равно бы не одобрила эти жесты, полные мужского превосходства. Так что, когда хотелось поделиться с кем-нибудь счастьем, Рэйчел шла на ферму Блэклоу посплетничать с Беллой. Белла поощряла её веру в любовь с первого взгляда – разве не именно это произошло у них с Даги? – и следила за романом с доброжелательным интересом.

– Какие у тебя планы? – спрашивала она. – Хочешь продолжать встречаться с ним, когда контракт истечёт?

– Мы особенно не говорим об этом, – отвечала Рэйчел. – Знаешь, живём сегодняшним днём.

Она вдавалась в подробности относительно того, что включало в себя понятие «жить сегодняшним днём», но Белла все поняла бы и так. Неуместно было рассказывать о купании голышом в озере среди холмов при свете луны, о том, что они занимались любовью в зарослях вереска, когда Даги не мог ходить без посторонней помощи. И у Рэйчел были планы, тайные планы, в которых она бы никому не призналась, даже Белле. Может, в них и не было свадьбы с белым платьем, хотя подобные предательские картинки и возникали иногда на краешке подсознания, но был их с Питером общий дом и дети. Эдди бы, несомненно, была в ужасе, но всё, чего Рэйчел действительно хотела, – это стать нормальной матерью в нормальной семье.

Первое предательство, и худшее из всех, произошло через два месяца после того, как Питер ушёл из фонда дикой природы, чтобы основать свою консалтинговую компанию. Рэйчел с самого начала была в деле и, закончив магистерскую диссертацию, начала работать на него. У неё был собственный стол с компьютером в маленьком офисе – всё, что он мог себе позволить. Она была одновремено администратором, секретаршей и главным исследователем.

Больше не было бутылок шампанского и редких ночей страсти, но Рэйчел всё ещё лелеяла мечты. Она понимала, что денег мало и он переживает серьёзный стресс. Нелегко бросить стабильную работу и уйти в одиночное плавание. Достаточно и того, что она в людном, полном хаоса офисе поддерживает его, что иногда он легко касается губами её волос и говорит:

– Ты знаешь, что без тебя я бы не справился со всем этим, правда?

Потом она увидела статью о нём в «Нью Сайентист». В статье описывалась новая методика подсчёта горных птиц. Это была методика, разработанная Рэйчел, и её имя действительно упоминалось крошечным шрифтом в конце статьи среди полудюжины других, включая Энн Прис. Но Питер присвоил её себе. Заявил, что это его собственная методика. Редактор журнала написал в комментарии, воздающем должное новой системе: «Очевидно, что методика Кемпа, с её точностью, ясностью и простотой, станет ориентиром для исследований горной местности. Эта система будет в будущем рекомендована для всех работ подобного типа».

Благодаря этой статье Питер внезапно стал очень востребован. Теперь работы в офисе было хоть отбавляй, и его просили организовывать семинары для других агентств. Он часто просил Рэйчел подготовить ему записи и диаграммы для кодоскопа. Она делала, как сказано, не устраивая сцен, хотя теперь ей стали отвратительны его прикосновения.

Часто Рэйчел задавалась вопросом, почему она не указала ему на то, что он её предал. Почему, в самом деле, она продолжила работать на него, поддерживать компанию, которая тем временем начала расширяться и переехала в новый красивый офис? Разумеется, была практическая причина. На севере Англии нелегко будет найти такую удобную работу, где платят не ниже прожиточного минимума. Но она знала, что это не столь важно. Дело было в гордости. Уволься Рэйчел из «Питер Кемп и партнёры», и ей пришлось бы признаться другим и себе, что Питер оставил её в дураках. Ей придётся принять, что, возможно, единственной причиной, по которой он занимался с ней любовью, было желание украсть её идеи; придётся допустить, что Эдди была права. Лучше уж пусть мир считает, что Питер изобрёл метод подсчёта птиц. Она была уверена, что теперь он и сам верил в это.

Второе предательство пришло в виде большого квадратного конверта, который она обнаружила на столе однажды утром. В нём было приглашение на свадьбу Питера. Похоже, в том, что он сообщил ей о свадьбе таким способом, не было никакого злого умысла. Он рассчитывал, что роман в Бейки она восприняла как нечто приятное, способ поразвлечься. В конце концов, уже несколько месяцев у них не было близких отношений. Рэйчел узнала от коллег, что девушку звали Амелия. Остальные подробности сообщила Энн Прис, которая однажды впорхнула в офис в поисках работы.

– Амелия? – спросила она. – О, она из светских девиц на непритязательный вкус. Не из аристократов, не слишком интересная. Знаете, потенциальная статистка для групповых фото в журнале «Hello!». Была бы вполне ничего, если бы родители заставили её носить брекеты.

Никто на работе не подозревал, что Рэйчел может проявить к помолвке босса больше, чем мимолётный интерес, так что, когда ей наконец захотелось доверить кому-то свою тайну, она изобрела предлог, чтобы провести ночь в Бейкиз. Она пригласила Беллу на ужин и прошмыгала свою историю за коробкой салфеток и двумя бутылками вина. Проснулась с похмельем и верой в то, что освободилась от влияния Питера Кемпа.

И только ворон, жалко скакавший в ловушке, напомнил ей о нём.

Глава шестая

Рэйчел в деталях продумала, что скажет Энн, когда та вернётся в Бейкиз после прогулки по болоту. «Слушай, извини, что была такой командиршей. Ты должна понимать. Я впервые руковожу проектом и нервничаю из-за этого. Не хочу никаких косяков».

Но когда она пришла, коттедж был пуст. На кухне было чисто. Тарелки вымыли и вытерли. Грэйс и Энн оставили записку, указав место на холме, где собираются работать, и приблизительное время возвращения – больше, чем сообщила им Рэйчел. Разозлившись из-за беспорядка в доме, она пулей вылетела из коттеджа, не оставив информации о своём маршруте, хотя сама настаивала, что это правило никто из них не должен нарушать. Листы бумаги с небрежно записанными координатами и временем, аккуратными квадратами белевшие на столе в гостиной, словно были обвинением ей.

Энн вернулась точно в указанное время. Когда Рэйчел попыталась извиниться перед ней за своё раздражение, та отмахнулась.

– Не глупи, – сказала она. – Не нужно извиняться. Такое мы можем перенести. Мы же взрослые люди, а не группа школьников.

Это замечание, которое сперва виделось Рэйчел примирительным жестом, в итоге показалось новой критикой. Может быть, подразумевалось, что Рэйчел именно так себя и повела? Как учительница с группой школьников?

Чувство, что она не способна найти верный тон в отношениях с Энн и Грэйс, что взяла на себя слишком много контроля или, напротив, вовсе его потеряла, не оставляли её следующие несколько дней. Было невозможно последовательно придерживаться одной линии поведения. Эти женщины были такими разными. Энн была уверенной, дерзкой, почти безрассудной. Грэйс выглядела неестественно отрешённой. Именно Грэйс беспокоила Рэйчел. Она, казалось, стала ещё бледней и тоньше за эти дни после прибытия. Почти ничем с ними не делилась, исключительно по работе. Слова из неё нужно было тащить клещами. Она едва ела. Ковырялась в еде, гоняя её вилкой по тарелке. Рэйчел подумала об анорексии. Как-то раз, когда казалось, что за весь день Грэйс ничего не съела, она сказала:

– Знаешь, тебе надо поесть. Особенно если так много ходишь. И затем, нерешительно: – У тебя ведь нет проблем с едой, верно?

Рэйчел было тяжело спросить об этом. Она сама была объектом назойливого сочувствия Эдди. Всё её детство и подростковые годы Эдди была настороже, высматривая признаки анорексии. Ей чудились издевательства, наркотики, даже беременность. Задавались тактичные и не слишком тактичные вопросы. Время от времени на кровати Рэйчел появлялись листовки о контрацепции. Так что она умела ценить личное пространство.

К её облегчению, Грэйс улыбнулась. Возможно, она была просто застенчива.

– Никогда много не ела. Боюсь, я слишком разборчива. У меня с собой хороший запас шоколада, не волнуйтесь. Крепка, как веточка.

Это выражение Рэйчел последний раз слышала в детстве и только от пожилых людей.

Грэйс в самом деле выглядела крепкой. Каждый день она проходила целые мили по берегу реки и приходила в коттедж в сумерках без всяких признаков усталости. Иногда Рэйчел видела, как она идёт по равнине от ручья Скёрл, шагая так ровно, что казалось, летит, бледная во мраке, словно одна из короткоухих сов, которые охотились в низинах у фермы.

Питер Кемп появился в коттедже Бейкиз за день до похорон Беллы. Рэйчел встала в четыре, в пять была уже на холмах и только пришла. Она завтракала, пытаясь согреться. За ночь на вершинах появилась свежая россыпь снега. Сейчас было солнечно, но на последнем участке исследования подул порывистый ветер. Если бы Рэйчел начинала в таких условиях, её бы это не беспокоило. Грэйс была на реке в усадьбе Холм-Парк. Энн на кухне наполняла фляжку, почти готовая выйти. Она первой услышала машину, выбежала посмотреть, кто приехал, и позвала Рэйчел:

– Боже всемогущий! Иди сюда, взгляни на это!

Вставать со стула, оставлять позади огонь и свой тост – последнее, чего хотелось Рэйчел, но Энн не всегда была так дружелюбно настроена. Было бы грубостью проигнорировать просьбу. Она взяла свой кофе и встала в носках в дверях кухни. Это был Питер, приехавший на новеньком «Ренджровере» с неброским логотипом «Питер Кемп и партнёры» на пассажирской дверце. Рэйчел раньше не видела этой машины, даже не знала, что такая покупка планировалась, но ничего не сказала. Энн не была так сдержанна.

– Так вот почему вы платите внештатным сотрудникам гроши, – подколола она его, но в её словах была доля серьёзности. Энн всегда казалось, что ей недоплачивают. – Мы приносим в жертву наш прожиточный минимум, чтобы босс мог рассекать на «Ренджровере».

Питер не обиделся, только хищно осклабился. Рэйчел повернулась, чтобы вернуться в дом.

– Всё, чтобы обнадёжить заказчиков, – услышала она. – Ты женщина умная и должна понять.

В его голосе слышались нотки флирта. Рэйчел знала, что за Энн закрепилась репутация девушки, неразборчивой в связях, и задумалась, не было ли у них интрижки когда-то, возможно, несмотря на Амелию, даже сейчас.

– Что ж, я лишь раб зарплаты, – ответила Энн, – лучше продолжу работать. Не хотелось бы оказаться на улице.

– Даже не думай об этом, красотка, – легко парировал он. – Ты лучший специалист по ботанике в стране.

Если Энн и ответила на это, Рэйчел не расслышала. Питер зашёл в гостиную, встал спиной к огню, загораживая ей тепло.

– Не собираешься в поле? – спросил он.

– Уже была. Нет смысла проводить подсчёт так поздно днём. Тебе ли не знать. Ты написал пособие.

Он посмотрел на неё так, словно не понял намёка. Иногда Питер заставлял её поверить, что она выдумала своё участие в разработке методики Кемпа, что она сходит с ума. Он сел на соседний стул.

– Слышал о Белле, – сказал он. – Мне жаль. Я поэтому приехал. Узнать, как ты.

– Я в порядке.

– Нет, в самом деле. Я знаю, как вы были близки.

– Правда. Это стало потрясением, но сейчас я в порядке.

– Есть предположения, почему она это сделала?

– Никаких.

– Наверное, ты не знаешь, что станет с фермой?

– Даги точно не сможет ею управлять. Если Невилл не возьмёт это на себя, наверное, продадут. Даги переехал в дом престарелых. На это нужны деньги.

– Что там сейчас творится? Овцы, наверное, ягнятся.

– Джофф Бек из Ленгхолма присматривает за ними. Думаю, Невилл договорился.

Это было похоже на допрос больше, чем беседа с тем молодым полицейским.

– Невилл Фёрнесс. Он приезжал?

– Нет, пришлось общаться с ним по телефону. Он организовывает похороны.

– Ты знаешь, что он работает на «Карьеры Слейтбёрн»?

– Слышала.

Он вновь повеселел, улыбнулся ей.

– Какие у меня шансы на кофе?

Рэйчел сделала ему кофе, но еды не предложила. Они совершали вылазки в Киммерстон, чтобы запастись продуктами, и она не видела причин делиться с ним своими порциями. Раньше, когда они вместе жили в Бейкиз и Питер ещё работал на фонд, он покупал вкусности – свежий хрустящий хлеб из пекарни в Слейтбёрне, паштет и сыр бри из гастрономии в Киммерстоне, испанскую клубнику из супермаркета, хотя им обоим было известно, как истощена земля Коста Даньяны, где её выращивали, и, имей они хоть каплю совести, отказались бы от лакомства. Сегодня он появился с пустыми руками, и Рэйчел против воли почувствовала себя обманутой.

– А как проект? – спросил он. – Всё хорошо?

– Пока всё хорошо.

– Энн, разумеется, железная леди, а Грэйс только обустраивается на новом месте? Слышал о ней потрясающие отзывы.

– Она уж точно знает своё дело.

У Рэйчел не было ни малейшего желания обсуждать с Питером здоровье Грэйс или её душевное состояние. У неё вошло в привычку выдавать как можно меньше информации. Кроме того, обсуждать проблемы Энн и Грэйс значило бы сплетничать.

– Так мы укладываемся в график?

– Мы опережаем график. Повезло с погодой.

– Отлично. Это отлично.

И всё-таки Питеру не хотелось уходить. Он сидел на обшарпанном стуле, который бы смотрелся подходяще в студенческой комнате и которому точно не нашлось бы места в их с Амелией квартире, и сжимал пустую чашку из-под кофе. Рэйчел поняла, что ему хотелось поговорить с ней. Готовился сделать признание или открыть секрет, возможно, даже извиниться. Ей не хотелось слушать, что он скажет. Только не про его жену, работу или романы.

– Ты придёшь на похороны? – спросила она резко.

– Не знаю. Не думал.

– Подумай. Белла многое сделала для фирмы.

– Что ж, тогда, возможно, я приду.

– Если у тебя есть вопросы о ферме, можешь задать их Невиллу.

– Хорошо. – Но в нём всё ещё ощущалась неуверенность.

– Слушай, – сказала она. – Я вымоталась. Мне не мешало бы поспать пару часов перед тем, как снова пойти на холмы вечером. – Впрочем, она уже знала, что ветер слишком силён.

– Разумеется. Мне всё равно пора. Встреча с «Природой Англии»[2]. Возможно, новая работа. Отличные новости, правда?

В ответ она встала, показывая ему – она ждет, что он немедленно уйдёт. Питер оставил куртку на кухне, кинул её на скамью, когда вошёл. Его ботинки стояли на пороге. Он завязал шнурки, затем надел куртку, поднял воротник. Рэйчел не стала надевать верхнюю одежду, а встала в дверях, провожая его. Подойдя к «Ренджроверу», он обернулся к ней и грустно махнул рукой.

Машина медленно тронулась, и вдруг она бросилась за ней и начала барабанить по дверце с логотипом, выкрикивая его имя. Даже сквозь тёплые носки земля двора холодила ноги. Питер затормозил и с готовностью выглянул из окна. Может быть, решил, что всё-таки сможет поделиться с ней своими мыслями.

– Хочу кое-что спросить.

– Конечно, что угодно.

– Ты приходил к Белле в день её смерти?

Мгновение Питер поражённо молчал. Казалось, он не в силах говорить, но, возможно, просто ожидал другого вопроса.

– Нет, – сказал он наконец. – А должен был? Это твой проект.

– Ты поднимался на холмы?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

Она покачала головой и отступила от «Ренджровера». Питер подождал в нерешительности и наконец уехал прочь.

Рэйчел была убеждена, что он солгал. Что-то вспыхнуло в памяти, когда он встал у машины и повернулся помахать ей. Что-то в его позе и очертаниях куртки с поднятым воротником. Это Питера она видела в свете фар, когда ехала через переправу Блэклоу в ночь самоубийства Беллы. И он соврал.

Глава седьмая

Останки Беллы сожгли в большом крематории в Киммерстоне. Рэйчел почему-то представлялось, что Беллу похоронят на церковном дворе в Ленгхолме, который был по сути ещё одним куском земли для пахоты и пастбищ, где по другую сторону низкой каменной стены паслись овцы и вдалеке виднелся утёс Фэбёрн. Если бы её похоронили, у Рэйчел хотя бы была могила, на которую можно прийти. Но Невилл и Даги – если у Даги вообще было право голоса, в чём она сомневалась, – остановили свой выбор на кремации. Звучал органный Вивальди, службу вёл викарий, который, кажется, вовсе ничего не знал о Белле.

В день похорон Грэйс осталась в Бейкиз, хотя Рэйчел предлагала подбросить её до города.

– Я не говорю, что тебе нужно быть в крематории. Зачем? Вы с Беллой даже не виделись никогда. Но тебе положен отдых. Съешь ланч, поройся в книжных. Потом можем встретиться и пообедать…

Но Грэйс отклонила предложение.

– Я знаю, что нельзя идти в горы без подстраховки, но у меня много работы. Я хочу сказать, это отличная возможность пересмотреть материал, который я собрала к этому моменту. – Она покраснела и замолчала. – И потом, ко мне может прийти друг. Возможно, останется на ночь. Вы ведь не против?

– О нет, конечно! – Рэйчел была рада, что есть кто-то ещё, что она не единственная ответственна за благополучие Грэйс. – Если у тебя есть компания, мы не будем торопиться назад.

Хоть Рэйчел и не хотелось в этом признаваться, но ей вовсе не улыбалось ехать в Киммерстон с Грэйс, чьё рассеянное молчание убивало любую беседу рядом с ней. Энн Прис могла раздражать или быть слишком самоуверенной, но, по крайней мере, она была нормальной. При этой мысли Рэйчел ощутила укол совести. Она услышала в голове голос Эдди: «Какое право ты имеешь судить? И вообще – что такое норма?»

Они рано приехали в крематорий – Рэйчел не умела опаздывать – и недолго ждали снаружи, не зная, как проходит процедура. Всё ещё дул порывистый ветер, который нагонял облака на солнце и гнул умирающие нарциссы, посаженные вдоль внешней стены. Рэйчел была в крематории прошлой осенью. В «Саду отдыха» появилась редкая птица, светлобрюхая пеночка. Любители птиц со всей со всей страны заявились в сад. Они прибыли со своими телескопами и штативами, смешались со скорбящими родственниками и взбешёнными распорядителями похорон. Позже Рэйчел описывала эту сцену Белле, и та смеялась. Ей вспомнилась Белла, стоящая на кухне в Блэклоу с чайником в чехле в пятнах от заварки и смеющаяся так, что чай расплескался по столу, и впервые на глаза навернулись слёзы.

В часовне Рэйчел села поближе к проходу, чтобы лучше видеть скорбящих. Церковь была почти пустой. Приехала Эдди и протиснулась поближе к ней, дотронулась до руки. Рэйчел физически ощутила сочувствие. Словно кто-то толкнул в очереди, придвинул лицо слишком близко к её лицу, требуя ответа. Ей захотелось оттолкнуть мать. Рэйчел подумала: «Не нужно было ехать к ней, просить о помощи».

Энн узнала в присутствовавших на церемонии пару человек из Ленгхолма. Она называла их шёпотом: начальница почты с мужем, молодая пара фермеров из Вендилоу, арендаторы земли при усадьбе. Питер сидел в заднем ряду вместе с Амелией, очень нарядный в своём дорогом костюме, который обычно надевал, чтоб впечатлить потенциальных клиентов. Будь в часовне побольше людей, Рэйчел бы жалела, что Амелия пришла. Она точно никогда не встречалась с Беллой и, кажется, явилась сюда без большой охоты, хоть и приоделась, как муж. Она сидела чуть поодаль от Питера и необычайно сосредоточенно разглядывала свои безупречной формы ногти. Впрочем, сейчас Рэйчел была рада, что почтить уход Беллы пришло на одного человека больше.

– Бог мой! – У Энн невольно вырвалось восклицание, когда в часовню вошла средних лет пара. Женщина держалась за руку мужчины. Они казались приятными, обычными. Рэйчел понадеялась, что хоть они родственники Беллы или её друзья из прошлого. – Кто это?

– Всего лишь Годфри Во с женой. Какого чёрта они здесь делают? Каков наглец.

Годфри Во был директором «Карьеров Слейтбёрн», движущей силой, стоявшей за событиями в Блэклоу, причиной, по которой Энн, Грэйс и Рэйчел оказались в Бейкиз. По которой они проводили подсчёты на холмах. Он казался слишком мягким и спокойным, чтобы вызвать такие потрясения.

Рэйчел была разочарована, ощутила странное желание вступиться за него.

– Они живут в Слейтбёрне, так ведь? Думаю, они почти соседи.

Однако Энн всё ещё кипела от злости.

– А по-моему, это чистой воды хамство.

Рэйчел подумала, что выразила бы свои мысли более сдержанно, но ей пришлось замолчать – начиналась церемония.

Даги прибыл в инвалидном кресле, которое толкал Невилл. По мнению Рэйчел, он был уже не так аккуратно наряжен, как хотелось бы Белле. На Даги был его лучший костюм, но воротник рубашки выглядел мятым. Тот, кто его сегодня брил, пропустил небольшой кусочек на щеке. Ботинкам не помешало бы немного крема для обуви. Невилл, напротив, был одет безупречно. Он был невысоким и мускулистым, с иссиня-чёрными, цвета воронова крыла, волосами и густой чёрной бородой. Рубашка казалась потрясающе белой на фоне его смуглой кожи, ботинки блестели.

Викарий уже начал свою речь, когда входная дверь вновь хлопнула. Рэйчел вспомнилось плохое старое английское кино, хотя комедия это или триллер, она бы не смогла ответить. Викарий замолчал на середине предложения, и все обернулись. Даже Даги попытался повернуть голову в нужном направлении.

Это была женщина лет пятидесяти. Первое впечатление – попрошайка, забредшая с улицы. Большая кожаная сумка через плечо, в руке пакет из супермаркета. Лицо серое, покрытое пятнами. На женщине была юбка до колен и длинная кофта с растянутыми карманами. Ноги голые. Однако она вела себя с такой уверенностью и апломбом, что все они поверили в её право находиться здесь. Она села, склонила голову, будто в личной молитве, затем посмотрела прямо на викария, будто разрешая ему продолжать.

Невилл забронировал комнату в отеле «Белый олень» и после церемонии пригласил всех на ланч. Энн извинилась, что не сможет присутствовать, и после, когда никто не мог подслушать, озорно улыбнулась Рэйчел и сказала:

– Ты ведь не против, верно? У меня есть дела получше в свободный день, чем стоять в «Белом олене» и грызть сэндвичи с яйцом, стараясь не упоминать, что Белла покончила с собой. Я хочу сказать, это же её выбор? Мне тяжело ей сочувствовать. Знаю, вы дружили, но факт остаётся фактом.

Рэйчел пришло в голову, что у Энн свидание. Её сексуальный аппетит был притчей во языцех, а маленькое чёрное платье и пиджак могли подойти как для небольшого ужина, так и для продуваемого сквозняками крематория. Рэйчел видела, что ей не терпится уйти с тех пор, как они вышли на улицу.

– Где тебя встретить? – спросила она.

Энн заколебалась.

– Слушай, я ещё не знаю, какие у меня планы. Мечтаю провести ночь в своей кровати. Завтра первым делом попрошу Джереми подкинуть меня в Бейкиз.

Рэйчел потребовалось немного времени, чтобы вспомнить: Джереми – многострадальный муж Энн.

Гостей в «Белом олене» было ещё меньше, чем в крематории. Годфри Во пробыл недолго. У него был короткий напряжённый разговор с Невиллом, связанный, как показалось Рэйчел, скорее с работой, чем с Беллой. Его жена не пришла вовсе.

Фуршет был накрыт на столе у стены: толстые ломти отварной ветчины и говядины, миски с салатом, кусочки сваренных вкрутую яиц, металлические миски из-под мороженого с жидкой заправкой для салата, которая уже частично свернулась. Друзья Беллы с окрестных ферм с жадностью набросились на еду. На столе стояли стаканы шерри и виски величиной с напёрсток, но мужчины наведались в бар и вернулись с пинтами пива. Невилл ходил в школу с их сыновьями и дочерьми, но они общались с ним без теплоты, которой ожидала Рэйчел. Эдди, напротив, легко лавировала между ними, прислушиваясь к разговорам, болтая, расспрашивая о детях, которые были её учениками в колледже.

Наконец появились Питер и Амелия. Между ними чувствовалась напряжённость, и Рэйчел решила, что они поссорились в машине. Амелия демонстративно игнорировала еду, затем удалилась в дамскую комнату.

– Видишь, – сказал Питер. – Я пришёл. Ты знаешь, что я всегда поступаю, как ты советуешь.

«Боже, – подумала Рэйчел, – неужели когда-то это меня цепляло?»

Его взгляд был направлен за её плечо, и она поняла, что Питер проверяет, не подслушивают ли их.

– Почему ты решила, что я был у Беллы в день, когда она умерла?

– Так, глупая ошибка.

Он давил, но Рэйчел больше ничего не сказала. Под конец он, казалось, остался удовлетворён её ответом.

Некрасивой женщины с сумками не было видно. Рэйчел задержалась в отеле дольше, чем сделала бы в другой ситуации, надеясь, что незнакомка вновь эффектно появится самой последней, как это было в крематории. Она поспрашивала, но никто эту женщину не знал. Затем Рэйчел поняла, что Даги тоже нет, и решила, что, возможно, это его родственница и она сейчас с ним.

Она уже собиралась найти Эдди, чтобы уйти, когда её тронули за плечо. Рэйчел резко обернулась и увидела Невилла, стоявшего так близко, что она могла видеть прядь седых волос в его бороде, ощутить запах мыла, которым он пользовался.

– Рад, что вы смогли прийти, – сказал он. – Вы ведь Рэйчел? Я не был уверен, что вам захочется присутствовать. Не после…

Она быстро прервала его, не потому, что он выказал хоть каплю неловкости, но потому, что она должна была это сказать:

– Я не могла пропустить похороны. Мы с Беллой были большими друзьями.

– Она говорила о вас.

– Правда? – Рэйчел была удивлена. Она не подозревала, что Невилл и Белла много общались.

– О да. – Поскольку для мужчины он был невысок, она смотрела ему почти прямо в глаза. – Вы разговаривали накануне?

– Нет.

– А я думал, у вас могут быть предположения, из-за чего она…

– Нет.

– Знаете, мне она нравилась. Я был очень молод, когда мама умерла. Был рад, когда отец нашёл кого-то ещё. Радовался за них.

– Разумеется. – Белла никогда особенно не говорила о нем, но сейчас не стоило ему этого сообщать. – Как ваш отец?

Впервые он, казалось, растерялся.

– Как кто-то может знать наверняка?

– Белла вроде всегда знала.

– Да? Я думал, это самообман. То, как она это приняла. Я не могу, понимаете. Принять это. Просто не могу. Вот почему я так редко навещал его в последнее время.

– Его привезёт кто-то из дома престарелых?

Она надеялась, что он назовёт имя той женщины с сумками, но Невилл резко ответил:

– Он не придёт сюда. Уехал прямо в Розмаунт. Говорят, ему лучше соблюдать режим.

– Ясно. – Рэйчел ожидала, что Невилл хотя бы спросил Даги, хочет ли тот, чтобы его отвезли сразу домой. Даги всегда любил вечеринки, даже после болезни. У них была небольшая вечеринка в Бейкиз после того, как её проект был завершён. Там были Питер и остальные студенты. Один из мальчиков принёс скрипку. Белла укутала Даги и прикатила его на инвалидной коляске по дороге к коттеджу. Рэйчел вспомнилось, как он смотрел на танцы: глаза блестят, здоровая рука отбивает ритм скрипичной музыки.

Глава восьмая

Рэйчел и Эдди стояли у отеля «Белый олень». Рэйчел ненадолго отвлеклась на чёрную машину, которая проехала мимо них по улице. Ей показалось, что она узнала Энн Прис, сидевшую на пассажирском сиденье, но водителя не разглядела.

– Пошли домой, поешь нормально, – сказала Эдди. – Я приготовила суп. Решила, что это тебя подбодрит.

– Настоящая мамочка.

– Могу, – важно ответила Эдди, – если захочу.

Они съели суп на кухне на Риверсайд Террас.

– Ну? – спросила Эдди. – Что ты извлекла из этого? – Рэйчел представила, как она задаёт тот же вопрос своей группе по театроведению после поездки в Королевский театр в Ньюкасле. Они отвечают ей такой же неловкой тишиной, как и Рэйчел сейчас, не желая связываться, предпочитая что-то менее абстрактное.

– Я не знаю.

– Думай! – Эдди, подумала Рэйчел, всегда была и остаётся учительницей. – Я имею в виду, что это нам даёт?

– Ничего, – растерянно сказала Рэйчел. – Совсем ничего.

– Конечно, даёт. Разве не странно, что там не было никого из её прошлого? Ни старых школьных друзей, ни кузенов.

– Была женщина с сумками.

– Насчёт неё не уверена. Если она и правда пришла на похороны, почему никому не представилась?

– Тогда, возможно, Белла не местная. «Газетт» есть только в Киммерстоне и окрестных деревнях.

– Тогда это что-то нам говорит, верно?

– Не много.

– Во время этих бесед она должна была упомянуть, чем занималась до того, как приехала на ферму присматривать за матерью Даги.

– Не уверена. – Если задуматься, все их разговоры были односторонними. Рэйчел рассказывала о своём детстве, о том, каково, когда тебя растит такая современная мать, как Эдди, о своей обиде на то, что не знакома с отцом. Белла слушала, комментировала, но редко припоминала в диалоге что-то из собственного опыта.

– Неужели это не кажется тебе странным? – сказала Эдди. – Я имею в виду, не предполагает ли это, что ей было что скрывать?

– Вовсе нет, – резко возразила Рэйчел. – Не всем хочется обсуждать травмы из детства с женщиной, которая стоит за тобой в очереди в супермаркете.

Эдди проигнорировала оскорбление.

– Но большинство выдаёт какую-то информацию о семье, о том, где мы ходили в школу, кем работали…

– Думаю, она могла учиться в сельскохозяйственном колледже, – сказала Рэйчел, – изучать садоводство. Или, может, её родители держали огород и продавали овощи. Она разбиралась в садоводстве, но оно ей не нравилось. Говорила, у неё в юности отбило желание. Вот почему она никогда не интересовалась выращиванием овощей в Блэклоу. Я решила, что это из-за ветра или заморозков, но она ответила, что ей в удовольствие купить себе овощей в супермаркете.

– Маловато информации.

– Извини. Она ценила личное пространство. Возможно, тебе этого не понять.

– Уж это мне очень хорошо понятно. – И вновь между ними, хотя никто о нём не упоминал, встал отец Рэйчел. – Она была замужем до этого?

– Нет.

– Почему ты так уверена?

– Она называла Даги своей единственной настоящей любовью.

– Это ещё ничего не значит. Люди иногда выходят замуж не по любви.

– Белла не стала бы.

– Фу! Какая у неё девичья фамилия? Наверное, это ты знаешь.

– Дэвидсон.

– А Белла? Это сокращение от Изабеллы? Есть ли второе имя? Так я смогу посмотреть в архивах.

– Она подписывалась И. Р. Фёрнесс. Не знаю, что значит «Р».

– Но мы считаем, что она родилась не здесь.

– У неё был здешний акцент, – неуверенно сказала Рэйчел. – Но у меня сложилось впечатление, что она уезжала на какое-то время. Возможно, тогда и растеряла связи с людьми.

– Как она получила работу в Блэклоу? Через центр занятости?

– Нет. Даги поместил объявление в «Газетт». Она мне об этом рассказывала. Как увидела объявление и внезапно позвонила ему. Белла говорила, что очень нуждалась в работе, иначе у неё бы не хватило мужества. Он встретил её на автобусной остановке и привёз на ферму. Предполагалось, что это будет собеседование, но кончилось тем, что они стали дружески общаться. Я спрашивала Беллу, не чувствовала ли она, что рискует, отправляясь на машине с абсолютно незнакомым человеком неизвестно куда. Она ответила, что уже видела его. – Рэйчел посмотрела на мать. – Знаю. Фу. Очень романтично. Но из-за этого я и решила, что раньше у неё не было серьёзных отношений. Она не успела стать циничной.

– Разве Даги не спрашивал рекомендации?

– У меня и мысли такой не возникало. Если Белла ему понравилась, ему бы это и в голову не пришло.

– Когда это произошло?

– Семь лет назад. Старушка умерла два года спустя. Вскоре они поженились. Быстро. Загс. Никакой шумихи. Это было решение Беллы. Думаю, Даги предпочёл бы побольше веселья.

– Зачем было ждать, пока умрёт мать Даги?

– Откуда мне знать? – Ответ получился раздражённым вскриком. Рэйчел устала от разговоров. – Слушай, мне надо возвращаться. – Она подумала, что ещё может успеть с вечерним подсчётом до сумерек, представила холм в последних лучах солнца, пение жаворонков.

– Это обязательно?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты права. Не тебе нужно задавать все эти вопросы. Нужно поговорить с Даги.

– У Грэйс гостит приятель. Думаю, могу отложить дела на утро. – Рэйчел услышала неохоту в собственном голосе. Она предпочла бы быть на холме.

– Если не хочешь, чтобы я ехала, могу помочь тебе добраться до Роузмаунта.

– Мама! – Рэйчел хлопнула ладонью по столу. – Хватит быть такой чертовски понимающей. – Затем, после паузы: – Не глупи. Конечно, я хочу, чтоб ты поехала.

Даги уже был готов ко сну. На нём была пижама в полосочку, словно старомодная тюремная форма, с красным штампом «Розмаунтского частного дома престарелых», лёгкий махровый халат, коричневые тапочки в клетку. Тапочки были перепутаны. У него была своя комната, вполне приятная, с видом на сад, хотя с видом из окон в Блэклоу он не шёл ни в какое сравние. Было очень жарко. Даги взмок. Рэйчел стянула свитер, как только вошла в здание.

Снаружи, из коридора, доносился постоянный шум – лязг колясок, споры персонала о ваннах и суднах и о том, что случилось с таблетками миссис Прайс, растерянные и подавленные голоса пациентов.

Когда они приехали, Даги смотрел портативный телевизор, стоявший на комоде из пластика, выкрашенного под сосну. Звук был таким тихим, что Рэйчел почти ничего не слышала. Даги, казалось, загипнотизировали размытые мелькающие картинки.

Рэйчел поняла, что здесь он считается слабоумным, и разозлилась, подумав о том, что́ им мог сказать Невилл. И всё же когда они вошли, стало ясно, что Даги узнал её. Сестру, которая ввела их в комнату, явно поразила быстрая кривая улыбка и похлопывание здоровой рукой по стулу – знак того, что Рэйчел нужно подойти поближе.

– У вас посетители, мистер Фёрнесс, – выкрикнула она, словно Даги нарочно её не слушал, и Рэйчел предположила, что это первый раз, когда сестра обратилась к нему напрямую.

Рэйчел присела на корточки рядом с ним, накрыла его руку своей.

– О, Даги, – сказала она. – Мне так жаль.

Сестра глянула на часы, пробормотала Эдди что-то вроде: «Буду у себя, если потребуется» – и вышла.

Это был странный разговор, полный столь же напряжённого внимания, как и сеансы психотерапии от Эдди. Даги общался кивками, мычанием, пожатием руки, но они понимали друг друга. Иногда их отвлекали доносившиеся из коридора шаги мягких туфель по начищенному линолеуму, скрип, пронзительный, как крысиный писк в амбаре, подумала Рэйчел, но они быстро возвращались к делу. Выводы сводились к тому, что Белла покончила с собой, и они не понимали почему.

– Я хочу разобраться, – сказала Рэйчел. – Ты не против? Возможно, тебе бы хотелось, чтоб её оставили в покое.

Даги показал, что не желал бы ничего подобного.

– Я хочу осмотреть дом.

Он отвернулся от неё и снова уставился в телевизор. Сперва Рэйчел решила, что обидела его, но он ещё сильнее сжал её пальцы. Это Эдди проследила за его взглядом, направилась к комоду и вернулась со связкой ключей.

– Даги, это ключи от Блэклоу?

Но Рэйчел уже узнала их. Они висели на кухне на крючке для чашек между кружкой Даги с логотипом «Ньюкасл Юнайтед» и огромной жёлто-зелёной кружкой, из которой Белла пила кофе.

– Мне надо сказать Невиллу, что я пойду в дом?

Она взглянула на Даги, ожидая ответа, но он уже потерял концентрацию. В коридоре снова поднялся небольшой переполох. Высоким, тонким голосом кричала женщина:

– Уйдите, не трогайте меня. У вас мокрые руки! – Раздались торопливые шаги, успокаивающие голоса, но Даги, казалось, не слышал.

Рэйчел, всё ещё сидя на корточках, повернулась, чтобы говорить почти ему в ухо, заставляя обратить на себя внимание, как ребёнок, шепчущий секреты:

– Скажи мне, Даги, ты помнишь день смерти Беллы?

Он продолжал глядеть на мерцающие картинки в телевизоре, но она почувствовала, что он вспоминает. Что он видел? Беллу, склонившуюся над его кроватью? Беллу, которая прихорашивается, готовясь к смерти?

– Кто-нибудь приходил в Блэклоу в тот день? Наверное, ты слышал, как приехала я. Я въехала во двор, как раз когда начало темнеть. Собаки залаяли. А до этого кто-нибудь приходил?

Казалось, он ушёл в свои мысли.

– Кто-то был там до меня, Даги?

Она видела, что он делает над собой усилие, старается вспомнить. Он кивнул.

– В доме?

Он снова кивнул.

– Ты видел этого человека? Знаешь, кто это был? Или слышал голос, который cможешь узнать?

Даги медленно покачал головой.

Глава девятая

За ночь ветер утих. В низинах и под сухими каменными стенами лежал иней. Дым от трубы Бейкиз поднимался прямо к небу.

Грэйс делала тост на кухне. Она держала крошечную сковородку-гриль близко к огоньку газа – иначе можно было ждать часами. Она была одна.

– Твой друг приходил? – спросила Рэйчел. Запах поджаренного хлеба разбудил в ней голод. Она специально ушла до того, как Эдди встала.

– Вчера в обед.

– Оставался на ночь?

Грэйс покачала головой, не просто отвечая на вопрос, но показывая, что больше информации не последует.

– Как похороны? – спросила она. Она положила тост на тарелку, намазала тонким слоем маргарина, разрезала пополам и предложила кусок Рэйчел. Рэйчел взяла тост, добавила джема.

– Ну, сама понимаешь.

– Я, кажется, никогда не была на похоронах, – сказала Грэйс. Рэйчел решила, что это странный способ сформулировать мысль. Такое не забывается. Затем дверь отворилась, и вошла Энн со здоровым ярким румянцем на щеках, словно ребёнок, который врывается в дом после уличных игр с друзьями и требует чаю.

– Я не слышала машины, – заметила Рэйчел.

– Да, Джем подбросил меня к концу дороги. Я подумала, что сегодня отличное утро для прогулки.

– Я приехала недавно. Наверное, мы разминулись.

На лице у Энн появилась улыбка, и Рэйчел подумала, что в конце дороги её высадил не Джереми, а один из любовников, с которым она провела ночь.

– Ты завтракала? – спросила Грэйс. Она отрезала от буханки ещё ломоть и положила под гриль. Рэйчел раньше никогда не видела, чтобы та готовила еду по своей инициативе.

– Нет, – ответила Энн. – Времени не было.

Такой самоуверенный человек, подумалось Рэйчел, просто напрашивается на сплетни. Она дождалась, когда Энн и Грэйс уйдут на холмы, и отправилась в дом на ферме. Ей не хотелось объяснять, что она задумала. Они могли посчитать её болезненно впечатлительной.

В доме было две двери. Одна, которой всегда пользовалась Рэйчел, вела прямо со двора в кухню. Дверь была современной, из твёрдой древесины, с двойным остеклением и обыкновенно запиралась на два оборота. Даги купил дверь, когда обновлял кухню для Беллы. Это был сюрприз, что-то вроде свадебного подарка, который символизировал начало чего-то нового. Во времена матери Даги кухня была маленькой, тёмной и продуваемой сквозняками и вела в подтекающую прачечную с двухкамерной стиральной машиной и прессом для отжимания белья. Белла иногда жаловалась на стиральную машину. Это было ещё до Рэйчел, но та слышала эту историю:

– Тогда нужно было каждый день стирать простыни. Айви сама не могла. Я накачала мускулы, как у тяжелоатлета, пока загружала их, мокрые, в барабан машины. Бедняжка. Мне бы не хотелось так кончить.

После свадьбы Белла уехала на несколько дней – теперь Рэйчел было интересно, куда та могла отправиться, – и, вернувшись, обнаружила новую кухню. Кажется, она показала Даги фото в журнале, сказав, как это здорово, и он всё точно скопировал. Его мать оставила ему немного акций, и он спустил их на это.

Больше всего Беллу порадовала стиральная машина, хотя как-то раз она сказала Рэйчел с усмешкой, что та была бы полезней, когда старая леди была ещё жива и кровать нужно было перестилать каждый день.

Кухня была чище, чем Рэйчел когда-либо видела. Белла явно вымыла полы прямо перед смертью. Цветы на подоконнике давно нужно было полить, но она никогда не уделяла им особого внимания. В ящиках и шкафах не было ничего, что могло быть дать ключ к прошлому Беллы.

Рэйчел перешла в маленькую гостиную, где миссис Фёрнесс сидела вечерами перед сном. С тех пор почти ничего не изменилось. В комнате было пианино, небольшие столики из тёмного дерева с вязаными дорожками, цветные вышивки в рамках, лампа с абажуром с бахромой. Были фотографии Даги с первой женой и маленьким Невиллом. В своё время Айви Фёрнесс, должно быть, была крепкой и активной женщиной. Первая жена Даги умерла внезапно, от кровоизлияния в мозг, когда мальчику было два года, и Айви взяла на себя заботу о семье. Рэйчел пришло в голову, что Невилл, должно быть, считал её почти матерью. Возможно, она ему была ближе, чем Даги. Наверное, он навещал её чаще, чем отца? Интересно было бы узнать.

Первая жена Даги была красавицей, от неё Невилл унаследовал чёрные волосы, смуглую кожу, выразительные глаза. Белла иногда говорила о ней, без ревности.

– Она была совсем девочка, когда они познакомились, немного диковатая – все так считали. Посмотри на фотографию. Ты поймёшь, почему он в неё влюбился.

Она была с юга Англии, ещё училась в школе искусств и приехала навестить местных родственников. Он наткнулся на неё на холме. Она рисовала рудник. Законченная картина всё ещё висела в гостиной, на почётном месте над каминной полкой.

– Тебя это не смущает? – однажды спросила Рэйчел.

– Нет, конечно. У нас обоих есть свой багаж. – Но её история никогда не обсуждалась, а маленькая гостиная Айви Фёрнесс не раскрывала ни один из секретов, как и большая гостиная с видом на холмы и огромная картина с рудником, постоянное напоминание о первой любви Даги.

Были разговоры о том, не превратить ли маленькую гостиную Айви в спальню Даги, когда его выписали из больницы, но, как сказала Белла, ванная наверху, а в кухонной раковине она едва ли сможет его вымыть. В конце концов социальная служба поставила лестничный подъёмник, так что они смогли остаться в спальне, которую делили ещё со свадьбы, а может, и до неё. Белла никогда не была из тех, кто беспокоится об условностях.

Кто-то был в комнате с ночи смерти Беллы, забрал костюм Даги для похорон. Может быть, Невилл заходил, когда они были на холме. Рэйчел не слышала машины. Но он забрал одежду и уехал. В комнате пахло дезинфицирующим средством и духами Беллы. Рэйчел осмотрела всё так же тщательно, как и в других местах, но не ожидала что-то обнаружить. Пожелай Белла хранить тайну от Даги, эта комната стала бы последним местом, на которое мог пасть её выбор.

В комнате, которую они называли комнатой Невилла, комнате, где она отсыпалась после виски Даги, не было ничего, кроме односпальной кровати и шкафа. В комнате Рэйчел у Эдди всё ещё было полно школьного хлама. Даже купи она собственную квартиру, подумала Рэйчел, это всё равно будет её комната, с выбранными ею занавесками, с раскрашенными ею трафаретами на стене. Эта же была безликой. Не осталось ничего, принадлежащего Невиллу.

Оставалась третья спальня, в которой Рэйчел никогда раньше не была. Она располагалась в двух шагах от лестничной площадки, в задней части дома. Комната была маленькой, с покатым потолком и большим шкафом, где стоял водонагреватель. Узкая тахта была накрыта кремовым лоскутным одеялом, всё ещё немного смятым, будто кто-то на нём сидел. У тахты стоял стол, похожий на школьную парту, с откидной крышкой и чернильницей. Хотя поверхность отшлифовали и покрыли красным лаком, на ней всё ещё были видны нацарапанные надписи.

В столе обнаружилась инкрустированная перламутром деревянная коробка. Когда-то Белла, наверное, прятала её более тщательно, но после удара Даги такая необходимость отпала. От лестничной площадки вход в комнату отделяло две ступеньки, и это означало, что он сюда никогда не попадет. Рэйчел присела на кровать с коробкой в руках и открыла крышку.

Сперва она ощутила разочарование. Казалось, информация в коробке относится к совершенно другому человеку, Изабелле Роуз Нобл. Там было свидетельство о рождении на это имя, датированное 16 сентября 1942 года, в качестве места рождения был обозначен Киммерстон, Нортумберленд. Затем шёл сертификат об образовании 1963 года. Изабелла Роуз Нобл окончила педагогический колледж в Ньюкасле по специальности преподаватель начальных классов. Рэйчел связала Изабеллу Нобл с Беллой Фёрнесс только после того, как вытряхнула выцветшую газетную вырезку из коричневого конверта. Сперва вырезка ничего ей не сказала. Это была статья о ребёнке, которого унесло вышедшей из берегов рекой. Тело так и не нашли. Однако статья была обрезана на середине предложения, так что она перевернула страницу и прочитала другую её сторону.

Это был взятый из местной газеты некролог, датированный 1970 годом, с двумя колонками текста и фотографией. Смотревший на неё с фотографии мужчина был темноволосым и круглолицым. Его звали Альфред Нобл. Он умер в семьдесят лет, так что фотография мужчины средних лет с багровым лицом, должно быть, была сделана за много лет до его смерти.

Все эти детали Рэйчел отметила потом. Первой её мыслью при взгляде на вырезку было, что это портрет Беллы. То же квадратное лицо, густые тёмные брови. Будь волосы подлиннее и носи Альфред Нобл любимые Беллой массивные золотые серьги, их было бы не отличить друг от друга. Альфред Нобл – отец Беллы? Если да, почему она говорила, что её девичья фамилия Дэвидсон?

Рэйчел прочитала то, что было написано более мелким шрифтом. Альфред Нобл умер при трагических обстоятельствах после долгой болезни. Это была не новость, а некролог. Член совета Нобл верно служил городу Киммерстону тридцать лет, прежде чем сложить с себя полномочия. Из-за проблем со здоровьем он также был вынужден покинуть пост почтмейстера. Похороны состоялись в методистской церкви Киммерстона, старостой которой он был. Его будет не хватать. В некрологе говорилось, что он вдовец, но дети не упоминались. Разумеется, о них бы сообщалось, будь Белла его дочерью, но как ещё можно было объяснить совпадение свидетельства о рождении с датой, соответствовавшей возрасту Беллы, и потрясающее сходство?

Доказательством стала ещё одна фотография, цветная и глянцевая, в парадной картонной рамке. На ней было двенадцать детей в возрасте от пяти до семи лет на школьной детской площадке. Некоторые сидели на деревянной скамье, остальные стояли сзади. Аккуратные девочки с косичками, взъерошенные мальчики с улыбками, которым не хватало зубов. Сбоку, довольно эффектная в своей короткой юбке и вязаном топе, стояла Белла. На обороте косым почерком было выведено: «Начальная школа графства Корбин, 1966. Мисс Нобл с первым классом».

К фотографии ржавой скрепкой было прикреплено написанное от руки письмо. Адресом отправителя значилась начальная школа графства Корбин, близ Вулера, Нортумберленд. Письмо было датировано 1967 годом, и отправитель с сожалением подтверждал уход мисс Нобл: «Я понимаю, Вы думаете, что сейчас это неизбежно в силу семейных обстоятельств, но знайте, Вы сможете вернуться к профессии в будущем».

Письмо было подписано Алисией Дэвидсон.

Когда Белла познакомилась с Даги, её фамилия была Дэвидсон. Возможно, Эдди была права и Белла до этого уже была замужем. За родственником директрисы, на которую работала? Сыном или братом? Теперь, когда появилось больше информации, наверное, это можно выяснить. Почему Белла сохранила брак в секрете?

Последним в коробке было письмо с приглашением для мисс Нобл посетить рождественский концерт в начальной школе Корбина 15 декабря в 7 вечера. Будут сладкие пироги и чай. Значит, на тот момент Белла была ещё не замужем. Указаний на то, посетила ли она концерт или что происходило в промежутке между её увольнением в 1967 году и появлением на автобусной остановке в Ленгхолме в 1989-м, не было.

Рэйчел потребовалось некоторое время, чтобы решить, что делать с этой информацией. Она чувствовала, что коробка и её содержимое принадлежат Блэклоу. Если Невилл хотел порыться в этих вещах, у него была такая возможность, когда он заходил забрать одежду Даги. Однако это была единственная её связь с прошлым Беллы. Наконец она нашла на кухне рекламный проспект в коричневом конверте. Рэйчел поместила бумаги и фотографии между его страницами и вернула в конверт. Она будет хранить его в Бейкиз, пока не представится шанс забрать домой.

Она как раз собиралась уходить, когда зазвонил телефон. Какое-то время она не подходила, но звон продолжался, настойчивый, действующий на нервы. В конце концов Рэйчел сдалась и взяла трубку. Это был рекламный агент, привыкший быть настойчивым в эти непростые времена. Она сказала, не вдаваясь в детали, что Белла покинула ферму. Повесив трубку на середине рекламной болтовни, она позвонила Эдди. Сперва та притворилась уязвленной, поскольку её не позвали участвовать в обыске дома. Затем она обрадовалась. Кажется, она оказалась права насчёт предыдущего замужества Беллы. И будет нетрудно отыскать Алисию Дэвидсон, которая когда-то была директрисой начальной школы Корбина. С контактами-то Эдди в совете графства. Если, конечно, та ещё жива.

Глава десятая

– Ты ведь понимаешь, – сказала Энн, – что она мне хамит.

Они сидели в пабе в Ленгхолме. Это была идея Рэйчел. Всем троим нужно уехать из Бейкиз, немного выпить, расслабиться. Она чувствовала свою ответственность за то, что они не ладят. С похорон в коттедже царило скрытое напряжение, раздражительность, которая выражалась в обычном ворчании, взрывах дурного настроения. Сейчас всё достигло критической точки. Энн предлагала переехать в кладовую в задней части коттеджа. Комната была крошечная, холодная, места для кровати едва хватало. Большая комната с видом на ручей и утёсы была намного приятнее, но контракт предполагал, что Энн делит её с Грэйс. У Рэйчел была маленькая собственная комната. Больше мест не было. В пабе Энн дождалась, пока Грэйс отойдёт к телефону, чтобы сделать своё заявление. По какой-то причине в пабе было очень шумно, много народу. Рэйчел решила, что празднуют какое-то семейное событие – рождение ребёнка или помолвку. Царила атмосфера праздничной истерии. Ей было странно вести такой деликатный разговор, перекрикивая шум.

– Я думала, она уже лучше справляется. Она вроде бы повеселела. И по крайней мере что-то ест.

– А ещё она не спит большую часть ночи, бродит.

– Извини. Не знала. Я поговорю с ней.

– Где ты её вообще откопала?

– В прошлом году она работала по договору на друга Питера в Дамфрис. Он говорил, что она великолепна. Настоящая находка.

Энн презрительно фыркнула. Грэйс вернулась, уставилась в пустой бокал, не отвечала, когда Рэйчел обращалась к ней. Они рано ушли из паба.

Вернувшись в коттедж, Энн пошла наверх, чтобы перенести вещи. Они слышали, как она там чем-то гремит. Грэйс прошла к столу в гостиной, который использовала как рабочее место, и сразу же приступила к работе. Рэйчел слышала из кухни, как та нажимает на кнопки калькулятора. Она вернулась в комнату. День стоял тёплый, и они не стали зажигать огонь. На всём лежал лёгкий слой древесного пепла.

– Не поздновато ли начинать сейчас? – сказала Рэйчел.

Грэйс вздрогнула в испуге, резко обернувшись. Калькулятор со стуком упал на пол. Рэйчел остановилась, чтобы поднять его.

– Думаю, всем нам нужна передышка. После моей поездки в город ещё осталась бутылка вина. Откроем её?

– Почему бы и нет? – Ответ был неестественно громким, нарочито бодрым.

– Пойду принесу. Убери это. Подождёт до завтра. – «Бог мой, – подумала Рэйчел, – я звучу прямо как Эдди, которая уговаривает меня не слишком беспокоиться о выпускных экзаменах». В страсти Грэйс к своему предмету, в её напряжённом стремлении сохранить личное пространство было что-то понятное Рэйчел. Она налила вино в стаканы – только они и пережили сезон студенческого мытья посуды, затем подождала, пока Грэйс усядется в кресло, и передала ей один из них.

– Как идут дела?

– Отлично. – Грэйс сделала большой глоток и настороженно посмотрела поверх стакана.

– Данные соответствуют тому, что ты ожидала увидеть?

– По большей части.

– Я просматривала информацию, которую ты передала на прошлой неделе. Это обычные цифры? – Ожидая ответа, Рэйчел почувствовала до смешного сильное беспокойство.

– Не знаю. Пока слишком маленькая выборка. – Грэйс отвечала буднично, на первый взгляд спокойно.

– Ясно. – Зная, как та раздражается, когда её донимают вопросами о текущей работе, Рэйчел оставила тему, хотя беспокойство никуда не делось. – Энн говорит, ты не очень хорошо спишь.

Грэйс аккуратно поставила стакан рядом с креслом.

– Думаю, Энн не особенно заботит успех проекта, – сказала она серьёзно.

– Что ты имеешь в виду?

Но Грэйс не ответила.

– Ты спишь?

Должно быть, подействовало быстро выпитое вино, потому что сейчас она была почти грубой.

– Столько, сколько мне надо.

– Ты ведь знаешь, что можешь взять пару выходных. Почему бы тебе не съездить домой ненадолго? Ты единственная, кто ещё не отдыхал от этого места.

– Мне не нужен отдых. Я серьёзно отношусь к работе. – Подразумевалось: не так, как Энн Прис. – И потом, у меня особенно нет дома, куда можно было бы вернуться. – Она встала и демонстративно направилась к столу и своему калькулятору.

На следующий день Рэйчел надо было ехать в Киммерстон. Недавно она договорилась о встрече с Питером и представителем рудника Слейтбёрн, чтобы проинформировать их о том, как продвигается проект. Ей не хотелось оставлять Энн и Грэйс вдвоём. Они были похожи на ссорящихся детей, которым был нужен готовый примирить их взрослый, иначе дело дойдёт до драки.

«Пожалуйста, будьте паиньками», – хотелось сказать Рэйчел, когда она отъезжала от коттеджа.

Её удивило, что представителем Слейтбёрна оказался Невилл Фёрнесс. Хотя она приехала рано, он уже был в офисе. Они с Питером увлеченно беседовали. Оба выглядели очень элегантно, очень профессионально в своих костюмах. Рэйчел ожидала неформальной встречи и приехала в одежде, которую надевала для работы на природе. В ходе переговоров не было принято никаких важных решений, но она, казалось, тянулась бесконечно. У Рэйчел сложилось впечатление, что Питер затягивал объяснение методики, усложняя её больше необходимого, чтобы произвести впечатление. После он попросил её остаться на чай. Снова ей показалось, что он готовится к какому-то признанию, и когда Питер предложил пойти вместе выпить, она настояла на том, что ей пора возвращаться в коттедж. Весь обед Рэйчел переживала из-за двух женщин, которые остались в Бейкиз.

Обратно она возвращалась в сумерках. Дорога теперь была настолько знакомой, что Рэйчел могла ехать быстрее. Она знала, как лучше двигаться, чтобы выхлопная труба не цепляла за колдобины, и как провести машину через переправу, чтобы вода не попала в двигатель. На сухой каменной стене у деревянных ворот сидел белозобый дрозд, его подгрудок в темноте был удивительно белым.

Она посмотрела вниз на Блэклоу и Бейкиз с верхней точки берега. В Блэклоу было тихо и пусто. Там не осталось животных, даже собак. Пустующие постройки казались ветхими и жалкими. В саду Бейкиз сушилось бельё, хотя было похоже, что близится дождь. Хотя с этой точки ей не было видно окон, на траву падал квадрат оранжевого света. Он должен был выглядеть успокаивающе домашним, но она осознала, что едет медленнее, чем раньше, откладывая миг, когда ей придётся столкнуться со враждебностью женщин внутри, вспоминая, как всегда, когда она приближалась к сараю, тело Беллы в свете фонарика.

Когда она вошла в дом, первым делом её удивил запах еды. Обычно приёмы пищи не были никак организованы, никаких уютных сборов по вечерам, чтобы сопоставить записи. Рэйчел предложила дежурства по мытью посуды, но даже это было невыполнимо. Они ели в разное время. Энн, казалось, питалась исключительно яичницей-болтуньей и копчёным лососем. Похоже, у неё был друг в коптильне Крастер, снабжавший её припасами. И бельгийским шоколадом, появлявшимся из ниоткуда. Она всегда щедро им делилась. Рэйчел иногда позволяла себе полакомиться. Грэйс относилась этому жесту с подозрением.

Проходя через гостиную, Рэйчел отметила, что со стола убрали книги и бумаги и накрыли его к ужину. На троих. Вокруг не было никаких признаков жизни. Она крикнула в сторону лестницы:

– Эй! Я вернулась! – стараясь говорить обычым голосом, не выказывая тревоги.

Появилась Энн. На ней были чёрные джинсы и топ без рукавов. Когда в коттедже зажигали огонь, там на какое-то время становилось очень тепло, но топ из кремового шёлка казался странным выбором. Слишком нарядный. Рэйчел спросила себя, не развлекала ли Энн гостя.

– Я приготовила запеканку, – сказала Энн. – Всё в порядке, для тебя есть овощная. В холодильнике бутылка белого вина.

Итак, или кто-то заходил, или Энн ездила за покупками. Она продолжила:

– Я подумала, ну, нам же жить вместе, верно? Нужно постараться подружиться.

– Где Грэйс?

Энн скорчила рожицу.

– Эта поросятина ещё не вернулась. А я ей говорила, что буду готовить.

Рэйчел подошла к окну. Было почти темно.

– Она ведь оставила маршрут и время прибытия?

– Наверное, да. На доске объявлений на кухне. Как правильная девочка.

Это была шпилька Рэйчел, которой снова и снова приходилось придираться к Энн из-за того, что она не оставляла информацию о своих прогулках. Записка действительно была, написанная угловатым почерком Грэйс, с указанием точки на карте в зоне за ручьём и ожидаемым временем прибытия: 8.30. Сейчас было почти 8.30.

Рэйчел немного расслабилась. Паниковать слишком рано. Она снова подошла к окну, ожидая увидеть, как бледная фигура Грэйс появится из зарослей папоротника, как пловец из моря.

– Что ж, – сказала Энн. – Думаю, еда подождёт. Но я собираюсь открыть вино. Ты хочешь?

– Пока нет. – Казалось важным сохранить ясную голову.

В девять часов Рэйчел вышла с фонариком и прошла по тропинке до самого ручья. Она перешла его по мостику и начала выкрикивать имя Грэйс, сложив руки рупором, останавливаясь, чтобы прислушаться. Поднялся ветер. Ей было слышно ручей и шуршание пушицы и маленьких зверьков. Ослеплённый лучом фонарика, замер заяц. Не было звуков человеческого присутствия, ответного мерцания фонарика. Плотные облака закрыли луну, и, если бы не журчание воды, она бы совсем потеряла направление. Обыскать окрестности было бы невозможно, даже если бы Энн была готова помочь.

Когда Рэйчел вернулась в Бейкиз, Энн пила второй бокал вина. Она оторвала ломоть от багета и жадно его ела, чтобы показать, насколько голодна. Её ноги в чулках были вытянуты к камину.

– Ты же понимаешь, что она делает это специально, – сказала Энн. – Чтобы допечь меня, потому что я сказала, что буду готовить. Что ж, я больше ждать не собираюсь, умираю с голоду.

– Там сейчас темень непроглядная. – Рэйчел не могла оставаться спокойной. Она отошла от окна к двери кухни, стала всматриваться в темноту.

– Не паникуй, бога ради. Она не так уж сильно опаздывает. Готова поспорить, обо мне ты бы так не волновалась. Она не ребёнок, знаешь ли. Старше, чем кажется. Почти двадцать восемь.

На секунду Рэйчел отвлеклась.

– Откуда ты знаешь?

– Она оставила паспорт на туалетном столике наверху. Я заглянула.

Предчувствуя неодобрение Рэйчел, она добавила:

– Ну, мне было любопытно. Тебе разве нет? Мы не знаем о ней ничего, кроме того, что она кажется чертовой чудодейкой, когда дело доходит до поиска выдр. Если ты веришь её результатам.

В десять часов Рэйчел отправилась в Блэклоу звонить Питеру Кемпу.

– Не знала, что у тебя есть ключи, – заметила Энн.

– Даги дал мне комплект после похорон. На крайний случай.

Она дозвонилась Питеру на мобильный. Кажется, он сидел в переполненном ресторане. Были слышны пронзительные женские голоса, стук тарелок. По крайней мере, он серьёзно отнёсся к звонку. Она боялась, что он посмеётся над её беспокойством.

– Минуту, – сказал он. – Перезвоню тебе из места потише.

Через пять минут телефон зазвонил, звук громко отдавался в пустом доме. Питер говорил напористо, отрывисто. Он связался с горной спасательной командой, хотя и не думает, что им удастся что-то сделать до восхода. В любом случае местность не опасная. Никакого скалолазания или спусков в пещеры.

– Она ведь не из рисковых?

– Нет, – ответила Рэйчел. – Не думаю.

Он сказал, что ночь тёплая и даже если что-то произошло, она выживет до утра, но в любом случае команда скоро выезжает. Они сами определят, как действовать. Разгадка его расторопности обнаружилась в конце разговора.

– Управление по охране труда к нам не придерётся из-за этого? Все процедуры соблюдены?

– Да, в полной мере.

– Что ж, тогда мы справимся с этим. Что бы ни случилось.

Случились шестеро крепких мужчин, приехавших на «Лендровере». Они показались бы привлекательными тем, кто любит мускулы и суровую мужественность. Энн, съев тарелку запеканки и допив вино, ушла спать. Рэйчел подумала, что ей было бы жаль такое пропустить. В команде был доктор, тот самый, что констатировал смерть Беллы и увёз Даги.

– У вас здесь не соскучишься, – сообщил он, словно завидуя Рэйчел. Наверное, в этом для него заключалась прелесть этой работы. Она позволяла участвовать в собственном остросюжетном кино.

Они вышли на холм прямо перед рассветом. С таким подробным отчётом о передвижениях Грэйс, сказали они, её легко будет отыскать. Даже если она сбилась с планируемого маршрута, проблем не будет. Доктор нёс складные носилки, торчавшие сверху из его рюкзака.

Рэйчел смотрела на них из окна своей спальни. Они не пригласили её пойти с ними, и ей не хотелось предлагать. Плотные облака висели низко, капала морось, и скоро их перестало быть видно. Она, должно быть, задремала, хоть и сидела на стуле выпрямившись, потому что вдруг поняла, что они вернулись. Рэйчел посмотрела на часы. Их не было два часа. Вернулось четверо, шагая в один ряд. Рукоятки носилок всё ещё торчали за плечом доктора, но Грэйс она не увидела.

Она прошла на кухню и поставила чайник. Перед уходом они шутили насчёт того, чтобы, когда вернутся, был готов чай. Газ разгорался так медленно, что она ещё была на кухне, когда они вошли. Все едва могли поместиться в крошечной кухне. Рэйчел чувствовала, как разгорячены они после прогулки, чувствовала запах мази от их ботинок.

– Вы нашли её? – Вопрос казался смешным, потому что Грэйс с ними явно не было. – Остальные, наверное, ещё ищут.

– Мы её нашли, – сказал доктор.

– Как она?

– Она мертва.

«Всё снова как с Беллой, – подумалось Рэйчел. – Теперь я знаю, каково это, когда тебя грабят на улице. Тебя бьют. Тебе кажется, что всё кончено, ты откатываешься в сторону, собираешься с силами, чтобы встать, а затем кто-то подходит и снова бьёт. И ты ни на секунду не забываешь, что виноват в этом только ты сам».

– Что случилось?

– Мы не знаем, – ответил доктор. – Пока не знаем. – Когда он обнял её в знак поддержки, она с горечью подумала о том, что ему, наверное, это всё кажется очень увлекательным.

Энн

Глава одиннадцатая

Энн знала, что они не поладят, с момента, как увидела Грэйс перед зданием железнодорожной станции Киммерстон. Что-то в этой тощей сучке её взбесило. То, как она сидела там, глядя прямо перед собой, словно ничто на свете не заслуживало её внимания, словно она одна что-то значила. Энн вообще-то не обязана была быть при ней таксистом. Питер собирался сам её отвезти, но позвонил ей в последнюю минуту и включил свои чары, которые, по слухам, заводили фригидную Рэйчел, но не работали на Энн.

– Что ж, – ответила она, – это едва ли мне по пути. – Поскольку она жила в Ленгхолме, ближайшая к исследовательскому центру и Киммерстону деревня была в тридцати милях.

– Да ладно тебе, Энн. Тебе ведь не сложно, правда?

– Я потребую возместить расходы на бензин.

Она чувствовала, что нельзя отказывать. Неподходящий момент.

Энн выехала впритык и опоздала на десять минут. Грэйс уже ждала снаружи. Был полдень, и на станции было пустынно, грязновато. Оставшиеся с прошлого года кашпо всё ещё были полны коричневого мха и сухих корешков, пара банок из-под колы валялась в канаве. Энн злобно подумала о том, что бы она сделала с детьми, которые разбрасывают мусор. Грэйс, должно быть, поняла, что это за ней, но когда машина подъехала, не двинулась с кованой железной скамьи. Она, казалось, полностью ушла в свои мысли. Или просто ленилась оторвать от скамейки задницу. Энн пришлось опустить стекло и прокричать:

– Ждёте Питера Кемпа?

Тогда Грэйс расплела длинные ноги и встала. Не торопясь, хотя Энн ждала с заведённым двигателем. Энн вышла, открыла багажник, и Грэйс забросила рюкзак, не говоря ни слова, даже не улыбнувшись.

«Не пошла бы ты!» – подумала Энн, но она носила на лице маску вежливости автоматически, как очень дорогие духи, которые дарил ей любовник. Она протянула руку над коробкой передач.

– Энн Прис, – сказала она. – Я ботаник.

– Грэйс Фулвелл. Млекопитающие.

– Не одна из тех Фулвеллов? – шутя спросила Энн, потому что Грэйс точно не могла быть одной из тех Фулвеллов, иначе она бы о ней слышала. – Холм-Парк-Холл? Хозяева всего, что попадается им на глаза.

Грэйс странно посмотрела на Энн.

«Корова надменная», – подумала Энн. Она уже сталкивалась с такими людьми, как Грэйс, раньше. Получат пару степеней и думают, что лучше всех остальных. Радости не прибавлял тот факт, что Грэйс была моложе её на добрых лет десять, и она сказала:

– Извини. Откуда тебе было слышать о них, если ты не местная? Фулвеллы – влиятельная семья в этой части страны. Им принадлежит большая часть горной местности. По крайней мере, создается такое впечатление.

– Правда?

– Ага. Они мои соседи. Вроде того.

Грэйс отвернулась со страдальческим выражением на лице.

– О, – сказала она, – понятно.

– Издалека ехала?

– Из Ньюкасла. Сегодня. – На вопрос Энн она, по сути, так и не ответила.

По пути в Бейкиз Энн старалась поддерживать диалог, но Грэйс отвечала односложно, так что она тоже замолчала. Они проезжали через Ленгхолм, когда Грэйс внезапно выпрямилась. Словно проснулась от глубокого сна.

– Что это за место? – спросила она требовательно.

Энн ответила.

– Ленгхолм? – В ее голосе прозвучало удивление, как будто она не верила своим ушам.

– Мне ли не знать, прожила здесь десять лет.

– Просто я ожидала другого, – пробормотала Грэйс.

– Чего ты ожидала?

– Не знаю, чего-то поопрятнее, полагаю. Чего-то красивее.

– Бог мой, откуда такие представления?

В Ленгхолме не было ничего красивого. Дома с террасами были выстроены вдоль горного хребта, открыты северному ветру. Краска на здании паба потускнела, словно её вычистили песком, колонки на заправке заржавели. У этого места было больше общего с шахтёрскими посёлками Дарема ближе к югу, чем с рекламными картинками Национального парка в туристической брошюре Нортумберленда.

– Конечно, – продолжила Энн, и ей самой показалось, что она как будто защищается, – на самом деле мы живём не в деревне.

Когда дорога спустилась к церкви и полоса леса наконец дала какое-то укрытие, Энн указала на Прайори. Семейное гнёздышко. Бледный камень дома был частично скрыт деревьями, но отсюда открывался прекрасный вид на сад. Энн замедлила ход, чтобы Грэйс могла восхититься им. Даже сейчас, пока ещё не все распустилось, сад выглядел чертовски хорошо. Десять лет тяжёлого труда ушло, но это того стоило. Грэйс едва взглянула.

– И Холм-Парк-Холл? – спросила она. – Где он?

Энн проигнорировала её. Всё равно она старалась сосредоточиться на карте. Она раньше никогда не ездила на машине в Блэклоу. Те контракты, над которыми она работала до этого у Питера Кемпа, были на побережье, и они с Джереми не слишком близко общались с Беллой и Даги Фёрнесс. Они вращались в разных кругах. Если у Беллы и Даги вообще был какой-то круг. В деревне они считались замкнутыми. Белла не была в доле в разработке месторождения и никогда не ходила в церковь. Хотя, подумав об этом сейчас, Энн вспомнила, что как-то видела Беллу в церкви.

Она вдруг вспомнила женщину в большом пальто, сгорбившуюся на задней скамье – дыхание вырывается облачками пара, по щекам текут слёзы. Должно быть, это было предыдущее Рождество, детская постановка вертепа, вечное нестройное «Вдали в вертепе», Мария и Иосиф, полные благоговения перед звездой, суетящиеся ангелы с блестящими крыльями и мишурными нимбами. Всегда душещипательно. Даже Энн на Рождество иногда задумывалась, не лишилась ли она чего, не родив детей.

Возможно, подобные мысли пришли в голову и Белле. К моменту встречи с Даги ей уже, видимо, было поздновато заводить семью. Впрочем, по мнению Энн, это едва ли могло служить поводом, чтобы устроить сцену на публике, и она обрадовалась, когда Белла выбежала сразу после службы – не придётся говорить с ней.

Когда они приехали в Бейкиз, Энн на мгновение совсем забыла про Беллу. Рэйчел ждала их. Она выглядела уставшей, словно спала не раздеваясь. Огонь не зажигали, так что горячей воды не было. Энн раздражённо взглянула на неё.

– Боже, – сказала она. – Ужасно выглядишь!

Рэйчел вытерла лицо рукавом, словно сопливый мальчишка, и объявила им обеим, что Белла мертва, повесилась в амбаре. Образ заплаканной женщины средних лет на задних рядах в церкви снова встал у Энн перед глазами, и хотя она не была суеверной, ей показалось немного зловещим, что она так ясно представляла себе Беллу по дороге на ферму. Она задумалась, не было ли это своего рода предостережением.

На следующий день Энн не торопилась выйти в поле. Она никогда не бывала особенно бодра по утрам, и потом – это же не птицы. Растения никуда не денутся.

Она уже посмотрела крупномасштабные карты и примерно знала, где расположит свои стометровые площадки. Питер предоставил данные о ландшафте со спутников, но требовалась проверка на местности. Ей нравилась идея проверки на местности, мысли о том, чтоб нагнуться поближе к земле, сделать всё правильно.

Энн быстро миновала двор фермы – она не была чувствительной, но вспоминать о Белле, покачивающейся на верёвке в амбаре, не хотелось, – и направилась к переправе. На скрытом со стороны дороги берегу уже появились бутоны первоцветов и фиалки, и солнце грело ей спину. С места повыше ей открылся вид на старый рудник, и Энн подумала, что было бы интересно исследовать участок поближе к нему. На старом перекопанном известняковом грунте может быть совсем другая растительность. Однако сегодня ей хотелось отыскать участок торфяного болота, который Питер пометил на карте как достойный исследования. Она ушла с дороги и зашагала по открытому склону холма. Дорогу, рудник и дом на ферме уже не было видно. Она даже не могла разглядеть никаких электрических столбов.

Существовала конкретная процедура, предписывающая, как приступать к этому исследованию. Здесь не требовалось просто разгуливать по холмам с лупой и садовой лопаткой.

Когда Энн впервые пришла в это дело, она пренебрегала правилами, думая, что они составлены учёными, привыкшими к многоступенчатой служебной иерархии, которым хотелось отпугнуть новичков. Затем Питер отправил её на курсы по классификации растений Великобритании, и она ухватила суть.

Каждый участок исследования представлял собой стометровый квадрат, внутрь которого произвольно помещались пять пробных площадок в два квадратных метра каждая – их ограничивали конструкции из деревянных рам. Произвольность обеспечивалась тем, что вы становились в середину большого участка и кидали первый «квадрат», отправлялись на место его приземления и оттуда кидали следующий, пока все пять не оказывались на земле. Пять таких квадратов составляли зону исследования.

Сегодня времени у неё хватало только на то, чтоб пометить вехами из рюкзака стометровый квадрат, но именно это больше всего нравилось Энн: подробное исследование, распознавание растений внутри рам, отмечание густоты произрастания. Она любила ковыряться в сфагновом мхе, ища растения вроде клюквы, подбела, нартеция, припадая так близко к земле, что чувствовала запах торфа, насекомых на своих пальцах. Энн всегда надеялась наткнуться на нечто необычное, что-то непростое для распознавания. Что-то, что поставило бы на место этих чёртовых учёных.

Не то чтобы на этой работе была большая вероятность наткнуться на что-то такое, думала она, вбивая колышек в землю, налегая на него всем весом, потому что ей не хотелось, чтоб его снесло первым же порывом ветра. Этот участок болота может быть интересным, но, имея представление о местной земле в целом, она не ждала никаких потрясающих находок. Большая часть топи была давно осушена, а земля, которую арендовали под сельское хозяйство фермеры из Холм-Парка, была так выщипана овцами и кроликами, что стала гладкой и зелёной, как стол для бильярда. Энн вообще не была уверена, что этому проекту нужен ботаник. Впрочем, может, это была идея Годфри Во.

Когда она выпрямилась, долина наполнилась звуком: военный самолёт с базы BBC Великобритании прогудел над головой, так низко, что казалось, потянись она вверх, почувствовала бы пальцами движение воздуха.

Глава двенадцатая

Энн Прис впервые увидела Годфри Во, главу компании «Карьеры Слейтбёрн», на встрече в церкви Святой Марии в Ленгхолме. Встреча была созвана разработчиками для разъяснения структуры проекта. Они говорили, что в прессе циркулирует много нелепых слухов и что, когда жители деревни поймут истинную суть нового карьера, они, скорее всего, поддержат план.

Несколько жителей деревни спросили Энн, собирается ли она на встречу. Казалось, они полагали, что она может оказать какое-то влияние на процесс принятия решений. Возможно, потому, что у неё была репутация женщины дерзкой и умеющей постоять за себя. А может быть, это было связано с её необъяснимым сходством с Камиллой Паркер-Боулз. Они были так похожи, что ходили слухи, что Энн и в самом деле любовница принца, инкогнито. Разумеется, сама мысль об этом была нелепа. Она жила в Прайори в Ленгхолме с мужем с тех пор, как они поженились. Саму Энн всегда раздражало это сравнение. Она была моложе Камиллы лет на десять.

Энн явилась на встречу не для того, чтобы доставить удовольствие своим деревенским знакомым, а из собственного интереса. Больше всего в Прайори она любила сад и вид на долину Блэклоу. Именно там должен был располагаться карьер. Энн с самого начала стало ясно, что по сути планировалась промышленная застройка. Будут новые дороги, дуговые лампы, постоянный звук работающей техники. Один только шум сведёт её с ума. И потом – что станет с садом? Она представила, как осадок известняковой пыли медленно убивает её деревья и цветы, её малиновые кусты и овощи, несмотря на все усилия.

Энн попыталась убедить Джереми пойти с ней на встречу.

– Подумай, как упадет стоимость дома, – сказала она. Однако Джереми решил, что у него важная встреча в Лондоне, так что она пришла одна.

Она села в первый ряд в части зала, отведённой для делегатов. Хотя Энн опоздала, стул для неё оставили свободным, поскольку ожидалось, что она выскажется за всех.

Встречу вёл член местного совета, юрист из Киммерстона. Энн узнала его и помахала рукой. Он проигнорировал её, и Энн решила, что, возможно, сюда пришла его жена, сидит в задних рядах. С самого начала он продвигал мысль о том, что региону необходимо промышленное развитие, поскольку ощущается острая нехватка работы.

– Мы теряем нашу молодёжь, – объявил он.

Высокопарный кретин, подумала Энн.

С самого начала ей стало понятно, что он старается убедить присутствующих в необходимости строительства, одновременно создавая впечатление человека беспристрастного за счёт абстрактных намёков на экологические противопоказания. В конце концов терпение Энн лопнуло. Она подготовилась заранее. Она робко подняла руку и встала, мило улыбаясь.

– Простите, можно задать вопрос председателю?

Казалось, советник Бенн нервничает, но едва ли он мог отказать.

– Скажите, пожалуйста, советник Бенн, где вы живёте?

Он запнулся, прежде чем ответить:

– Не думаю, что это имеет значение в данном случае.

Энн взглянула на него. Он начинал лысеть, был слегка близорук. Хорошо ещё, что он специализировался на законах о собственности и трудоустройстве. В уголовном суде его бы разорвали на части.

– И всё же. Просветите меня. – Она слегка повернулась, чтобы посмотреть на собравшихся. Энн всегда знала, как управлять толпой. Раздался выжидательный ропот. Советник, моргая, смотрел в зал.

– Я живу в деревне с южной стороны Киммерстона. Но только потому, что я не местный…

– Деревня Холистоун?

– Не понимаю, какая связь между моими личными данными и обсуждаемым делом. – И он был настолько глуп, что и правда не понимал. На мгновение Энн стало совестно – он был такой лёгкой мишенью, но она слишком наслаждалась происходящим, чтобы остановиться.

– Могу я процитировать пассаж из «Киммерстон Газетт» от двадцать первого июля? Заголовок гласит: ЖИТЕЛИ ХОЛИСТОУНА ПРОТЕСТУЮТ. Статья посвящена ходатайству Британских угольных подрядчиков о карьерной разработке. Позвольте спросить вас, вы помните это ходатайство, мистер Бенн? Дело было два года назад.

Он продолжал смотреть на аудиторию. Паника, похоже, лишила его способности мыслить рационально. Его рот был открыт, как у рыбы, но оттуда не раздалось ни слова. Она беспощадно продолжала:

– Скажите мне, мистер Бенн, не были ли вы заместителем главы организации, известной как ХОКР – Холистоунское общество по борьбе с карьерной разработкой?

Это подтолкнуло его заговорить связно. Он рявкнул:

– В самом деле, я никому не позволю вот так перехватывать контроль над встречей.

– У меня есть доказательства, – весело сказала Энн. – Письма из ХОКРа с вашей подписью местным сторонникам. Не думаю, что вы в силах это опровергнуть. И мне кажется очень необычным, мистер Бенн, что вы так озабочены созданием рабочих мест для молодёжи в нашей деревне и так не хотите предоставлять то же право вашим землякам. Уверена, карьерная разработка тоже обеспечила бы рабочие места.

Она села. За её спиной раздались одобрительные крики, аплодисменты, пару раз свистнули. Поделом Дереку Бенну. Сохраняй он хоть какую-то объективность как председатель встречи, Энн не стала бы поднимать вопрос о ХОКРе. Бенна никогда особенно не заботила карьерная разработка, он даже не явился на большинство встреч. Его участие в группе дало ему алиби, предлог, чтобы выбираться из дома, когда он встречался с Энн. «Боже ты мой, – подумала она, – и что я в нём нашла?»

После встречи группа протестующих отправилась в паб обсудить дальнейшую стратегию. Стояла середина лета, и было ещё светло. Энн предпочла бы быть у себя в саду, однако прошлась с ними через дорогу к «Ридли Амс». Жизнь в Прайори подарила ей определённый двойственный статус в деревне. Ответственность. Она не была в одной когорте с Фулвеллами из Холм-Парка. От них не ждали, что те будут участвовать в жизни деревни, разве что изредка откроют церковную летнюю ярмарку. Но при этом у неё был вес в обществе.

Энн, к примеру, предложили должность старосты церкви Святой Марии, хотя она почти никогда не посещала церковь. Казалось, вместе с домом положена и должность. Раз Энн отказалась, было решено, что она высокомерная корова.

В пабе было шумно и суматошно, и очень быстро Энн пришлось взять инициативу в свои руки. Некоторые хотели организовать петицию. Она их отговорила.

– Смотрите, – заявила она. – На петиции особого внимания не обращают. Организаторы проекта получают их постоянно. Они знают, что люди подписывают бумажки, толком не прочитав их, или потому, что не хотят отказывать. Нужно организовать личные протестные письма. Они весомее.

Когда она села, Сенди Бейнс, владелец заправки, застенчиво поинтересовался, не хочет ли Энн выпить.

– Я думала, что карьер в ваших интересах, – сказала она. – Грузовикам же надо будет где-то заправляться, правда?

Казалось, эта мысль никогда не приходила ему в голову, и она с удовольствием заметила, что он исчез, как только принес ей джин-тоник. Он попался в ловушку общедеревенской подозрительности по отношению к переменам и незнакомцам. Энн сомневалась, сможет ли это изменить даже перспектива личной выгоды.

Затем к ней подошёл невысокий мужчина, чьё имя она никак не могла запомнить, живший в современном уродливом коттедже по пути в деревню.

– Послушайте, – сказал он. – Мало кто из нас может высказаться. Мы бы хотели, чтоб вы вступили в наш комитет. Ну, это, говорили за нас.

У него была голова, похожая по форме на овечью, и густые курчавые белые волосы. Ей представилось, что это вышло у него как «бе-е». Она вспомнила, что, кажется, когда-то он работал мясником. Энн любезно отказалась. Несмотря на то что она поддерживала проект и любила хорошую перепалку, было понятно, что скоро ей всё это наскучит. Наскучат все эти люди. Энн допила свой джин-тоник и встала, собираясь уходить.

– Муж будет меня искать. – Хотя она знала, что даже будь Джереми дома, ему плевать.

Энн немного постояла на улице, наслаждаясь пением последних птиц. Кто-то делал барбекю. Она поняла, что голодна, и почти вернулась в паб, потому что, хоть Милли и была паршивой хозяйкой, ни черта не понимавшей в том, как обслуживать клиентов, Энн сегодня вроде как героиня, и ей бы подали хоть тарелку сэндвичей.

Затем, почти беззвучно выехав из тени, перед ней остановилась блестящая чёрная машина. Стекло с урчанием опустилось. Она увидела Годфри Во и поняла, что он, должно быть, ждал её.

– Миссис Прис, – сказал он так, словно оказался здесь случайно. – Скажите, могу ли я вас подвезти?

Она сразу же узнала в нём владельца компании, занимающейся карьером. Она уже видела его на трибуне во время собрания. Его представили, но он едва произнес пару слов. Когда Энн смотрела на него из зала, он явно чувствовал себя не в своей тарелке в своём сдержанном костюме и отполированных туфлях – он напомнил ей кандидата на собеседовании, который очень старается угодить.

– У меня есть своя машина, спасибо.

Обшарпанный старый «Фиат». Когда она выходила замуж за Джереми, предполагалось, что где-то на заднем плане есть деньги. Всё обернулось немного не так.

– Мне бы очень хотелось с вами поговорить. Вы ужинали? Может быть, я мог бы угостить вас. – Он говорил робко и немного напоминал того пожилого мужчину в пабе.

– Меня так легко не подкупить.

– Нет, конечно, нет! – Он воспринял её слова всерьёз и был шокирован.

Энн улыбнулась. При плохом освещении она могла немного напоминать Камиллу Паркер-Боулз, но ей было известно, как действует её улыбка.

– Что ж, – сказала она. – Почему бы и нет? – Было уже слишком темно, чтобы заниматься садом, к тому же ей стало любопытно.

– Вы поедете со мной? Или, возможно, вы бы предпочли поехать за мной на своей машине? Я думал о «Джордж».

Отлично, подумала она. «Джордж» называлась простенькая гостиница в соседней деревне, повар там создавал шедевры из местных ингредиентов.

– Нет, я лучше поеду с вами, если вы не против подвезти меня потом обратно сюда.

Внезапно она поняла, что не хочет, чтобы он приглядывался к страшненькому «Фиату». Что-то в нём заставило её почувствовать желание впечатлить. Тогда она решила, что дело в его деньгах.

Глава тринадцатая

– Расскажите мне о себе, – сказала Энн. Она наклонилась через стол, поставив локти на белую скатерть. Горели свечи, за что она была благодарна. Недавно она заметила несколько морщин над верхней губой и знала, что платья без рукавов ей уже противопоказаны. Они были не в «Джордж», а в другом ресторане, в другой вечер. Годфри Во позвонил ей утром.

– Я подумал, что мы должны снова увидеться. Последняя встреча мне показалась очень полезной. Я хотел бы услышать все ваши предложения относительно того, как сделать карьер привлекательным для местных жителей.

Но Энн сказала ему, что здесь, в ресторане, она больше хочет поговорить о нём самом.

– Особенно нечего рассказывать, – ответил он, хотя ей было видно, что просьба ему приятна. Он говорил с местным акцентом, немного заикался. Он был очень застенчив. На их первой встрече Энн поняла, что если дело когда-нибудь дойдёт до соблазнения, инициативу ей придётся взять на себя. Ей придётся быть активным партнером. Они, наверное, были ровесниками, но в нём было что-то чуднóе и подростковое. Она ожидала заурядного хамоватого бизнесмена, а не мальчика и была тронута.

Он продолжил, бормоча так тихо, что ей пришлось наклониться, чтобы расслышать его.

– Я вырос в Киммерстоне. В одиннадцать провалил экзамен и пошёл в государственную среднюю школу. Я никогда хорошо не учился. Не видел смысла. Не то чтобы я дурака валял. Просто всё равно было. В пятнадцать я ушёл из школы и отправился работать на карьер-каменоломню в Слейтбёрн. Тогда размах был не тот, не то что сейчас. Старик готовил отёсанные камни для каминных полок, декоративные стены, надгробия, вы можете себе представить. Он утратил к этому интерес, к денежной стороне, по крайней мере. Ему нравилось возиться с камнем и резцами, но проверка неоплаченных счетов его не волновала. Мне представился шанс купить место. Всегда любил зарабатывать деньги, даже в школе.

Он улыбнулся, будто извиняясь. Возможно, Энн казалась ему одной из экологических активистов, у которых вата вместо мозгов и равнодушие к деньгам.

– Вот, собственно, и всё. Нам удалось расшириться. Такая же удача, как и всё остальное. Повезло оказаться в нужном месте в нужное время. Вы понимаете. – Он резко замолчал. – Слушайте, не следует мне так много говорить о себе. – Как будто он прочитал этот совет в журнале.

– Вы женаты? – спросила Энн, решив, что, возможно, колонка с советами попалась ему в журнале жены. Кольца на нём не было, но она подумала, что он женат. Он выглядел как женатый мужчина.

Он помолчал, и она ожидала услышать ложь, но ответ был:

– Да, на Барбаре. Она редко бывает на людях.

– Какая странная фраза! – Настолько странная, что Энн попыталась заставить его сказать что-то ещё, но он отказался.

– Я замужем, – сказала она наконец, вызывающе потягиваясь. – И я всё время бываю на людях.

Почему-то это замечание его смутило. Он не ответил и потянулся наполнить её бокал. Она уже выпила большую часть бутылки. Он предложил её подвезти.

– Вы из этих краёв? – спросил он. Он был очень вежлив, словно они только познакомились. – Я имею в виду, вы родились здесь?

– Недалеко отсюда.

Она терпеть не могла вспоминать прошлое. Энн всегда считала своих родителей отвратительными людишками. Её отец был директором подготовительной школы для мальчиков. До того, как ей самой пора было пойти в школу, она росла в атмосфере мелочной тирании и бессмысленных обычаев, соревновательных игр и фальшивых традиций. Её мать командовала остальными жёнами, а отец командовал всеми вообще.

– Куда вы тогда ходили в школу? В гимназию, наверное. – Ей показалось забавным, насколько вопрос образования был для него важен. Она презирала людей с дипломами, но, кажется, для него это был способ определить, что за человек перед ним.

– Господи, нет! Меня послали в жуткую свалку на болотах в Северном Йорке. Ничему там не научилась.

Энн всегда описывала годы, проведенные на жуткой свалке, именно так, хотя понимала, что это не совсем правда. В школе была женщина, преподавательница биологии мисс Мастермен, которая казалась такой же одинокой и обособленной, как и любая из девочек. Она была молода, приехала прямо из колледжа, достаточно колючая. Шотландка, которая лучше чувствовала бы себя в районной средней школе, а не в этом готическом массивном здании. Даже тогда Энн было интересно, что она там делала. Сложно было представить мисс Мастермен распивающей дневной чай в обшитой панелями учительской со скучными старыми девами, которые составляли бóльшую часть персонала. И она определённо предпочитала своим коллегам компанию небольшой группы старших девочек. Она организовывала пешие походы на моховые болота и, выйдя из школы, казалось, расслаблялась. Мисс Мастермен носила с собой блокнот, полный карандашных рисунков. Линии были чёткими, картинки полны деталей. Она сбрызгивала их пахнущим грушевыми леденцами фиксатором, чтобы не размазывались.

Иногда мисс Мастермен организовывала вылазки за грибами. Вдали от школы она поощряла девочек называть её Мегги, но Энн всегда думала о ней как о мисс Мастермен. Они несли плетеные корзины и со сладким ужасом слушали, как она своим сухим голосом с эдинбургским выговором рассказывает истории о людях, по ошибке съевших ядовитые грибы. Как можно дольше затягивая с возвращением в школу, они разводили в сумерках огонь и жарили съедобные грибы, шампиньоны и белые навозники.

Сидя в ресторане и глядя на мерцающие огоньки свечей, Энн вспоминала, как пах дым от костра, какими были на ощупь оловянные тарелки с вмятинами, каков на вкус маслянистый сок, который они собирали корочками хлеба. Она кое-чему научилась у преподавательницы биологии. Она узнала, что не желает быть похожей на Мегги Мастермен, зависеть от девочек-подростков и грибов для забавы. А ещё – что обожает растения.

– Вы работаете? – ворвавшись в её воспоминания, спросил Годфри. – Или, может, у вас есть дети?

Как будто это взаимоисключающие вещи.

– Нет, детей нет. И нет постоянной работы. Обрывки то там, то сям.

Когда было туго с деньгами. Когда загадочные сделки Джереми провалились. Очень скоро после свадьбы Энн узнала, что Джереми гей, склонный к аффектации и театральным жестам. Конечно, ему уже было известно об этом, когда они поженились, но, возможно, он полагал, как старый архиепископ Кентерберийский, что правильная девушка его исцелит. Она была уверена, что в его действиях не было злого умысла или желания досадить, но были иные хитрости – например, он производил впечатление человека с деньгами. У Джереми и правда был Прайори, что в своё время звучало великолепно, но оказалось всего лишь фермерским домом с громким именем, который выстроили из камней церкви эпохи Тюдоров. И за дом он не заплатил, тот перешёл к нему от деда.

По природе своей Джереми был изумительно оптимистичен. Он ввозил из-за границы антиквариат, предметы искусства, книги. Обычно ему удавалось заработать достаточно, чтоб продержаться, но в последнее время Энн стала подозревать, что у него перестало получаться и это. Они никогда не обсуждали финансовые вопросы. Если она спрашивала о деньгах, он грозил толстым пальцем:

– Брось, старушка. Предоставь всё мне.

В последнее время он всё меньше строил планы относительно дома, всё меньше говорил об оформлении интерьера – обычно Джереми любил болтать о тканях и мебели. Энн задумывалась, уже не в первый раз, не шантажируют ли его его мальчики.

Однако необходимость работать ради денег вызывала у Энн возмущение. Требовалось приложить столько усилий, а вознаграждение было совсем невысоким. Это представлялось ей унизительным. Так, она могла провести целый день, благоустраивая чей-нибудь сад, а денег всё равно было бы недостаточно, чтоб оплатить этот ужин. То, что её ценят так низко, задевало её гордость. Энн обнаружила, что предпочитает работать волонтёром. Так она впервые встретила Питера Кемпа.

Она ответила на объявление в журнале Фонда дикой природы. Требовались люди с познаниями в ботанике для помощи в исследовании природы Англии. Её записали на курсы, где она проявила себя с лучшей стороны. С тех пор Энн регулярно работала на фонд волонтёром и наслаждалась каждой минутой. Это было как снова оказаться на уроках ботаники с мисс Мастермен.

Энн поняла, что во взгляде Годфри читается мольба.

Боже мой, подумала она. Ему хочется поговорить о своём отпрыске.

– А у вас? – спросила она, смирившись. – У вас есть дети?

Он ответил сразу же, с гораздо большим оживлением, чем когда речь шла о делах.

– У нас маленькая девочка. Фелисити. Ей почти десять. Очень развитая для своего возраста. По крайней мере, мы так думаем. Она всё ещё в местной школе в деревне; Барбара говорит, что там хорошие учителя. Потом посмотрим…

Энн незаметно зевнула в ладонь. Она почти ожидала, что он достанет фото, которое, без сомнения, держит в бумажнике. И всё же именно в этот момент она решила, что может позволить себе закрутить с ним интрижку. Он никогда не воспримет всё слишком серьёзно. Не будет разговоров о разводе, о том, чтобы съехаться. Он не сделает ничего, что может расстроить его дочь.

Теперь ресторан был почти пуст. Он находился в Киммерстоне, прямо на берегу реки. Они были вдвоём в помещении, почти целиком сделанном из стекла. От воды отражался холодный зелёный свет. Свеча на столе была единственным источником тепла в комнате.

– Вам нужно возвращаться? – спросила Энн. Она заговорила резко. В её голосе определённо не было ничего соблазняющего. Она перегнулась через стол и протянула ему длинную белую руку. Энн никогда не пользовалась перчатками, когда занималась садом или работала на объекте, и знала, что её руки не выдержат пристального внимания. На большом пальце осталось пятно, которое она не смогла вывести, остальные были исцарапаны, ногти ей пришлось обрезать. Но ей хотелось дотронуться до него. Годфри зачарованно смотрел на медленно приближающуюся к нему руку. Когда их пальцы встретились, она взглянула ему в лицо и увидела, что он покраснел и тяжело дышит.

– Итак?

Пальцы у него были жёсткие, как и у неё.

– Я не знаю.

– Барбара тебя ждёт?

– Я могу позвонить. Сказать, что меня задержали.

Он поглаживал её ладонь большим пальцем. Энн удивило, как подействовал на неё этот простой жест. Она думала, что постарела и пресытилась, и всё же вот, хочет этого прямого немолодого мужчину так сильно, что почти теряет сознание.

– Почему бы тебе этого не сделать? Джереми ещё в Лондоне, и ты мог бы зайти. Пропустить стаканчик. Если хочешь. – У неё едва получалось выговаривать слова.

Снаружи они немного постояли рука об руку. Энн чувствовала запах реки. Хотя они были далеко от побережья, в воде было немного водорослей и соли. Через дорогу завелась машина. На секунду это привлекло внимание Годфри, и она почувствовала, как напряглась его рука. Он отвернулся от света фар. Ей польстил этот приступ вины. Было видно, что неверность нелегко ему даётся. Ей пришло в голову, что, может быть, он в первые в жизни изменяет жене.

– Что ж, – сказала она. – Поедешь со мной?

Но до дома в Прайори они не доехали. Их первый секс случился на заднем сиденье «БМВ». Годфри свернул с дороги и припарковался в скрытом деревьями месте по пути к ферме. После, лёжа на кожаном сиденье, Энн смотрела, как лунный свет проникает сквозь летнюю листву. Она узнала деревья – это были боярышник и бузина.

Глава четырнадцатая

Тем летом Энн виделась с Годфри регулярно, но тайком. Она была очень осмотрительна, что ей было отнюдь не свойственно. В прошлом она бравировала своими мужчинами. Джереми притворялся, что ему всё равно, и, возможно, так оно и было, хотя ему нравилось думать, что они эдакая счастливая пара рантье, которые предаются радостям семейной жизни и сельского досуга. Энн опасалась, что он будет смеяться, узнав о Годфри. Смеяться над костюмами из «Маркс энд Спенсер», вычурными золотыми часами, сверкающими ботинками. Несмотря на свои знакомства, Джереми был сноб. Годфри желал сохранить их роман в секрете ещё больше, чем она. Он не мог допустить, чтобы жена или ребёнок узнали о том, что у него есть любовница.

И поэтому Энн вела тот же образ жизни, что и раньше. Стояло жаркое сухое лето, и она проводила часы, работая в саду. Её лоб потемнел, как выделанная кожа, руки и шея покрылись веснушками, так что однажды она спросила Годфри:

– Я выгляжу минимум на шестьдесят. Как я могу тебе нравиться? – Она ждала саркастического ответа про то, что ему нравятся женщины постарше; однако он сказал:

– Ты мне не нравишься. Все намного, намного серьёзнее. – И Энн ему поверила. В начале осени она собрала первые яблоки, завернула в газету и сложила в коробки в гараже. И всё ещё ждала тайных встреч с нетерпением.

Той же осенью активизировалось протестное движение. Энн продолжала принимать в этом участие. Ей нравилось ходить на встречи, на которые приглашали Годфри. Стоя перед дверью ветхой церкви, она чувствовала нетерпеливое возбуждение, потому что знала, что он уже там. Иногда до неё доносился его голос, низкий и монотонный, когда он отпускал какое-нибудь замечание. Годфри, может, и не сдал экзамены, но все данные были у него в голове и он без запинки их воспроизводил, словно ребёнок, исполняющий любимую детскую песенку. Ей нравилось спорить с ним на людях.

Люди в комитете считали, что она терпеть не может Годфри Во.

– Да ладно вам, – сказал ей мужчина с овечьим лицом. – Переходить на личности не обязательно.

Годфри всегда был вежлив в этих перепалках. Наедине они никогда не обсуждали рудник. Энн казалось, что он чувствует облегчение, когда они притворяются, что испытывают друг к другу неприязнь. Его жена никогда бы не поверила, что он может влюбиться в такую агрессивную крикливую кикимору.

Однажды она увидела их вместе, Годфри и его жену. Даже ребёнок там был. Годфри отдал один из выработанных карьеров Фонду дикой природы, чтобы это место стало основой нового заповедника. Карьеры затопили и превратили в пруды. Директор фонда оптимистично рассуждал о тростниковых зарослях и заболоченных участках. Годфри выделил большие суммы на планировку и землю, но только что подал заявку на открытие огромного карьера в Блэклоу, так что в Фонде дикой природы царила некоторая нервозность. Каковы намерения Годфри Во? Является ли его пожертвование упреждающим ударом в надежде заполучить карьер без лишних проблем? Энн не знала ответов на эти вопросы, но ей было сложно поверить, что Годфри может быть коварным.

Благодаря подозрениям в отношении истинных намерений Годфри Во открытие нового заповедника прошло без всякой помпы. Энн слышала, как один из членов фонда, консервативная дама в кашемировом костюме, сказала другой: «Нам хотелось бы установить шатёр, но в данных обстоятельствах это едва ли допустимо».

Было время ланча, самое начало октября; день стоял тёплый, теплее, чем обычно летом. Заповедник располагался в низине. Равнины простирались до самого побережья. Хоть насыпь, сделанная из отходов с рудника, скрывала море от гостей, его присутствие ощущалось благодаря мерцанию на горизонте, огромному небу.

На берегу пасся скот, поглядывая вниз на празднество. Один из карьеров уже был полностью затоплен и привлёк крякв, лысух и камышниц.

Энн специально опоздала, чтобы пропустить речи, и присоединилась к людям, которые высыпали из одного из зданий – оно принадлежало руднику, и сейчас его переделали в туристический центр. Похоже, настало время церемонии открытия. Между двумя хилыми, недавно посаженными деревьями протянули ленту. Впоследствии здесь будет вход на парковку. Энн заметила спину Питера Кемпа и проскользнула к нему.

– Кому доверили честь?

Он удивлённо обернулся.

– Бог мой, женщина. Чуть до сердечного приступа не довела.

– Так кто из знаменитостей перережет верёвку?

– Девчонка Годфри Во. – Питер поморщился. – Отвратительно, правда?

– Слыхала, ты сам присоединился к толстосумам. А разве не начинал самостоятельно? Консалтинг, кажется, да?

– А, это совсем другое.

– Разумеется, – сказала она. – Всегда так бывает.

– Будь со мной повежливее, Энни. Я мог бы найти тебе работу. Нормальную оплачиваемую работу. У меня есть контракт с ЭОП[3] Блэклоу.

– Господи! – воскликнула Энн. – Как тебе удалось? – Это произвело на неё впечатление. – Разве они не искали кого-то с именем?

– Я лучший, Энни. Вот и всё, что им требуется знать. – Он сделал паузу. – Так работа тебе не нужна?

– У меня нет образования.

– У тебя есть навыки. Мне доверили сбор данных, и я могу нанимать кого пожелаю.

Энн всё ещё раздумывала, главным образом о том, как поведёт себя Годфри, услышав эту новость, когда объявили об открытии. Отец вёл за руку Фелисити Во. Она была пухлой старомодной девочкой с щеками как у хомяка и длинными завитыми волосами. Он протянул ей садовые ножницы, и она попыталась перерезать ленту. Это было непросто, поскольку ножницы оказались совсем тупыми. Наконец Годфри помог ей, накрыв её руки своими. Раздался взрыв аплодисментов.

Годфри повернулся к женщине, стоявшей перед толпой. Вероятно, жене. Энн отпила тепловатого вина, когда все подняли бокалы за заповедник, и посмотрела на неё.

Энн придумала образ Барбары Во. Ей представлялась пухлая, скучная женщина. Годфри встретил её в старших классах. Домашняя жизнь их была ужасна, разговоры редки. Секса у них не было, наверное, с зачатия чудо-ребёнка, и, согласно этой выдумке, дочь была единственным, что объединяло пару.

Энн сразу увидела, что совершенно неправильно оценила ситуацию. Прежде всего, Барбара была серьёзной соперницей. Она была дорого одета, выглядела ухоженно. У неё были скулы, за которые некоторые женщины бы многое отдали, и волосы, завитые мягкой волной. В сравнении с ней Энн ощутила себя костлявой, неопрятной.

Она увидела, как Барбара и Годфри обменялись парой слов, затем Барбара отошла от него и направилась по траве к Энн. Энн разозлилась, решив, что Годфри всё-таки рассказал жене об интрижке. Может, он беспокоился о секретности, только чтобы сохранить имидж уважаемого человека. Может, они были одной из тех отвратительных пар, у которых нет друг от друга секретов. Энн приготовилась к скандалу.

Однако Барбара, казалось, хотела быть дружелюбной. Она нервно улыбнулась. Энн почувствовала натянутость, очевидное напряжение. Барбара слишком бытро говорила. Улыбка уступила место хмурому выражению, которое казалось на этом лице привычным.

Так она невротичка, торжествующе подумала Энн, радуясь, что может наклеить ярлык, чувствуя своё превосходство. Она решила, что Барбара не представляет серьёзной опасности. Теперь, когда они стояли рядом, было очевидно, что они почти ровесницы. Вероятно, Барбаре было под сорок, когда она родила.

– Мисс Прис. Можно вас на пару слов…

– Конечно.

– Просто хотела сказать, как восхищаюсь работой, которую вы делаете. Окружающая среда очень важна, вам не кажется?

Энн потребовалось всё её самообладание, чтобы не выдать своего потрясения. Это было последнее, чего она ожидала.

– О, конечно, – ответила она лишь с лёгким намеком на фальшь. Бросив взгляд через плечо Барбары, она увидела Годфри, который рассеянно глядел на коров. Ей было очевидно, что он в панике.

Бабара горячо продолжила:

– Я только хотела сказать вам, что ни я, ни мой муж не осуждаем ваше противодействие открытию карьера в Блэклоу. Мы очень заинтересованы в сохранении природы, и, если экологическая оценка подтвердит, что угроза существует, могу вас заверить, что проект будет приостановлен. Мы не станем ждать официального расследования.

– Хорошо. – Энн не знала, что добавить. – Что ж, спасибо вам. – Она была сбита с толку, поскольку, хоть и по-прежнему считала Барбару невротичкой, эта женщина явно говорила искренне. А ещё ей показалось странным, что Барбара могла так властно говорить о делах компании. Годфри никогда не упоминал жену в связи с этим, и Энн она виделась примерной северной жёнушкой, сидящей дома и стирающей носки, не лезущей в финансовые дела мужа.

– Вы участвуете в бизнесе мужа? – спросила она. Возможно, Барбара пару раз в неделю забегала поработать в офис.

– Мы партнёры. Не то чтобы я играла активную роль после рождения Фелисити, хотя Годфри, конечно, со мной советуется. Вначале всё было иначе. Я выросла на этом деле. Мой отец был собственником нашего первого объекта в Слейтбёрне. Когда мы поженились, он вышел на пенсию, и мы его сменили. Было нелегко. На самом деле мы были в ужасном напряжении, работая весь день, только чтобы удержаться на плаву. Впрочем, оглядываясь назад, я полагаю, что мне это нравилось. – Она улыбнулась. – Ещё больше мне понравилось, когда мы стали получать немножко денег и смогли перевести дух.

Казалось, Барбара ушла в свои мысли. Она снова нервно нахмурилась и начала скручивать бумажную салфетку, которую всё ещё держала в руках. Энн подумала, что Барбара как будто косяк скручивает, хотя это едва ли было в её стиле.

Энн было интересно, почему Годфри никогда не признавался, что женился на дочери босса. Возможно, история про одиночку, который пробивал себе путь к успеху, просто звучала лучше. Её это не возмущало. Она сама всё время рассказывала небылицы о своём прошлом. Правда была такой неприятной.

Секунду они стояли молча. Вокруг них разговаривали и смеялись. Было выпито много тёплого вина. В общем гуле Энн услышала голос Питера, ясный, как у школьника, с отличной дикцией:

– Невилл! Что ж, всё прошло очень мило, правда? Ты должен быть доволен.

Ленгхолм был местом маленьким, так что Энн слышала о Невилле Фёрнессе. Сын Даги, который окончил колледж и задрал нос. Сперва работал управляющим в Холм-Парке, затем его наняли в «Карьеры Слейтбёрн», потому что, как говорили, он знал, как разговаривать с крупными земельными собственниками. Вскоре было объявлено о сделке между Годфри и Фулвеллами. Она видела Невилла, когда он ещё жил в одном из пабов на землях имения. Она взяла за правило выгуливать собаку на лужайке в те часы, когда он обычно выходил на пробежку, старалась вовлечь его в разговор, но ничего из этого не вышло. Энн постаралась разузнать, была ли у него женщина, но, видимо, не было. Она внезапно поняла, что Барбара Во смотрит в том же направлении. Но если во взгляде Энн на смуглое мускулистое тело читалось откровенное восхищение, то Барбара смотрела враждебно, даже испуганно.

Барбара потянулась и схватила Энн за руку.

– Приходите повидать меня, – сказала она, – в Элдервинни. Это название дома. Мы всё ещё живём в Слейтбёрне. Вам любой подскажет, где это. Я хочу поговорить с вами. Заходите на кофе. В любое время. Я редко выхожу.

Она почти повторила слова Годфри, которые тот произнёс, когда впервые упомянул имя жены. Барбара не сказала «до свидания». Она поцеловала Энн в щёку и убежала обратно к Фелисити. Энн поражённо смотрела ей вслед.

«Возможно, мне стоило зайти к ней, – подумала Энн. Она уже вбила последний колышек. Завтра вернётся с квадратами. – Это могло быть забавно. Полагаю, я всё ещё могу это сделать, рассказать Барбаре о том, как продвигается исследование. Не то чтобы Слейтбёрн был очень далеко. Интересно, как отреагирует Годфри».

Глава пятнадцатая

На следующий день не переставая шёл дождь, так что они все вместе отсиживались в коттедже. Энн пришлось выстрадать час брюзжания Рэйчел о том, что это отличная возможность немного прибраться, затем её терпение лопнуло. Она поехала на обшарпанном «Фиате» в Ленгхолм. Дождь был так силён, что ей пару раз пришлось останавливаться, чтобы дворники убрали воду с лобового стекла. Энн позвонила Годфри из телефонной будки рядом с заправкой.

Намного удобнее было бы вернуться в Прайори, но там был Джереми, а Энн была невыносима мысль о том, что он станет приставать к ней по пустякам. Последние пару недель он твердил, что им нужно затянуть потуже пояса. Он даже заговорил о том, что можно продать Прайори. Только тогда она поняла, как много значил для неё дом. Сама мысль о том, чтобы бросить сад, пробуждала в Энн жажду крови. Она почти сказала Джереми, что вышла за него замуж только из-за Прайори, но сообразила, что в тот момент это было бы глупо. Одна из его знаменитых сделок ещё может состояться.

На звонок ответил парнишка, у которого, кажется, ещё ломался голос.

– Алло! Компания «Карьеры Слейтбёрн». Чем могу вам помочь?

Когда Энн сказала, что хочет поговорить с Годфри, возникла пауза, затем зашептались. В ней немедленно проснулась подозрительность. Наконец парень снова заговорил:

– Извините, мистер Во сейчас не может подойти к телефону.

– Когда он сможет подойти?

– Не раньше завтрашнего вечера. Он на конференции.

– Где?

Парнишка, казалось, растерялся.

– Извините, – сказал он, – я не знаю.

Именно тогда Энн в приступе досады позвонила Барбаре. Ей хотелось отплатить Годфри за то, что он не подходил к телефону, за то, что она чувствовала себя такой несчастной. Он ничего не сказал ей о конференции. Сперва она набрала номер справочной. Это почти заставило её передумать. Если номера семьи Во нет в открытом доступе (а, вероятнее всего, так оно и было), то ей лучше бросить эту затею. Но соединили почти сразу, и, прежде чем она успела передумать, Барбара ответила коротким – Во. Ответ был так похож на собачий лай, что Энн на секунду отвлеклась. Когда же она заговорила, ей удалось звучать так уверенно, словно они были старыми подругами.

– Вы просили меня быть на связи. Решила, что лучше не приходить в гости просто так. Вы можете быть заняты.

Но Барбара Во не была занята. И она отлично помнила Энн, хотя они встречались всего раз, пару месяцев назад. Она настояла, чтобы Энн пришла к ней домой сейчас же.

– Приходите, если вы свободны. Останьтесь на ланч. Это замечательно. Фелисити проводит день с подружкой, а Годфри в командировке на два дня.

«Что ж, если он лжёт, – подумала Энн, – то лжёт нам обеим».

Годфри никогда не приглашал Энн к себе домой. Как-никак, Барбару отличало то, что она никогда не выходит на люди. Похоже, что, даже случись ей иногда запланировать поездку за покупками или поход в кино, она легко могла отказаться от этой идеи. Возможно, это было чем-то вроде заболевания. Однако Энн всё равно знала, где они жили. Она из любопытства проехала мимо, увидела достаточно строгий современный дом из серого камня с серой шиферной крышей. Энн разбила бы строгие линии ползучими и вьющимися растениями, но сад Во был традиционно аккуратным. Там была лужайка, изогнутые бордюры, которые сейчас оживляли симметричные группки крокусов и подснежников наряду с кустарниками. Единственной каплей воображения был дом на дереве, прибитый к кривому платану. Хотя платформа, на которой был построен дом, располагалась всего в трёх футах над землёй, к ней вела деревянная лесенка. Энн подумала, что Годфри, вероятно, сам построил этот дом для Возлюбленной Фелисити. Недавно она начала так думать о ребёнке, слова с заглавной буквы вызывали у неё ассоциации с неизвестным святым или мучеником.

Когда она приехала, дождь всё ещё шёл. Парадная дверь открылась до того, как она вылезла из машины. Барбара стояла на пороге. Энн побежала по гравию ей навстречу и остановилась в холле, стряхивая воду с волос. На Барбаре были голубые джинсы, но они были так не похожи на те, что носила Энн. Эти джинсы бы не выцвели на коленях и не порвались на заднице. Поверх джинсов Барбара надела тёмно-синий шерстяной свитер. Лицо её было аккуратно подкрашено, в воздухе витал намек на аромат духов. Энн раздумывала, не заехать ли в Прайори, чтобы переодеться, но не хотела столкнуться с Джереми. Помимо джинсов на ней были футболка с длинным рукавом и непромокаемый плащ. Она была без макияжа, а корни волос не помешало бы подкрасить. Сейчас они казались скорее серыми, чем каштановыми.

Энн отметила начищенный деревянный пол, лестницу с аксминстерским ковром с цветочным узором и запах кофе. Барбара казалась одновременно полной энергии и беспокойной. Она говорила быстро, и Энн, стряхивавшая воду с волос, не совсем разбирала слова. Теперь, когда она уже была здесь, идея перестала казаться хорошей. Она это затеяла, чтобы немного развлечься; теперь же она придумывала достойный предлог, чтобы уйти. Однако Барбара уже отвела её в большую гостиную и говорила, наверное повторяя сказанное в коридоре:

– Я так рада, что вы смогли прийти. Меня кое-что беспокоит. Как замечательно совпало, что вы позвонили. Вы, наверное, самый подходящий человек, чтобы об этом поговорить. – Затем она замолчала, осознав, что это не самый обычный разговор. – Извините. Это грубо. Садитесь же. Хотите выпить? Шерри или, может, кофе? Я думаю, я буду кофе.

Энн чувствовала, что выпить ей точно не помешает, но ответила, что тоже будет кофе.

Когда Барбара вышла из комнаты, Энн постаралась взять себя в руки. Она решила, что у неё хватит духа выдержать это до конца без большого вреда для себя. Она сидела в удобной комнате, которая лучше бы гармонировала с домом постарее. Здесь не было ничего ветхого, однако мебель была крепкой, тяжёлой, достаточно тёмной. Стояла дровяная печь и пианино у стены. На подставке – раскрытая книга детской музыки. На другой стене висел карандашный рисунок Возлюбленной Фелисити. Энн подумала было, не дело ли это рук самой Барбары, но рисунок был достаточно неплох, и она решила, что нет. Девочка хмурилась, словно сосредоточившись на проблеме, с которой ей было никак не справиться.

Барбара принесла кофе в стеклянном кувшине с фильтром. Она заметила, что Энн смотрит на рисунок.

– У вас есть дети, миссис Прис?

– Пожалуйста, называйте меня Энн. Нет, детей нет. – Она, не подумав, продолжила легкомысленным объяснением, которое всегда давала в подобных ситуациях: – Никогда не ощущала в них потребности.

Барбара выглядела шокированной, словно, подумалось Энн, гость пукнул за обеденным столом, но немедленно сказала:

– Как замечательно, что вы пришли.

Энн налила себе кофе, но не ответила. Она думала, что единственной темой, которую Барбаре могло захотеться обсудить с ней, были её отношения с Годфри, но враждебности не ощущалось. Скорее наоборот, Энн даже становилось неловко от того, как Барбара благодарна за визит, пусть даже Энн и не нравились дети.

– Дело довольно деликатное. – Она села, держа руку на кофейнике. – Этот новый карьер. Не уверена, что это хорошая идея.

Энн была застигнута врасплох.

– Простите?

– Полагаю, вы считаете меня вероломной, раз я обсуждаю это с вами в отсутствие моего мужа, но я бы сказала то же самое, будь он здесь. Я уже говорила ему это. Карьер кажется мне ошибкой. Он отпугнёт многих наших клиентов. Он плохо скажется на нашем имидже. Я в этом бизнесе намного дольше, чем Гофф. Для меня это важно.

– Почему, по-вашему, он так настаивает на строительстве?

Энн никогда не задавала Годфри этот вопрос – ей бы и в голову не пришло называть его Гоффом, – но сейчас он показался ей интересным. Будь она на его месте, ей бы разработка, вся эта драма, даже конфликт приносили чувство радостного возбуждения. Однако Годфри был не похож на неё. Он не был жадным, и ему никогда не нравилось быть в центре внимания. Возможно, его толкал вперёд страх, что иначе бизнес окажется в состоянии стагнации.

У Барбары, впрочем, были другие предположения.

– Я не думаю, что у него есть какой-то личный интерес. Невилл Фёрнесс убедил его, что это единственный способ удержать бизнес на плаву.

– Невилл Фёрнесс? – Энн нужно было это обдумать.

– Он работает на Гоффа. Вы, должно быть, видели его на некоторых собраниях, он очень смуглый.

– Да, – ответила Энн. – Я знаю.

– С тех пор как Невилл начал работать на нас, Гофф стал тревожным и беспокойным. И я его совсем не вижу.

«Этой загадке у меня есть объяснение», – подумала Энн. Она осторожно сказала:

– Вам кажется, что подчинённый может оказывать на него такое влияние?

– Наверное, обычно нет, но… – Она замолчала, и внезапно её настроение снова переменилось. – Давайте пообедаем. Вы не против поесть на кухне? Ничего особенного, просто достала кое-что из морозилки. И, боюсь, у меня только бумажные салфетки. Не хотите бокал вина? Я положила в холодильник мюскаде.

Энн последовала за ней. Они уселись за круглый сосновый стол в углу кухни – фотографии таких столов обычно размещают в журналах, что лежат в приёмной у зубного. Энн отметила, что поверхности сверкают, что на полу, выложенном итальянской плиткой, ни пятнышка, и предположила, что у Барбары есть уборщица. Впрочем, она не завидовала. В обстановке Прайори чувствовался уровень. Здешняя же чистота отдавала безликим пригородом.

Однако еда её впечатлила. Барбара, может быть, и достала ароматный луковый пирог из морозилки, но готовила его явно сама. Сверху пирог был украшен помидорами и пармезаном и сеточкой из анчоусов и оливок. Они ели его с салатом и тёплым плотным хлебом, вероятно домашним. На приготовление этого ланча ушло много сил. Энн, сама часто стремившаяся впечатлить, задумалась, какова цель Барбары.

– Вы говорили о вашем муже и вашей с ним компании.

Барбара очень быстро допила бокал вина. Лицо у неё раскраснелось. На мгновение Энн подумала, что она снова сменит тему, но та набрала побольше воздуха и продолжила:

– Я считаю, что Невилл лично заинтересован в открытии карьера именно в Блэклоу. Его семья владеет примыкающей землёй.

– Да, – сказала Энн, – я знаю.

– И теперь, насколько я понимаю, его мачеха мертва.

– Она совершила самоубийство.

– Вы знали Беллу Фёрнесс? – требовательно спросила Барбара.

– Не слишком хорошо. Мы встречались пару раз.

– Она управляла фермой. Теперь всё перейдёт к Невиллу.

– Значит, вы были знакомы? – Энн не удивилась. В деревнях, где люди живут так далеко друг от друга, Во и Фёрнессы почти соседи.

– Я слышала о ней.

– Ну и что вы думаете? Что Невилл продаст ферму «Слейтбёрн», если компания получит разрешение? Поэтому он так заинтересован в продвижении карьера? В других обстоятельствах спрос на фермы в горах невелик.

– Я не думаю, что он продаст землю. Он слишком осторожен. Самый удобный подъезд к карьеру – через территорию фермы, и он будет брать за это деньги. Любой другой маршрут означает строительство новой дороги. По сути, он смог бы почти требовать у Гоффа выкуп, взимая слишком большую плату за проезд техники вниз по дороге.

– Годфри должен понимать, чем это грозит.

– Должен, да.

– Но? – Энн собрала маслянистый луковый сок с тарелки кусочком хлеба. Барбару, казалось, это отвлекло. Фелисити, вероятно, уже в совершенстве освоила умение вести себя за столом.

– Но там, где дело касается Невилла Фёрнесса, он, похоже, теряет всю свою деловую хватку. Мне хочется знать, почему Гофф так охотно принимает советы Невилла. Это не похоже на моего мужа. Обычно он человек осторожный. Он сам принимает решения в нужное время.

– Чего именно вы боитесь? – Энн неохотно отставила пустую тарелку и положила локти на стол. – Шантажа?

Барбара, казалось, снова пришла в замешательство, хотя сложно было сказать, что стало тому причиной – локти Энн на столе или мысль о том, что её мужа могут шантажировать.

– Нет, – неуверенно сказала она. – Конечно, нет.

Что ж, подумала Энн, хоть один камень с души.

– Я только хотела сказать, – продолжила Барбара, – если вы или члены вашей команды обнаружите что-то, что может повлиять на результаты исследования, или благодаря вашей работе разработку остановят… – Она замолчала. – Это ведь пойдёт на пользу нам всем, правда?

Это было сказано так мягко и обыденно, что только у двери, собираясь выйти под дождь, Энн, не став объектом подкупа или шантажа, все же почувствовала, какой неприятный остался от этих слов осадок.

Глава шестнадцатая

Энн ехала в коттедж через Ленгхолм, когда увидела, что навстречу ей едет «Ренджровер» Ливви Фулвелл из Холм-Парка. Ливви резко затормозила и мигнула фарами. Энн на секунду подумала, что видавший виды «Фиат» потерял какую-то жизненно важную деталь, но Ливви, казалось, просто хотела проявить симпатию. Энн удивилась. Обычно они близко не общались. Конечно, Ливви знала, кто она такая. Их представили друг другу, когда Энн впервые приехала в Прайори и Ливви, недавно выйдя замуж, только начала управлять большим домом. Иногда они сталкивались на улице. Ливви махала ей из «Ренджровера», если ей случалось быть в милостивом расположении духа, или обменивалась с Энн парой слов, когда забирала пособие на ребёнка с почты. Но заводить близкое знакомство она явно не стремилась. Энн мастерски считывала подобные сигналы, общаясь с людьми, и понимала, что Фулвеллов не стоит, скажем, приглашать на ужин.

Сегодня, однако, Ливви была непривычно разговорчива. Она вышла из «Ренджровера», оставив дверцу широко открытой, хотя та перекрывала дорогу, а малыш, пристёгнутый на заднем сиденье, вопил во всё горло. Обыкновенно на заднем плане маячила какая-нибудь няня, но Ливви сама возила детей в детский сад, отводила покупать обувь, организовывала вечеринки на дни рождения. Теперь двое старших уехали в школу, но все каникулы она посвящала им. Такое создавалось впечатление. Энн однажды подслушала разговор Роберта с Джереми на каком-то благотворительном событии:

– Мы собираемся в Австрию. Ливви обожает лыжи, но настаивает, что надо взять с собой маленьких мерзавцев. Черт возьми, да она просто чудо!

Ливви была моложе мужа, ей ещё не было и тридцати пяти. Похоже, её взяли в жены, когда она была совсем молоденькой, благодаря безупречной родословной. У неё была фигура школьницы, короткие кудрявые волосы, которые выглядели так, словно она только вышла из душа, и широкая дружелюбная улыбка, которая располагала к ней людей. Хорошо знавшие семью люди утверждали, что у нее жёсткий характер и именно она стоит за происходящим в Холм-Парк.

– Я так рада, что увидела тебя. – На Ливви был связанный вручную хлопковый свитер и куртка «Барбур». Дождь перестал, и куртка была расстёгнута. Спереди на свитере было пятно, как будто ребёнка на него вырвало. – Давно хотела тебя пригласить как-нибудь к нам выпить кофе.

До начала работы над проектом Энн была бы рада получить это приглашение. Теперь же она думала о том, что скажет Рэйчел, если узнает, что она согласилась. Карьер Слейтбёрн будет разрабатываться на земле Холм-Парка. Это было совместное предприятие. Поддерживать связи с руководителями работ было задачей Питера. Или Рэйчел. Точно не скромного работника по контракту. Ливви одарила её одной из своих широких улыбок.

– Я хотела, чтобы ты знала, как ценно для нас то, что вы делаете. Роберт и я, мы оба восхищаемся этим. Я хочу сказать, что Прайори кажется таким уютным, а ты всё бросила, чтобы временно поселиться в том коттедже. Я имею в виду – мы чувствуем, что мы на одной стороне, правда. В Холм-Парке ведь будут жить наши дети, так? Если вы найдёте что-то важное там, в холмах, мы будем последними людьми в мире, которым захочется это уничтожить.

Крики ребёнка звучали всё громче.

– Боже мой, у нас не получится поговорить сейчас. Всегда знала, что после Гарри нам надо было остановиться. Двоих кому угодно достаточно. Или, может быть, так сложно потому, что был большой перерыв.

Но Энн не казалось, что ей так уж тяжело. Она выудила малыша из детского кресла и прижала к бедру, чуть покачивая, пока продолжала говорить. Крики утихли.

– Ты завтра сможешь? Примерно в одиннадцать? Или с твоей работой не согласуется?

Теперь Энн сделалось любопытно. К чёрту Рэйчел.

– Нет, – ответила она. – В одиннадцать отлично.

– Замечательно. – Ливви снова улыбнулась. В её голосе прозвучало облегчение? Или торжество – ведь она справилась с задачей? Затем она ловко пристегнула ребёнка и уехала, посигналив на прощание.

Днём по средам и воскресеньям Холм-Парк был открыт для посещений. Энн однажды заплатила свои три фунта, чтобы взглянуть на сады, которые, откровенно говоря, ничего особенного из себя не представляли, но внутрь никогда не заходила. Подойдя к дому на следующий день, она не поняла, куда идти. Возможно, стоило обогнуть здание и зайти сзади. Энн представлялось, что эта кофейная вечеринка будет делом неформальным. Они, скорее всего, сядут на кухне, ребёнок будет делать что-нибудь творческое и неопрятное красками, а собаки развалятся на полу.

Но Ливви стояла перед домом, болтая с полной молодой женщиной, и когда Энн засомневалась, парковаться ли на общественном участке, знаком показала ей ехать вперёд. Они не воспользовались роскошной парадной дверью с каменными ступенями и портиком, но через чёрный ход Энн тоже не повели. Рядом было два крыла, примыкавшие к главному зданию под прямым углом, пониже и не столь устрашающие, и её проводили в вестибюль одного из них.

– Я только что попросила Арабеллу отвести чудовище на прогулку, – сказала Ливви, – так что мы можем спокойно поговорить.

Сегодня Ливви была одета элегантнее, впрочем, как подозревала Энн, не только ради неё. Она слышала, что на Ливви лежала большая часть бизнеса усадьбы. Наверное, у нее в тот день были деловые встречи. Сделка со «Слейтбёрн» была её идеей. Роберта беспокоило, что это может сказаться на охоте, и он не проявлял особенного энтузиазма. Он считался человеком мягким и просто выступал в качестве финансовой поддержки.

– Как дела у Роберта? – спросила Энн.

– Уехал по делам. Проблемы с одним из арендаторов. Просил извиниться за него. Он правда жалеет, что не смог присутствовать.

Они пили кофе не на кухне, а в милой небольшой гостиной. На бледно-жёлтой обивке диванов и стульев, должно быть, было видно любое пятно, и Энн подумала, что детям вряд ли разрешают играть здесь. После того как Ливви внесла поднос, наступила минута неловкого молчания, которую она, видимо, сочла промахом со своей стороны, потому что снова улыбнулась и сказала извиняющимся тоном:

– Не верится, что у нас столько общего, и всё же мы так редко встречаемся.

Энн не ответила.

– В любом случае меня очень интересует этот ваш проект. Как именно всё устроено?

– Нас трое, – ответила Энн. – Три женщины.

– Удивительно, правда?

– Возможно. Я ботаник. Рэйчел Лэмберт отвечает за птиц, а Грэйс наш эксперт по млекопитающим.

– Грэйс?

– Грэйс Фулвелл. Полагаю, никакой связи с Фулвеллами, но интересное совпадение.

– О, в телефонном справочнике Нортумберленда полно Фулвеллов. Мы повсюду. Думаю, мы связаны так или иначе. Откуда она?

Голос Ливви звучал беспечно, но она была искренне заинтересована.

– Я не знаю. Она не слишком общительная. – Энн подумала, что говорила сейчас как настоящая стерва. Ей не хотелось бы создать впечатление, что проект разваливается. По крайней мере – не перед Ливви Фулвелл. – Когда вы живёте и работаете буквально друг у друга на головах, как мы, личное пространство очень важно.

– О да! – Словно ей раскрыли великую тайну. – Я понимаю.

Энн рассказала Ливви о процессе исследования, объяснила систему вех и квадратов. Ливви внимательно слушала и задавала вопросы. Энн поняла, как ей удавалось убедить менеджеров охотничьих федераций, арендаторов и бизнесменов вложиться в дело.

– А где именно вы планируете проводить исследования?

– Я бы прошлась по паре вересковых пустошей, конечно, по торфяным болотам и, думаю, по одному квадрату рядом со свинцовым рудником. Иногда выемка грунта меняет кислотность почвы. Там может найтись что-нибудь интересное. Вы не против?

– Боже, нет! Работайте, где сочтёте нужным. Доступ полностью открыт. Я вчера объяснила, что считаю, что мы на одной стороне. – Она сделала паузу. – Полагаю, пока слишком рано говорить о каких-либо результатах?

– Очень рано. Я ещё не начала прорабатывать детали.

– Аа. – Она казалась разочарованной, и Энн решила, что наконец обнаружила причину, по которой её пригласили на кофе. Или Ливви не терпелось дождаться полного отчёта, или же она настолько стремилась всё держать под контролем, что хотела увидеть результаты до того, как их получит Питер Кемп.

– Что ж, обязательно заходи ещё. Может, когда обнаружишь что-то интересное, о чём стоит поставить нас в известность.

У Энн осталось ощущение, что ею манипулировали, и ей не хотелось, чтобы эта уверенная молодая женщина думала, что она хозяйка положения, поэтому она заговорила о Невилле Фёрнессе, неуклюже сменив тему:

– До этого мы говорили о связях и родстве. Я думаю, в таком маленьком округе, как наш, неизбежно, что все так или иначе связаны, но и правда кажется совпадением: Невилл Фёрнесс работал на вас, а затем перешёл в «Слейтбёрн». И у него есть свои соображения относительно фермы Блэклоу. Думаю, у него большие планы.

– Разве не ужасно! – Ливви широко раскрыла глаза, демонстрируя потрясение и сочувствие. Замечание Энн о переходе Невилла из Холм-Парка в «Слейтбёрн» она проигнорировала. – Бедный Невилл. Мы ему так сочувствуем. Когда похороны?

– Завтра.

– Мы не знали, стоит ли идти. Поддержать его. Но мы не были знакомы с миссис Фёрнесс и подумали, что в данных обстоятельствах ему приятнее быть лишь с семьёй и близкими друзьями.

– Я думаю, что он возьмёт на себя управление фермой, – сказала Энн.

– Думаю, да.

– Холм-Парк не заинтересован в покупке Блэклоу? – Эта мысль внезапно пришла Энн в голову. Она удивилась, что не задумывалась об этом раньше. – В этом случае, если вы получаете разрешение на планирование карьера, вы будете контролировать доступ к нему.

– Не знаю, рассматривали ли мы вообще такой вариант, – легко ответила Ливви. – Это территория Роберта, не моя.

Энн почувствовала, что та готовится перевести беседу на что-нибудь более безопасное, возможно, снова на ребёнка или расспросы о здоровье Джереми, так что быстро задала вопрос.

– Как тебе Невилл Фёрнесс? – спросила она заговорщическим тоном сплетницы. – Он ведь был у вас управляющим? Мы пару раз встречались, но я не совсем поняла, что он собой представляет.

Ливви была слишком хитра, чтобы попасться на такую уловку.

– Невилл? – сказала она. – О, он потрясающий парень. Звезда. Мы очень расстроились, что потеряли его.

Затем она вновь перевела разговор на домашние дела. Мальчики только вернулись в школу после пасхальных каникул, и она по ним ужасно скучает. В самом деле, будь в округе какая-нибудь приличная школа, не пансион, она бы без всяких разговоров забрала их, что бы там ни думал Роберт.

Ровно в двенадцать часов вернулась молодая женщина, которую Энн видела раньше. Сперва они услышали скрип колёс прогулочной коляски по гравию, затем увидели её, взглянув в большие окна гостиной. Ребёнок спал – руки раскинуты, рот широко открыт.

– Извини, – сказала Ливви. – Надо пойти и забрать сорванца. Арабелла сегодня работает только до обеда, но не думай, тебе не обязательно уходить.

– Всё в порядке, – отозвалась Энн. – Мне пора возвращаться к работе. – Она знала, что Арабелле назвали точное время, когда нужно вернуться с ребёнком. Ливви дала Энн час. Не больше.


Ей не хотелось сразу же возвращаться в Бейкиз. Рэйчел будет спрашивать, где она была, и Энн, видимо, придётся сознаться в братании с врагом. Она решила заехать в Прайори, забрать почту, закинуть пару вещей в стиральную машину. Возможно, позвонить в офис Годфри и проверить, вернулся ли он с конференции.

Дорога, которая вела к деревне, когда-то была обсаженной деревьями аллеей – по ней обитатели Холм-Парка шли через парк к дому. Теперь поля по обе стороны от дороги были огорожены и возделаны. В конце стояла пара одноквартирных домов, построенных в двадцатые как жильё для работников повыше рангом и их семей. У обочины стояла Грэйс Фулвелл и смотрела на эти дома, словно зачарованная.

Энн сбросила скорость и остановилась. Грэйс не оборачивалась. Казалось, она не видела или не слышала машину. Энн опустила стекло, заставила себя сделать голос подружелюбней.

– Что ты здесь делаешь?

Грэйс обернулась, пришла в себя.

– Я гуляла по участку реки возле деревни. Я раньше слышала о Холм-Парке. Ванберг, верно? Решила, что сделаю крюк, чтоб взглянуть на него.

Стоило ей повернуться к аллее, и с места, на котором она стояла, открылся бы прекрасный вид на дом, но внимание Грэйс приковала не архитектура Ванберга, а скромные коттеджи и аккуратные садики. А именно – одноквартирный дом слева, с детскими качелями и вращающейся стойкой для сушки белья во дворе. Даже сейчас её взгляд возвращался к нему.

– Ты шла пешком? – требовательно спросила Энн.

Грэйс кивнула.

– Бейкиз отсюда в двенадцати милях, даже напрямик через холмы. Я могла тебя подвезти. Или Рэйчел. Странно, что она сама не предложила, когда ты сообщила ей, куда собираешься.

Грэйс повернулась. Лицо её слегка порозовело.

– Тогда я не знала, куда пойду.

– Ай-ай-ай, – сказала Энн. – Негодница.

Но Грэйс, казалось, не слышала.

– Ну, по крайней мере, я могу отвезти тебя обратно.

– Нет, – откликнулась Грэйс. – Всё в порядке. Я ещё не закончила.

Энн пришлось оставить её в том же положении – она не отрывала взгляда от дома, немного прищурив глаза, словно смотрела сквозь видоискатель камеры.

«Что ж, – подумала Энн. – Такие у неё похороны».

Глава семнадцатая

– Чёрт побери!

Женщина, зашедшая в зал прощания крематория, должно быть, старалась не шуметь, но порыв ветра подхватил дверь и с шумом захлопнул. Энн думала о чём-то своём, богоугодные слова её не волновали, и она вздрогнула, словно очнувшись от сна. Хоть вырвавшееся у неё ругательство было совсем тихим, она ощутила неодобрение Рэйчел. Вместе с остальными собравшимися она обернулась и увидела, как в проходе появилась женщина средних лет, которую словно тоже принесло ветром. Энн восхищённо следила, как та идёт к скамье. Её, казалось, не волновали любопытные взгляды, поднявшийся шёпот. Эта женщина точно знала, как появиться эффектно.

После, пока Энн ждала Рэйчел снаружи, она снова увидела женщину. Она избегала других скорбящих, проскользнув мимо них без видимых усилий, хотя в зале казалась такой большой и неуклюжей. Затем она уселась в «Ренджровер», припаркованный рядом с главным входом, чтобы можно было уехать пораньше. Значит, это не арендатор из фермеров, поняла Энн. Несмотря на плохо сидящую одежду и пакеты из супермаркета, эта женщина была небедной. Возможно, родственница Беллы. Они были примерно одного возраста, могли быть сёстрами. Сходство также прослеживалось, но не во внешности, а в выражении лица, неприветливом, замкнутом, совсем не располагающим.

– Это сестра Беллы? – спросила она Рэйчел. – Та, с сумками, которая вызвала восторг публики?

– Не знала, что у неё есть сестра. – Казалось, Рэйчел была уязвлена, словно у неё единственной в мире было право знать, остались ли у Беллы Фёрнесс родственники.

– Я тоже не знала. Просто догадки. Решила спросить. – Она остановилась. – Слушай, я пойду. Гулянку в «Белом олене» я не выдержу и Беллу толком не знала. Кроме того, это же её выбор? Она этого хотела.

– Если пару минут подождёшь, я тебя подвезу.

– Не стоит. – Ей было не по себе в здании крематория, и она уже чувствовала, что близится очередная лекция Рэйчел.

Она отправилась было по широкому тротуару к центру города, когда сзади остановилась машина Годфри. Она предположила, что он избавился от жены – возможно, та приехала на своей машине, – и собиралась забраться на переднее сиденье, когда увидела, что там уже сидит Барбара Во. Это перепугало Энн до смерти.

– Миссис Прис, здравствуйте, – сказала Барбара через открытое окно. – Мы можем подвезти вас в город? – Затем: – Барбара Во, наверное, вы меня не помните. Мы встречались на открытии заповедника Фонда дикой природы.

– О да, – ответила Энн. – Разумеется.

Годфри смотрел прямо поверх руля. Идея притормозить явно принадлежала Барбаре. Она не рассказала мужу об уютном ланче в Элдервинни и хотела убедиться, что Энн не упомянет его, если они столкнутся в «Белом олене». Энн это полностью устраивало. Импульсивный звонок Барбаре уже казался ей проявлением детской злопамятности. Ей бы не хотелось, чтобы Годфри об этом узнал.

– Вы едете в отель, миссис Прис? – спросила Барбара, пока Энн забиралась на заднее сиденье машины. – Полагаю, мистер Фёрнесс пригласил всех.

– Нет, я не слишком хорошо знала Беллу. Пришла на похороны, только чтобы поддержать Рэйчел. Она была так расстроена.

– Могу я тогда отвезти вас в Ленгхолм? Я оставила свою машину в деревне, и мне не придется делать большой крюк. Я только туда и обратно.

– Я собиралась немного побыть в Киммерстоне. С начала проекта у меня особенно не было возможности…

Барбара казалась разочарованной, и Энн на мгновение забеспокоилась, что та предложит устроить девчачью вылазку на ланч, пройтись вместе по магазинам. Вместо этого она сказала:

– Конечно, я понимаю.

Годфри высадил Барбару первой на стоянке у спортивного центра.

– Я выйду здесь, – сказала Энн. – Тут недалеко.

Однако Барбара не согласилась и настояла, чтобы Годфри отвёз её, куда она пожелает. Так что Энн отправилась с ним на автостоянку во двор за «Белым оленем». Когда он пошёл в отель, чтобы, как он выразился, отметиться, она неторопливо перешла дорогу и направилась в кофейню в соседнем переулке. Она уже успела выпить капучино и прочитать старый «Космополитен», до того как Годфри вернулся за ней.

Он повёз её на ланч на юг графства, где когда-то были верфи и угольные шахты и где они точно не могли встретить знакомых. Кроме того, там Годфри чувствовал себя как дома. Для Энн же это было похоже на путешествие в другую страну. Заколоченные магазины, мусор на улицах, женщины с голыми ногами, толкающие перед собой коляски с грязными детьми, – всё, казалось, находится за миллион миль от Ливви Фулвелл и Холм-Парка, и от этого захватывало дух.

Однако даже здесь Годфри нашёл особое место. Этот ресторан был настоящим сокровищем, очень маленький и скромный, он располагался между старомодным парком и пристанью, где швартовался паром. Паром отвозил приезжавших за покупками обратно в маленькую деревню на другой стороне устья реки. Раньше здесь были конторы начальника порта, и маленький зал ресторана, просто обставленный, с фотографиями подлодок и капитанов, напоминал офицерскую столовую. Теперь, в два часа дня, здесь было пусто.

Владелец сразу узнал их и отвёл к любимому столику.

– Желаете выпить чего-нибудь? – спросил он. – Как обычно? Вы сегодня торопитесь?

Иногда они торопились. От Киммерстона был час езды, а у Годфри бывали назначены встречи.

– Нет, – ответил Годфри. – У нас свободна вся вторая половина дня.

Так что владелец принёс им напитки, меню и ушёл обратно на своё место за барной стойкой, к книге. Он читал «Братьев Карамазовых». Он поднял взгляд только раз, чтобы крикнуть:

– Повар сегодня в отличной форме. Можете смело брать любое из фирменных блюд.

Повар мог быть не в духе. Он был алкоголиком, обычно в завязке, и подвержен внезапным приступам ярости. Они улыбнулись.

– Извини за то, что сегодня произошло, – сказал Годфри. – Барбара настояла.

– Всё в порядке.

– Она бы заподозрила что-то, откажись я остановиться.

– Она ведь ничего не подозревает? – Это было единственное объяснение, которое нашла Энн приглашению Барбары тогда, в заповеднике Фонда дикой природы. Возможно, ей хотелось получше узнать противника.

– Нет, конечно, нет.

– Как прошёл… – Энн не знала, как это лучше назвать. «Банкет» напоминал о свадьбе, а «поминки» были слишком весёлым словом для фуршета в «Белом олене», – …мероприятие.

– Нормально, наверное. Я почти сразу ушёл.

– Как Невилл, держится? – Наверное, враждебность Барбары передалась ей, потому что простой вопрос против её воли прозвучал с оттенком сарказма. Годфри, казалось, не обратил на это внимания.

– Белла Фёрнесс была ему мачехой, не матерью. Не думаю, что они были особо близки. Не стоит ждать, что он будет огорчён.

– Нет, – сказала Энн. – Я не удивлена. Он всегда казался сухарём.

– Я не говорю, что ему всё равно. Он организовал для неё вполне достойное зрелище.

– Это как-то скажется на твоих планах на карьер? То, что Блэклоу теперь в руках у Невилла?

– С чего бы это?

– Доступ к карьеру станет в сто раз легче, если он даст тебе разрешение на использование дороги.

Он, нахмурившись, внимательно изучал меню. На мгновение ей показалось, что он вовсе не ответит.

– Я не уверен, что нам стоит обсуждать карьер, это неэтично. – Годфри говорил шутливым тоном, но его слова всё-таки звучали как предостережение. Энн могла понять, почему Барбара чувствовала себя исключённой из процесса.

– Что ты хочешь сказать?

– Я могу повлиять на результаты твоего исследования.

– Ах да! – воскликнула она. – Верно. У нас роман уже почти год, но разговор о Невилле Фёрнессе с большей вероятностью повлияет на мои суждения, чем это. Брось.

– Нам надо быть осторожными. Из-за этого.

– Я знаю! – Её разозлило, что он высказал это вслух. Затем что-то в его голосе, в том, как он опустил глаза в меню как раз тогда, когда она должна была встретить его взгляд, заставило её спросить: – Почему ты об этом заговорил? Кто-то что-то сказал?

– Нет.

– Но ты считаешь, что кто-то мог догадаться?

Он пожал плечами.

– Я имею право знать, тебе не кажется?

– Наш первый раз в Риверсайде. Когда мы вышли вместе, мне показалось, что я узнал машину на другой стороне дороги. Нас могли видеть. Это всё.

– Кто? Чья была машина?

– Невилла Фёрнесса.

– Ох! – вскричала Энн. – Просто замечательно! – Затем ей пришло в голову, что идея Барбары, считающей, что Невилл заставляет Годфри продвигать проект строительства вопреки его собственному мнению, может иметь под собой основания. Годфри бы на многое пошёл, лишь бы не огорчать жену и ребёнка.

– Невилл что-то сказал? – требовательно спросила она.

– Нет.

– Даже не напрямую? Он мог бы сколотить состояние на этой интриге.

– Даже не напрямую. – Ответ Годфри прозвучал раздражённо. Он никогда не говорил с ней в таком тоне.

– Извини, – сказала она. – В чём дело?

– Таких разговоров мне дома хватает.

– Каких разговоров?

– Барбара думает, что Невилл оказывает на меня слишком большое влияние. Ей никогда не нравилась перспектива строительства карьера. С тех пор как мы начали разрабатывать проект в деталях, она просто ни о чём другом не может думать.

– Может, она права!

– Нет, ты не понимаешь. Невилл не такой. – Он протянул ей меню. – Слушай, нам надо сделать заказ. Род будет задавать вопросы. – Хотя у Рода был вид человека, полностью поглощённого Достоевским. – Как насчёт этого? Кефаль, запечённая с луком шалот и молодым картофелем.

– Да, – сказала она. – Мне всё равно.

Они сидели в молчании, пока не принесли еду.

– Скажи мне, – начала она наконец. – Допустим, Невилл Фёрнесс не шантажист, но какой он вообще?

– Обычный, приличный парень. Немного одинокий. Немного застенчивый. – Он улыбнулся. Энн видела, что ему хочется ей угодить. – Ему не помешала бы хорошая женщина. Будь он таким монстром, каким рисует его Барбара, неужели, ты думаешь, я бы нанял его?

– Может быть, и нанял бы, если бы решил, что он полезен.

– Нет, – ответил он тихо. – Разумеется, я хочу, чтобы бизнес рос. Так я измеряю то, что делаю, свои достижения. Но не любой ценой.

– Почему он ушёл из Холм-Парка?

– Не знаю. По крайней мере, не знаю точно. Я могу рассказать тебе, как это произошло, если тебе интересно.

– Да, – откликнулась Энн с вызовом. – Мне интересно, если ты не против.

– У меня была пара предварительных встреч насчёт карьера с Робертом и Оливией Фулвелл. Стратегия принадлежит им. По крайней мере, ей наверняка. Фёрнесс иногда принимал участие в обсуждениях. Он произвёл на меня прекрасное впечатление. У меня также сложилось впечатление, что он не очень доволен. Отношения между ним и миссис Фулвелл были… напряжёнными. Я предложил ему работу. Он согласился.

– Что об этом думала Ливви Фулвелл? – Его спокойное объяснение ободрило её. Энн начала расслабляться, ей была приятна мысль, что Годфри перехватил Невилла у Ливви.

– Не знаю. Это меня не касалось.

Ей в голову пришла идея.

– Ты не думаешь, что у них был роман?

– Я уже сказал. Это меня не касалось. – Он налил себе ещё бокал вина, что было не в его привычках. Годфри выглядел уставшим. Она отодвинула тарелку, на которой ещё лежали рыбьи кости, веточки тимьяна, и потянулась через стол, повторяя жест, который когда-то стал началом их близости.

– Прости. Я не должна была сомневаться в твоих суждениях.

Годфри, казалось, собирался что-то сказать, но в последний момент не нашёл в себе сил.

Они провели всю вторую половину дня в ресторане, выпили вина, затем ещё по паре чашек кофе. В конце концов Род взял с них деньги и попросил уйти. Он уже давно повесил табличку «закрыто» и запер дверь. Энн снова чувствовала, что Годфри готовится в чём-то признаться, но он собрался с духом для разговора, только когда они вышли на улицу.

Они отправились в центр города, к охраняемой стоянке, которой всегда пользовались. Энн, в ожидании, что он выплеснет то, что его беспокоило, взглянула на своё отражение в витрине магазина, где продавалась уценённая обувь. Она показалась себе такой ужасно старой, что подумала: «Он хочет избавиться от меня, вот что он хотел сказать. Вот почему он начал эту ссору». И в тот же момент Годфри заговорил:

– Барбара.

– Что с ней? – Беспокойство сделало Энн агрессивной, визгливой.

– Не уверен, что могу оставаться с ней. Только не навсегда.

– О чём ты говоришь?

Он остановился посереди тротуара. Вокруг них толкались женщины, дети, возвращавшиеся домой из школы. Поток людей бурлил вокруг, не обращая на них внимания. Они привыкли к парам, устраивающим сцены на улице.

– Я спрашиваю, что ты думаешь по этому поводу.

– Я не хотела вставать между вами. Этого не было у меня в планах.

– Нет. Дело не в тебе, а в Барбаре. Ты не представляешь, как сильно я ей обязан…

– Не женись ты на ней, всё ещё был бы ремесленником, высекал из камня?

– Не только. – Он сделался нетерпеливым, потому что сбивался с темы. Он повысил голос, но толпа всё шла мимо, не обращая внимания. – Я хочу сказать, что благодарности недостаточно. Я хочу сказать, что лучше бы я был с тобой. Не сейчас, а когда Фелисити немного подрастёт. Станет более независимой. Когда это дело с карьером устаканится. Мне нужно знать, что ты думаешь об этом.

Только тогда Энн поняла, что он её не бросает.

– Ты имеешь в виду открыто, на людях?

– Брак, если хочешь.

Следующим утром, когда он высадил её в конце дороги, ведущей к Бейкиз, Энн снова чувствовала себя пятнадцатилетней. Она не спала. Годфри внезапно заснул рано утром, а она лежала без сна, слушая его тихое дыхание. Они впервые провели ночь вместе. Но она чувствовала, что у неё хватит энергии, чтобы работать весь день. И что она сделает всё, о чём попросит её Годфри Во.

Глава восемнадцатая

Если бы не эти периодические вылазки с Годфри, неделя после похорон свела бы Энн с ума. Оказаться взаперти в Бейкиз с двумя женщинами было хуже, чем вернуться в школу. Она даже задумалась, не переехать ли обратно домой – даже несмотря на то, что путь до исследуемых участков будет отнимать много времени, но Джереми приехал из Лондона и, казалось, надолго обосновался в Прайори. Он выглядел притихшим. Может быть, один из его романов пошёл наперекосяк или, вероятнее, одна из его деловых авантюр, но он был словно маленький мальчик, нуждающийся в утешении, и на это терпения у Энн не было. Только не сейчас.

С Рэйчел она бы справилась. Хоть Рэйчел и была раздражительной сучкой, бессердечной ханжой, она, по крайней мере, была в своем уме. Но когда Энн наткнулась на Грэйс, созерцающую коттеджи работников усадьбы Холм-Парк, ей стало ясно, что та совсем слетела с катушек. Энн не была взбалмошной фантазёркой, но когда она начала просыпаться ночью от шелеста пижамы Грэйс, от её мягких шагов по полу, это заставило её серьёзно забеспокоиться. Она бы не удивилась, если бы у Грэйс окончательно поехала крыша, и если кто-то и должен проснуться с перочинным ножом Грэйс под рёбрами, то уж Энн пострается, чтобы это была не она.

Так что в пабе она сообщила Рэйчел, что собирается переехать в кладовку. Там не было замка, но, по крайней мере, можно было подставить стул под дверь, и ей не пришлось бы терпеть ночные блуждания Грэйс. Поход в паб был идеей Рэйчел. Она прошла курсы менеджмента. Наверное, это казалось ей упражнением для сплочения команды. Но, поскольку Грэйс провела весь вечер в телефонной будке снаружи на улице, а Энн воспользовалась этим и высказала Рэйчел, что думает о Грэйс, затея слегка провалилась.

– Ты видела её записи? – испытующе спросила Энн. Она много выпила за короткий промежуток времени, хотя чувствовала неодобрение Рэйчел. Ей это было необходимо.

– Ещё нет. Только в общих чертах.

– Она витает в облаках. Прямо вот реально оторвана от реальности. Недавно я видела её в милях от зоны исследования. Откуда ты вообще её взяла?

Рэйчел пробормотала что-то невнятное – мол, решение Питера. Энн подумала, что навыков управления Рэйчел не приобрела, несмотря на курсы и степени.

На следующий день Энн почувствовала, что ей нужно встряхнуться. Классификация растительности шла хорошо. Квадрат на торфяном болоте оказался интересным. Там не было ничего особенного, способного представлять угрозу разработке карьера, но ей нравилось такое разнообразие видов. У неё было похмелье, и она могла себе позволить взять выходной.

В последний раз, когда она видела Годфри, он подарил ей мобильный телефон, чтобы они могли быть на связи. Рэйчел и Грэйс она об этом не сказала и в их присутствии держала телефон выключенным. Причин для секретности не было – можно было сказать, что она сама его купила, – но Энн знала, что скажет Рэйчел. Рэйчел сочтёт его общественной собственностью и предложит, чтобы каждый, кто собирается далеко в холмы, брал его с собой в целях безопасности. Стоит Энн возразить, и она будет выглядеть бессердечным монстром. Что ж, плевать на всех, подумала она. Не будь Питер Кемп таким жадным ублюдком, он бы им всем предоставил мобильные. Ещё одной причиной хотеть свою комнату была возможность заряжать телефон так, чтобы остальные не видели.

Тем утром Рэйчел уехала в Киммерстон на встречу с Питером и организаторами разработки. Грэйс, более собранная, чем обычно в последнее время, даже позавтракала с ними и сама предоставила информацию о том, что её целый день не будет. Как только они ушли, Энн позвонила Годфри по мобильному телефону.

– Вырвешься пошалить?

– Не знаю…

– Ты ведь не планировал быть на встрече с Кемпом, правда?

– Я не знал, что будет встреча. Наверное, Невилл договорился.

– Если Невилл такой хороший парень, как ты говоришь, пусть потянет её подольше. Уберёт Рэйчел с дороги и даст нам побольше времени.

– Я не могу его вовлекать.

– Почему? Если ему уже известно. – Она остановилась. – У тебя есть ручка?

– Конечно.

– Записывай список покупок. Можешь заехать в «Теско» по дороге сюда.

– Ты хочешь, чтобы я приехал в Блэклоу?

– А что такого? Их обеих нет.

– Ну… – сказал он. – Кто-нибудь может увидеть.

– И что? Ты вправе время от времени заглядывать на место разработки.

– Я хочу тебя увидеть.

– Тогда приезжай.

Годфри приехал нагруженный пакетами, как примерный муж. Казалось, в этой роли он чувствовал себя вполне комфортно. Энн решила, что он, вероятно, делает покупки для Барбары. Как примерная жена, она распаковала продукты. Он протянул ей полистирольный поднос с разделанной курицей в пищевой плёнке.

– Наверное, стоит положить их сейчас в духовку, если мы собираемся съесть их на ланч?

– Ты шутишь? Я займусь ими позже. Вот ещё, тратить время на готовку, когда мне удалось заполучить тебя!

Стоял серый туманный день, и она разожгла камин, чтобы устроить пикник. Годфри она заказала салат, хлеб, кусок сыра стилтон, оливки, шоколад.

– Вот это вот, – сказала она, – я люблю больше всего на свете.

– А меня?

– Тебя? – спросила она. – Ох, не думаю, что могу влюбиться в того, кто напрашивается на комплименты! – Но она отодвинула банку оливок и притянула его к себе.

Они уже дошли до неприличного этапа – он ещё не снял брюк, но они уже были расстёгнуты, а у неё лифчик болтался на одном плече, когда пришла Грэйс. Они услышали, как дверь кухни открылась, потом закрылась, и замерли. Тогда Годфри стал шарить вокруг в поисках одежды, но было уже слишком поздно. Она вошла и всё увидела. Она застыла в дверном проёме, уставившись на них – взгляд отсутствующий, не совсем сфокусированный, словно её мысли были заняты чем-то ещё.

Грэйс ничего не сказала. Даже «извините», что Энн сочла наглостью. Она просто развернулась и вышла. Энн захотелось дать ей уйти. Ну расскажет она, что Энн трахала Годфри Во в коттедже Бейкиз, и что? Потом она подумала, что это может осложнить ситуацию, и не только для Годфри. Энн застегнула лифчик и натянула топ. Грэйс стояла на кухне, писала на листке бумаги из своего блокнота.

– Я думала, ты не вернёшься, – сказала Энн.

Грэйс не ответила.

– И всё же, что ты здесь делаешь?

– Забыла оставить данные маршрута и время прибытия.

– Слушай, – начала Энн, – насчёт того, что только что произошло.

– Это не моё дело, правильно?

Она его не узнала, подумала Энн, иначе бы уже что-нибудь сказала.

– Не моё дело, с кем ты общаешься. – Теперь Энн уже не была так уверена.

– Слушай, – снова сказала Энн и услышала мольбу в собственном голосе. – Он женат. У него ребёнок. Никто не знает про нас. Ты ничего не скажешь?

Грэйс посмотрела на неё. Энн не могла угадать, что чувствует эта женщина. Может быть, презрение? Жалость? Зависть?

– Нет, – наконец ответила Грэйс. – Я ничего не скажу.

– Спасибо. – Энн удивило, что она почувствовала такое облегчение. Ей захотелось чем-то отплатить. – Я приготовлю ужин попозже, ладно? Для нас троих. Что-нибудь особенное. Пора нам постараться поладить. Хорошо?

Грэйс пожала плечами.

– Хорошо. – Она подошла к двери, остановилась, на лице мелькнула тень улыбки. – Тогда разрешаю вам продолжать.

За эту попытку пошутить, за то, что не укоряет, Энн готова была её обнять.

Однако когда она вернулась в гостиную, Годфри уже был полностью одет. Он застегнул рубашку под горло, завязал галстук.

– Что ты делаешь? Я от неё отделалась.

– Что она сказала?

– Ничего. И никому не расскажет. – Она сделала паузу. – И я ей верю.

– Не надо было мне приходить. Я говорил тебе, что это рискованно.

Он смотрел на неё с жалким видом, напоминая ей Джереми и раздражая её до такой степени, что она сказала:

– А я думала, ты хотел перестать скрываться. Не об этом ли ты говорил после обеда тогда, на побережье?

– Не сейчас. Не так. – Он оглядел неприбранную комнату с остатками еды, разбросанными по полу.

– Отлично! – выкрикнула она. – Просто отлично! Потому что у меня тоже нет серьёзных намерений. Никогда не было.

Они уставились друг на друга.

– Прости. – Она протянула руку, коснулась хлопкового рукава его рубашки. – Вино хоть допей. Наша первая ссора. Надо отпраздновать.

– Нет. – Затем мягче: – Я собираюсь прогуляться к свинцовому руднику. Тогда, если кто-то узнал машину, у меня будет предлог для того, чтобы находиться здесь.

– Кто её узнает? У тебя паранойя.

– Я хочу пойти. Хочу снова увидеть место объекта.

– Тогда я пойду с тобой.

– Нет, в самом деле, я лучше сам.

Она прошлась по гостиной, собирая остатки еды, складывая тарелки и столовые приборы, затем пошла наверх и постирала пару вещей в раковине ванной. День был не слишком подходящим для сушки, но она вынесла их на улицу и развесила на верёвке, думая, что оттуда увидит, как он возвращается через холм к коттеджу. Она бы не стала выходить специально для того, чтобы посмотреть. Ни Годфри, ни Грэйс не было видно.

Вместо этого Энн начала готовить овощную запеканку на ужин из продуктов, которые привез Годфри. Она поставила в плеере Энни Леннокс и включила её очень громко, так чтобы, вернувшись, он понял, что она совсем о нём не беспокоилась. Она сказала себе, что скоро он вернётся, запыхавшись, виноватый, раскрасневшийся. Она подумала, что он будет очень глупо выглядеть в холмах в одежде, которую надел утром для офиса.

Но Годфри, казалось, ушёл надолго, и для неё стало неожиданностью, когда она наконец услышала мотор его машины. Она выбежала во двор, но он уже уезжал на огромной скорости. Ей пришлось пройти по дороге и закрыть за ним ворота. Он поехал прямо к переправе, не потрудившись остановиться и закрыть их.

После она старалась дозвониться ему в офис, но его секретарь, наверное узнав её голос, сказал, что Годфри не отвечает ни на какие звонки.

Сперва её удивило, что Грэйс опаздывает. Ей показалось, что они пришли к взаимопониманию, она даже подумала, что в оставшееся время они могли бы лучше ладить. Затем она подумала, что Грэйс поступает так нарочно, давая Энн понять, что её молчание не должно восприниматься как должное. Она попыталась объяснить Рэйчел, что скорее всего волноваться не о чем, но Рэйчел настаивала на том, что сама пойдёт туда, кричала и устроила скандал.

Позже, когда совсем стемнело, а Грэйс так и не вернулась, Энн задумалась, не пошёл ли Годфри за ней и не напугал ли её. Раньше она бы сказала, что это совсем не в его характере – в любых обстоятельствах он был сдержан, безэмоционален, – но сегодня он вёл себя очень странно. Умчаться прочь, не поговорив с ней, отказываться отвечать на её звонки – это не было похоже на него. Энн решила, что Грэйс достаточно легко запугать. Было видно, что она уже на грани. Энн представилось, как она идёт к ближайшей дороге и ловит попутку до места, откуда приехала. Где бы оно ни было.

Под конец Энн больше не могла выносить мелодраматизм Рэйчел. Она делала вид, что всё в порядке, но паниковала из-за Годфри. Из-за того, что потеряет его. Раньше она не понимала, какой важной частью её планов на будущее он стал. Энн отправилась спать и, против своих ожиданий, очень быстро заснула. Она не слышала прибытия горной спасательной команды и узнала о смерти Грэйс следующим утром, услышав, как Рэйчел всхлипывает, сидя у подножия лестницы.

Грэйс

Глава девятнадцатая

На следующий день после прибытия в Бейкиз Грэйс проснулась рывком. Комната была наполнена светом, и Грэйс поняла, что проспала, решив в приступе паники, что у неё неприятности. Она оглядела комнату, на мгновение забыв, где находится. Большую комнату загромождали двухъярусные кровати, так чтобы во время выездов можно было разместить как можно больше студентов. На кроватях не было простыней, но в ногах на каждой лежало свёрнутое серое полотенце. Подушки были накрыты полосатыми чехлами. Стоял казённый, отдающий плесенью запах. Ей вспомнилось другое место, где она когда-то жила, и это спутало её мысли.

Затем Рэйчел крикнула в пролет лестницы, что если Грэйс захочет кофе, то он на столе.

– И чего бы тебе хотелось на завтрак?

Так она вернулась в настоящее. Грэйс заметила, что одна из кроватей в комнате застелена, и вспомнила Энн, забиравшую её со станции и вёзшую через Ленгхолм. Она вспомнила дорогу через лес и как они выехали на открытое место, как будто ворвались в другой мир. Детская фантазия, за дверью платяного шкафа, место, о котором она мечтала с детства.

– Тост? – голос Рэйчел стал нетерпеливым.

– Да, пожалуйста. Я почти готова.

Она отдёрнула занавески. За садом, ещё погруженным в тень, гора купалась в солнечном свете, так что прошлогодний папоротник сверкал, отливая медно-красным. Она натянула одежду и спустилась на кухню.

– Извини, – сказала она. – Я не могла поставить будильник.

Она знала, что Рэйчел смотрит на неё озабоченно, сочувствующе. Она уже замечала этот взгляд.

– Без проблем, – ответила Рэйчел. – Пока мы укладываемся в дедлайн, можно устанавливать наше собственное расписание, но я уже собиралась будить тебя. Пару дней мы точно потеряем из-за погоды.

Она улыбнулась. Грэйс попыталась откликнуться, тоже быть дружелюбной, но чувствовала себя неловко. Теперь, когда их было только двое, стало сложнее. Она не привыкла обманывать. Кухня была такая маленькая, что они стояли очень близко друг к другу, и Грэйс чувствовала себя уязвимой. Прошлой ночью говорила в основном Энн. Грэйс притворялась, что слушает, но в основном сосредоточиться могла лишь на своих мыслях. Сейчас она выпила кофе, съела тост и приготовилась уйти из дома как можно скорее.

– Куда ты идёшь? – спросила Рэйчел.

– Прости?

– Мне нужно знать, куда ты идёшь. «Правила здоровья и безопасности». Я объясняла раньше.

– Да. Да, конечно.

Рэйчел всё ещё была на кухне, стояла, потому что сесть было негде, с куском тоста в руке. Грэйс положила свою карту на пластмассовую скамью.

– Я думала начать недалеко от коттеджа. Просто пройдусь вдоль ручья, присмотрюсь, поищу экскременты, погляжу, какой здесь берег. К двум должна вернуться.

– Хорошо.

Грэйс увидела, что она успокоила Рэйчел, которая до этого странно на неё поглядывала. Надо быть осторожнее. Внезапно ей пришло в голову, что Рэйчел сама похожа на выдру – крупные передние зубы, каштановые волосы, которые поседеют до того, как она успеет состариться, пушок над губой.

– Ты возьмёшь сэндвичи? – спросила Рэйчел. – Есть сыр, и хлеб ещё нормальный.

– Нет. – Затем, понимая, что требуется объяснение: – Я поем, когда вернусь. – На самом деле еда её никогда особенно не интересовала, что было достаточно странно с учётом профессии её отца.

Выйдя из дверей кухни на улицу, она обошла дом, мимо сарая для трактора к саду. Там была лужайка, на которой студенты, видимо, играли в крикет летом, но трава ещё не была подстрижена. Лужайку окружали кустарники. Граница сада была обозначена сложенной без раствора каменной стеной. Ворот, выходящих на склон, не было, но проход ограждали каменные глыбы по обе стороны стены и деревянный столб рядом с ней. Там находилась тропа, предположительно вытоптанная студентами и овцами, которая вела через папоротник к ручью. В некоторых местах Скёрл был широким, словно река, и казался Грэйс неплохим местом для выдр. Ей казалось, что она их чует.

Она пересекла ручей по группке плоских скал, уходивших под воду. Вода была очень прозрачной. Яркий солнечный свет, отразившись от поверхности, ослепил её, и она почти потеряла равновесие. Берег с другой стороны обрывался и образовывал илистый пляж. Она вскарабкалась на берег и отправилась к старому свинцовому руднику.

Она медленно шла вдоль берега, ища место для остановки и экскременты, помёт, который очень выделялся, потому что сильно пах рыбой. В университете именно благодаря исчерпывающему исследованию экскрементов выдры Грэйс получила степень бакалавра с отличием. Благодаря этому и её увлечённости. Её никогда сильно не отвлекало общение или мужчины. Во время собеседования на эту работу Питер Кемп сказал:

– Знаете, здесь, в горах, заняться особо нечем. Особенно вечерами. Вам не будет скучно?

– О нет, – сказала она вполне искренне, не сообщив ему, конечно, что у неё были свои причины желать участия в этом проекте.

Она прошла вдоль ручья от земель фермы Блэклоу до усадьбы и старого свинцового рудника. Там ручей шёл по каменным тоннелям. Она предположила, что когда-то он был частью процесса добычи. Возможно, мыл руду или приводил в движение колесо. Граница между Холм-Парком и фермой не была отмечена на карте, но Грэйс добавила её карандашом и знала, что скорее всего угадала, поскольку, миновав рудник и место, где ручей вновь выходил наружу, она нашла мёртвую ласку, которую бросили в воду. Её рыжеватый мех был нетронут, но тельце уже окостенело. Рядом она обнаружила ловушку в тоннеле, которая убила животное. Ловушку на пружине поместили в старый кусок трубы в водостоке и прикрыли камнями. Она не нашла рядом других трупов, но возле ловушки чувствовался запах гниющей плоти. Должно быть, это была земля Холм-Парка, потому что только лесник мог так постараться. Грэйс пришло в голову заблокировать вход в ловушку, но это была глупая идея. На этом этапе ей не хотелось привлекать к себе внимание.

Грэйс расстроилась, когда обнаружила ласку, хотя и не совсем могла понять почему. Возможно, из-за того, что не было внешних повреждений. Она постаралась выкинуть это из головы и продолжила путь, но почти сразу же услышала шаги на некотором расстоянии от неё, плеск воды. Она обернулась, но на холме никого не было. Здесь негде было прятаться, кроме выемок старого рудника, – и кто захочет там скрываться? Так что она поняла, что ей снова чудится.

Она пошла дальше и начала считать – впрочем, не следы выдр на берегу. Сейчас она считала приёмных родителей, которые о ней заботились, хотя уже знала цифру. Она называла их по очереди. Недавно перечислять их имена стало навязчивой идеей. Она знала, что такая озабоченность прошлым нездорова, и, скорее всего, не обнаружь она ласку, солнечный свет и запах торфа не дали бы вернуться старым воспоминаниям.

Впрочем, возможно, это не так. История Рэйчел о том, как она нашла тело Беллы, белеющее в свете фонарика, перемешала в её сознании прошлое и настоящее. С этого и началась путаница. Словно ребёнок потряс пазл в коробке. Картинка сломалась. Мать Грэйс совершила самоубийство, повесилась.

Было шесть приёмных семей. В отделе социальной службы она установила своеобразный рекорд среди детей вроде неё. Вначале все были уверены, что Грэйс удочерят. Она была достаточно хорошенькая, белая, всего четыре года. Она была хорошо воспитана и уже умела вежливо разговаривать. У неё не было истерик. Иногда она писалась в кровать, но этого следовало ожидать после того, как она зашла из сада в дом и увидела свою мать, свисающую на поясе от халата со светильника. Тогда тоже было солнечное утро. Психолог говорил, что Грэйс очень умненькая.

Первой парой были тётя Салли и дядя Джо. Она едва помнила их, потому что пробыла там совсем недолго. Наверное, это было временное размещение, но она знала их имена, потому что они были в памятном альбоме, который хранила её социальный работник. Фотографий не было.

Она вернулась на южный берег ручья, на этот раз вброд, чувствуя, как вода давит на мягкую резину её дорогих сапог. Хоть это и было глупо, она старалась избегать построек рудника и ловушки в тоннеле. Грэйс произнесла вслух:

– Тётя Салли и дядя Джо, – и мельком ей вспомнилось платье в цветочек, запах сигаретного дыма, как её держат на коленях против её воли.

Вторую пару она помнила лучше. Планировалось, что они её удочерят. В последнее время она постоянно возвращалась к этому воспоминанию. Это было словно ощупывать больной зуб кончиком языка.

Глава двадцатая

Она пробыла в этом доме долго, несколько месяцев точно, возможно, год. Она пошла в школу. Школа была современным кирпичным зданием с большими окнами и серой ковровой плиткой на полу. Из-за ковра им приходилось быть очень аккуратными и вытирать ноги перед тем, как войти. Каждое утро Лесли шла с ней к белым деревянным воротам, которые были широко открыты, чтобы могли проехать машины учителей. Лесли провожала её в раздевалку и вешала её пальто. Там она целовала Грэйс на прощание. В классе было две коробки – одна для книг для чтения, вторая – для упакованных ланчей. Коробка Грэйс для ланча была сделана из розового пластика с изображением Барби сбоку. Каждый день она возвращала книгу для чтения. Она уже перешла к тем, у которых были оранжевые наклейки на корешках; большинство детей в классе все ещё читали голубые.

Если шёл дождь, Дэйв подвозил их в школу на машине, а она тогда надевала резиновые сапоги – розовые, чтобы сочетались с коробкой для ланча, – которые надо было переодеть в гардеробной. Имена её приёмных родителей были Лесли и Дэйв, но она называла их мамой и папой. Ей хотелось быть такой же, как другие дети в классе. Она могла уже дойти до книжек с зелёными наклейками, но замедлилась, чтобы не слишком отличаться.

Они жили в новом доме в новом районе. Он тоже был сделан из кирпича, с большими окнами. Там был гараж, где стояли трёхколесный велосипед Грэйс и её детская коляска, маленькая лужайка и альпийская горка впереди, сад за домом. Летом, говорила Лесли, будут качели. Дорога ещё строилась, и повсюду были грязные лужи. Лесли терпеть не могла грязь, как и Грэйс. Они обе были очень опрятны и оттого, казалось, отлично подходили друг другу.

Так социальный работник и сказала, когда Дэйв и Лесли объявили ей, что не хотят, чтобы Грэйс продолжала с ними жить.

– Но я думала, что вы отлично подходите друг другу.

Грэйс знала, что так она и сказала, потому что слушала у двери. Та была слегка приоткрыта, но никто её не заметил. Она должна была слышать, как Лесли, извиняясь, объясняет, что, им кажется, удочерение проходит не слишком хорошо, но позже не помнила тот кусок. Она просто услышала, как социальный работник сказала:

– Она такая милая малышка. Что с ней не так?

– С ней всё так. – Лесли и Дэйв поглядели друг на друга, каждый надеясь, что другой объяснит. С таким же успехом они могли сказать, что с ней всё не так.

– Вы не звонили, чтобы сообщить о каких-либо проблемах. – Теперь социальный работник постепенно приходила в отчаяние. Если удочерение сорвётся, это сочтут её виной. Она была неряшливой женщиной с непослушными волосами. Подол её юбки разошёлся, а длинная кофта была застёгнута не на те пуговицы. Грэйс не одобряла подобного отсутствия порядка. Она сама очень заботилась о своей одежде, особенно о бело-голубом школьном платье. Женщина продолжила: – Я хочу сказать, мы могли бы помочь. Она снова писалась в кровать?

– Это никогда не было проблемой. – Это был Дэвид. Он работал главным механиком в большой автомастерской на главной дороге города. Грэйс видела его там. Он носил синий комбинезон с его именем, вышитым на груди, и иногда – спортивную куртку с золотыми пуговицами. Ради этой встречи он рано вернулся домой. Он оттёр ногти и надел пиджак и галстук. Неловкость сделала его агрессивным.

– Мы не переживали из-за этого. Разумеется, нет. Кто мы, вы думаете? Людоеды? По крайней мере, это доказывало, что она человек.

– Что вы имеете в виду? – Голос социального работника стал выше, словно она собиралась заплакать. Даже пятилетняя Грэйс понимала, что в такой ситуации ответственному взрослому неправильно себя так вести.

– Послушайте. – Дэйв наклонился вперёд. Из места, где Грэйс пряталась, ей было видно его согнутую спину. Он был очень крупным мужчиной и с этого угла выглядел уродливо, как одна из иллюстраций к «Джеку и бобовому ростку», её последней книжке для чтения. Возможно, как он только что сказал, он был людоедом. – Послушайте, мы не хотим доставить вам неудобство, но нам лучше сказать прямо, верно? Я имею в виду, лучше сейчас, чем когда все документы будут заполнены. Сбережём вам немного работы, да?

Он быстро и лающе рассмеялся. Грэйс поняла, что предполагалось, что это шутка, но социальному работнику смешно не было. Как и Дэйву, потому что он продолжил серьёзно.

– Мы не можем любить её, – сказал он. – Мы бы хотели суметь, но не можем. Она такая холодная. Она смотрит на нас этими глазами. Она не позволяет нам её трогать. Нужно же любить своих собственных детей, правда? – Он остановился. – Возможно, это из-за того, откуда она.

– О чём вы? Откуда она? – Голос социального работника стал визгливым, почти истеричным.

– Ну, они отличаются от нас, эти люди, верно?

– Она ребёнок, – сказала социальный работник. – Ей нужна семья. – Она не стала отрицать различие. Она повернулась к Лесли. Дэйв подвинулся, и Грэйс увидела, что он вовсе не людоед. Он тоже был готов заплакать.

– Вы тоже так считаете? – спросила социальный работник.

– Мы старались, – ответила Лесли. – Когда вы впервые рассказали нам о Грэйс, мы подумали, что она нам прекрасно подходит, правда. Несмотря на различия. И затем, когда вы рассказали нам, через что она прошла, мы ждали, что она будет расстроена. Мы бы не были против. Мы бы справились с плохим поведением, кошмарами, слезами. Мы думали, что сможем помочь. Но мы не можем до неё достучаться. Это самое ужасное. Мы ей не нужны.

– Вы не правы! – воскликнула женщина. – Неужели вы не видите, что она нуждается в вас, только потому, что она ушла в себя? Такая сдержанная? – Она сделала паузу, затем холодно продолжила: – Но я не буду пытаться переубедить вас. Вы должны быть абсолютно уверены в своём решении, если хотите стать приёмными родителями. Уверена, вам это объяснили, когда вы подавали заявку…

Предложение прозвучало как угроза. Грэйс почувствовала опасность, хотя не совсем понимала значения слов.

– Вы говорите, что, если мы откажемся от Грэйс, нам не получить другого ребёнка? – Дэйв был готов вскочить на ноги, но Лесли положила руку ему на локоть, сдерживая.

– Разумеется, нет, – сказала социальный работник, но голос её звучал чопорно. Она донесла свою точку зрения. – Послушайте, – продолжила она, – не принимайте поспешных решений. Подождите ещё месяц. Посмотрим, что вы будете думать тогда.

Они подождали ещё месяц. Всё это время Грэйс очень старалась. Она разрешала Дэйву целовать её на ночь. Она позволяла Лесли обнимать её на диване, когда они читали сказку на ночь, хотя ощущение прикосновения к ней мягкого тела женщины почти вызывало у неё тошноту. Однако всё это время она ломала голову над тем, чем же отличается от других. Она выглядела так же, как и другие дети из школы. Немного худей, немного смуглей, предположила она. Что мешает Дэйву и Лесли хотеть её? В конце концов Грэйс не пришла ни к какому выводу. И от её усилий не было толку. Через месяц её перевели жить с тётей Кэрол и дядей Джимом. Она не называла их мамой и папой. Она знала, что это бессмысленно.

Глава двадцать первая

Следующим ярким воспоминанием были прогулки с Нэн. Какое-то время в хаосе сменявших друг друга приёмных родителей с ней оставалось два человека. Она нечасто их видела, но они были постоянной нитью, связывавшей многочисленных тёть и дядь. Первой была мисс Торн, социальный работник, в которой Грэйс со временем начала видеть почти друга. Или если не друга, то по крайней мере союзника. Она хотя бы действительно пыталась убедить Лесли и Дэйва оставить Грэйс у себя. Второй была пожилая женщина по имени Нэн. Грэйс считала эту женщину своей бабушкой, хотя не помнила, чтобы кто-то прямо сообщил ей об этом. Но тогда ей очень немногое говорили прямо. Альбом, который, как предполагалось, поможет, только сбивал её с толку.

Особенно застрял в её памяти день, когда мисс Торн впервые отвезла её повидать Нэн. Они поехали на машине. Все приёмные родители жили в городе, и эта поездка в сельскую местность была для Грэйс приключением. Она сидела на пассажирском сиденье сразу за водителем и через окно иногда могла краешком глаза видеть море. Город, где она жила, располагался на побережье, но там море было спрятано за трубами и кранами электростанции.

Они спускались по дороге, как по тоннелю, окружённому деревьями с красными и коричневыми листьями, затем повернули в поле. В поле было три сломанных машины и костлявый пегий пони. В углу на груде кирпичей стоял ржавый фургон. Дверь фургона открыла толстая пожилая женщина.

– Боюсь, она немного эксцентрична, – прошептала социальный работник, словно разговаривая со взрослой. Грэйс было всего восемь, но она понимала, что значило это слово. Мисс Торн добавила громче: – Давай, Грэйс. Это Нэн.

Через распахнутую дверь Грэйс, больше всего ненавидевшая беспорядок, увидела чёрные мусорные пакеты, набитые одеждой и газетами. На плите стояла кошка, пахло кошачьей мочой и несвежей кошачьей едой.

– Мне остаться ненадолго? – спросила социальный работник. Грэйс кивнула, хотя предпочла бы, чтобы никто из них не оставался вовсе.

Когда они вышли на прогулку, социальный работник уже ушла. Стояла осень. Грозди багровых ягод бузины свешивались над рекой. Они были такими тяжёлыми, что ветвь согнулась. Ей вспомнились ягоды шиповника, цвет свежей крови и маленькие ягоды боярышника, которые были более тёмного оттенка красного, некоторые из них высохшие и почти чёрные. Была ежевика. Нэн ела её и предложила горсточку Грэйс, но та отказалась. Чуть раньше она увидала белую личинку насекомого, сползавшую с одной из перезрелых ягод. Там был иван-чай, покрытый тонкими белыми волосами, головки чертополоха и мёртвые зонтичные. Зонтичные заметно возвышались над Грэйс. Их ножки были коричневыми, с поперечными бороздками. Она потянулась и сломала одну. Она была полой и легко сломалась. Наверху ножки были веточки, похожие на спицы зонтика, и когда она щёлкнула по ней, посыпались твёрдые семена.

Потом она увидела красную белку на верхушке дерева. Нэн не показывала её Грэйс, она сама заметила. Она знала, что это белка, потому что видела картинки в сказках, но это было самым волнующим, что когда-нибудь происходило с ней. Животное привело её в восторг не потому, что было милым или пушистым, а потому, что оно было таким умелым, таким приспособленным. Когда она впервые увидела белку, та ела орех, держа его передними лапками и грызя. Затем она перепрыгнула с одной ветки на другую, огромный прыжок через реку. Она превосходно оценила расстояние. Казалось, если вы белка, в порядке вещей делать всё хорошо. Для Грэйс, которой приходилось притворяться хуже, чем она была, чтобы быть принятой другими, это стало откровением.

Много лет спустя Грэйс могла воспроизвести рыжую белку с фотографической точностью. У неё был большой глаз, усики, а хвост был почти чёрным. Она могла снова представить, как белка роняет орех в речку и расползающуюся зыбь. Она так же точно знала, что в тот день они не увидели выдру, хотя та река, наверное, была отличным местом для выдр.

Нэн не говорила с Грэйс, пока они шли, хотя, видимо, разговаривала сама с собой. Сперва Грэйс старалась быть вежливой.

– Простите? – сказала она, когда Нэн забормотала. Нэн повернулась и посмотрела на неё, но ничего не ответила.

Грэйс понравился такой ответ. Она была сыта по горло людьми, спрашивающими, как она себя чувствует, и ожидающими ответа. Она бы предпочла смотреть на белку и коричневую форель в реке.

– Хорошо провела время? – спросила социальный работник в машине по пути домой.

– Да, спасибо. – Она сказала так не просто из вежливости. Прогулка ей понравилась. Чуть запоздало она добавила: – Правда, я не поняла ничего, что говорила Нэн.

– О, – сказала социальный работник. Грэйс поняла, что она не слушала. Мисс Торн часто задавала вопросы и не слушала ответы.

Все остальные поездки, чтоб навестить Нэн, проходили по той же схеме. Социальный работник привозила её и позже возвращалась, чтобы забрать её. Грэйс однажды спросила её, куда она тогда ездила, доехать до города времени бы не хватило. Та ответила, что у неё есть ещё клиент, которого надо навестить.

– Приёмный ребёнок? – спросила Грэйс с завистью. Ей бы хотелось, чтоб её удочерили здесь, за городом.

– Нет. Человек, который, может, однажды захочет взять приёмного ребёнка.

Грэйс хотелось спросить, не захочет ли тот человек удочерить её, но это было бы грубо по отношению к нынешним тёте и дяде, которые старались изо всех сил.

Какая бы погода ни стояла, Грэйс отправлялась на прогулку. Она терпеть не могла сидеть всё утро в вонючем фургоне. Часто она уходила одна. Даже если Нэн была с ней, пожилая женщина и ребёнок все ещё разговаривали очень мало. Грэйс это успокаивало.

Со временем Грэйс уверилась в том, что Нэн была матерью её отца. Она ничего не помнила об отце. В альбоме, собранном социальным работником, была фотография, подписанная «Папа», но она ничего для неё не значила. Там не было фотографий отца и матери вместе или их всех как семьи. На фотографии её отца был высокий худой мужчина, стоявший перед кирпичным домом с покатой шиферной крышей. Там была терраса с цветами на окне. Это точно не был тот дом, где она жила с матерью, где умерла её мать. Она отлично помнила тот дом, безликий и новый, как многие из домов приёмных родителей.

Грэйс никогда не приходило в голову расспросить своего социального работника о фотографии или об отце, даже спросить, был ли он жив. Она знала, что не получит прямого ответа. Мисс Торн всегда, казалось, пугала информация. Она охотно говорила о чувствах, могла пространно рассуждать о них, но факты её смущали. Возможно, поэтому Грэйс они так нравились.

Она пришла к выводу, что человек на фотографии связан с Нэн, потому что сад возле одноквартирного дома на изображении был совершеннейшей свалкой. Трава по пояс, мусор в чёрных пластиковых пакетах был сложен перед садовой оградой. Именно чёрный пластик связал в сознании Грэйс Нэн с её отцом. Это и ещё то, как мужчина стоял, сердито глядя в камеру.

Нэн сердито смотрела на всех, даже если не была сильно недовольна.

Как-то раз они сидели на солнце на ступеньках фургона, ожидая, когда приедет на машине социальный работник и отвезёт её домой. У Грэйс был хороший день. Она впервые увидела зимородка и проследила за ним до его гнезда в отверстии в речном берегу. В лесу рос дикий шиповник. Она была постарше, шёл её последний год в начальной школе. Внезапно она спросила:

– Где мой папа?

Грэйс не собиралась задавать этот вопрос, но ей было уютно сидеть там на солнце, расслабившись после прогулки, так что, когда он пришёл ей в голову, она озвучила его, не обдумав всё, как обычно. Однако затем она осознала его значимость. Она внимательно следила за Нэн. Обычно Нэн бормотала, потому что у неё не было зубов, но, приложив некоторые усилия, Грэйс научилась разбирать, что она говорит. Сегодня, впрочем, Нэн не пыталась заговорить.

– Вы знаете, правда? – Подобная настойчивость не была свойственна Грэйс. Она ждала. Слеза скатилась из глаза Нэн вниз по ложбинке, отделявшей её щёку от носа, на покрытую щетиной верхнюю губу, но от Грэйс было так не отделаться.

– Ну? – потребовала она.

Тогда они услышали, как машина социального работника трясётся по дороге. Солнце было так низко, что светило Грэйс прямо в глаза, и она не могла разглядеть машину, лишь расплывчатое очертание, пока та не остановилась у фургона. Нэн вытерла глаз краем передника.

По пути домой социальный работник спросила:

– Что случилось с Нэн?

– Я не знаю, – правдиво ответила Грэйс.

В то время социальный работник, казалось, приняла этот ответ, но Грэйс больше никогда не брали навещать пожилую даму. Никакого объяснения ей не дали.

Глава двадцать вторая

В следующем сентябре Грэйс перешла из начальной школы в среднюю. Это было большое заведение, где училось больше тысячи учеников. Там было три квадратных здания, похожих на фабрики, с рядами окон, разделённых листами голубого или жёлтого пластика. Местами пластик был разбит, многие из окон не закрывались. Первым впечатлением Грэйс от школы стала постоянная битва со зданиями: отопление подводило, крыша протекала, в полу спортзала обнаружили трещины, так что уроки физкультуры не проводились.

Отсутствие физкультуры не беспокоило Грэйс. В начальной щколе её было предостаточно, а она ждала новых предметов. Она тайком посещала общественную библиотеку, чтобы получить представление о том, чего можно ожидать. В особый восторг её приводила мысль о биологии, физике и химии. Когда её классный руководитель, издёрганный мужчина средних лет, вручил ей отпечатанное расписание в первый день, она обвела красным эти предметы. Она была в числе первых на всех уроках. Последние два года начальной школы она отмечала время, стараясь не выделяться.

К тому моменту она жила с Фрэнком и Морин. Прежде чем переехать к ним, она провела немного времени в распределительном центре, который почему-то был почти пуст. В центре она стала объектом собеседований и вопросов. Там, скорее всего, она могла поднять вопрос об отце, но так этого и не сделала. Она чувствовала, что хочет отыскать его сама.

С Фрэнком и Морин она была счастливее, чем с остальными приёмными родителями. Фрэнк был самозанятым водителем грузовика, пока травма спины не вынудила его бросить это дело. Морин всё ещё работала поваром в больнице. Они воспринимали усыновление как работу, и это сняло груз с Грэйс. Ей не нужно было притворяться, что она их любит. В основном они брали подростков, из тех, кого никто больше не хотел. Теперь детей было четверо, Грэйс младшая. Они жили в доме 1930-х годов с четырьмя спальнями на окраине когда-то солидного, а теперь непопулярного микрорайона. Грэйс была единственной девочкой, так что самая маленькая спальня досталась ей одной. Мальчики были хулиганами и доставляли много неприятностей, все – с приводами в полицию. Грэйс было всё равно. Она не обращала на них внимания и запиралась в своей комнате с книгами.

Ещё одной причиной довольства Грэйс в то время была собака по имени Чарли. Фрэнк и Морин были первыми из её приёмных родителей, у кого было домашнее животное. Чарли был очень деятельной дворняжкой с дикими глазами, бездомным псом. Фрэнк взял его из того самого добросердечия, которое побуждало его открыть двери недисциплинированным мальчишкам, но посреди домашнего хаоса за псом часто забывали присмотреть. С момента приезда в дом Грэйс взяла на себя ответственность за Чарли, который щедро платил ей бьющей через край верностью.

В день, когда она впервые увидала отца, было солнечно. Её последним уроком была биология, и они изучали структуру цветка. Она нарисовала и аккуратно раскрасила схему лепестков, тычинок и дыхальца. Класс биологии, настоящий солнечный коллектор, был наверху здания. Остальные сняли джемперы и кофты, но Грэйс свой оставила. Морин была слишком занята работой в больнице и особенно непокорным любителем клея, чтобы гладить рубашки. Так что Грэйс была порозовевшей и немного вспотевшей, когда взвалила на спину свою большую сумку и отправилась из школы к автобусной остановке.

Мужчина стоял на другой стороне дороги от входа в школу. Он был одет непритязательно, в джинсы и простой тёплый спортивный свитер. Он притворялся, что читает газету, и именно это сперва заставило Грэйс обратить на него внимание. Он читал «Гардиан». Кэрол и Джим, за две пары приёмных родителей до этого, читали «Гардиан». Джим преподавал искусство, а Кэрол была библиотекарем. Однако Фрэнк и Морин и остальные взрослые, в чьи дома её иногда приглашали, читали «Миррор» или «Сан» или изредка «Экспресс». Так что, пока Грэйс ждала автобус, она поглядывала на мужчину с интересом. Она ждала, за каким ребёнком он пришёл. Ей пришло в голову, что если отец читает «Гардиан», то и ребёнок может быть странным и одиноким. Они могли бы подружиться.

Но мужчина, казалось, не знал точно, кого именно он ждёт. Он с возрастающим отчаянием поглядывал поверх газеты на проплывающий мимо поток детей. Порой он вроде собирался попросить одного из них о подсказке, но в последний момент терял присутствие духа. Когда приехал автобус Грэйс, он всё ещё стоял там. Она забралась в автобус и показала свой пропуск, позволяя толпе учеников протолкнуться мимо неё, чтобы пройти наверх. Она отыскала место у окна. Автобус шумно тронулся с места и проехал прямо мимо мужчины. Наверное, дивзельный двигатель сбил его внимание, потому что он сердито уставился вслед автобусу. Тогда она поняла, что он ждал её. Этот человек был старше, но именно он, насколько она могла припомнить, глядел на неё с фотографии в альбоме.

Она уставилась в ответ и постучала по стеклу, надеясь, что он заметит её и будет проблеск узнавания, но он уже сдался. Он отвернулся, и Грэйс смотрела, как он идёт по улице. «Вот и всё, – подумала она. – Я больше никогда его не увижу». Грэйс вскочила на ноги и нажала на кнопку звонка, чтобы остановить автобус, но водитель так привык к шуточкам непослушных детей, что просто повернулся и обругал её.

– Пожалуйста! – крикнула она. Смотреть, как её отец исчезает вдали, было похоже на кошмарный сон. Но водитель так и не остановился.

На следующий день мужчина не появился. Она вышла из школы и стала искать его. Теперь Грэйс была уверена, что этот человек – её отец, а не просто плод её воображения. Прошлой ночью она достала альбом и изучила фотографию. Сходство было так велико, что она удивилась, как не узнала его сразу. Она пропустила первый автобус, надеясь, что он появится, но он так и не показался.

Ровно через неделю после первого появления, снова после сдвоенной биологии, он вновь был там. К тому времени она уже отчаялась. Раньше она продумала стратегии на случай, если он появится, но это было на прошлой неделе, а теперь она не знала, что предпринять.

Грэйс на мгновение замерла. Сумка на плече была очень тяжёлой, и она стояла на бордюре, склонив голову, так что увидела его под странным углом. Сегодня у него не было газеты, и он выглядел более беспокойным, более целеустремлённым. Он шагал туда-сюда по тротуару, иногда приближаясь к группам детей. Грэйс, у которой житейского опыта было побольше, чем у многих детей её возраста, решила, что ему надо быть осторожнее или его арестуют.

Она подождала, пока регулировщица остановит движение, затем перешла дорогу. Он её не заметил, потому что его взгляд был прикован к другой светлой девочке примерно её возраста. Грэйс немного её знала. Её имя было Мелани, и она была очень хорошенькой.

– Прошу прощения.

Он резко обернулся.

– Я думаю, вы, может быть, ждёте меня. Я Грэйс.

Он посмотрел вниз на неё. Она уставилась в ответ и спокойно ждала его реакции. Она бы не удивилась, будь он разочарован, если надеялся на кого-то вроде Мелани. Он слегка отступил назад. Он носил очки, и ему, казалось, было непросто сфокусироваться на ней. Он улыбнулся.

– Да, – сказал он. Голос его был громким и ясным, так что люди вокруг обернулись. – Да, конечно. Я вижу, что это ты.

– Видите?

– О да. Ты так похожа на свою мать.

Уже давно никто не упоминал её мать. Психологи и доктора в распределительном центре иногда спрашивали её, но они говорили нерешительно, осторожно. Его же речь была нормальной, почти жизнерадостной.

– Правда?

– Конечно, правда. Разве тебе никто раньше не говорил?

– Нет, – ответила она.

– Ну, на меня ты не особо похожа, верно?

Это действительно было так. Он был темноволос, с длинным узким лицом, похожим на лошадиное. Его брови, чуть тронутые сединой, сходились у основания носа. Грэйс говорили, что это признак сумасшествия. Тогда она не поверила, но сейчас задумалась. Не то чтобы это было важно.

– Тогда отлично! – воскликнул он. – Чем займёмся? Кто-то будет искать тебя, если ты не отправишься прямо домой?

Она покачала головой. У Фрэнка и Морин хватало забот с тем, чтобы мальчики были дома до полицейского комендантского часа. Никаких других правил не было.

– У нас ужин примерно в семь, – сказала она. – К этому времени мне надо быть дома.

Это было не совсем правдой. Ужин был свободным приёмом пищи, которая обычно съедалась на подносах перед телевизором. Тем, кого не было дома, разогревалось позже в микроволновке. Она имела в виду, что Чарли обычно ел в семь, и если её не будет, никто не подумает о том, чтобы покормить его.

– Так у нас полно времени. – Он спрятал её ладонь в своей руке и повёл Грэйс по широкой шумной улице к центру города.

Он, видимо, точно знал, куда направляется, и она решила, что, возможно, он ведёт её к себе домой. На площади рыночные торговцы собирали вещи. По субботам Грэйс часто приходила сюда с Морин за дешёвыми овощами, и женщина из ларька окликнула её:

– Всё в порядке, детка?

Наверное, той показалось странным, что Грэйс гуляет рука об руку с мужчиной средних лет.

– Всё хорошо, – сказала она. Ей бы хотелось рассказать женщине, что это её отец, но они уже шли дальше, через дорогу, по аллее мимо магазина «Boots» к гавани, где стояли большие корабли, привозившие лес из Скандинавии. Он остановился перед рядом домов, и сперва Грэйс подумала, что он там живёт, а потом поняла, что это ресторан. На двери висела табличка «закрыто», но, когда её отец толкнул дверь, та отворилась. Он, казалось, был знаком с лениво протиравшим стаканы владельцем, потому что хоть ресторан и был очевидно закрыт, тот добродушно махнул ему на столик у бара.

Отец спросил:

– Есть шансы на кофе? – И когда бармен кивнул, он добавил: – И мороженое? Ты хочешь немного мороженого, правда, Грэйс?

Она ответила, что хочет, хотя на самом деле она бы тоже предпочла кофе.

Кофе принесли в очень маленькой чашке толстого белого фарфора. Мороженого было три шарика – клубничный, шоколадный и ванильный – на белом фарфоровом блюдце.

– Теперь, – сказал он, – почему бы тебе не рассказать мне, как жизнь? – Он вернул чашку на блюдце, и она слегка звякнула. Грэйс поняла, что он нервничал. Возможно, он тоже готовился к этому разговору. Весёлое благодушие у школы было притворством, как игривые прыжки Чарли вокруг незнакомца, в котором он не был уверен.

Так что она серьёзно отнеслась к его вопросу и заговорила с ним, как стала бы говорить с социальным работником в один из её ежемесячных визитов, о школе и о том, как хорошо она написала контрольную по математике, и какой сложный французский, и о поездке в музей Хэнкок в Ньюкасле. Сперва он слушал внимательно, но потом отвлёкся. Наконец он перебил:

– Наверное, тебе интересно, почему я не искал тебя раньше.

– Нэн не говорила мне, где ты.

– Не вини её.

– Она все ещё там?

– О, она всё ещё в фургоне. Они пытаются убедить её переехать в дом до зимы. Она обуза. В конце концов она переедет, но ей нравится заставлять их попотеть.

– Их?

– Социальных работников, сотрудников жилищного управления, всезнаек. Мою чёртову семью, как будто это их касается.

– Но я думала, она твоя семья.

– Ты о чём?

– Я думала, она твоя мать.

Он запрокинул голову и издал громкий смешок, похожий на лисий лай.

– Нэн? Нет, конечно нет. – Затем, заметив, что Грэйс покраснела из-за совершённой ошибки, он добавил мягко: – Но близко. Она присматривала за мной, когда я был маленьким. – Он поглядел на неё через скатерть: – Разве ты ничего не знаешь? Тебе не рассказывали?

– Мне дали фотографию. Ты стоишь перед домом. Много мусора.

– Я помню её! – Он вроде бы обрадовался. – Это лето, когда мне разрешили остаться в районе при усадьбе. До того, как твоя мать спасла меня.

– От чего? – Она восприняла утверждение буквально и представляла грабителей, пиратов, захватчиков заложников.

– От меня самого, разумеется. – От потёр ладони и засмеялся. – От меня самого.

– Это не было похоже на район. Фотография.

Она думала о районе, в котором жила с Фрэнком и Морин, об аккуратных переулках с барретовскими домами, в которых жили другие приёмные родители. Теперь он, казалось, понял.

– Приусадебный район – другое название для земли, примыкающей к большому дому, – сказал он. – В данном случае Холм-Парк, Ленгхолм. – Он посмотрел на неё. – Слышала о нём?

Она покачала головой.

– Тогда ты не видела Роберта. Или маму.

– Я видела только Нэн.

– Так вот как они всё повернули. – Он выглядел шокированным, но одновременно удовлетворённым. Грэйс подумала, что это как если бы кто-то, кого вы терпеть не можете, оправдал ваши худшие ожидания, так что можно сказать: «Вот видите, какой он. Я всегда говорил».

– Кто такой Роберт?

– Мой брат. – Он сделал паузу. – Мой старший брат.

– Где ты живёшь?

Впервые он уклонился от ответа.

– Ничего особенного, – сказал он. – Ничего похожего на Холм-Парк. И ничего, куда я мог бы забрать ребёнка.

– Я не хочу, чтоб ты меня забирал. Я просто хочу знать.

– Нет смысла, пока я не обоснуюсь где-нибудь.

Он встал, и она пошла за ним к двери. Было только пять часов, и Грэйс ожидала, что он отведёт её куда-то ещё. В конце концов, он говорил, что у них полно времени, которое можно провести вместе, но у ресторана он неловко пожал ей руку.

– Ты дойдёшь домой сама? – спросил он.

Она ответила, что дойдёт.

– Буду на связи, – сказал он и быстро ушёл, не обернувшись.

Глава двадцать третья

Проведя четыре недели без известий от отца, Грэйс решила взять дело в свои руки. Ей было известно, что часто необходимо подтолкнуть людей к совершению правильного поступка. Некоторые из парней в Лорел Клоуз никогда бы не ходили в школу, не отвези их туда Фрэнк и не присмотри, чтобы они зашли внутрь. Что-то в её отце напомнило Грэйс тип плохиша, из тех бедовых, которые принимают наркотики или поджигают здания потехи ради.

За завтраком она сказала Морин, что будет поздно со школы, потому что собирается на встречу общества естествознания. Морин сгорбилась над скамьёй на кухне, намазывая маргарин на нарезанный хлеб для ланчей, как будто, как она часто говорила, ей мало было целого дня работы. Она на секунду обернулась.

– Хорошо, детка. Я знаю, мы можем доверять тебе.

Грэйс при этом ощутила укол совести, потому что Морин непременно узнает, что она солгала. Она обидится, что Грэйс сперва не поговорила с ней.

В полдень, вместо того чтобы стоять в очереди, чтобы съесть свой сэндвич в школе, она ускользнула в телефонную будку на дороге. У аудитории шестого класса стоял платный телефон, но она слишком нервничала, чтобы туда пойти. Шестиклассники в своей одежде, не в форме, говорившие уверенными голосами о музыке и вечеринках, были страшнее учителей.

На дороге было шумно. Грэйс набрала номер, который списала с листка, приклеенного дома рядом с телефоном, но едва расслышала сигнал. По-матерински заботливый голос ответил:

– Здравствуйте. Социальная служба. Округ шесть.

– Можно, пожалуйста, поговорить с мисс Торн?

Социальный работник все ещё называла себя мисс Торн, хотя Грэйс думала, что в прошлом году она вышла замуж. Появилось кольцо, и она смягчилась, стала слушать с большим вниманием.

– Кто говорит?

– Извините, вас не слышно.

– Кто говорит? – прокричал заботливый голос.

– Грэйс Фулвелл. – Казалось очень странным кричать собственное имя во все горло.

Мисс Торн почти сразу подошла к телефону.

– Грэйс? Что-то случилось?

– Нет.

– Почему ты не в школе?

– Сейчас перерыв на ланч.

– Чем я могу тебе помочь?

– Я хочу договориться о встрече. Вы будете в офисе? Сегодня. Примерно в четыре тридцать.

– Буду, если это важно. Но что произошло? – Грэйс услышала панику в её голосе даже сквозь громыхание пронёсшегося мимо грузовика. – Я думала, ты хорошо устроилась у Морин и Фрэнка.

Грэйс не ответила. Он положила трубку, надеясь, что прозвучало так, словно у неё кончились деньги.

Она уже бывала в офисе социальной службы, но только после серьёзных проблем, околачивалась там, пока мисс Торн старалась отыскать новую приёмную семью, которая приняла бы Грэйс. Ей пришлось посмотреть адрес в телефонном справочнике. Это был высокий дом на окаймлённой деревьями улице с домами с террасами, расположенной недалеко от парка. Все дома были отведены под офисы. Грэйс прошла адвокатов, страховых агентов и две стоматологии по пути.

В предыдущие визиты она сидела за столом мисс Торн в большом офисе с открытой планировкой, но сегодня её отвели в одну из комнат для собеседований. Там стоял низкий кофейный столик и три кресла, обитых оранжевой искусственной кожей. На стене выделялась табличка «не курить», но Грэйс заметила на нейлоновом ковре ожоги от сигарет.

Мисс Торн нервничала. Грэйс пришла к выводу, что, несмотря на профессию социального работника, та не любила неожиданности. И не поладь Грэйс с Фрэнком и Морин, возможно, она бы подошла к границе, за которой приёмные родители не рассматривались.

– Итак, Грэйс? – сказала она. – К чему эти загадки?

– Это насчёт моего отца.

– Да?

– Я ведь имею право получше узнать его, правда? – Она многое узнала, прислушиваясь к другим приёмным детям.

Мисс Торн колебалась.

– В пределах допустимого, – ответила она.

– Что это значит?

– Так сказано в руководстве. Приёмные дети должны поддерживать связь с биологическими родителями в пределах допустимого.

– Почему это недопустимо для меня?

Мисс Торн вопрос явно привёл в замешательство. Возможно, она считала, что Грэйс раньше не слышала это слово, не поймёт его.

– Мисс Торн?

– Послушай. – Голос её стал убедительным, и Грэйс немедленно насторожилась. Она поглядела на женщину, сидящую рядом с ней в оранжевом кресле искусственной кожи. Она согнула ноги в коленях, как сделал бы мужчина. На ней была всё такая же одежда – юбка до колен и бесформенная кофта, – как в тот день, когда Грэйс с ней познакомилась. Она потянулась и похлопала Грэйс по руке. Грэйс постаралась не дёрнуться.

– Послушай, мы давно друг друга знаем, и я не твой учитель. Не пора ли тебе называть меня Антонией?

Грэйс продолжала смотреть на неё. Она знала, что от неё пытаются отделаться при помощи этого дружелюбия, но экзотичное имя её заинтриговало.

– Антония? Вас в самом деле так зовут?

Женщина ободряюще кивнула, но Грэйс не собиралась допускать, чтобы её вновь отвлекли. Она повысила голос и твёрдо сказала:

– Расскажите мне о моём отце.

Социальный работник внезапно прекратила сопротивляться. Она дала слабину.

– Что ты хочешь знать?

– Всё. С самого начала. Почему его не было дома, когда моя мать умерла?

– Потому что он уже бросил твою мать, чтобы жить с другой женщиной.

Грэйс показалось, что та испытала злорадное удовольствие от произнесённых ею слов. «Итак, ты правда хочешь знать, да? Посмотрим, как ты с этим справишься».

– Она поэтому себя убила?

Мисс Торн кивнула.

– Она оставила записку, где говорила, что не может жить без него.

Грэйс подумала о мужчине, который сидел напротив в тёмном ресторане и пил кофе. Она ощутила гордость оттого, что её отец смог вызвать такую романтическую страсть. Её не удивило, что её, Грэйс, было недостаточно, чтобы мать осталась жива.

– Ты не должна его винить, – сказала мисс Торн так, что Грэйс поняла, что втайне она надеялась на обратное. Но обвинять было последним, что пришло бы Грэйс в голову. Ей хотелось фактов, информации.

– Он всё ещё живёт с той женщиной?

– Нет. Они разошлись вскоре после смерти твоей матери.

– Почему вы никогда не позволяли мне повидаться с ним?

– Об этом речи никогда не было. О том, чтоб не позволять!

– Как тогда? Вы сказали, недопустимо. Что это значит?

– Долгое время мы не знали, где он. Смерть твоей матери его расстроила. Он путешествовал.

– Где?

– Он работал водолазом на нефтяные компании. Я так понимаю, он был в Центральной Америке и на Востоке. Мы узнали это от его семьи. Больше им ничего не известно.

– Семьи?

Это было сильное слово, и Грэйс отпрянула назад, в настоящее. Она представляла, как её отец плывёт через чистый голубой океан. Приёмные дети всегда болтали о своих семьях. Даже у хулиганов Морин были братья в тюрьме или тётки, которые иногда водили их в «Макдоналдс». Грэйс всегда была брошенной.

– Брат твоего отца и его мать, твоя бабушка. Они живут в деревне за городом.

– Ленгхолм? – Она вспомнила всю информацию, которую ей сообщили на встрече в ресторане. – Я догадалась из рассказов Нэн. – Грэйс сняла несколько волосков Чарли со школьной юбки в складку. – Почему вы не сказали мне, что моя семья живёт в Холм-Парк? Вы могли бы сказать мне об этом.

– Нам не хотелось вызывать надежды, которые могут не оправдаться. – Грэйс не была уверена в том, что это означало, но не обратила внимания. У неё был вопрос поважнее.

– Почему я никогда их не видела, моих бабушку и дядю? Вы отвозили меня к Нэн.

– Они не хотели тебя видеть. Нэн хотела. – Едва слова были произнесены, мисс Торн, казалось, пожалела о них. Наверное, даже для неё, доведённой этим упрямым и требовательным ребёнком, они были слишком жестокими. Но Грэйс серьёзно отнеслась к этой мысли.

– Они меня не знали, – скзала она наконец.

– Они считали, что ответственность за тебя лежит на твоём отце, – уже мягче сказала мисс Торн. – Им всегда было тяжело ладить с твоим отцом.

Грэйс поняла.

– О, – сказала она. – Они не хотели брать обузу.

Они посмотрели друг на друга и обменялись редкими понимающими улыбками.

– Мой отец ещё за границей? – Она как бы между делом отвернулась, задавая этот вопрос. Разумеется, ей было известно, что он не за границей, но было бы предательством соообщить об этом мисс Торн. Кроме того, это была своего рода проверка, чтоб посмотреть, лжёт она или нет.

– Нет. Он недавно вернулся.

– Где он живёт? Со своей семьёй?

– В разных местах. У друзей. В хостелах. Он много переезжает. Ему непросто обосноваться на одном месте.

– Почему?

– Наверно, он из тех, кому трудно где-то обосноваться.

– Как и мне.

– Вроде того.

Грэйс потёрла друг о друга большой и указательный пальцы, выпуская собачьи волоски, которые опустились на пол.

– Я хочу его увидеть.

– Это возможно. Но у него есть проблемы.

«Проблема» была эвфемизмом, которым часто пользовались Фрэнк и Морин. Гэри нюхал клей. Мэттью принимал героин. У обоих были проблемы.

– Он принимает наркотики?

– Не в том смысле, в каком ты подразумеваешь.

– А в каком?

– Скорее всего он алкоголик. Тебе это понятно?

– Конечно. – Мама Гэри была алкоголичкой, и Грэйс добавила: – Гэри это не мешает видеться с мамой.

– Я сказала, что это возможно.

– Когда?

– Когда я снова с ним поговорю. И с Морин и Фрэнком.

– Снова?

– Я пыталась договориться, – оправдываясь, сказала мисс Торн. – С твоим отцом не всегда просто иметь дело. Он поступает по-своему. Я не хотела давать тебе надежду только затем, чтоб он потом исчез.

– Я понимаю, – ответила Грэйс. – Спасибо. – И она и впрямь ощутила благодарность. Она никогда не ждала, что мисс Торн со своей стороны будет делать какие-то усилия.

– И тебе не стоит многого ожидать, – продолжила мисс Торн. – Скажем, он не сможет забрать тебя, чтоб ты с ним жила.

– Всё в порядке.

Она была абсолютно довольна Морин и Фрэнком. И Чарли будет скучать по ней. Она не хотела менять свою жизнь, только чтобы узнать отца, видеть его изредка. Разузнать побольше о своей семье.

Прошло три недели, прежде чем мисс Торн организовала встречу Грэйс с отцом, но Грэйс была терпелива. Она наслаждалась школой и сосредоточилась на своей работе. На биологии они давали хлороформ плодовым мушкам, так что те оставались неподвижны достаточно долго, чтобы ученики могли пересчитать рудиментарные крылья. Грэйс была зачарована. Её соседка неуклюже обращалась с хлороформом, но возвращала мёртвых мушек в банку, надеясь, что никто не заметит.

Грэйс знала, что обещание социального работника не забыто, потому что дома Морин и Фрэнк обсуждали её отца. Их очень впечатлило, что семья Эдмунда Фулвелла живёт в Холм-Парке. Кажется, для них это тоже стало новостью. Может быть, социальный работник вспомнила скованность Дэйва, его чувство, что Грэйс как-то отличается, и решила, что ту лучше примут, если узнают о её богатых родственниках.

– Надо нам отвезти тебя туда как-нибудь, – сказала Морин. – У них проводят экскурсии и есть милый кафетерий.

Грэйс и её отец в конце концов встретились, однако не в кафетерии Холм-Парка, а в гостиной Лорел Клоуз, 15. Морин и Фрэнк увели мальчиков, тех, кто остался. Гэри вернулся в колонию для несовершеннолетних. Морин плакала, когда за ним пришла полиция.

Антония Торн ожидала в доме вместе с Грэйс. Эдмунд Фулвелл опаздывал. Мисс Торн не упомянула это Грэйс, та заметила, потому что социальный работник постоянно поглядывала на часы, смиренно, словно именно этого она и ожидала. Грэйс, ожидая, не чувствовала злости или страха. Она оцепенела. Ей подумалось, что вот каково, наверное, быть мёртвым, затем задалась вопросом, так ли чувствовала себя её мать перед самоубийством. Может быть, она ждала, что Эдмунд бросит свою любовницу и вёрнется к ней, в таком же оцепенении. Может, она решила, что с таким же успехом можно и умереть.

Зазвенел дверной звонок. Мисс Торн вздрогнула и нахмурилась. Грэйс подумала, что она обеспокоена, потому что Эдмунд не оправдал её ожидания. Она бы предпочла, чтоб он не появился.

– Я хочу подойти, – сказала Грэйс.

Она открыла дверь, и он стоял на пороге со странной гримасой, так что брови действительно сходились у носа. Руки были в карманах пальто. Стоял ранний октябрьский вечер, почти стемнело, дул порывистый ветер, приносивший к дверям мусор и опавшие листья. Он согнулся, так что его лицо оказалось почти вровень с её.

– Итак, – сказал он, – ты, должно быть, моя милая дочка.

И он продолжил говорить очень быстро, так что Грэйс вновь стало ясно, что предыдущая встреча была их общей тайной.

Антония Торн крикнула весёлым голосом учительницы начальных классов:

– Поторопись, Грэйс. Не заставляй отца стоять на холоде.

И он зашёл, словно она и впрямь была учительницей и он делал что велено. Стряхивая пальто, он, казалось, занял всё место в коридоре, хотя не мог быть сильно больше Фрэнка.

Социальный работник оставила их вдвоём в гостиной, демонстративно заявив, что она будет готовить чай на кухне, если вдруг понадобится Грэйс. Она не закрыла за собой дверь.

– Легко догадаться, что она мне не доверяет, – сказал он. Он рассмеялся и, когда Грэйс не присоединилась, пробормотал: – Думаю, нельзя её винить.

Он выглядел менее уверенным, чем когда ждал её у школы, более скованным. Грэйс, видевшая маму Гэри в нескольких стадиях опьянения, решила, что он, видимо, сегодня трезв. В прошлый раз он немного выпил.

– Ты сказал, что будешь на связи, – прошептала она.

– Да, слушай, мне правда жаль. Последнее время всё непросто. Я думал, она… – он кивнул на открытую дверь, – объяснила. Мне нужно было время, чтобы привести себя в порядок.

Грэйс услышала в его голосе жалость к себе и на мгновение ожесточилась. «А как же я? – хотелось ей крикнуть. – Обо мне ты не подумал?» Затем она поняла, что так не пойдёт. Если она хочет общаться с отцом, нельзя предъявлять ему требования. За Эдмундом Фулвеллом надо присматривать.

Глава двадцать четвёртая

Почти на четыре года Грэйс взяла на себя ответственность за отца, хотя это и осталось по большей части непризнанным. Это был беспрецедентный для обоих период стабильности.

Однажды, вскоре после того как Эдмунд появился на сцене, учительница биологии подозвала Грэйс после занятия.

– Ты никогда не хотела присоединиться к Фонду дикой природы? Там есть секция для младших. Я думаю, тебе понравится.

Младшая секция состояла из Грэйс и двух прыщавых подростков, отказывавшихся с ней разговаривать, но её приняли под крыло три пожилых незамужних сестры. Сёстры Халифэкс жили в доме, который почти не изменился со времён их родителей. Это было в пригороде, который когда-то был шикарен, имея в жильцах кораблевладельцев и торговцев, хотя многие из домов были теперь превращены в офисы. В доме была библиотека, полная книг по естествознанию – справочников, томов энциклопедий и монографий.

Она проводила часы в библиотеке. Хотя Грэйс никогда не жаловалась на шум в Лорел Клоуз, вскоре после знакомства сёстры предложили ей пользоваться комнатой для выполнения домашнего задания. Они сказали, что для них полезно снова иметь дома кого-то молодого. Грэйс подозревала, что это была идея её учительницы биологии; тогда она казалась чудесной.

Когда она работала, сёстры оставляли её наедине со своими делами, за исключением младшей, Синтии, у которой были завитые волосы и большие обвисшие груди. Она иногда забегала, приносила Грэйс чашки чая или домашнее имбирное печенье.

Летом Фонд дикой природы организовывал выезды на местность. Автобус отвозил их на побережье смотреть на морских птиц или в глубь страны гулять в горах. Тогда Грэйс впервые бродила по усыпанным галькой речным берегам в поисках помёта выдры. Позже летом они увидели летучих мышей, летевших в каменный амбар на ночёвку.

Самое большое впечатление на неё произвёл барсук. Она сидела с сёстрами Халифэкс в лесу в сумерках и ждала, когда барсуки появятся из норы, нюхая носом воздух. Руководителем поездки была аспирантка, которая рассказывала о своём исследовании. Она знала каждого барсука, как была организована их группа.

«Вот чем я буду заниматься, – подумала Грэйс, – когда вырасту».

Иногда она звала отца пойти с ней на экскурсии Фонда дикой природы, но он всегда отказывался.

– Не! – говорил он. – Я не особый любитель дикой природы. Разве что в еде.

Грэйс уже стала вегетарианкой, но не заглотила наживку. Она подозревала, что еда в жизни отца занимала более важное место, чем она. По крайней мере, еда приносила ему доход. Он начал работать в маленьком ресторане, куда водил её в их первую встречу. Он учился в одной школе с владельцем, Родом. Отец был вдохновенным и въедливым кулинаром, и ресторан стал появляться в хороших путеводителях по еде. Потому Род мирился с его периодическими приступами пьянства и резкостью. Ещё он позволял Эдмунду жить в грязи в квартире выше.

Грэйс продолжала жить с Морин и Фрэнком в Лорель Клоуз, но проводила там мало времени. Каждый день перед школой она брала Чарли на прогулку в парк. Она уже могла опознать всех местных птиц в парке. Когда занятия заканчивались, она отправлялась домой к сёстрам, по пути останавливаясь, чтоб выпить кофе с отцом – если он был на месте. Порой он уходил с женщиной, хотя редко, как показалось Грэйс, больше раза с одной и той же. Летом она шла из дома сестёр в центр города и ловила автобус домой. Зимой, когда было темно, Синтия подвозила её до дома на старом «Ровере» сестёр или её забирал Фрэнк. Морин и Фрэнка, видимо, не раздражало, что она проводит много времени вне дома. Её учительница по биологии сказала им, что Грэйс – потенциальная кандидатка в Оксфорд или Кембридж, и они заявили, что хотят помочь. У Грэйс никогда не было друзей-ровесников, но она в них и не сильно нуждалась.

Летом перед пятым классом она внезапно заметила в отце перемену. Она уже слушала его рассказы о женщинах, сочувствовала, если требовалось, но тогда речь шла об ущемлённой гордости, не о безответной любви. На этот раз, казалось, всё серьёзно. Он бросил пить. Совсем. Он убрал квартиру, подстригся. Грэйс спросила, можно ли ей познакомиться с этой женщиной.

– Пока нет.

– Она, случайно, не замужем? – Ей не хотелось, чтобы отцу причинили боль.

– Нет, не в этом дело. Она не хочет встречаться со мной. Пока. Но будет, я вижу, что она уже поддаётся.

И, должно быть, она в конце концов сдалась, потому что когда Грэйс вновь забежала в ресторан, он ухмылялся не переставая и ни секунды не мог усидеть смирно.

– Он пил? – спросила Грэйс Рода. Ей нравился Род, он был валлийцем и очень спокойным. Она так и не узнала, как вышло, что он стал держать этот необычный ресторан.

– Нет. Он весь день такой. Как пьяный.

Женщину звали Сью. У неё было своё дело по продаже канцтоваров в магазине на Хай-стрит. Она была намного моложе отца. Он впервые увидел её, когда проходил мимо магазина, повинуясь порыву, заглянул туда и купил бумагу для принтера и бутылочку замазки.

– Лучшая пятёрка, которую я потратил, – сказал он.

Грэйс глядела на него беспокойно, словно мать, наблюдающая за тем, как её чадо встаёт на путь первой любви. Она надеялась, что у него всё сложится. Ей бы хотелось переложить часть ответственности по присмотру за ним на Сью.

Сью была невысокой, с блестящими светлыми волосами. Она красилась так, что её кожа казалась фарфоровой. Она была очень живой, никогда не сидела на месте, всегда разговаривая, улыбаясь и размахивая руками. Они с Эдмундом обсуждали вещи, которые Грэйс интересовали мало, – кино, музыку, театр. Грэйс не ревновала – возможность провести больше времени в библиотеке Халифэкс стала для неё облегчением. Программа не казалась ей сложной, но хотелось хорошо сдать экзамены. Когда же она видела отца, он выглядел возбуждённым, счастливым, полным планов.

Как раз тогда умерла его мать.

– Что ж, – сказал он Грэйс в один из её редких визитов в ресторан, – старая карга наконец померла.

– Я могу пойти с тобой на похороны?

Он внимательно на неё посмотрел.

– Я не пойду, – сказал он. И всё. Больше он не собирался это обсуждать.

Грэйс была слегка разочарована. Она всё ещё мечтала о встрече с семьёй в большом доме. Затем она пришла к выводу, что они, должно быть, очень сильно обидели отца, раз он не хочет идти на похороны своей матери.

Как-то в ноябрьское воскресенье, за день до начала пробных экзаменов, Грэйс позвонил отец. Она провела весь день в библиотеке сестёр, и Морин и Фрэнк суетились над ней. Они утверждали, что она слишком много работает и ей надо расслабиться. Они сидели перед телевизором и пили чай. Плохих мальчишек не было дома.

На звонок ответил Фрэнк. Вернулся он хмурясь.

– Это твой отец, – сказал он. – Хочешь ответить?

– Конечно, почему нет?

– Извини, милая. Я думаю, он пил.

Это было преуменьшением. Её отец был безудержно пьян, но Грэйс удалось разобрать, что Сью его бросила. Она собиралась броситься в его квартиру, чтоб повидаться, но на этот раз Фрэнк решительно воспротивился.

– Погоди, – сказал он. – В таком состоянии, как сейчас, он даже не поймёт, что ты там.

– Но его может тошнить. Он может задохнуться. Люди так умирают.

– Я поеду, – ответил Фрэнк.

Впервые она осознала, каким невороятно хорошим человеком был Фрэнк. Прошлой ночью он не спал до полуночи, сидя в полицейском участке с одним из мальчишек, которого забрали за то, что буянил в доме детского творчества. Весь день он развозил их – одного на тренировку по футболу, её – к сёстрам Халифэкс. Он всегда готовил ланч по воскресеньям, чтобы дать Морин передохнуть. Он выглядел уставшим, но был готов выйти из дома снова. Она подошла к стулу, на который он тяжело осел, ноги в тапочках, подаренных Грэйс ему на Рождество два года назад, свитер заляпан пятнами от готовки. Она села на подлокотник, обвила рукой его плечи и обняла. Это был первый физический контакт с другим человеком с той поры, когда ей было пять и она стремилась впечатлить приёмных родителей, которые не могли её полюбить. Фрэнк знал, что это важный момент, но ничего не сказал. Он взял её тонкую руку в свою и сжал, затем встал, чтобы надеть ботинки и отыскать ключи от машины.

Когда он вернулся, Морин спала, потому что на следующий день ей надо было рано вставать на утреннюю смену. Грэйс ждала его.

– Как он?

– Ну, заложил за воротник изрядно, это точно. – Фрэнк был родом из Ливерпуля и, когда уставал, начинал говорить как парни оттуда.

– Но он в порядке?

– Ах да, с ним всё будет хорошо. Утром встанет как новенький. И да, его тошнило в туалете. Я уложил его в кровать, и он быстро заснул.

– Фрэнк? Спасибо. – На этот раз она просто потянулась и дотронулась до его руки. Он понял и улыбнулся.

– Отдыхай, – сказал он. – А теперь марш в кровать. Завтра важный день. У нас с Мо никогда раньше не бывало ребёнка, который бы шёл в колледж.

Сперва Грэйс решила, что речь идёт о запое, из тех, что уже случались у её отца. Пару дней он будет мертвецки пьян, затем, сконфуженный и грязный, пойдёт извиняться. Она сосредоточилась на экзаменах. Три дня спустя она забежала в ресторан и обнаружила, что готовит Род.

– У Эда выходной, – сказал он. – Он ушёл.

Грэйс решила, что это хороший знак. По крайней мере, её отец не сидит в квартире наверху, хлеща виски прямо из бутылки. Он никогда не нуждался в компании, когда пил.

– Значит, он снова со Сью?

Род пожал плечами. Она оптимистично восприняла это как свидетельство того, что всё почти пришло в норму.

Затем она увидела его в городе. Шёл последний день экзаменов, и сестры Халифэкс пригласили её на особое чаепитие, чтобы отпраздновать. Она шла по Хай-стрит с компанией девчонок. Она увязалась за ними, потому что нашла в билете по химии вопрос, который ей хотелось обсудить, но им было не слишком интересно. Они болтали о вечеринке, которую устраивал один из шестиклассников и на которую большинство из них были приглашены.

Улица Хай-стрит была пешеходной, вымощенной декоративным кирпичом. Посреди улицы стояли спинка к спинке кованые железные скамьи, там были кадки с цветами и кустарники, давно уже умершие и ждавшие, пока их уберут на зиму. Её отец сидел в одиночестве на одной из скамеек. Он был грязный, небритый и плакал. Под скамейкой лежала на боку пустая бутылка и иногда начинала катиться от сильных порывов ветра. Хорошо хоть другие девочки, всё ещё обсуждавшие вечеринку и то, кто из них выглядит достаточно взросло, чтобы купить алкоголь, его не заметили. И Эдмунд был слишком поглощён собственной скорбью, чобы её заметить.

Грэйс прошла мимо него на улицу, где жили сёстры Халифэкс. Прежде чем войти, она постаралась успокоиться. Синтия сделала потрясающий чай с сандвичами с копчёным лососем, безе и имбирными пряниками. Грэйс повосторгалась им и съела всё, что в неё пихали.

Два дня она не навещала отца. Как он посмел испортить день её праздника? Затем она дрогнула и отправилась повидать его после школы. Город был по дешёвке украшен к Рождеству, поставили высокую тощую ель, освещённую уродливыми белыми лампочками. На двери ресторана висел венок из настоящего остролиста.

Ресторан был пуст, но Род стоял за стойкой. Он налил себе бренди в большой круглый бокал и, казалось, удивился и смутился, увидев Грэйс.

– Разве соцработник тебе не сообщила?

– О чём?

– Эдмунда тут нет.

– Где он?

– Слушай, мне правда очень жаль. Я вчера первым делом ей позвонил. – Он сделал паузу. – Он в больнице.

– Что случилось? Несчастный случай?

– Ничего подобного. Не такой случай.

– Что ты имеешь в виду?

– Он в Сент-Ник.

Сент-Николас был большой психушкой на окраине города. Викторианская готика, окружённая виллами 1930-х. Все о нём слышали. В начальных классах им обычно дразнились.

– Тебе нужно поехать в Сент-Ник, знаешь.

Она не знала, что сказать. Род вышел из-за барной стойки.

– Мне очень жаль, – повторил он. – Понимаешь, дело не только в пьянстве. У него началась депрессия, и не только из-за Сью. Смерть матери была для него ударом потяжелее, чем он притворялся. Я боялся, что он вытворит что-нибудь безумное. Я не справлялся. Ему нужна была помощь профессионалов. В любом случае больше того, что я мог ему дать. Больше, чем могла дать ты.

Глава двадцать пятая

Мисс Торн поехала с Грэйс навестить её отца в больнице. Грэйс вспомнились их визиты к Нэн. Антония Торн приехала в Лорел Клоуз на своей машине. Грэйс забралась на соседнее сиденье, и они тронулись, не сказав друг другу ни слова. Даже натянутая беседа, которая произошла в итоге, была почти такой же, как обычно.

– Как дела в школе?

– Очень хорошо, спасибо. – Это было правдой. Ожидалось, что на экзаменах Грэйс получит «отлично» по всем предметам, кроме французского.

– Нет проблем с Фрэнком и Морин?

– Никаких.

К больнице вела извилистая дорога вверх по горе. Машина резко остановилась, отбросив Грэйс вперёд и натянув до предела её ремень безопасности, когда перед ними прошаркали два старика. Мисс Торн что-то невнятно пробормотала, потянула ручной тормоз и попыталась тронуться на подъёме. Двигатель заглох, и она заволновалась, и ещё больше – когда увидела в зеркало приближавшуюся машину. При второй попытке она дёрнулась вперёд, и они поехали дальше.

Отца Грэйс держали в «Платане», одной из вилл. Сад был чист, но деревянные постройки требовали покраски. Дверь была заперта, и мисс Торн позвонила. Стоя на пороге, Грэйс решила, что не похоже на больницу, скорее – на большой загородный дом. Впечатление подтвердила женщина, открывшая дверь. Она выглядела именно как женщина, которая могла бы жить в таком доме. Она была худощава и элегантна, в синей юбке в складку и белой блузке с бантом на шее. Шёл 1985 год, и она напомнила Грэйс молодую версию Маргарет Тэтчер.

– Да? – сказала женщина вполне дружелюбно, но быстро. Она давала понять, что у неё много важных дел.

Мисс Торн всё ещё переживала то, как справилась с проблемами на горе. Она открыла сумку, уронила перчатку, нагнулась, чтобы её поднять.

– Мы к Эдмунду Фулвеллу.

– Извините. – Женщина любезно улыбнулась. – Время для посещений родственников – после полудня. Возможно, вы могли бы вернуться после ланча.

Мисс Торн привела в ужас сама мысль о том, что её могли принять за родственницу одного из пациентов. Она снова порылась в сумке и вытащила ламинированный документ.

– Вообще-то, – сказала она, – я социальный работник. Я звонила.

Грэйс заглянула за спину женщины в синей юбке. По коридору, словно в замедленной съёмке, шла тоненькая девушка, ненамного старше её самой, в ночной рубашке и тапочках. Пахло казённой едой и сигаретным дымом.

– Мы договорились на одиннадцать часов. – Теперь мисс Торн негодовала.

Женщина извинилась. Она представилась дежурной медсестрой смены.

– У Эдмунда всё очень хорошо, – сказала она, словно это могло оправдать её в глазах мисс Торн. – Врач им очень доволен. Через пару недель можно будет говорить о выписке. Сейчас мы их долго не держим. – Она, видно, впервые заметила Грэйс. – А это кто?

– Дочь, – резко сказала мисс Торн.

Медсестра, которую, судя по бейджу, звали Элизабет, впустила их и закрыла за ними дверь.

– Ах да! – Она со значением посмотрела на мисс Торн. – Разумеется.

В здании было удушающе жарко. Коридор шёл по всей длине виллы. Большие раскрашенные батареи стояли там на одинаковом расстоянии друг от друга, и каждый раз, когда они проходили мимо них, их обдавало волной жара. Элизабет этого, казалось, не замечала, но Антония сняла свой кардиган, а Грэйс перекинула куртку черз плечо, держась за ярлычок.

– Вы можете воспользоваться комнатой для приёмов. Там будет тихо. Стэн, ты видел Эдмунда?

Стэн, мужчина средних лет в сером комбинезоне, мыл пол. Грэйс праздно задумалась, пациент он или из персонала. Он покачал головой и продолжил возить шваброй по линолеумной плитке.

Элизабет распахнула дверь в большую комнату. Перед телевизионным экраном были выстроены в ряд стулья. По телевизору весёлый молодой мужчина, переодетый клоуном, мастерил воздушного змея из обёрточной бумаги и оранжевой верёвки. За его спиной стоял пластиковый автобус, на котором сидели плюшевые медведи и куклы. Программа, казалось, зачаровала зрителей. Грэйс не верилось, что её отец, даже будучи больным, может наслаждаться детскими передачами, но разобрать, был ли он там, не представлялось возможным из-за облака сигаретного дыма и людей, сидевших к ней спиной.

– Кто-нибудь видел Эдмунда? – спросила Элизабет. Она говорила тем же голосом, что и телеведущая. Грэйс подумала, что она в любую минуту может прервать песню Большого Теда и Джемаймы.

– Комната для некурящих.

Информация была предоставлена кем-то неизвестным. Никто не обернулся от экрана.

Комната для некурящих была такой же большой, как и та, что с телевизором, но в ней находились лишь двое, усевшиеся в кресла у окна. Форточка, слишком крохотная, чтобы кто-то мог вылезти наружу, была открыта, впуская поток холодного воздуха. Двое, казалось, глубоко погрузились в разговор. С отцом Грэйс была ширококостная темноволосая женщина в вельветовых брюках и хлопковой рубашке в клетку. Приблизившись, Грэйс услышала, как та говорит:

– Я не привыкла так рассиживаться. На последнем месте меня прикрепили к саду, где выращивали овощи на продажу. Ты гнул спину за работой, но скучать времени не было.

Она отнюдь не принадлежала к тому типу женщин, который нравился Эдмунду, но Грэйс почувствовала между ними доверие, которого не замечала раньше в его отношениях с женщинами. Со Сью, скажем, он флиртовал, был предан ей, но никогда не вёл себя как друг.

Ответ Эдмунда утонул в повторившемся несколько раз крике экзотической певчей птицы, сидевшей на насесте в клетке у стены. На двери клетки висел огромный замок. Грэйс задумалась, не раздражал ли крик птицы пациентов так сильно, что они пытались убить её. Она бы не удивилась. У другой стены располагался водоём с тропическими рыбами. Вода была мутной и зелёной.

– Эдмунд, к вам посетитель, – радостно объявила Элизабет.

– Тогда я пойду, – сказала темноволосая женщина. – Оставлю тебя в покое.

– Спасибо, Белла.

Белла быстро удалилась. Поймав взгляд Грэйс, она улыбнулась ясной, незамутнённой улыбкой. Грэйс была убеждена, что она медсестра, пока Элизабет не сказала:

– Белла тоже скоро покинет нас.

Эдмунд нарочно отвернулся от Элизабет. Он посмотрел на Грэйс.

– Прости за это.

Она покачала головой. Выглядел он ужасно, хуже, чем тогда в центре города.

– Если собираетесь воспользоваться комнатой для приёмов, я принесу вам чай. – Элизабет взглянула на часы.

Эдмунд застонал.

– С нами здесь всё в порядке, когда вы себя не утруждаете. Терпеть не могу это место. Как клетка. – Когда она развернулась и пошла прочь, он добавил, достаточно громко, чтоб она расслышала: – И её я тоже терпеть не могу, глупая корова.

Мисс Торн он игнорировал. С таким же успехом её могло не быть в комнате. Он разговаривал с Грэйс так, словно они остались наедине.

– Я действительно облажался на этот раз, верно? Просто не мог смириться с мыслью, что нужно жить без неё. И решил, что тебе лучше без меня, меньше беспокойства.

– Ты пытался покончить с собой?

– Даже с этим не справился. Так что теперь я здесь с Деловой Лиззи, которая меня доводит каждые десять минут, чтобы проверить, что я ещё жив.

– Я рада, – сказала Грэйс, – что ты ещё жив.

После первого визита ей разрешили навещать отца без соцработника. На Рождество она отправилась туда на ланч. Большинство пациентов отпускали домой на каникулы, так что Палата Сикамор[4] была почти пуста. Сперва она собиралась спросить у Фрэнка и Морин, может ли Эдмунд прийти к ним, но решила, что у них и так немало поводов для беспокойства. От этой группки мальчиков было особенно много проблем, и Морин всегда выглядела уставшей. Она похудела, под глазами залегли тени.

Так что Грэйс прошла три мили по горе к больнице и уселась с отцом на пластиковую скамейку в столовой. Там также находился Уэйн, подросток-шизофреник, смущавший своих родителей, и женщина, чьё имя Грэйс не сообщили. Из подслушанного разговора пациентов Грэйс узнала, что у женщины был ребёнок, который умер вскоре после рождения.

– Видишь ли, она не может с этим смириться, – сказал пациент. – Они застали её в роддоме, когда она пыталась уйти с чужим малышом.

Две дежурные медсестры старались изо всех сил, и ланч вышел вполне приятным. Они съели индейку, разложенную на горячем подносе, запустили хлопушки и надели бумажные шляпы. Отец в последнее время стал намного спокойнее и даже не слишком негодовал из-за отвратительной еды.

После Рождества некоторое время стояла безветренная и очень холодная погода. Они с отцом, в пальто, шарфах и перчатках, поскольку после тепла палаты на улице было зябко, даже на солнце, гуляли по территории больницы. Теперь ему разрешалось проводить полчаса без присмотра медсестёр. Грэйс показала ему рыжую белку на высоком дереве, которое стояло на границе больничной территории и фермерских земель.

– Я впервые увидела белку, когда гуляла с Нэн, – сказала она.

– Правда? – Его это явно порадовало и позабавило. – Скажи, пожалуйста, ты это помнишь!

– Она знает о твоей болезни?

Грэйс знала, что отец иногда общался с Нэн, переехавшей наконец в приют.

– Боже, надеюсь, что нет.

Эдмунда готовили к выписке. Он должен был посещать группу. Так это называлось – группа. Вела её хорошенькая молодая женщина-психолог. В группе было много театрального, ролевых игр, разговоров. Сперва Эдмунд был настроен скептически, даже враждебно.

– Хрень, – заявил он. – Не пошёл бы туда, не думай, что так они меня быстрей выпустят.

Вскоре Грэйс пришла к выводу, что ему кажется, что группа приносит пользу, потому что он не пропускал сеансов, даже когда подворачивался законный предлог сделать это. Ей было любопытно, что происходит на сеансах, однако в ответ на её вопросы Эдмунд не давал никаких деталей. Такая жажда сотрудничества была на него не похожа, и она надеялась, что он не увлёкся молоденьким психологом.

Обычно группа встречалась в комнате с водоёмом для рыбок и зябликами. Они задёргивали все шторы, чтобы никто не заглянул внутрь. Однако однажды, когда Грэйс приехала повидать отца, место и время встречи группы изменили. Они собрались в комнате с телевизором, и сеанс всё ещё продолжался. Было холодно и почти темно, так что, хоть со стороны коридора шторы были задёрнуты, об окнах в сад не вспомнили. Должно быть, врач решила, что никто не отважится выйти наружу.

Грэйс заметила это случайно. Она не собиралась разнюхивать. Когда Элизабет сообщила, что Эдмунд будет занят по меньшей мере ещё полчаса, она решила сходить в столовую и купить ему немного шоколада. По дороге назад она увидела в окнах свет, падавший на клумбы с неподрезанными розами. Хотя Грэйс знала, что смотреть нельзя, её притянуло ближе, словно мотылька к огню.

Они сдвинули стулья в круг, почти в кучу. Отец сидел рядом с Беллой, которую недавно выписали, но она посещала группу как пациентка дневного стационара. Грэйс узнала большинство присутствовавших. Женщина, у которой умер ребёнок, сидевшая с ними за рождественским ланчем, тоже была там.

Белла говорила. Остальные внимательно слушали. У Грэйс сложилось впечатление, что Белла в центре внимания – отнюдь не обычная для группы ситуация. Психолог, разместившись на полу – стульев не хватило, – кивала, поощряя Беллу продолжать. Внезапно Белла встала со стула в центр круга. Она стояла там, подняв руку над головой, и продолжала говорить. Она выглядела взволнованной, но Грэйс не могла разобрать слов. Белла уронила руку и заплакала. Остальные столпились вокруг. Грэйс увидела, что Эдмунд обнял её.

Грэйс стало неловко оставаться там, она натянула капюшон куртки, ощутив внезапный холод, и направилась в обход здания. Она позвонила в дверь и, дрожа, подождала на пороге, пока Элизабет её впустит. Когда дверь в комнату с телевизором открылась и все вышли, они болтали и смеялись, словно давние друзья. Никто бы не догадался, что Белла плакала. Эдмунд казался озабоченным. Грэйс сказала, что не останется надолго, скоро им надо будет пойти на ужин в столовую. Но он проводил её до автобусной остановки.

– Хорошее занятие с группой сегодня? – спросила она.

Он не ответил.

– Меня выписывают на следующей неделе. – Он выглядел почти печальным.

– Вернёшься к Роду?

– Он говорит, что я могу вернуться.

– Отлично.

– Будет нелегко, – сказал он, и хоть это и не было упомянуто, Грэйс поняла, что он думал о поддержке, которую получал от группы.

– Ты можешь продолжать общаться с ними.

– Нет, – ответил он с облегчением, – нет.

Когда она вернулась в Лорел Клоуз, у дверей стояла «Скорая». У Фрэнка случился сердечный приступ. Работники «Скорой» выкатили его на тележке. Грэйс кинулась к нему через толпу и дотронулась до руки. Прежде чем Морин забралась в «Скорую», Грэйс приобняла её, и они обе расплакались.

Фрэнк умер, не доехав до больницы. Грэйс предложили ещё одну приёмную семью, но она предпочла детский дом. Там она спала в комнате с тремя пустыми кроватями. В ногах лежали сложенные одеяла и подушки в полосатых чехлах.

Глава двадцать шестая

Воспоминания о комнате в детском доме, так похожей на её комнату в Бейкиз, вернули Грэйс к реальности. Прошёл час. Она подошла к одной из каменных засидок, построенных владельцами земель для охоты на куропаток, и ей представились отцовские родственники, которые, припав здесь к земле, ждут, подняв ружья, когда выпорхнувшая куропатка промчится над головой. Решение семьи продать эту землю под карьер только усилило её предубеждение против них.

В дни подготовки к похоронам Беллы, закончив утром своё исследование, Грэйс отправлялась в горы осмотреться. Однажды днём она забралась на утёс Фэбёрн. Оттуда можно было рассмотреть дом в Холм-Парке, раскинувшийся перед ней как чертёж архитектора. В излучине реки стояло главное здание, два его крыла, а за ним – английский парк. Грэйс понимала, что посетители приходят поглядеть на парк. Сама она никогда там не бывала. Сёстры Халифэкс предлагали отвезти её, спланировали весёлый денёк с выездом на пикник на автомобиле компании «Ровер». Они сказали, что парк – единственное место в Нортумберленде, где точно встретишь дубоноса. Грэйс поддалась было соблазну, но затем Синтия пробормотала что-то насчёт её наследства, и она отказалась.

Сейчас, глядя вниз, она не ощущала никакой связи с домом. Ей бы не хотелось там жить. Отцовская горечь здесь казалась неоправданной, и Грэйс захотелось не иметь с ней ничего общего.

Она неохотно отправилась в долгий путь обратно в Бейкиз. Она терпеть не могла вечера в коттедже. Грэйс не ожидала, что так будет. Она знала, что придётся непросто – и предупредила об этом отца, – но думала, что ей может понравиться жить с другими женщинами. Она надеялась на лёгкие приятельские отношения, как те, что сложились у неё в библиотеке Халифэксов. В университете было много соперничества, но она списывала это на присутствие мужчин. Здесь же, полагала Грэйс, с тремя женщинами, разделяющими её профессионализм и интересы, напряжения не возникнет. Вместо этого возникли вопросы и подозрения. Энн Прис была самой назойливой.

– Фулвелл? – спросила она при встрече. – Ты ведь не родственница Роба и Ливви из парка?

Она рассмеялась, так что Грэйс не видела нужды отвечать, но вопрос встревожил её. С момента приезда в коттедж, с тех пор как услышала о Белле, покачивавшейся на балке в сарае, её не покидал страх. Она чувствовала себя в безопасности только одной в холмах, и даже там у неё иногда возникало чувство, что за ней следят.

Когда она вернулась в Бейкиз, почти стемнело. На пороге она заколебалась, запаниковав на миг и ощутив желание развернуться и уйти. Пахло едой. Наверное, Рэйчел на кухне услышала звук её шагов по двору, потому что дверь была открыта. Грэйс не разобралась, что Рэйчел за человек. Иногда ей казалось, что та опасней Энн.

– Привет, – сказала Рэйчел. – Проходи. Я уже начала беспокоиться.

После прогулки на свежем воздухе запах помидоров, чеснока и поджаренного сыра заставил желудок Грэйс сжаться.

– Я сделала овощную лазанью, – сказала Рэйчел. – Почему бы тебе не взять немного? Её полно. Уже немного поздновато готовить.

– Отлично. Спасибо. – Она не знала, что ещё добавить.

Было холодно, поэтому они уселись в придвинутые к камину кресла, положив на колени тарелки. Никто не стал задёргивать шторы и включать большой свет. Энн всё ещё работала за столом, свет от лампы падал на её бумаги, так что они сидели в тени, изредка озаряемой красными вспышками от шипящих поленьев.

– Я просматривала результаты твоей работы, – сказала Рэйчел. Грэйс снова ощутила, как сжался её желудок. Она потыкала еду вилкой.

– Да?

– Потрясающе! То есть я и не знала. В этой долине, наверное, самая большая численность выдр во всем графстве. На севере Англии.

– Не знала об этом. Мне кажется, их всегда недосчитывают.

– Когда всё это закончится, тебе надо подумать о публикации.

На этих словах Грэйс подняла глаза, задумавшись, почему Рэйчел была так настойчива.

– Правда?

– Если не ты, так кто-то другой. Ты выполнила всю работу. Почему бы тебе не получить заслуженное?

– Согласна. – Хотя она знала, что никогда не представит эти цифры на суд учёных. Она собрала тарелки и быстро отнесла их на кухню, чтобы Рэйчел не заметила, как мало она съела.

Когда она вернулась в гостиную, Энн стояла у камина, протянув руки к огню.

– Я сегодня забегала на почту, – сказала Рэйчел. – Там было письмо. Следовало сразу отдать тебе.

Она протянула Грэйс белый конверт. Это было первое письмо, которое та получила с начала проекта, и остальные уставились на неё, ожидая, что она немедленно его откроет. Но она сложила письмо пополам, так что оно влезло в карман джинсов.

Энн сохранила в такой же тайне одно из полученных её писем. Она в тот же миг разорвала конверт, словно ей не терпелось узнать, что внутри, пробежалась по содержимому, затем запихнула страницу обратно в конверт.

Рэйчел, старательно делая вид, что ей не любопытно, в этот момент читала книгу, но Грэйс смотрела. Она заметила, что письмо было написано от руки, но на бумаге в верхнем углу был логотип компании. Даже взглянув мельком, она пришла к убеждению, что это логотип «Карьеров Слейтбёрн». От этого её беспокойство и ощущение, что никому нельзя доверять, только возросли.

Позже она попыталась отыскать письмо. Когда Энн вечером ушла в ванную мыть голову, Грэйс обыскала ящик, где та хранила одежду, и её сумку. Она даже опрокинула на пол содержимое мусорной корзины, но письма не было видно. Либо Энн держала его при себе, либо она сожгла его, пока никто не видел. Что само по себе Грэйс сочла подозрительным.

Хотя Грэйс ещё долго бодрствовала после того, как другие заснули, той ночью она не открыла собственное письмо. Ей было над чем поразмыслить. Она дождалась утра, когда смогла уйти на холмы и местность вокруг хорошо просматривалась во всех направлениях.

Письмо было от отца. Он продолжал жить и работать в ресторане и с тех пор, как она окончила школу, не слишком активно поддерживал переписку. Это письмо было намного длиннее прежних. Ещё в университете она могла много рассказать о том, в каком он состоянии, исходя из длины письма. Будучи трезвым и счастливым, он общался посредством полных болтовни телефонных звонков, открыток с неприличными картинками с одной стороны и сплетнями о Роде и работе – с другой, иногда – с новым рецептом, который его восхитил. Ещё до того, как Грэйс принялась читать, длина письма заставила её заподозрить, что он снова в депрессии и пьёт. Тон письма – с паникой, навязчивыми идеями – убедил её в этом и увеличил её беспокойство.

Письмо начиналось списком вопросов о Белле. Он как-то узнал о суициде и хотел знать о нём всё. «Как она умерла? – спрашивал он. – Ты была там, когда они её нашли? Они уверены, что это самоубийство?»

Сперва вопросы сбили её с толку. С чего отцу, даже в столь возбуждённом состоянии, так беспокоиться о смерти фермерской жены средних лет? Затем брошенная невзначай фраза всё прояснила. Он писал, словно считая это само собой разумеющимся: «Ты, конечно, помнишь Беллу из больницы». Тогда Грэйс вспомнила. Впервые она связала жертву самоубийства и пациентку Беллу, главного участника терапевтической группы в Сент-Николас. Возможно, подсознательно она уже провела эту связь и поэтому воспоминание о пребывании отца в больнице так часто к ней возвращалось. Это была тревожная мысль.

Письмо продолжалось: «В газете была заметка о её похоронах. Мне бы хотелось пойти. Она была моим другом, и я чувствую себя ужасно от того, что не поддержал её больше, когда она в этом нуждалась. Но я не выдержу всех этих ужасных церемоний и понятия не имею, что сказать её семье и друзьям. Так я решил, что лучше приеду повидать тебя. Это избавит меня от хандры. Хотелось бы взглянуть, где Белла закончила жизнь. Так странно, что она прервала свою жизнь как раз в тот момент, когда началась моя. Возможно, мы могли бы прогуляться. Покажу тебе пару старых любимых мест. О том, как доберусь, не беспокойся. Предложил подвезти кое-кто из друзей».

Письмо завершалось на странной ноте: «Ты будешь осторожна, верно?» Ей это показалось трогательным. Обычно он за неё не беспокоился. Это она беспокоилась обо всём. И всё же ему не пришло в голову, что его приезд может быть ей неудобен или что после стольких требований она не захочет с ним видеться.

– Ему бы пошло на пользу, позвони я и попроси меня не беспокоить, – произнесла она вслух, но сама понимала, что так не поступит.

Она разорвала письмо на множество крошечных клочков и принялась подбрасывать их горсть за горстью в воздух и глядеть, как ветер разбрасывает кусочки по горе. Затем она зашагала дальше, далеко за пределы исследуемого участка, пока не пришла в деревню Ленгхолм. Грэйс думала, что позвонит отцу из таксофона, однако случайно наткнулась на дом с фотографии, дом, в котором её отец жил до того, как женился на маме.

Он был куда обыкновенней, чем ей представлялось, на окраине деревни, совсем не близко от большого дома, хотя с конца длинной улочки можно было увидать Холм-Парк. Там, конечно, было чище, чем при отце. Мусорные пакеты исчезли. Ей стало интересно, нельзя ли придумать правдоподобный предлог и зайти внутрь, но тут приехала Энн Прис, снова влезшая со своими вопросами. Кажется, она побывала в Холм-Парк, пила кофе с Ливви Фулвелл. Это удивило Грэйс, у которой не сложилось впечатления, что женщины близкие подруги. Ещё один знак, что надо быть осторожней.

Глава двадцать седьмая

В день похорон Беллы Грэйс проводила Рэйчел и Энн и стала ждать отца. Он, как ни странно, появился пешком, шагая по дороге в Блэклоу с маленьким рюкзаком за плечами. Путь через двор фермы был пешеходной тропой, и поначалу она решила, что он просто ещё один путник. Он шёл очень быстро, хотя однажды, заметила Грэйс, обернулся, чтоб взглянуть через плечо. Он выглядел нервным, беспокойным. Она поставила чайник, поскольку знала, что, едва придя, он захочет кофе, и вышла, ожидая его.

– Ты же не шёл пешком от самой деревни?

– Не понимаю, чему ты удивляешься. Для своего возраста я вполне спортивный.

– Не настолько.

– Отлично, – признал он. – До ворот меня подбросил друг.

– Тебе надо было позвать её на кофе. – Она предположила, что речь идёт о женщине. Род был единственным его другом-мужчиной, а отец всё ещё не утратил привлекательности.

– Я приглашал, но она немного застенчива. Кроме того, у неё дела. Она встретит меня наверху попозже.

Грэйс провела его в дом. Она ждала комментария насчёт состояния кухни, но он, казалось, был слишком озабочен, чтобы выражать неодобрение.

– Я видел это место издалека, но никогда не бывал внутри. Немного простоватое, правда? Но думаю, Грэйси, ты против такого не возражаешь? Привыкла обходиться без удобств.

В рюкзаке было аккуратно завёрнутое домашнее печенье, которое следовало съесть на ланч с кофе и пирогом со спаржей.

– Никакой выпивки, Грэйси. Надеюсь, ты отдаёшь мне должное.

Она подумала, что всё наладится. Когда Грэйс прочла его письмо, она забеспокоилась, что он станет плакать. Закатит сцену. Она не знала, хватит ли у неё энергии. Он настоял на том, чтоб она провела ему экскурсию по коттеджу, и постоянно задавал вопросы, на большинство которых у неё не находилось ответа. Он расспросил о Белле и Даги и о том, как они с этим справились. О Констанс Бейки, и фонде, и о приезжих студентах и их работе.

Грэйс накрыла стол к ланчу в гостиной. Он всегда считал, что к еде следует относиться серьёзно. Ненавидел пикники.

– Похоже, тебя не помешает подкормить, – сказал он, и это лишь наполовину было шуткой.

Она смогла съесть пирог. Большую часть.

– Я хочу увидеть, где жила Белла, – заявил он.

– Ты уже видел. Ты проходил мимо фермерского дома по дороге сюда.

– Я хочу нормально рассмотреть.

Она пожала плечами. Казалось, спорить тут не о чем. Они стояли на пустом дворе, по одну сторону которого был дом, а по другую – сарай, куда Белла отводила ягнившихся овец. Стоял ветреный солнечный день. Ветер нёс по горе тени небольших облаков. Эдмунд направился к сараю, снял засов с верхней части двери и заглянул внутрь. Там были деревянные загоны и куча грязной соломы. Он быстро обернулся.

– Я хочу зайти в дом, – сказал он.

– Это невозможно. Он заперт.

– У тебя должны быть ключи. На крайний случай.

– Полиция всё заперла после отъезда Даги.

– Мне нужно увидеть, где она жила. Она всё время об этом рассказывала, но я так и не зашёл.

– Так вы общались? – Она об этом не знала.

– Пара человек из прежней группы иногда встречались. Ну, знаешь, для ободрения, поддержки, это помогает.

– Да, наверное. – У него все ещё случались приступы депрессии, но он больше не попадал в Сент-Ник.

– Значит, ты понимаешь, почему мне нужно внутрь.

– Извини, – ответила она, начиная терять терпение. – Это невозможно. Я уже сказала, что у меня нет ключей.

– Тогда нам придётся взломать дверь.

– Ты с ума сошёл! – крикнула Грэйс, приблизив своё лицо к его в надежде, что это приведёт его в чувство. – Как ты собирашься потом выйти сухим из воды? Тебе не кажется, что я уже и так много здесь потеряла?

– Да, конечно. Мне жаль. – Казалось, он вот-вот заплачет. – Просто ты не понимаешь… Для этого нужно побыть в таком же отчаянии. И потом – я чувствую свою ответственность. Возможно, мне стоило догадаться.

– Когда вы в последний раз общались?

– Несколько наших встречались в ресторане где-то месяц назад. Род иногда разрешает мне готовить для них, когда место закрыто. И я звонил ей за неделю до её смерти.

– Зачем?

Вопрос явно его шокировал.

– Это личное. Не хочу об этом говорить.

– Полиция может захотеть переговорить с тобой. Рэйчел сказала, что они хотели отыскать людей, у которых могут быть предположения о том, почему она убила себя.

– Рэйчел?

– Рэйчел Лэмберт. Она обеспечивает выполнение проекта. Белла была её подругой.

– Не знал, что у Беллы, кроме нас, были друзья.

Вот вам, подумала Грэйс, и представление Рэйчел о том, что они с Беллой были ближе, чем мать и дочь. Белла даже не сочла её заслуживающей упоминания.

– Как бы то ни было, – внезапно сказал Эдмунд, – я не хочу иметь никаких дел с полицией. Белле бы это пришлось не по нраву. Она давно оставила всё это позади.

– Всё это?

Но он покачал головой и отвернулся. Он обошёл дом, заглядывая по очереди в каждое окно, иногда прикладывая ладонь между лбом и стеклом, чтобы отражённый свет не слепил.

– Не знаю, что ты ожидаешь обнаружить.

– Не могу понять, что здесь происходило, – заявил он, словно не слыша её. – Какой она была?

– Откуда мне знать? – огрызнулась Грэйс. Такое заглядывание в дом умершей казалось ей нездоровым, и она волновалась, что Рэйчел или Энн могут рано вернуться и застать их за этим. – Она покончила с собой в ночь моего приезда.

– Точно, – раздосадованно пробормотал Эдмунд, словно Грэйс была как-то виновата в этом, словно её грядущее прибытие послужило толчком к самоубийству Беллы.

– Тогда вернёмся обратно в дом? – Грэйс мягко дотронулась до его руки в попытке помириться. – Здесь нам делать больше нечего, и я замёрзла.

Она проводила его до Бейкиз. Он пошёл без возражений и сидел тихо, пока она делала чай. Затем он взглянул на часы.

– Скоро мне пора. Она сказала, что будет там где-то в пять. – Она. Без имени. Может быть, он даже не мог его вспомнить. После Сью он старался не слишком привязываться.

– Я пройдусь с тобой по дороге.

– Нет, – быстро возразил он, так что Грэйс задумалась, не сочинил ли он эту поездку. Возможно, он не признался, что у него есть дочь. – Я говорил тебе, что она стеснительная.

– Тогда я попрощаюсь здесь. – Они неловко стояли в узкой кухне.

– Итак? – спросил он, стараясь изобразить отцовское добродушие. Теперь было похоже, что ему не хочется уходить. – Как проект?

– Непросто. Делаю, как ты просишь.

– Нет, что ж, я это ценю. Но ведь ты и сама этого не хочешь, разве не так? Огромного шрама на горе. На моей земле. – Он заколебался, посмотрел на неё со значением. – Нашей земле.

– Я даже не уверена, что это в конце концов поможет.

– Что ты имеешь в виду?

– Пара выдр. Какое значение они имеют в сравнении со всеми этими деньгами, всеми этими рабочими местами. Вот что скажут люди!

– Больше, чем пара. – Он снова сделал паузу. – По крайней мере – согласно твоему исследованию. Значительное количество. Ты это обещала.

– Не уверена, что смогу продолжать в том же духе. Рэйчел уже сомневается в моих подсчётах.

«И в любом случае из меня плохой лжец», – подумала она. Но речь идёт о науке. О важных вещах.

– Эй, сделай всё, что сможешь! Ради меня.

– Ладно, но это тяжело.

– Понимаю. – Но он не понимал вовсе. Как избалованный ребёнок, он не видел ничего, кроме собственных потребностей и своего горя. – Слушай, я, наверное, пойду.

– Не можешь заставить её ждать, – с сарказмом заметила Грэйс.

– Нет.

Она вышла с ним наружу, затем повернула в противоположном направлении, к старому руднику. Она специально не обернулась, чтобы помахать ему. Она присела среди развалин старого рудника, поближе к ручью, который, когда его заключили в сток, казался очень быстрым и глубоким, и снова принялась размышлять. Грэйс знала, что это опасно, эта одержимость, это желание отыскать смысл и связь. Она почти уверилась, что все события, беспокоившие её, связаны в одну искусную сеть, – смерть Беллы, враждебность Энн, карьер, человек, который, видимо, следил за ней. И она была пауком в центре сети, провоцировала возникновение событий, не понимая причин.

Наконец длина теней, отбрасываемых на здание рудника, заставила её осознать, что уже поздно. Пока она шла к коттеджу в оранжевом вечернем свете, нагрузка помогла расслабиться и ей пришло в голову, что она может быть больна, как и отец. Он тоже может быть параноиком, а она читала, что подобные болезни могут передаваться по наследству. Мысль скорее обнадёжила её, чем напугала. Можно было поговорить с кем-нибудь. Получить лечение. Возможно, нет никакой опасности. Всё в её сознании.

Грэйс два дня держала эту мысль в голове, достаточно долго для того, чтобы черкнуть пару строк отцу, спрашивая, не мог бы он договориться о приёме к его врачу в Сент-Никс, и написать письмо Антонии Торн. Деталей в письме не было. Она пока не чувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы довериться бумаге. Она просто написала, что было бы неплохо поговорить. Кое-что её беспокоит. Рэйчел подвезла её в Ленгхолм, откуда можно было отправить письма. Даже когда они были запечатаны, Грэйс не хотелось их отдавать.

Глава двадцать восьмая

Грэйс отправилась в паб с остальными, только чтобы воспользоваться телефонной будкой в Ленгхолме. Не то чтобы она с пуританской строгостью относилась к совместной выпивке, но ей претили теснота в толпе, толкотня в баре, дыхание незнакомцев на её шее. Иногда, чтобы не показаться высокомерной, она гуляла с ребятами из общежития, и на студенческих сходках всегда было шумно и полно народа. Эдмунд никогда не предлагал сходить вместе в паб. Когда он пил – это было всерьёз, наедине с самим собой и за закрытыми дверями.

Рэйчел, должно быть, думала, что Грэйс станет сопротивляться, поскольку сказала, предлагая поездку:

– Указание руководителей проекта. Надо пойти. Нам всем полезно ненадолго вырваться отсюда.

Так что они забрались в крошечный автомобиль Рэйчел и в темноте поехали в Ленгхолм. Грэйс немного беспокоило, что вся работа осталась в Бейкиз, – когда дом на ферме пустует, туда любой может вломиться, однако остальные заявили, что это просто смешно. Кому может понадобиться ехать в такую даль, только чтобы украсть кучу бумаг и пару биноклей? И Грэйс поняла, что, наверное, ведёт себя глупо. С помощью других людей она это осознала.

Она досидела почти до закрытия паба, чтобы позвонить отцу из телефонной будки на улице. За то недолгое время, что они провели в пабе, Энн успела выпить четыре джина и флиртовала с молоденькими парнями в баре.

Грэйс слышала стук тарелок, чувствовала, как ускользает внимание отца.

– Ну что? – крикнула она. – Ты получил моё письмо?

– Да.

– Ты договорился, чтоб меня приняли?

– Не глупи. Ты самый организованный человек из всех, кого я знаю. Мозгоправ тебе не нужен.

Только тогда она осознала, как сильно надеялась на то, что врач сможет указать ей выход. Она стояла в телефонной будке, отрезанная от паба дорогой. Мимо проехал грузовик, ослепив её светом фар, стёкла в старомодной будке задрожали.

– Папа? – Она больше не могла сосредоточиться и боялась, что он повесит трубку.

– Да.

– Я больше так не могу, пап.

– Конечно, можешь. Недолго же осталось, правда?

– Слишком долго. Ты не знаешь, каково это.

– Ради меня, девочка. Потерпи ради меня. Мы старая команда и работаем вместе.

В трубке раздался чей-то крик, звук бьющейся посуды, и отец, не попрощавшись, повесил трубку.

Грэйс ещё долго стояла там, запертая в будке. Она не могла снова встретиться с Рэйчел или Энн в полном дыма пабе. Она боялась, что зарыдает, не от страха, а из-за растерянности. Она не знала, что делать, а ведь раньше ей всегда удавалось принимать решения. Пьяный старик вышел из паба и осторожно заковылял к ней через дорогу, освещённый светом единственного на улице фонаря. Она распахнула тяжёлую дверь и выбежала. Она прошла мимо него по тротуару, но он, казалось, её не заметил.

В пабе Энн снова сидела за стойкой.

– Тебя долго не было, – сказала Рэйчел.

– Не получалось дозвониться.

Затем Рэйчел сообщила ей, что Энн хочет переехать в чулан.

– Думаю, ей нужно личное пространство, – сказала она, извиняясь.

– Зачем? – требовательно спросила Грэйс. – Что она задумала? – Ей хотелось таким образом предупредить Рэйчел, но женщина странно на неё посмотрела и сменила тему, так что на мгновение Грэйс заподозрила, что они заодно, что против неё существует заговор.

«Я схожу с ума, – подумала она. – Прямо как мой отец».

На следующее утро Рэйчел ушла рано. Она сказала, что у неё встреча с Питером и представителем компании. Грэйс, толком не выспавшаяся, встала ещё раньше и постаралась нормально поддержать беседу. Она приготовила Рэйчел кофе и затем смотрела, как маленький автомобиль уезжает прочь, двигатель работает на пределе при подъёме на холм. Вернувшись в коттедж, она положила хлеб под гриль, чтобы поджарить, но дело до еды не дошло, поскольку появилась Энн, всё ещё в ночнушке, влажные волосы обёрнуты в полотенце.

– Я уже ухожу, – быстро сказала Грэйс. – Меня не будет до вечера. Вернусь достаточно поздно.

Энн, должно быть, заметила потихоньку коричневевший хлеб под грилем, но только пожала плечами и сказала – ладно.

Только около двенадцати Грэйс поняла, что она выбежала в такой спешке, что не оставила в Бейкиз данные своего предполагаемого маршрута. Ей не хотелось давать Рэйчел повод взглянуть на её работу повнимательней, так что она решила вернуться. Она предположила, что к её приходу Энн уже уйдёт со своими рамами.

У коттеджа была припаркована машина, и на мгновение в Грэйс проснулась подозрительность. Машина была не Питера Кемпа, а других посетителей к ним не ходило. Затем она вновь подумала, что просто смешна. Может, машина принадлежала кому-то из осматривавших фермерский дом в Блэклоу и землю, оценщику или агенту.

Войдя на кухню, она услышала звуки, доносившиеся из другой комнаты, – сопение, крики. Не раздумывая, она распахнула дверь в гостиную, чтобы посмотреть, что происходит. Там пахло едой, копчёной рыбой и спелыми фруктами, и её затошнило. Она увидела Энн Прис, лежавшую на полу с мужчиной. У него был голый живот, брюки у лодыжек, и это было так похоже на грязную приморскую открытку, что Грэйс мимоходом подумала, не шутка ли это. Не сводит ли Энн с ней счёты таким образом. Однако Энн не смеялась. Она находилась под мужчиной, но смотрела в сторону двери и, сразу заметив Грэйс, явно была шокирована. Мужчине пришлось повернуться, чтоб увидеть её. При этом он одной рукой натягивал трусы, перенеся свой вес на другую. Это был почти гимнастический трюк. Стоило мужчине обернуться, как Грэйс узнала его лицо. Эдмунд посылал ей вырезки из газет о разработке в Блэклоу, и там были фотографии Годфри Во. Мгновение Грэйс глядела на него, затем вышла, закрыв за собой дверь.

Итак, Энн всё это время была заодно с вражеской стороной. Хотя бы это не плод её воображения. Раздумывая, что делать с этой информацией, она вырвала страницу из блокнота и подробно расписала, где планировала быть в обед.

Дверь открылась, и вошла Энн, не спокойная, как раньше, а взволнованная и робкая. Грэйс было видно, что та чувствует ту же неуверенность, что и она сама. Глядя на Энн Прис, Грэйс решила не передавать отцу информацию о её интрижке с Годфри Во. С этим следовало разобраться, но иначе. Ей было отвратительно представлять, как стал бы злорадствовать Эдмунд, снова и снова перекатывая во рту подробности, словно дорогое бренди, которое надо посмаковать.

Так что, когда Энн заговорила о жене и ребёнке Годфри, она сказала:

– Всё в порядке. Я ничего не скажу.

Она произнесла это медленно и твёрдо. Ей хотелось, чтобы Энн ей поверила. Энн, вероятно, и впрямь поверила, потому что благодарно улыбнулась.

– Вечером готовлю я. Сделаю запеканку с курицей, ты пальчики оближешь.

Грэйс едва не напомнила Энн, что она вегетарианка, однако вовремя остановила себя. Это был жест примирения, и портить его не следовало. Время для честности наступит позже. Она улыбнулась про себя и сказала:

– Я пойду. Оставлю вас продолжать.

Шагая по дороге к заброшенному руднику, она чувствовала себя так хорошо, как не бывало с тех самых пор, как отец втравил её в эту неразбериху.

Часть вторая

Глава двадцать девятая

Они снова были в Бейкиз. Ждали. Всё то же коптящее пламя, всё та же знакомая мебель, покрытая пылью, изъеденная молью лиса, глядящая с хитрецой из стеклянной витрины.

Однако теперь они сидели, столь же неестественные и деревянные, как актёры в любительской постановке, и комната казалась другой. Сцена, подготовленная для готического триллера. Пьеса с двумя действующими лицами. Они глядели друг на друга, ожидая, чтобы что-то случилось, сдвинуло сюжет вперёд.

Молодого полицейского подрядили сидеть с ними, и она старалась изо всех сил поднять всем настроение. Морось превратилась в ливень. Она посмотрела на текущий по окнам дождь и бодро заявила, что ей повезло, что нашлись дела внутри. Она не завидовала людям, которые всё ещё находились на горе. Тем вечером у неё должно было быть свидание с фантастически красивым парнем, и ей страшно было думать, во что превратятся волосы после такого дня на природе.

Рэйчел собиралась вежливо ей ответить, но внезапно они услышали из кухни новый голос, непохожий на предыдущие, твёрдый и властный.

– Не неси чушь, Джо. Выметайся отсюда и взгляни, что там. – Джо, должно быть, немедленно подчинился приказу и уже находился на пути на улицу, поскольку следующий вопрос был выкрикнут: – Они внутри, да?

Так, уже подготовленные, Энн и Рэйчел обернулись, чтобы посмотреть, как она заходит в комнату. Это была крупная женщина – большие кости в просторной одежде, нос картошкой, мужского размера ступни. Её ноги были голыми, она носила кожаные сандалии. Её квадратные пальцы были в грязи. Лицо покрыто пятнами и рытвинами, так что Рэйчел подумала, что она, наверное, страдает от какой-то кожной болезни или аллергии. Поверх одежды на ней был прозрачный плащ, и она стояла там, дождь капал с плаща на пол, седые волосы прилипли ко лбу тёмными прядями, похожая на туриста средних лет, которого внезапный шторм застал в центральной набережной в Блекпуле.

Она сразу устранила женщину-полицейского.

– Чаю, пожалуйста, милая. – Затем она протянула похожую на лопату руку. Рэйчел поднялась, чтобы пожать её, и поняла, что уже видела эту женщину раньше. Это была дама с сумками, которая с опозданием ворвалась в часовню во время похорон Беллы.

– Вера Стенхоуп, – сказала женщина. – Инспектор. Мы с вами часто будем видеться. Чаще с Джо Эшвортом, моим сержантом, но он сейчас мокнет снаружи. Он ещё молод. Меньше склонен к артриту. – Она уставилась на Рэйчел. – Мы не знакомы?

– Я была на похоронах Беллы.

– Точно. Я никогда не забываю лиц. – Она самодовольно улыбнулась. – Один из моих талантов.

– Что вы там делали? – спросила Рэйчел.

Мгновение инспектор выглядела оскорблённой, что у Рэйчел хватило дерзости задать этот вопрос.

– Это личное. Никак не связано с делом. – Затем, хоть она и не производила впечатления женщины, которая боится показаться грубой, она добавила: – Когда-то мы с Беллой были знакомы.

– Как вы с ней познакомились?

– Как я уже сказала, – голос Веры был отрывист, – это личное. А ваша подружка лежит там с верёвкой на шее. Сейчас поважнее, не кажется ли вам, разобраться с этим?

«Не уверена», – подумала Рэйчел. Смерть Грэйс её шокировала, но в этом новом, отстранённом состоянии она не ощущала потерю как что-то личное. Уж точно она не думала о зоологе как о подружке. Грэйс прошла через их жизнь в Бейкиз со столь ничтожным эмоциональным контактом, что сейчас сложно было представить, что когда-то она была жива. Словно её смерть была неизбежна, словно она двигалась к ней с момента своего прибытия.

Она поняла, что Вера Стенхоуп ждёт ответа.

– Да, – сказала она. – Разумеется.

Она взглянула на Энн. Обычно в ответ на такие замечания та парировала что-то остроумное и легкомысленное, но Энн казалась непривычно расстроенной и продолжала смотреть на пламя.

– Кто последним видел её живой? – спросила Вера.

Теперь Энн наконец заговорила.

– Я, – сказала она. – Скорее всего. – Она сделала паузу. – Рэйчел уехала на встречу в Киммерстон. Грэйс отправилась в холмы. Я осталась здесь, чтобы наверстать упущенное по бумагам. Разве что она встретила кого-то, пока была на природе…

– Такое могло произойти?

– Зависит от того, куда она направилась. Кто-то из хозяев Холм-Парка мог видеть её с горы. Или турист. Иногда она ходила пешком до самого Ленгхолма. Там больше шансов, что она могла с кем-то столкнуться.

– Когда вы её видели?

– Во время ланча. В час, половине второго.

– Это когда она уходила или она вернулась в коттедж поесть?

– Нет, – ответила Энн, – она особо не ела. Она рано ушла и вернулась, чтобы оставить информацию о том, куда собиралась после полудня. Это требование здоровья и безопасности.

Вера Стенхоуп сняла свой плащ и кинула его на стеклянную витрину с чучелом лисы, но осталась стоять. Энн, казалось, собиралась подвести разговор к неровному краю платья инспектора, но взглянула Вере в лицо и резко спросила:

– Когда её убили?

Вера издала смешок, который перерос в удушливый кашель.

– Бог знает. Мы нет. Пока нет. И никогда не сможем сказать точно, особенно если она не поела. Учёные не творят чудеса, что бы вы там себе ни думали.

– Её нашли так близко от Бейкиз, что она должна была или выходить оттуда, или возвращаться, – сказала Рэйчел. – Вы не думаете, что она поняла, что ей что-то угрожает, и старалась дойти до коттеджа?..

Никто не ответил. Вера продолжила в своей практичной манере:

– Могла она быть здесь всё время ленча и никто её не видел?

– Легко. Даже если она была рядом с тропой. Посреди недели и в такую погоду здесь немногие ходят. – Рэйчел повернулась к Энн: – Ты не ходила той дорогой? Ты упоминала о том, что хочешь собрать образцы у рудника.

– Нет, я весь день была в доме. Хотела подчистить бумаги, как я уже говорила.

– Ты должна была съездить за покупками, – сказала Рэйчел, затем остановилась, понимая, что кажется излишне пытливой, снова – как школьный префект, понимая, что инспектор может понять больше, чем следовало бы. – Я имею в виду за ингредиентами для запеканки, вином.

– Ах да, но это было раньше. Утром, до того, как Грэйс вернулась.

– По блокноту Грэйс можно было бы определить, когда её убили, – сказала Рэйчел. – Он был при ней?

Вера вопрос проигнорировала.

– Как это могло бы помочь?

– Она отмечала время подсчётов. Она должна была отметить время начала последнего.

Вера уселась в кресло. Она придвинула его ближе к огню. Грязь на её ногах уже начала подсыхать сухими штрихами. Сегодня при ней не было груды пакетов, только большой портфель. Кожа была такой мягкой и старой, что утратила форму, лямки покоробились, и теперь портфель был похож на мешок почтальона. Она достала блокнот в твёрдом переплёте и черкнула пару слов.

Она скрестила ноги, мелькнув перед глазами Рэйчел белой полной плотью, и наклонилась вперёд, положив локти на колени. Её лицо приняло более серьёзное выражение. Вот, подумала Рэйчел, сейчас начнутся настоящие вопросы. Однако Вера Стенхоуп, несмотря на своё предыдущее заявление о том, что нельзя забывать Грэйс, лежащую задушенной на горе, заговорила о себе. И рассказывала она это как сказку, так что Рэйчел не могла разобрать, правда ли это.

– Когда я была маленькой девочкой, – начала она, – я приходила сюда и подолгу бывала в коттедже. Иногда. Меня приводил отец. У меня был только отец. Мать умерла при родах. Не слишком-то приятно так расти. Словно родиться – преступление. По меньшей мере акт насилия. Можно сказать, что интерес к преступлению был у меня с самого начала. Моя профессия была мне предназначена. – Она знала, что их шокировала, но плутовато улыбнулась. Она знала, что они у неё на крючке. Рэйчел подумала, что ей захотелось их огорошить. – Тогда там жила Конни Бейки. Большая, громкая Конни. Скорее актриса, чем учёный. Обожала театральные эффекты. Не знаю, какие истории о ней до вас дошли. Все они правда. В те времена она была известна, знаете ли. Как и Питер Скотт. Мой отец ею восхищался. Он тоже был натуралистом. Простой любитель, но весьма уважаемый. По профессии он был педагогом. Не думаю, что в этом он был особо хорош. Я по опыту знаю, что дети его утомляли, а истинной любовью было естествознание. Итак. Нарисуйте себе эту картину. Представьте себе ситуацию. Мужчине средних лет всучили маленького ребёнка. Хрупкого ребёнка, страдающего от аллергии, астмы, экземы. Психосоматика, но одновременно вполне реальные проблемы. Позволил ли он стеснить его? Нет, конечно. Он был одержим. Меня тащили с собой, пока я не подросла настолько, чтобы меня можно было оставлять одну. Я тут мили нагуляла по округе, много миль. Я научилась молчать и стоять не двигаясь. Потом, иногда случались чудесные выходные, когда нас приглашали остановиться в Бейкиз. Была музыка, танцы на лужайке. Китайские фонарики и огни, конфеты и печенье и суетящиеся надо мной взрослые. Леди в шёлковых платьях и шубах, надушенные экзотическим парфюмом. Даже разговоры о растениях, бабочках и животных здесь казались более волнующими. Кем бы ни была Констанс Бейки, представления устраивать она была мастерица…

Она резко остановилась и вскинула на них глаза. Её тон и настроение изменились.

– Вы, вероятно, считаете меня странной, – сказала она. – Эксцентричной. Даже что я ворошу прошлое из тяги к театральным эффектам. Это не так, и если я и впрямь славлюсь эксцентричностью, то не только ею, но и своим умением получать результат. Лучше вам никого не найти. – Она сделала паузу. – Это не мой коронный трюк, я показываю его не всем. Я вам это говорю, чтобы вы знали, что мне понятно, что здесь творится. И хватку не утратила. Не стоит так думать. Я прожила с отцом сорок пять лет. Жила со списками, и заметками, и набросками. Он умер в прошлом году, но я живу всё в том же доме. Научные журналы всё ещё каждый месяц падают на коврик у двери, потому что у меня руки не доходят отменить подписку, и иногда я их читаю. Кое-что из этого, должно быть, отложилось. Я никогда не разделяла его страсти, но временами близка к тому, чтобы понять её.

Она откинулась в кресле и прикрыла глаза. Наступило столь долгое молчание, что Рэйчел решила, что она уснула, представила, как они с Энн будут сидеть тут часами, а выйти будет неловко. Затем, всё ещё с закрытыми глазами, Вера сказала:

– Так объясните, чем вы здесь занимаетесь. Я хочу знать всё о проекте и о том, что в нём делала Грэйс Фулвелл. Расскажите мне, как продвигается исследование. Каких находок от вас ожидают и каких результатов вы достигли. Прежде чем мы выйдем из этой комнаты, я хочу узнать о девушке то же, что и вы. Вы расскажете мне всё, что она вам рассказывала. О работе, о друзьях, о семье. Всё.

Возникла пауза, и Энн с проблеском былого задора заявила:

– Тогда отлично. Это у нас много времени не займёт. А я-то думала, мы на весь день задержимся.

Глава тридцатая

В тот день Рэйчел и Энн постоянно пытались заставить съехать из Бейкиз. Сперва, в беспрецедентном приливе супружеской верности, прибыл Джереми, чтобы отвезти Энн домой. По крайней мере, так он объяснил, что делал в коттедже.

Когда он приехал, было немногим больше полудня, но дождь и низкие облака создавали иллюзию зимнего вечера. Огонь горел весь день, и свет был зажжён. Вера, раздражённая, как показалось Рэйчел, скудостью собранной ею по крупицам информации, перепоручила их сержанту. Ещё одним из сверхъестественных совпадений того дня стало то, что Рэйчел узнала в сержанте Джо Эшворта, скромного молодого человека, которого отправили в Блэклоу в ночь самоубийства Беллы. Разговаривая с ними, он иногда поглядывал на незашторенное окно. Единственными его словами стало:

– Странно без фонарей, правда? – Но Рэйчел видела, что праздность его нервирует.

– А это координаты, – сказала Рэйчел, показывая через его плечо. – Если вы проверите карту, увидите, где она вела подсчёты.

Они разложили на полу крупномасштабную карту. Энн проследила пальцем голубой завиток ручья, остановилась у края населённого пункта, обозначенного большими чёрными квадратами.

– Она, должно быть, дошла до самого Ленгхолма, – сказала она. – Здесь Скёрл протекает прямо у подножия моего сада. Смотрите, вот Прайори. Но вчерашних отчётов после полудня нет.

И тогда, словно призванный разговорами о Прайори, в комнате возник Джереми, сопровождаемый констеблем в форме. Он стоял прямо в дверях, и Энн увидела его, как, вероятно, и остальные. Невысокий, одетый с иголочки лысеющий мужчина с круглым умытым лицом недавно выкупанного ребёнка. Хотя на нём были джинсы и хлопковая рубашка в полоску, казалось, что он одет нарядно. Для Энн и её друзей он всегда служил объектом насмешек, однако в последнее время она почувствовала в нём кое-что ещё. Отчаянье, которое могло бы вызвать в ней жалость, позволь она себе поддаться чувствам.

Теперь она насмехалась над ним, чтобы отбить возможность жалости.

– Бог мой. Что ты тут делаешь, ради всех святых? Я и понятия не имела, что ты знаешь дорогу.

Замечание, казалось, задело его, и он напомнил ей маленьких мальчиков в школе её отца, из тех, что плакали тайком и писались в кровать. Затем, к её облегчению, этот миг прошёл, и он разыграл справедливое негодование, украдкой проверяя, солидарны ли с ним остальные.

– Вообще-то я в Ленгхолме прожил дольше, чем ты. И только то, что мне не требуется ежедневная прогулка по холмам, не означает, что я не знаю дороги. И да будет тебе известно, я пришёл, потому что волновался.

Она ответила всё в том же подтрунивающем тоне:

– Не похоже на тебя, Джем. – Затем добавила, уже серьёзней: – Как ты узнал о случившемся?

– Потому что телефон звонил каждые полчаса, люди выражали соболезнования. Все в деревне решили, что жертва – ты.

Энн ощутила ужасное желание захихикать, приближение истерики, к которой весь день шло дело.

– Как ты узнал, что это не я?

– Сперва я и не знал. Но мне хоть было известно, что вас там трое. Похоже, остальные были не в курсе.

– Ох, Джем, – сказала она, – прости.

– Сегодня днём жена викария принесла пирог. К тому моменту я уже позвонил в полицию и узнал, что ты в безопасности. – Он сделал паузу. – Пирог она забрала.

Энн подумала, что роль осиротевшего вдовца ему бы понравилась. Люди приходят и кудахчут над тобой. Он всегда любил похороны. А она застрахована. Её смерть решила бы все его финансовые проблемы. Возможно, когда он позвонил в полицию, чтобы узнать, кто жертва, его разочаровало, что назвали другое имя. Возможно, этим объяснялся лёгкий налёт тоски, нервная неуверенность.

– Что теперь толкуют в деревне? – спросил Джо Эшворт.

– Вы о чём?

– Должны быть сплетни. Они знают, кто погибшая девушка?

– Не глупите, – перебила Энн. – Он поэтому здесь, правда, Джем? Разузнать пикантные детали. Он похуже старой сплетницы. Кто это предложил? Этель Сиддон с почты? – Но, даже произнося эти слова, она подумала, что в кои-то веки сплетни для него не самое главное.

– Нет! – Он снова разъярился. Он сказал тихо, почти умоляюще: – Я приехал отвезти тебя обратно в Прайори, где смогу за тобой приглядывать. Ты не можешь оставаться здесь, пока сумасшедший разгуливает на свободе.

– Ты же не серьёзно. Ты, приглядывать за мной? Кто вложил тебе в голову эту чушь? Сам ты бы до этого не додумался.

– Хотя бы на сегодняшнюю ночь, – сказал он. – Нам нужно об этом поговорить.

– Нет. – Потому что тогда ей пришло в голову, что убийство было лишь способом вернуть её домой. Если б он хотел поговорить, это было бы о его собственных проблемах, какой-то передряге, в которую он попал. Чтобы сыграть роль мужчины-защитника, Джереми понадобился бы серьёзный стимул. Желая уколоть его, она продолжила зло: – Почему бы тебе не сказать правду, Джем? Ты боишься оставаться один в Прайори.

Произошла вспышка паники. Школьника позвали в кабинет к директору. Она подумала: «Чего ты боишься?» Она почти попалась на эту удочку и согласилась поехать, но затем вернулось прежнее раздражение. Бога ради, она согласилась стать его женой. Не нянькой. Такого не было в уговоре.

– Ты не поедешь со мной?

– Нет, – недолго думая, сказала она, – разумеется, нет. У меня всё ещё есть работа, которую надо выполнить. Но ты беги в Лондон, если испугался. Я не против.

– Я не могу так поступить. Я буду всё время о тебе беспокоиться. Это будет совсем не весело. – Однако он явно оживился от этой перспективы. Она дала ему путь к отступлению.

– Вы были знакомы с Грэйс Фулвелл? – спросил Джо Эшворт.

– Нет.

– Вы никогда не встречались в обществе?

– Нет. – Теперь он казался нетерпеливым, словно ему хотелось уйти.

– Вчера вы находились дома?

– Весь день. Я работаю в основном из дома.

«Но чем ты занимаешься? – подумала Энн. – Своими схемами и планами. Что они дают?»

– Мисс Фулвелл исследовала ручей у подножия вашего сада. Худощавая молодая женщина в дождевике и походных ботинках. Вы её видели?

– Нет, конечно. Я не похож на свою жену, сержант. Мне не нравятся физические нагрузки ради нагрузок. Я не ходил в холмы.

– Ручей виден вам из дома?

– Не в это время года, когда на деревьях листья.

– Из сада?

– Возможно. Но сад – владение Энн. Я туда не хожу. Разве что жарким летним вечером с бокалом шардоне перед ужином.

Глава тридцать первая

От Эдди отделаться было не так просто, как от Джереми. Рэйчел, под впечатлением от рассказа Джереми о ложных слухах, побежала под дождём в Блэклоу, чтобы позвонить ей. Не хотелось, чтобы Эдди услышала в местных новостях, что на болоте Блэклоу обнаружили труп женщины, специалиста по охране природы.

Когда Рэйчел рассказала ей о случившемся, Эдди не стала сразу же предлагать дочери переехать домой. Не в её привычках было идти напролом.

– Ты, конечно, сама примешь решение, – сказала она.

– Конечно. – Сарказм вошёл в привычку.

– Но я всё равно хотела предложить тебе на пару дней вернуться домой.

– Правда? Зачем?

– Я отыскала Алисию Дэвидсон. Белла работала с ней, когда та была директором в Корбине. Если ты останешься здесь ненадолго, мы смогли бы увидеться с ней. – Она сделала паузу. Рэйчел не ответила, и Эдди продолжила: – То есть если ты хотела, чтоб я тоже поехала. Может, ты хотела одна с ней увидеться.

– Я не могу вернуться домой. Пока. Энн решила остаться, и я не могу бросить её одну. Кроме того, есть ещё отчёт. Я его не закончила.

– Ты можешь закончить его здесь.

– Нет. Я должна остаться.

Должно быть, полиция поддерживала связь с Невиллом Фёрнессом, поскольку полицейские заняли нижний этаж фермерского дома. Рэйчел говорила по телефону в комнате Беллы. Внезапно снизу раздался звук бьющейся посуды, затем взрыв смеха и добродушное улюлюканье. Вера Стенхоуп прикрикнула, прося тишины. Рэйчел никогда не слышала, чтобы в доме Беллы было так шумно, но подумала, что той это могло бы понравиться. Она бы сделала им всем сэндвичи, высушила бы их одежду.

– Эдди?

– Да.

– Почему бы тебе не приехать сюда? Мы с Энн решили поработать в паре над последней частью исследования. Было бы здорово, если бы кто-то проверял, что у нас всё в порядке. Дополнительная поддержка. И мы смогли бы поехать на встречу с мисс Дэвидсон.

– Я могу готовить, – сказала Эдди. – Убирать. Что-то в этом духе.

– Ну это уже слишком. – Насколько Рэйчел помнила, несмотря на социалистические воззрения Эдди, для выгребания грязи в Риверсайд Террас всегда была уборщица. Сложно было представить её в резиновых перчатках.

– «Теско» сегодня работает допоздна. Заеду по дороге.

– Я выйду встретить тебя. Сама ты ночью дорогу не найдёшь.

– Ага. – Пока Рэйчел объясняла, как проехать, она слушала вполуха, погрузившись в составление списка покупок. Погрузилась, пришло в голову Рэйчел, в планирование терапевтической стратегии, призванной помочь её дочери пережить ещё одну утрату.

Вернувшись в Бейкиз, Рэйчел увидела, что приехал Питер Кемп. Даже в темноте она узнала кричащий новенький «Ровер», припаркованный у сарая для трактора.

«Теперь ещё и он, – подумала она. – Ещё один человек, который станет убеждать нас собрать вещи и убежать. Полагаю, его репутации работодателя не пойдёт на пользу убийство ещё кого-нибудь из персонала».

Питер расположился весьма вольготно. Уселся на подлокотник кресла, в котором сидела Энн, вытянув длинные ноги к огню. Выглядело это по-хозяйски. На каминной полке стояла бутылка виски, которую он, видимо, привез с собой, в руках он держал стакан. Увидев Рэйчел, он встал и собрался было заключить её в объятия, но она неловко отступила.

– Что ты здесь делаешь? – требовательно спросила она.

– Меня вызвали.

– Что это значит?

– Позвонила инспектор… – Он сделал паузу в надежде, что она поймёт, о ком речь. Когда Рэйчел нетерпеливо нахмурилась, он продолжил: – Инспектор Стенхоуп. Странная женщина. Как думаешь, она здорова?

– Она попросила тебя приехать в это время, ночью?

– Не совсем. Слушай, ты могла бы мне сообщить о том, что случилось с Грэйс… – И это было ближе всего к выражению сочувствия из сказанного Питером. – Инспектор хочет просмотреть все записи в её трудовой книжке. Я объяснил, что мы маленькая неофициальная организация и Грэйс работала по контракту, однако она настаивала. Я выгреб всё, что было. – Он достал из портфеля файл и разложил веером три или четыре ксерокопии. Рэйчел узнала заявление о вступлении в должность временного специалиста, рекомендацию из Фонда по изучению выдр в Шотландии, документы для оплаты – номер банковского счёта и домашний адрес.

– А это нельзя было оставить в полицейском участке Киммерстона?

– Наверное, можно… – он улыбнулся ей, словно взрослый, потакающий вспыльчивому ребёнку, и налил ей виски, – но она сказала, что она здесь и это срочно. К тому же я хотел взглянуть, как идут дела у вас двоих.

– На холм нас работать не пускают, так что не могу доложить ничего нового.

– Я не об этом. – Потом он понял, что она шутила. – Нет, конечно. Я хотел спросить, как вы?

– В шоке, – ответила она. – Чего ты ожидал?

– Что ты собираешься делать?

– Закончить отчёт.

– По-твоему, это разумное решение?

Энн перебила, прежде чем он успел закончить вопрос:

– Мы не испугались, если ты об этом. Не убежим, оставив поле боя разрабатывающей компании.

– Так вот что, по-вашему, здесь происходит? – Это была Вера Стенхоуп, стоявшая в тени в дверном проёме. Она, наверное, зашла через кухню. Для крупной женщины передвигалась она очень тихо. Рэйчел решила, что она отточила навык, когда её брал за город отец-натуралист. Похоже, её заставляли стоять очень тихо и слушать. – Итак, – требовательно заявила Вера, – вы считаете, что убийство Грэйс Фулвелл – это акт устрашения, призванный отпугнуть вас, прежде чем вы обнаружите что-то существенное? Что-то, что могло бы убедить инспектора из отдела окружающей среды прекратить разработку?

– Нет, – сказала Рэйчел. – Если бы было что-то особенное, мы бы уже это обнаружили. – Она поглядела на Энн, ожидая от неё поддержки. – Тебе так не кажется?

– Возможно.

– Однако есть вероятность, что вы что-то упустили. – Вера прошла в глубь комнаты и встала, расставив ноги и глядя на них. Какое-то время Питер смотрел на неё. Рэйчел заметила, как на мгновение на его лице отразился страх, и, наблюдая за ним, подумала: «Он привык только к женщинам, которые следят за собой. Даже я делала это ради него». Затем профессиональное обаяние взяло верх, и он протянул руку и представился, предложил ей виски, который она приняла с большой ухмылкой Чеширского кота. Снова повторяя вопрос, она обращалась уже к нему, словно признав в нём специалиста: – Что ж, мистер Кемп, как по-вашему, эти девушки что-то упустили?

– Полагаю, такая вероятность всегда существует, но в данном случае я сомневаюсь. Вам не найти лучших специалистов по работе на местности, чем Энн и Рэйчел.

– А Грэйс? Она тоже была хороша?

– Она пришла с отличными рекомендациями, как вы можете видеть по отзывам в документах.

– Да, документы. Спасибо, что привезли, очень любезно с вашей стороны. – Она подняла глаза от стакана. – Вы не были здесь вчера, мистер Кемп? Может быть, проверяли, как идёт исследование? Хотели удостовериться, что ваши работники не распустились?

Неожиданный вопрос его удивил.

– Нет, я провёл весь день в офисе. У меня были встречи, мой секретарь может подтвердить.

– В таком случае мы больше не станем отнимать у вас время, мистер Кемп. Спасибо, что зашли.

Казалось, он не знает, как реагировать на эту попытку удалить его безо всяких объяснений.

– Вы также можете оставить виски, – продолжила Вера. – Девушки, без сомнения, найдут ему применение.

Пока она провожала его до входной двери, он что-то пробормотал, Рэйчел не разобрала. Они услышали рёв дизельного двигателя, когда он отъехал от дома.

Вера вновь наполнила стаканы и устроилась поудобнее. Рэйчел ожидала какого-нибудь комментария по поводу Питера, но его не последовало.

– Вам, само собой, следует определиться, что делать дальше, – сказала Вера, почти повторив слова, сказанные Эдди, и вложенный в них смысл, – но я бы предпочла, чтобы вы поступили так, как хочу я.

– Мы не уедем, – сказала Рэйчел. Интересно, сколько ещё раз нужно это повторить?

– Я этого и не предлагаю. – Вера оскалила зубы в улыбке. – Я не в том положении, чтобы запрещать вам подниматься на холм, за исключением территории, где работают мои люди, или как-либо ограничивать ваши передвижения.

– Но…

– Но моё начальство обеспокоено вашей безопасностью. Что могут знать боссы? Они сидят в офисах с центральным отоплением, никогда не рискнут выйти на болото Таун без компаса и куска мятного пирога. Они всё равно не понимают, чем вы здесь занимаетесь. Две девчонки одни в глуши, а сумасшедший бродит на свободе – так они себе это представляют. Понимаете, да, как мне тяжело приходится? – Она ухмыльнулась и продолжила: – Меня попросили избавиться от вас. Вы мешаетесь, отвлекаете. И если что-нибудь… – она сделала паузу, – …нежелательное случится с любой из вас, журналисты будут счастливы.

Она осушила бокал и мгновение задумчиво смотрела на огонь, потом быстро продолжила:

– Давайте договоримся. Я сказала вам свалить, а вы отказались, так что теперь, если вы попадёте в беду, – это на вашей совести. Главного констебля уже не обвинить.

– Почему вам так хочется, чтобы мы остались? – спросила Рэйчел. Она хорошо знала такой тип – властная женщина средних лет – и понимала, что Вера Стенхоуп хочет именно этого.

– Не вижу опасности, – резко ответила Вера. – Полиция несколько недель будет ползать по холму. Вы здесь в большей безопасности, чем посреди города. К чему выбрасывать на ветер недели исследований, если в этом нет необходимости?

– Нет, – сказала Рэйчел. – Должна быть ещё какая-то причина.

Вера бросила на неё взгляд.

– Вы забываете, что я хожу в эти холмы с детства. Мне не больше вашего хочется, чтобы здесь был карьер.

На мгновение Рэйчел поверила, а затем ей пришло в голову, что Вера Стенхоуп амбициозна так же, как был амбициозен Питер Кемп. Она отчаянно желала, чтобы расследование увенчалось успехом.

– Здесь дело не только в этом.

– Скажем так – если бросить проект, это не пойдёт на пользу моему расследованию.

Сперва Рэйчел подумала, что Вера намекает на то, что они с Энн – подозреваемые, что они могут сбежать. Потом она поняла, что существует и другое объяснение.

– Вы считаете, что убийца может вернуться, увидев, что мы не бросили проект. Вы хотите использовать нас как приманку.

Как ворона, подумала она, в ловушке.

Веру, казалось, предположение привело в ужас и задело.

– Я бы не стала так поступать, – сказала она. – Главный констебль никогда бы этого не одобрил.

Но вслед за этим она улыбнулась, снова обнажив крупные коричневатые зубы.

Глава тридцать вторая

На следующий день они почти не видели Веру Стенхоуп, а облака всё ещё висели так низко, что не было смысла выходить на подсчёты. К вечеру Рэйчел подумала, что ещё один день взаперти в Бейкиз сведёт её с ума, и согласилась на предложение Эдди поехать следующим утром к Алисии Дэвидсон, вышедшей на пенсию директрисе школы, где когда-то, судя по оставшимся в Блэклоу бумагам, преподавала Белла. Эдди ушла в Блэклоу, чтобы позвонить.

– Мне не хочется оставлять тебя одну, – сказала Рэйчел, обращаясь к Энн, – даже когда рядом полиция.

– Всё нормально. Я всё равно хочу поехать в Киммерстон к другу.

К мужчине, предположила Рэйчел, хотя на следующее утро, когда они почти одновременно выходили, ничто на это не указывало. Никакого макияжа или духов. Никакой нарядной одежды, засунутой в рюкзак, чтобы позже переодеться.

За ночь погода переменилась. Над болотом всё ещё стоял туман, но было тепло и безветренно. Эдди удалось дозвониться до Алисии, и она гордилась собой.

– Я сказала, что мы занимаемся историей этих мест. Алисия предположила, что речь о школе Корбин. Похоже, она закрылась в семидесятых. Ей дали должность в месте получше, и она сделала себе имя.

Она была за рулём и помолчала, пропуская трактор.

– Она состояла в экспертной комиссии по образованию в начальной школе и считалась неплохим экспертом по сельским школам. Она опубликовала об этом книгу. Впрочем, она никогда не переставала вести уроки. По-моему, она одна из тех унылых старых дев, которые могут заводить отношения только с маленькими детьми.

Рэйчел очень хотелось поинтересоваться, где же её сестринская солидарность. Эдди тоже была незамужем и большую часть жизни преподавала. Однако она промолчала. Вырваться из Бейкиз было большим облегчением, и ссоры она бы сейчас не выдержала.

Когда мисс Дэвидсон впустила их в свой дом, стало ясно, что она совсем не унылая. Она была миниатюрной, проворной и сообразительной. Не производила она и впечатления пожилой женщины. На ней были серый плюшевый костюм и новые белые кроссовки; она сказала, что только что вернулась с еженедельной тренировки по йоге в сельском клубе. Её новым увлечением было тай-чи, но занятия йогой ей по-прежнему нравились. Когда стареешь, полезно оставаться гибким.

Она жила в небольшом квартале с аккуратными новыми домами на краю крошечной деревни возле трассы А1.

Она провела им экскурсию по дому, всё время как будто извиняясь.

– Когда я вышла на пенсию, я мечтала о каменном коттедже с большим садом, но поняла, что это будет непрактично. У меня слишком много других интересов. Это мне очень подходит. Мы в Суинхоу Клоуз все уже не молоды. Большинство, разумеется, пары, но они вроде не против общаться со мной. И есть один очень галантный вдовец, – говорила она быстро, резкими, отрывистыми фразами, которые напоминали повторяющуюся птичью песнь. – Садитесь же. А сейчас давайте выпьем кофе. Вы не обо мне хотите беседовать, вы здесь, чтобы разузнать про школу. Интересный будет проект. Вы, наверное, живёте в Корбине, вы так и не сказали.

Рэйчел приготовилась объяснить, однако мисс Дэвидсон, очевидно, не нуждалась в ответе.

– Я приехала в Корбин в начале шестидесятых, но в новом столетии здание почти не изменилось. Моё первоё место директора. Я не совсем понимала, чего ожидать. Там была одна большая комната с занавесками до середины окна. Дети помладше сидели в одной стороне комнаты, ученики средних классов – в другой. Каждых было по пятнадцать человек, когда я прибыла, и такого стада монстров у меня никогда не было. Целый семестр у них не было директора, и они не знали удержу. Обогревалась комната, если так можно сказать, коксовой печью в углу, которая дымила и испускала серные испарения. В моё первое утро мне на стол с потолка упало семейство летучих мышей. Мальчики швырялись ими в девочек. Девочки кричали. Мне показалось, что я попала в психбольницу.

Она улыбнулась, и Рэйчел подумала, что та наслаждалась каждой минутой.

– Мисс Нобл тогда преподавала с вами? – спросила Эдди.

– Нет, – резко ответила мисс Дэвидсон. – Это было позже. Почему вас это интересует?

– На самом деле нас очень интересует мисс Нобл.

Внезапно её дружелюбие перешло во враждебность.

– Так вот в чём дело. Вы здесь вовсе не из-за школы. Кто вы? Репортёры? Почему вы всё это время не можете оставить несчастную женщину в покое? Вон. Мой друг живёт рядом. Если вы не уйдёте сейчас же, я попрошу его вас вышвырнуть.

Рэйчел ужаснула перспектива быть выдворенной из дома пожилым вдовцом. Ей была непонятна эта смена настроения, на секунду она подумала, что перед ней сумасшедшая.

– Белла мертва, мисс Дэвидсон, – сказала она. – Я была её другом. Я всё ещё дружу с её мужем. Я увидела ваше имя в её бумагах. Мы подумали, что вы бы хотели знать.

С момента их приезда они непрерывно разговаривали. Сейчас же внезапно стало очень тихо. Непохоже было, что эта комната, лаконичная, выдержанная в ярких тёплых тонах, принадлежит пожилой женщине. Никакого телевизора, зато дорогой CD-проигрыватель и компьютер на столе. Стеклянные двери вели в небольшой сад, огороженный каменной стеной медового цвета. Одна из дверей была слегка приоткрыта, и им был слышен шум машин, крики детей.

– Перемена, – сказала мисс Дэвидсон. – Здесь, по крайней мере, мы сохранили деревенскую школу. – Затем она произнесла: – Я не знала, что Белла мертва. Откуда? Мы уже много лет не общаемся.

– Я поместила в «Газетт» объявление о похоронах.

– Полагаю, на похоронах было мало народу, – сказала мисс Дэвидсон. – Я бы приехала. Но я не читаю «Газетт». Такая чушь, правда? И я сразу замечаю, что начинаю выискивать новости о детях, которых когда-то учила, и чувствую себя жалкой. Словно я так и застряла на этом этапе. – Она посмотрела на Рэйчел. – Белла долго болела? Надо было её навестить. Нужно было постараться разузнать, что с ней произошло.

– Белла не была больна, – сказала Эдди. – Она совершила самоубийство.

– Нет! – Теперь им было легко представить её учительницей. Строгой, решительной, не желающей мириться со всякими глупостями, несмотря на обходительность и дрожащий голос. – Я не верю. Не теперь. Всё было забыто. Тогда я бы поверила. Поняла. Но сейчас у неё не было повода.

– Могу вас заверить, это было самоубийство, – с торжеством настаивала Эдди. Это был её козырь. – Моя дочь обнаружила тело.

Рэйчел стало неловко.

– Вот почему мы здесь, – сказала она. – Мы хотим знать почему. Мы с Беллой были близки, но она никогда не говорила о прошлом. Я надеялась, что вы сможете мне помочь принять это.

«Боже, – подумала она, – я говорю прямо как моя мать».

Но Алисия по-прежнему им не доверяла.

– Вы ничего не знали о судебном разбирательстве?

– Ничего.

– Об этом писали во всех газетах. Вы ведь живёте в Киммерстоне?

– Как и вы, – объявила Эдди, – мы никогда особенно не интересовались местной прессой.

Алисия всё ещё смотрела на них с подозрением.

– Беллу обвинили в убийстве. Она убила своего отца. – Продолжая глядеть Рэйчел в лицо, она добавила уже мягче: – Так вы и правда не знали?

– Понятия не имела.

«Белла, почему ты мне не сказала? – крикнула про себя Рэйчел. – Я чувствую себя такой дурой».

– Белла пришла ко мне прямиком из колледжа. Она была энергична, полна энтузиазма и идей. Учительница младших классов до неё была пожилой, ей немного оставалось до пенсии. Она была немногим лучше няни. Читала сказки, позволяла детям играть, пела песни, но что касается преподавания… – Она пожала плечами. – Я пыталась предлагать новые методы работы, но она не желала слушать. Потом пришла Белла, и всё изменилось. Мне снова начала нравиться моя работа. Мы заражали друг друга идеями. За два года совместной работы мы достигли большего, чем в любой другой школе, где я преподавала. Мне казалось, что она тоже получает от этого удовольствие.

– Она взяла ваше имя, – сказала Рэйчел. – Так она называла себя до замужества – Белла Дэвидсон. Что-то вроде дани уважения, вам не кажется?

– Мне кажется, я её подвела. Тогда и потом тоже.

– Что произошло?

– Её отец был местным дельцом, мясником. Он держал пару магазинов и бойню. По местным меркам богатый человек. Привык добиваться своего.

– И член городского совета, – сказала Рэйчел.

– Ах да, член городского совета. Советник Нобл. Он много к чему приложил руку. – Она сделала паузу. – Простите. Может, я и старая дева, но вам не стоит думать, что я недолюбливаю всех мужчин на свете. Советника Нобла я терпеть не могла, хоть мы никогда не встречались.

– Белла уехала из дома, поступив в колледж, и говорила, что это было лучшее решение в её жизни. Там был ещё младший сын, которого втянули в бизнес, и от неё ожидали того же. Предполагалось, что она будет работать в офисе и надевать фартук и помогать в магазине, когда они будут заняты. Но Белла отказалась. Ей всегда хотелось преподавать.

– Потом умерла её мать, и внезапно выяснилось, что от неё ожидают, что она бросит всё, карьеру и новых друзей, и отправится домой заботиться о нём. Он заставил её так поступить.

– Он был болен?

– Он был толст и ленив, – отрезала мисс Дэвидсон. – Полагаю, это своего рода заболевание.

– Почему она так поступила? – спросила Рэйчел. – Она была независима. Однажды она уже уехала из дома. Она не нуждалась в его одобрении.

– Тогда всё было иначе.

– Нет, – возразила Эдди. – Не настолько иначе.

– Он был тираном. Я думаю, сперва он убедил её, что умирает. Затем убедил, что она не годится больше ни на что, кроме как ходить за ним. Я виделась с ней за шесть недель до того, как она его убила, и едва её узнала. Я сказала ей, что найду ей место, что она может нанять кого-нибудь, чтобы о нём заботились, но она растеряла всю свою энергию и уверенность. Она сказала, что никогда не сможет ему такое сообщить. Не вынесет ссоры. Она всегда боялась его. Теперь мы бы, наверное, решили, что с ней жестоко обращаются. Тогда это не было чем-то из ряда вон выходящим. – Она с горечью продолжила: – Естественное уважение к старшим. Таким нужно восхищаться. Может, на дворе и были шестидесятые, однако у нас в Киммерстоне бунтующей молодежи почти не было. Её обвинили в убийстве. Она признала, что убила его. Она ударила его по затылку бронзовой статуэткой – похоже, одним из изображений его племенных быков. Она сказала, что статуэтка просто под руку попалась, но показалась ей подходящей. Теперь он выглядел почти как одна из его туш. Затем она вызвала полицию и дождалась их появления. Её признали виновной в убийстве, совершённом в состоянии аффекта. Вспышка безумия, сказал её юрист, спровоцированная стрессом от ухода за больным. Хотя она была самой здравомыслящей женщиной из всех, кого я встречала. Её отправили в лечебницу на юге, затем, чтобы подготовить к выписке, вернули в Сент-Николас, большую психиатрическую больницу рядом с побережьем.

– Вы её когда-нибудь навещали?

– Не смогла. Ужасно такое говорить, правда? Я не смогла не из-за Беллы, а из-за остальных бедняг. Наверное, я боялась. Она написала мне, когда её перевели в Сент-Никс. Она не просила меня навестить её, но уверена, что она этого хотела. Зачем ещё ей было писать? Я снова её подвела. Не совсем понимаю, чего я боялась. Возможно, какой-то жуткой психушки. Воющие сумасшедшие, цепи и смирительные рубашки. Умом я понимала, что так не будет, но всё же не смогла заставить себя поехать. Правда, я ей ответила, но это не было дружеским письмом. Вряд ли оно могло подбодрить. Ничего удивительного, что она не связалась со мной, когда её выписали.

Она резко замолчала. В отдалении зазвенел звонок. Перемена на школьном дворе закончилась.

– Вы говорили, она вышла замуж. Она была счастлива?

– Очень, – ответила Рэйчел. – Должно быть, она встретила Даги вскоре после выписки из больницы. Он нанял её ухаживать за его престарелой матерью.

– Так вот кем она работала? Кем-то вроде сиделки? После того, что она чувствовала, приглядывая за отцом?

– Вероятно, у неё не было выбора, – сухо сказала Эдди. – Едва ли к ней выстроилась очередь из школ, желающих заполучить её в учителя. У неё не было друзей или родственников, к которым можно было бы обратиться. Что ещё она умела?

– Так или иначе, всё получилось неплохо. – Рэйчел подумала, что Эдди слишком сурова к мисс Дэвидсон. Она понимала её нежелание вмешиваться. – Даги был фермером. Она любила холмы, любила его. Пару лет назад с ним случился удар, но её чувств к нему это не изменило.

– Что случилось потом? – требовательно спросила мисс Дэвидсон.

– О чём вы?

– Что-то должно было случиться. Зачем ещё ей было убивать себя?

– Я не знаю, – ответила Рэйчел. – Поэтому мы и хотели встретиться с вами. Мне нужно было знать причину. Мы были близкими друзьями.

– Однако она так и не рассказала вам о судимости.

– Ни слова.

– А мужу она сообщила?

– Наверное, нет. – Если Белла не чувствовала, что может довериться ей, подумала Рэйчел, остальным она бы точно не сказала.

– Тогда, может быть, прошлое снова стало её преследовать. Или кто-то из прошлого.

Сперва Рэйчел не поняла, о чём она, это произнесла вслух Эдди:

– Вы хотите сказать, ей угрожали разоблачением? – Она помолчала, обдумывая эту мысль. – Она создала себе новую личность. Возможно, даже сама начала верить в неё. Потом встретила кого-то, кто узнал её. Кого-то, кто угрожал сообщить Даги; или даже хуже, сообщить властям. Одного пожилого, зависевшего от неё мужчину она уже убила. Что, если бы ей не позволили ухаживать за другим? Она бы не выдержала вопросов, огласки. – Эдди посмотрела на Рэйчел. – Вот одно из возможных объяснений.

Рэйчел согласилась, что это так. Однако Белла была бойцом. Она всё ещё верила, что за её самоубийством стояло нечто большее. И если Белла хранила этот секрет, возможно, были и другие.

Глава тридцать третья

По дороге в Киммерстон Энн повторяла себе, что поступает как чёртова дура. Именно сейчас следует держаться подальше от Годфри Во. Отношения и так были сложными, а теперь, если Годфри станет подозреваемым в убийстве…

Она никогда не бывала в офисе Годфри. Его секретарь её бы не узнал, и Энн пришло в голову, что она могла бы нагрянуть туда неожиданно и потребовать встречи с ним. Впрочем, сегодня у неё не хватило бы на это духу.

Эти и другие мысли не давали ей заснуть большую часть ночи, и, паркуясь возле его офиса, она всё ещё не знала, как поступить.

Было позднее утро. Туман рассеялся, и уже становилось очень жарко. Офисы Годфри располагались в функциональном бетонном здании, построенном в 1970-х, рядом с рекой на окраине города, – попытка городского совета привлечь кадры. Энн ждала и смотрела на бакланов, стоявших на речном причале.

В двенадцать часов из здания высыпали женщины, чтобы съесть у реки свои сэндвичи. Здесь находилась штаб-квартира строительной компании округа Бордерс, и женщины были в одинаковых тёмно-голубых юбках и синтетических блузках с узором. Они легли на траву и задрали юбки, насколько позволяли приличия, подставив ноги солнцу.

Энн продолжала ждать. Она припарковалась так, чтобы видеть главный вход, и хотя в машине было жарко, как в парнике, не выходила наружу, чтобы сесть на траве, как остальные. Здесь она чувствовала себя в укрытии. У неё по-прежнему не было плана действий. Она всё ещё могла отсказаться от конфронтации и не произносить этих слов: «Скажи мне, Годфри, что произошло там на холме между тобой и Грэйс Фулвелл?»

Затем появился он, остановившись на ступеньке прямо перед большой вращающейся дверью, словно яркий солнечный свет его удивил. Он направился, опустив голову и стиснув руки за спиной, по дороге к центру города. Она выскользнула из машины и пошла за ним, не став даже запирать дверь. Наверное, он идет в Киммерстон обедать, в какое-нибудь кафе или закусочную, куда он постоянно ходит. Она зайдёт за ним, словно случайно, и скажет: «Не знала, что ты тоже сюда захаживаешь».

Вместо этого он остановился, не дойдя до центра. На углу, образованном двумя главными улицами, возвышалась церковь Святого Варфоломея. От дорог церковный двор был отделён низкими каменными стенами, там, где они сходились, стояли деревянные ворота; под козырьком были рассыпаны кучи розового конфетти. Годфри прошёл через ворота, шурша конфетти.

Даже тогда Энн всё ещё думала, что он зашёл туда пообедать – настолько она была в этом уверена. Церковь в Ленгхолме иногда проводила дни открытых дверей, кормила супом, хлебом и сыром и отправляла выручку на благотворительность в страны третьего мира. Она решила, что здесь проводится нечто подобное, хотя никаких плакатов, приглашающих прохожих зайти, видно не было, да и людей тоже. Солнце и преследование Годфри по шумной дороге сбили её с толку.

Однако она последовала за ним, ожидая увидеть грудастых женщин в цветастых передниках, киоски позади церкви с фарфоровым чайником для кипятка и чашками из толстого фарфора. Гул приходских сплетен. Вместо этого стояла тишина.

Она поколебалась мгновение в густой тени крыльца. Там было прохладно. По углам было ещё больше конфетти. Похоже, в прошлые выходные здесь прошла большая свадьба. Затем она толкнула обитую гвоздями дверь. Солнечный свет струился через мутное стекло над алтарём, по проходу, прямо ей в глаза. Церковь всё ещё была украшена свадебными цветами – большие белые и золотистые цветы в стеклянных вазах на каждом окне, и от стекла тоже отражался солнечный свет.

Сперва она застыла, растерявшись, решив, что прервала службу и люди смотрят на неё, как смотрели на Веру Стенхоуп, когда та ворвалась в часовню при крематории посреди похорон Беллы. Затем её глаза привыкли к свету. Она увидела, что они с Годфри были единственными людьми в церкви и Годфри даже не заметил, что она вошла.

Он сидел впереди на скамье у прохода, но было непохоже, чтобы он молился. Они никогда не обсуждали религию. Она задалась вопросом, не объясняет ли это его нервозность, смену настроения по отношению к ней, – он мог испытывать угрызения совести из-за измены. Однако сейчас он больше напоминал человека, поджидающего автобус, чем кого-то, кто переживает духовный кризис. Он нервно поглядывал на часы. Возможно, он договорился с кем-то о встрече, но тогда он бы, конечно, время от времени бросал взгляд на дверь, а её он так и не заметил. Даже когда она пошла к нему по проходу и стук её туфель по каменному полу должен был быть слышен, он продолжал смотреть вперед.

Она скользнула на скамью позади него и непринуждённо сказала:

– Никогда не думала, что ты религиозен, Годфри.

– Энн, – он заговорил, ещё не повернувшись к ней, а когда обернулся, она не могла понять, рад он видеть её или нет.

– Или, может, тебе есть в чём каяться?

– О чём ты?

– Четыре дня прошло, – беспечно сказала она. – А ты со мной всё не связывался. Не говори. Дай я угадаю. Ты был занят.

Он не ответил.

– Почему ты так быстро уехал, придя с холмов? – Она больше не могла продолжать в таком шутливом тоне. – Почему ты не зашёл в Бейкиз попрощаться?

– Я был расстроен, – ответил он наконец.

– Из-за чего? Из-за того, что тебя поймали со спущенными штанами? Или случилось ещё что-то?

– Что ты имеешь в виду?

– Мне нужно знать, что случилось на холме в тот день.

Он повернул часы на запястье циферблатом к себе. Ремешок свободно болтался у него на руке. Она раньше не замечала у него этого нервного движения. Это и его постоянное молчание действовали ей на нервы, и она крикнула:

– Бога ради, я спрашиваю тебя, не убивал ли ты Грэйс Фулвелл!

Она почувствовала, как её голос заполнил церковь, как его заглушило эхо по углам и в высокой ладьевидной крыше.

– Нет, – сказал он. – Разумеется, я её не убивал. – Лёгкое раздражение в его голосе убедило её больше, чем слова.

– Полиция к тебе уже приезжала? – спросила она.

– С чего им приезжать ко мне?

– Из-за карьера. Они считают, что Грэйс могли убить, потому что она обнаружила что-то, что остановило бы разработку.

– Боже, кому это в голову взбрело?

– Инспектору, который ведёт дело, женщине по фамилии Стенхоуп.

– Ты ей сказала, что это смешно?

– Я ей ничего не сказала. – Она говорила медленно, делая слова значительнее.

Он поднял взгляд от часов.

– Так она не знает, что я был там в тот день?

– Нет.

– Я не знал, что делать. По телевизору объявляли, что должны откликнуться все, кто был рядом с Блэклоу. Я собирался пойти. Я мог бы сказать, что ходил осматривать место, где будет стройка. Потом я подумал, что если ты не сказала им, что я там был, это может выглядеть странно. Полагаю, я мог бы сказать, что не заходил в дом. Я мог бы сказать, что пошёл прямо на холм. Как ты думаешь?

– Бога ради, Годфри, я тебе не мать.

– Нет, нет, прости.

– Ты видел Грэйс?

– Только издалека. Она шла слишком быстро, я не смог бы её догнать.

– Ты видел кого-нибудь ещё?

– Нет. – Ей почудилось, что она услышала отзвук сомнения в его голосе, затем решила, что это плод её воображения. Его паника выбивала из колеи и её.

– Тогда особого смысла нет.

– Но моя машина была припаркована у тебя во дворе. Я ехал по дороге. Любой мог это видеть. Что подумает полиция, если об этом доложат до того, как я сам к ним приду?

– Откуда мне знать, чёрт побери?

Он выглядел потрясённым, словно она его ударила. Ему никогда не нравилось, когда она ругалась. Воспоминания о былых временах её немного успокоили.

– Извини, – сказала она. – Но это твоё решение, знаешь ли!

– Я переживал из-за этого.

– Я тоже.

– Я хочу сказать, представляешь, как бы это смотрелось?

«Держи себя в руках, девочка», – подумала она.

– В смысле если Барбара узнает, что ты сбегаешь в холмы на тайные пикники?

– Нет, – нетерпеливо сказал он. – Я не об этом. Пресса ещё не взялась за историю с карьером, но это лишь вопрос времени. Можешь представить себе заголовки? Борец за охрану природы убит на месте будущих разработок. Процесс планирования и так затянулся. Мне нужно, чтобы проект двигался вперёд. – Он помолчал. – Если бы только я мог быть уверен, что полиция не узнает.

– Что ж, я никому не говорила. Грэйс не сможет сказать. Полагаю, есть ещё ничтожный шанс, что тебя видел убийца, но он едва ли пойдёт в полицию разбалтывать, что был на холме. Так что, если только ты кому-то не проговорился, откуда это узнать инспектору Стенхоуп?

Наступила тишина, и она добавила:

– Ты ведь ни с кем не говорил об этом, правда, Годфри?

– Нет, – ответил он. – Конечно, нет.

Она пристально на него посмотрела, но настаивать не стала.

– Итак? – спросила она. – В любом случае, что ты делаешь здесь?

– Тут тихо. Я сюда прихожу иногда, когда мне нужно выбраться из офиса.

– Значит, ты не верующий? Никаких угрызений совести насчёт измены? Мне интересно.

– Насчет тебя у меня вообще никаких угрызений совести.

Он встал, поправил галстук, снова взглянул на часы.

– Думаю, мне пора идти.

– Мне выскользнуть через дверь ризницы, чтобы нас не увидели вместе?

Он улыбнулся.

– Не думаю, что это необходимо.

Однако уже выйдя из церкви и стоя в тени деревянных ворот, он засомневался.

– Ты, наверное, припарковалась в городе?

– Нет. У твоего офиса. Я ждала тебя. Как ещё я могла узнать, что ты здесь?

– Может быть, – неловко сказал он, – после всего этого лучше будет, чтобы нас не видели вместе.

– Почему, чёрт возьми?

– Невилл Фёрнесс сегодня в офисе.

– И?

– Я говорил тебе, что он видел, как мы вместе выходили из ресторана. На этом этапе я не могу допустить разговоров.

Внезапно ей в голову пришла новая мысль.

– Ты говорил ему, что был в Бейкиз в день смерти Грэйс?

– Нет, – ответил он. – Нет, конечно. – Но Энн ему не поверила. Ему нужно было кому-то довериться, а Невилл был его правой рукой, его гуру, если верить Барбаре. – Ты иди, – продолжал он. – Я пойду следом через пару минут.

– Я думала, ты торопишься вернуться в офис. – Энн почувствовала себя отвергнутой девочкой, смешной, отчаявшейся. Она положила руки ему на плечи. – Когда я снова тебя увижу?

Он мягко высвободился.

– Не думаю, что это разумно.

Голова у неё закружилась, она отказывалась поверить услышанному.

– О чём ты? Черт тебя дери, недавно ты говорил о женитьбе.

– Ничего не изменилось, – серьёзно произнес он. – Мои чувства к тебе не изменились.

– Но?

– Пока они не поймают этого убийцу, пока всё не уляжется, наверное, нам не стоит встречаться. – Он произнёс это поспешно и, увидев выражение её лица, добавил: – Это ради тебя, Энн. Я не хочу тебя впутывать.

Она развернулась и пошла прочь. Она не могла позволить себе сдаться и умолять его. Но вскоре она остановилась и крикнула:

– Скажи мне, Годфри, это твои слова или Невилла Фёрнесса?

Он не ответил, и она продолжила идти, ожидая, что он последует за ней, схватит её за руку, по крайней мере, окликнет. Когда ответа не последовало, она снова остановилась, презирая себя за бесхребетность. Он даже не смотрел на неё. Он вернулся во двор церкви, и через проём открытых ворот ей было видно, что он стоит и смотрит на букет белых лилий, возложенных на одну из могил.

Глава тридцать четвёртая

Вера Стенхоуп держала женщин в Бейкиз в курсе расследования, используя методы, которые казались Рэйчел нетипичными для следствия. Сперва она была благодарна за поток информации. Её обнадёживала грузная фигура Веры, которая усаживалась в старое кресло Констанс, широко расставив ноги и держа в руках чашку кофе. Ведь она бы не стала всё это им рассказывать, если бы не доверяла им, правда?

Так, они узнали, что Грэйс умерла в течение пары часов после того, как ушла из Бейкиз во время ланча. Дело было не только в отсутствии записей в блокноте после этого времени. Патологоанатом пришёл к тому же заключению.

За время одной короткой беседы Вера рассказала им о Грэйс больше, чем они почерпнули за те недели, что делили с ней дом. Мелодраматичная история брошенного ребёнка, череда приёмных родителей и алкоголизм Эдмунда, казалось, не вязались с образом бледной и тихой женщины, которую они помнили.

– Бедняжка, – сказала Эдди, потому что Эдди тоже допустили к обсуждению. Они с Верой Стенхоуп на удивление хорошо ладили. Она говорила с сожалением, словно смерть Грэйс отняла у неё возможность работы с человеком, которому самое время было пойти к психологу. По крайней мере, так представлялось Рэйчел.

Вера явно удивилась, что Энн не знает больше о секретах семьи Фулвелл. Стоял вечер, было ещё тепло. Дверь в сад была открыта, и, пока летучие мыши бросались вниз и щёлкали снаружи, Вера продолжала допытываться.

– Вы не знали, что в Холм-Парке был ещё младший сын? Даже мне это известно. Вы должны были слышать. В деревне должны были говорить. Беспутный алкоголик, жена которого покончила с собой. Боже, сколько радости для сплетников.

– Если она покончила с собой, когда Грэйс была ребёнком, это должно было произойти по меньшей мере двадцать пять лет назад. – Энн выглядела спокойной и отстранённой. – Я тогда ещё даже не встретила Джереми.

– Он уже там жил?

– О, Джем в Ленгхолме целую вечность.

– Но я знаю, что такое деревня, – настаивала Вера. – Люди о войне до сих пор говорят, словно она на прошлой неделе закончилась. Даже если Эдмунд никогда не возвращался в Ленгхолм, они всё равно должны были помнить о его существовании, строить догадки о том, что могло с ним стать.

– Я ничего такого не слышала, – беспечно сказала Энн. – Не то чтобы Фулвеллы много общались с остальными. Роберт не захаживал в «Ридли Амс» выпить пива пятничным вечером. Ливви никогда не состояла в женской команде по игре в дартс. Она раздула целую историю из того, что её дети ходят в деревенские ясли, но могу поспорить, что ни разу не заступила на дежурство, чтобы вымыть вёдра с краской или почистить песочницу. Этим всегда занималась няня. Фулвеллы живут в Холле в роскошном одиночестве. Поколениями ничего толком не меняется. Жителей деревни нанимают на работу – фермерам сдают участки в аренду, берут работников в усадьбу, – но частная жизнь семьи никак с этим не пересекается. Уклад здесь по-прежнему феодальный. Вам должно быть это известно. Мы все знаем своё место.

– Так вы не знали о том, что у Роберта был брат?

– Думаю, я слышала что-то про брата, который работает за границей.

– Кто вам об этом сказал?

– Боже, я правда не помню, наверное, Джереми. Это важно? Скорее всего, раз он в семье паршивая овца, этот слух пустили Фулвеллы.

– Но вы ничего не слышали о самоубийстве жены или брошенном ребёнке?

– Нет, но это не то, чем можно гордиться, так что они вряд ли об этом распространялись.

– Как они комментируют эту часть истории сейчас? – спросила Вера.

– Что вы имеете в виду?

– Как вы сказали, она показывает семью в невыгодном свете. Я про то, что они позволили удочерить ребёнка Эдмунда, а не стали заботиться о нём сами. Как они преподносят это ход? – Она, казалось, гордилась своим политическим жаргоном.

– Не знаю. Я ведь была здесь всё это время, один день провела в Киммерстоне. Особенно не было возможности прислушиваться к сплетням. Кроме того, я сама не вхожу в женскую команду по дартсу.

Все эти расспросы убедили Рэйчел, что за кажущейся откровенностью Веры, которая делилась с ними информацией о прошлом Грэйс – информацией, которая скорее всего всё равно скоро появится в прессе, – стояла тактика. Так она продвигала расследование вперёд. Так что Рэйчел стала относиться к визитам Веры с подозрением. Каждая встреча была своеобразной проверкой, и Вера пыталась их подловить.

На следующий день Вера пришла, когда они обедали. До этого Энн и Рэйчел поднялись на холм, чтоб исследовать один из квадратов Рэйчел. Это был хороший день. На природе Энн не стремилась казаться весёлой и циничной, и Рэйчел отдыхала в её компании. Они вместе стояли на болоте и смотрели, как ястреб вылетает из леса, набрасываясь на молодого тетерева. По дороге в Бейкиз они миновали ловушку для воронов. Внутри прыгала, била крыльями и клевала зерно другая птица, но никто из них об этом не упомянул.

Обед был не слишком плотный. Как и подозревала Рэйчел, Эдди так и не приобрела вкус к ведению домашнего хояйства. Она начала с энтузиазмом, но очень скоро заскучала. Она привезла с собой кучу романов и, казалось, вознамерилась все их прочитать. «Отличная возможность наверстать упущенное по чтению», – сообщила она Рэйчел. Готовка этому мешала. Затем она очень заинтересовалась молодыми офицерами полиции, которые искали отпечатки пальцев на болотистой местности возле ручья. Она знала имя каждого, и иногда Рэйчел слышала, как та даёт им советы о том, как вести себя с девушками, сочувствует, что у них такая напряжённая работа.

На этот раз Вера явилась, чтобы сообщить им об исчезновении Эдмунда. Эдди предложила ей миску разведённого супа минестроне, которую та приняла и устроилась с ними за столом, между вопросами шумно и со смаком поедая суп.

– Он знает, что Грэйс мертва? – спросила Рэйчел.

– О да. Мы достаточно быстро выследили его благодаря информации, которую в первую ночь нам предоставил ваш босс. Он живёт и работает на побережье. Получил работу в шикарном ресторане и живёт в квартире над местом работы. По крайней мере, так было раньше. Бог знает, где он сейчас.

– Что произошло?

– Мы, конечно, отправились сообщить ему о смерти Грэйс, как только узнали, где он. Я послала молодого Эшворта. Он хорошо подходит, когда нужно проявить сочувствие. Будь мы в тот момент лучше осведомлены о его истории, были бы предусмотрительнее. Хотя бы организовали за ним надзор.

– И какие выводы Джо Эшворт сделал об отце Грэйс? – спросила Эдди.

– Ну он понятия не имел, что тот попытается сбежать. Эдмунд, разумеется, был шокирован, зол, чувствовал вину, но это вполне естественно.

Эдди кивнула.

– Классические признаки симптомокомплекса, вызванного смертью близкого.

– Мама! – тихонько пробормотала Рэйчел. – Помолчи.

Вера продолжила:

– Он даже не бросил работу. Начальник – его друг, Род Оуэн. Думаю, они вместе учились в школе. Где-нибудь на юге, где ты с рождения знаешь, где будешь работать. Мистер Оуэн сказал ему, что тот может отдыхать столько, сколько потребуется, однако Эдмунд заявил, что предпочитает работать. Полагаю, это отвлекало его, не давало остаться в одиночестве. И он сказал, что пока творит на кухне, не может пить. Есть в этом ирония, учитывая, что случилось потом.

– Я думала, вы не знаете, где он сейчас? – сказала Рэйчел.

– У нас есть догадки, – резко ответила Вера. – Нам известно его прошлое. Я видела его медицинскую карту.

– Вы говорили, у него случаются приступы алкоголизма, – деликатно напомнила Эдди.

– Мама! – воскликнула Рэйчел. – Ну не будет же инспектор Стенхоуп рассказывать тебе, что написано в его медицинской карте. Это конфиденциальная информация.

– Разумеется, без деталей. – Эдди нисколько не смутилась.

– Я считаю, – сказала Вера, – что долгие годы его пьянство было симптомом болезни, а не её причиной. – Затем, глядя на Рэйчел: – Такова моя трактовка. Я не могу раскрывать…

– Нет, – согласилась Эдди. – Конечно, нет.

– Вчера я отправилась повидать мистера Оуэна. У нас был долгий разговор. Он был настолько любезен, что угостил меня обедом. Сказал, что еда недотягивает до высоких стандартов Эдмунда, но для меня точно всё было вполне приемлемо…

Энн вытирала остатки супа куском хлеба, похоже не собираясь принимать участие в беседе. Внезапно она перебила:

– Как называется ресторан, где работает отец Грэйс?

Вера была недовольна тем, что её перебивают на середине фразы.

– «Огни гавани». Почему вы спрашиваете?

– Просто. Я там пару раз бывала. Владелец представил меня повару. Отцу Грэйс. Сейчас я даже не могу вспомнить, как он выглядел. Совпадение, вот и всё.

Все уставились на неё, однако она, казалось, не замечала этого и вновь погрузилась в задумчивое молчание.

– Что вам сказал мистер Оуэн? – спросила инспектора Эдди.

– Ну… – Вера приготовилась раскрыть шокирующую тайну. Рэйчел разговор смущал. Вера и её мать были похожи на двух пожилых леди, сплетничающих на заднем сиденье автобуса. Хотелось бы ей иметь достаточно воли, чтобы выйти и оставить их одних, но её тоже одолевало любопытство. – Похоже, он годами страдал от приступов депрессии, даже до самоубийства жены. Вот почему Оуэна не слишком удивило, что в этот раз Эдмунд исчез. Такова его стандартная реакция на стресс – уйти и напиться до беспамятства. Конечно, мы его ищем, на случай, если он выкинет что-нибудь глупое. В прошлом он угрожал покончить с собой. Когда Грэйс училась в школе, он на пару месяцев попал в Сент-Никс.

– А вот, – сказала Эдди, – я подумала… – затем передумала и замолчала.

– Что? – требовательно спросила Вера.

– Ничего, – ответила Эдди. – Ничего, я просто… – Она замолчала и, очевидно, полностью сменила тактику. – Когда мы с Рэйчел уезжали на днях, мы ездили к Алисии Дэвидсон.

Рэйчел свирепо посмотрела на неё. Они не договаривались, что Вере можно рассказывать про поездку.

– И кто она такая? – спросила Вера.

– Она была директором Беллы.

– Аа. – Последовала пауза. – Так вам известно о деле. – Она обернулась к Рэйчел. – Я ведь не могла вам сказать. Это не моё дело, если уж Белла не рассказала.

– Как вы были с этим связаны?

– Я только начала работать в полиции, рядовым сотрудником, меня взяли в команду, потому что по закону положено иметь женщину на случай, если бы Белла Нобл разразилась слезами и парни не знали бы, что делать.

– Она сорвалась?

– Нет.

– Почему вы пошли на её похороны? Наверное, это был всего лишь очередной случай из тысячи.

– Я всегда ей сочувствовала. Мы были примерно одного возраста, в похожей ситуации. Я жила с отцом. Он не был болен и, вероятно, не был таким тираном, как советник Нобл, но временами мне точно хотелось ударить его по голове медной статуэткой.

– Вы продолжили общение с ней?

– Нет, но я увидела в газете объявление о её похоронах и подумала, что зайду отдать последнюю дань уважения.

– Но вы должны были знать, что она замужем, – сказала Эдди. – Иначе как бы вы узнали её имя в «Газетт»?

– Она отправила мне приглашение на свадьбу. В участок, как гром среди ясного неба. Не знаю почему. Может, ей больше некого было пригласить. – Она пожала плечами. – Мы сближаемся с людьми в кризисных ситуациях. Возможно, в этом дело.

– Вы пошли?

– Да. Провела четверть часа в загсе, расписалась и пожелала ей удачи.

– Кто был вторым свидетелем?

– Молодой темноволосый мужчина. Сын мужа от предыдущего брака.

– Невилл Фёрнесс, – сказала Эдди.

Инспектор усмехнулась.

– Вы никогда не хотели стать полицейским, миссис Лэмберт? Из вас бы получился чертовски хороший дознаватель.

– Мисс, – машинально поправила Эдди. – Мисс Лэмберт.

Вера снова усмехнулась.

– Вот как.

– Вы знали, что Белла, готовясь к выписке, провела некоторое время в больнице Сент-Николас?

– Нет, – ответила Вера. – Этого мне неоткуда было узнать.

– Было бы интересно выяснить, не содержалась ли она там одновременно с Эдмундом Фулвеллом.

– По-моему, это маловероятно.

– Но в таком случае…

– В таком случае что? – спросила Вера жёстко. – Белла покончила жизнь самоубийством. Грэйс Фулвелл задушили. Ещё одно совпадение.

Глава тридцать пятая

Для Энн совпадений было слишком много. Она копалась в них, просеивала, как почву в своём квадрате. Годфри был завсегдатаем ресторана «Огни гавани», в котором работал Эдмунд Фулвелл. И это было больше чем мимолётное знакомство. В одну из их тайных встреч Годфри пожаловался на похмелье. Это было для него нетипично.

– Как так вышло? – спросила она, удивившись.

Он рассказал ей, что договорился о встрече с другим бизнесменом в ресторане. Клиент не пришёл и в конце концов он, Род и Эдмунд немного посидели. Не упоминал ли Эдмунд дочь во время этих посиделок? Годфри не сообщил. Но он помчался вслед за Грэйс на холм тогда в Бейкиз. И она умерла.

Обдумывая это, Энн сидела в саду. Коттедж закрывал её от холодного восточного ветра. Деревья теперь были покрыты листвой, и Скёрл было не так легко рассмотреть, как прежде. Исследование было почти окончено, и у них появилось время на отдых. Рэйчел надо было сделать ещё две вылазки в её зону исследований, а Энн требовалось тщательно проверить ещё один квадрат – ближайший к руднику. Она откладывала это, как лакомство, напоследок.

Как только их работа будет завершена, Рэйчел хотела, чтобы они закончили отчёт Грэйс о выдрах. Она считала, что это не займёт много времени, однако Энн думала, что задача будет сложнее. Она никогда не доверяла результатам Грэйс.

Щурясь на солнце, Энн могла разглядеть над деревьями вершину холма. Поисковый отряд уехал, но Вера и Джо до сих пор жили в Блэклоу с небольшой командой сотрудников розыска. Они уютно устроились. Джо развесил фотографии сына по всей кухонной стене.

Сегодня днём Рэйчел и Эдди тоже были на ферме, разговаривали с Верой Стенхоуп, все уши прожужжали ей о чём-то. Наверное, о Белле. Рэйчел была одержима Беллой, кажется, считала, что две смерти связаны. А Эдди её подстрекала. Эдди казалась Энн классной. Она не могла понять, почему Рэйчел на неё жалуется. Ей бы хотелось, чтобы её мать была хоть вполовину такой же участливой.

Энн сидела в полотняном полосатом шезлонге. Перекладина была загнана в самый нижний желобок, так что она лежала почти горизонтально и дремала, когда услышала шаги на тропинке, которая вела от двора, где они парковали машины, вокруг дома к палисаднику. Она постаралась сесть прямо, внезапно ощутив тревогу, почувствовав свою уязвимость. Вокруг неё со всех сторон до горизонта простирался пустой пейзаж. Она не слышала машины, но, возможно, она спала крепче, чем ей казалось. Несмотря на все заявленные Верой меры предосторожности, рядом не было людей, до которых можно было бы докричаться. Эдди и Рэйчел ещё не вернулись из Блэклоу. На секунду, поднимаясь на ноги, она подумала, что это Годфри. Может быть, он решил наконец сообщить полиции, что был здесь в день смерти Грэйс. Может быть, он пришёл повидать её.

Но это был не Годфри. Встав, она смогла определить это по шагам – лёгким и торопливым. Это была Ливви Фулвелл, которая почему-то старалась быть дружелюбной.

– И впрямь премиленький домик. – Она отступила на лужайку, открыто разглядывая дом. – Я его видела издалека во время охоты, но никогда здесь не бывала. Роберт, конечно, бывал. Конни устраивала домашние вечеринки, и иногда его приглашали на ужин. Возможно, ей хотелось обратить его. Она терпеть не могла стрельбу. Он был очень молод, почти мальчишка, но думаю, был влюблён в Конни. Она была настоящей личностью.

– Эдмунда тоже приглашали?

– Я не знаю. – Она издала нервный смешок. – Это было до меня. Нужно спросить Роберта. Наверное, нет. Эдмунд был на пару лет моложе. – Она сделала паузу. – Тебе, вероятно, интересно, что я здесь делаю.

Они обе неловко замерли. Энн кивнула на шезлонг:

– Присядем?

Таким образом Ливви пришлось растянуться в шезлонге и оказаться в менее выгодной позиции. Энн уселась на траву рядом с ней.

– Может, хочешь чаю?

Однако Ливви уже подготовила речь. Она изменила своё положение так, чтобы наклониться к Энн, её зад выпирал из полотна шезлонга.

– Я просто хотела сказать, что мы все потрясены. Из-за убийства. И спросить, можем ли мы что-нибудь сделать. Я имею в виду – что угодно.

– Немного поздно, – сказала Энн, – для Грэйс. – Ей тут же пришло в голову, что когда-то она была бы вне себя от радости только от того, что Ливви пришла сюда.

– А, – сказала Ливви. – Это другое. Я хотела объяснить насчёт Грэйс.

«Так вот в чём дело, – подумала Энн, вспомнив слова Веры. – Вот как нам преподносят информацию».

– Вы ведь знаете, что это всё случилось задолго до того, как я вышла замуж за Роберта, – настойчиво продолжала Ливви. – Я хочу сказать, что никак не была вовлечена во всё это.

– Разумеется.

– И у Роберта особенно не было права голоса в этом деле. Пожилая леди была ещё жива. Ты не была знакома с пожилой леди.

Это не было вопросом. Ливви хорошо подготовилась. Мать Роберта умерла до переезда Энн в Ленгхолм. Однако ответа от неё она все же ждала.

– Нет.

– Она была жуткой, настоящий тиран. Знаете, Роберт её боялся. Можешь представить, что настолько боишься собственной матери? – Она сделала паузу, понизила голос, заговорив доверительно: – Мне не кажется, она была не в себе. Я, конечно, не стала бы говорить это Роберту – он очень ей предан, – но иногда я задумываюсь, не в этом ли корни проблем Эдмунда. Считается ведь, правда, что психические заболевания передаются по наследству.

– Так это леди Фулвелл изгнала Эдмунда из дома предков?

– Я бы не стала так это называть.

– Как бы ты стала это называть?

– Понимаешь, с Эдмундом всегда было непросто. Даже в детстве. Роберт мне всё о нём рассказал. Сегодня мы бы сказали, что у него какое-то расстройство или синдром. Тогда же они не знали, что предпринять. Его исключили из школы, из нескольких школ. Единственной, кто мог его как-то контролировать, была женщина, которую мать Роберта наняла помогать на кухне. На роль няни она явно не подходила, но в конце концов ею стала, поскольку никто больше не мог его выдержать. Судя по всему, она была наполовину цыганка и не слишком чистоплотная. Для семьи всё это было ужасно сложно. То есть, разумеется, детей любят одинаково, но к Эдмунду, должно быть, непросто было питать какую-то привязанность. Тогда казалось, что он ничего не умеет. Разве что напиваться в «Ридли Амс» и гоняться за фермерскими дочками.

Братался с плебсом, подумала Энн. Этого бы от него не потерпели.

– Кроме того, его никто не выгонял из Холла. Он переехал в один из домов при усадьбе, потому что хотел большей самостоятельности. Больше личного пространства. На самом деле я считаю, что Роберт был щедр к нему. Он жил в том доме, не платя аренду, а это было место, которое мог бы занять один из работников. И он никогда не делал ничего полезного для управления семейным бизнесом.

– Мать Грэйс был дочкой фермера?

– Нет, – медленно сказала Ливви. Затем: – Грэйс ничего об этом не упоминала?

– Ничего. Я не знала, что вы родственники. Я как-то пошутила насчёт этого.

– Она даже тогда тебе не сказала?

– Нет.

– Интересно, почему она была такой скрытной.

– Может, она вас стыдилась и не хотела признавать родство, – небрежно сказала Энн. – Вы, знаете ли, не слишком популярны среди активистов по охране природы. Продаёте ценный ареал под разработку месторождения. – Она замолчала, заметила, что Ливви готовится применить старый защитный приём – они охраняют семейное наследие, – и быстро добавила: – Так кем была жена Эдмунда?

– Её звали Хелен. – Ливви нервно хихикнула. – Она была дочерью приходского священника. Очень в духе Лоуренса. Хотя Роберт убеждён, что Эдмунд соблазнил её лишь затем, чтобы позлить мать. Конечно, она была беременна, когда они поженились. Но на маленьком сроке. Этого не было видно. И она была отчаянно влюблена. Роберт утверждает, что Эдмунд был очень хорош – эдакий нечёсаный дикарь. Она думала, что будет за ним присматривать, что он бросит пить. Она думала, что заставит его утихомириться.

– А он?

– На какое-то время, как ни странно, так и было. Он стал почти респектабелен. Они купили маленький дом у побережья. Хелен считала, что он должен уехать из Ленгхолма и начать с чистого листа. Всё было очень по-мещански. Он даже нашёл что-то вроде работы. Открыл с другом ресторан.

– «Огни гавани».

– Так Грэйс тебе об этом рассказывала.

– Нет, я там была. Я видела его. Конечно, не зная, кто он такой.

– А, – сказала Ливви. – Я слышала, что он снова вернулся к Роду, когда бросил путешествовать.

– Я так понимаю, что мещанская мечта долго не протянула.

– О, какое-то время. Пару лет. Семья думала, что он изменился. Хелен им нравилась. Она была кроткой малышкой. Они заставили её погостить в Холле после рождения ребёнка. И после. Интересно, помнила ли Грэйс это время. Наверное, нет. Она была совсем маленькой.

– Что же случилось?

– Эдмунд завёл интрижку. Не знаю, кем была та женщина. Не уверена даже, что Роберт знал. Хелен очень серьёзно это восприняла. Полагаю, воспитание в доме приходского священника внушило ей старомодные идеи.

– Очень по-мещански, – заметила Энн.

Ливви на сарказм не отреагировала.

– Вполне. Обычно в таких вопросах можно найти обходной путь.

«Ты имеешь в виду, что у тебя есть любовники, – подумала Энн. – Или, может, у Роберта. Возможно, ему приглянулась няня Арабелла. Он легко мог бы увлечься молодой женщиной. Он женился на Ливви, когда та была ещё ребёнком, хотя едва ли мне его осуждать».

– Однако Хелен покончила с собой, – сказала она.

«Как и Белла, – пришло ей на ум, – но не как я. Не найти мужчину, который смог бы толкнуть меня на это».

– К несчастью, да.

– И Эдмунд сбежал.

– Мне кажется, он был в самом деле очень расстроен случившимся. Он и правда по-своему любил Хелен. И девочку.

– Но не настолько, чтобы заботиться о ней.

– Мужчины нечасто это делают, даже в наши дни.

«Или женщины твоего круга, – подумала Энн. – Ты платишь людям, чтобы они этим занимались. А сильно ли старались мои родители заботиться обо мне?»

– Мать Роберта не чувствовала никакой ответственности за Грэйс?

– К тому времени она уже болела, – ответила Ливви. – У неё и впрямь не было на это сил.

– Неужели ребёнок в доме стал бы такой обузой? – поинтересовалась Энн. – Это большой дом. Ей бы даже видеть её не приходилось.

Ливви отвернулась от Энн и уставилась на горизонт.

– Дело ведь не только в Грэйс, верно? – сказала она.

Энн не сразу поняла, к чему она клонит.

– Ты хочешь сказать, что, поселись здесь Грэйс, семье пришлось бы принять обратно и Эдмунда.

Ливви кивнула, радуясь, что ей не пришлось произносить это вслух.

– От него было ужасно много проблем.

– Были ли от него проблемы в последнее время?

– О чём ты?

– Полиция говорит, что он исчез. Я подумала, что он мог появиться в доме.

– Боже милостивый, нет, мы последние, к кому бы он обратился. Он никогда не ладил с Робертом, и я его совсем не знаю. – Она сделала паузу. – У Грэйс, правда, всё сложилось неплохо, несмотря ни на что. Я так понимаю, у неё было два высших образования. Эдмунд, должно быть, очень гордился.

– Она была не слишком счастлива, – сказала Энн.

– Нет? Да что ты говоришь. – Однако сожаление вышло неубедительным. Мысли Ливви были где-то далеко. С ловкостью, которой Энн позавидовала, она высвободилась из шезлонга. – Послушай, мне пора. Мальчики вернулись на выходные домой из школы, и у нас так мало времени.

– Спасибо, что зашла. – В конце концов, это всё было очень увлекательно.

Ливви снова обрела былую уверенность.

– Без проблем. Обращайся, если что. Я серьёзно. В любое время.

Энн проводила её во двор и смотрела, как «Ренджровер» выезжает на дорогу. Когда она вернулась в сад, в шезлонге материализовалась Вера Стенхоуп. Она вытянула голые ноги и прикрыла глаза, словно сидела здесь уже часами. Она почувствовала приближение Энн и обернулась к ней. Под её весом ткань заскрипела, как паруса в шторм. Энн представила, как шезлонг рвётся и Вера мешком валится на траву.

– Что нового узнали? – поинтересовалась Вера.

– Много вы услышали?

– Всё, – довольно сказала Вера. Она снова задвигалась и кивнула в сторону открытых стеклянных дверей. – Оттуда. Я увидела, что мимо фермы проехала машина. Подумала, может быть интересно.

– Было интересно?

– Очень. Думаю, я помню её Роберта, знаете, с вечеринок, которые устраивала Констанс. Отец таскал меня с собой. Мы должны быть примерно одного возраста. Но Эдмунд? – Она, казалось, глубоко задумалась.

– Она намного моложе Роберта, – сказала Энн.

Вера улыбнулась.

– Я ещё не закончила. До сути я докопаюсь.

– Не сомневаюсь.

– Вы не знаете, видела ли Ливви Фулвелл Грэйс, пока та жила здесь?

– Никто из них не упоминал о встрече, но Грэйс вообще мало что говорила. – Энн заколебалась. – Однажды я встретила её на земле имения, она смотрела на дома рабочих. Полагаю, ей было любопытно, где вырос её отец.

Вера продолжала лежать, осев в шезлонге.

– А мне до чёртиков любопытно, – сказала она с неожиданной энергией, – узнать, куда этот шельмец подевался теперь.

Глава тридцать шестая

Пока Вера сидела на солнце, Рэйчел была в доме в Блэклоу, стараясь убедить сержанта Джо Эшворта, что самоубийство Беллы и убийство Грэйс связаны. Сержант был вежлив, но убедить его не удавалось.

– Инспектор не считает это перспективным направлением расследования, – сказал он. Он приготовил им чай, предложил шоколадное печенье для улучшения пищеварения, но остался твёрд. – Вы теперь достаточно хорошо её знаете и понимаете, что если она приняла какое-то решение, его уже не изменить.

– Хорошо, – сказала Рэйчел. – А если связи с убийством нет, но Белле угрожали перед смертью? Шантаж. Её кто-то узнал, или кому-то, связанному с карьером, стало известно про обвинение в убийстве, и он начал на неё давить. Это же подсудное дело, правильно?

– Возможно, но нет никаких доказательств. Никаких жалоб. Это не наше дело.

– Но зато может быть нашим делом? – спросила Эдди. – То есть если нам любопытно, что случилось с другом, мы можем задать пару вопросов. Инспектор Стенхоуп не стала бы возражать.

– Ей бы это не понравилось.

– Не то чтобы мы хотели перейти кому-нибудь дорогу. И она всё равно бросила это направление расследования.

– Боже, – сказал он. – Спаси меня от энергичных женщин.


Этого поощрения им было достаточно, чтобы попытаться найти младшего брата Беллы, мальчика, который прямо из школы занялся мясным бизнесом отца. Казалось, что мясная империя Альфреда Нобля потерпела крушение, поскольку магазинов с таким названием не было в Киммерстоне. Остался только один мясник – у него было приятное заведение с обширным отделом кулинарии, который поставлял продукцию тем, кто снимал коттеджи в Национальном парке. Владелец помнил Ноблей:

– У них было сразу три магазина. Должно быть, целое состояние.

– Бизнес обанкротился?

– Нет, он продал дело как раз вовремя. До того, как построили супермаркет и люди увлеклись чудными идеями насчёт орехов и бобовых ростков. Это должно было быть ещё до смерти старика.

– Кто «он»?

– Сын. Чарли. – Мясник повернулся, чтобы отрезать четвертинку окорока с кости и отвесить немного брюссельского паштета хорошо одетой женщине с южным акцентом. Он убеждал её в качестве его домашних сосисок, и Эдди пришлось кричать, чтобы привлечь его внимание:

– Вы знаете, где его сын сейчас?

Рэйчел съёжилась, но он ответил, обслужив покупательницу:

– У него и его жены конюшни на выезде из города по дороге в Ленгхолм. Он купил их пару лет назад на деньги от продажи бизнеса. – Он оглядел свой магазин. Покупателей опять не было. – Это самое разумное, что он мог сделать. Вы знаете, о каком месте я говорю?

Они точно знали это место. Оно располагалось вглубь от дороги в речной долине, окружённой старым лесом. Им случалось проезжать его каждый раз, когда они возвращались в Бейкиз.

Они прибыли на конюшни под вечер. Там было полно девочек-подростков, пришедших прямо из школы. Казалось, они повсюду. Они таскали кипы соломы, толкали тачки с навозом, свешивались через двери конюшен, чтобы потрепать головы пони.

– Всегда хотела ездить верхом, – сказала Рэйчел. – Ты мне не давала.

– Никогда не думала, что это твоё. – Эдди говорила с пренебрежением. – Манерные маленькие дамы с прислугой, со всеми их детскими соревнованиями и нахальными мамочками. – Она посмотрела через плечо, загоняя «Ренджровер» на парковку. – Похоже, ничего не изменилось.

«Мне бы это понравилось, – подумала Рэйчел. – Я бы не обращала внимания на снобизм или на то, что одета как-то не так».

Девочки столпились вокруг инструктора, шумно требуя своих любимых лошадей. Инструктор была крупной молодой женщиной в бесформенной футболке. Она выкрикнула имена, и девочки исчезли из виду. Рэйчел прошлась по двору, чтобы увидеть, как они седлают лошадей, пока Эдди приставала к инструктору.

– Мы ищем мистера Нобла.

– Я могу помочь? Если вы хотите договориться о занятиях…

– Нет. – Эдди издала лёгкий смешок, чтобы показать, как нелепа эта мысль. – Нет, это личное.

– О. – Видимо, женщине сказали не подпускать клиентов к боссу, и она отвечала неохотно. – Он, наверное, в доме. Я знаю, что дочь его там.

Дом был каменным, низким и вытянутым, стоял ближе к реке, от дороги его отделяли большой манеж и стойла из шлакоблока. Перед домом был мощёный двор с припаркованным «БМВ». Дверь открыла девушка лет восемнадцати. На носу у неё были очки, в руке – книга Чосера. Она разговаривала грубовато, как и большинство подростков.

– Да?

– Мы можем поговорить с твоим отцом, пожалуйста?

– Если вы по поводу верховой езды, то вам к Андреа, она во дворе.

– Нет, – сказала Эдди. – Это не по поводу верховой езды. – Она говорила любезно. Она работала с грубыми подростками и умела не раздражаться. – Если он занят, мы могли бы пообщаться с твоей матерью.

– Боже, она не захочет вас видеть. У неё сегодня гости на ужин, и она заперлась в кухне.

– Тогда с твоим отцом.

– Думаю, он в кабинете. Сейчас посмотрю.

Они смотрели, как она исчезла в тёмном коридоре, громко постучала в дверь и крикнула:

– Па, тут к тебе две женщины. Наверное, Свидетели Иеговы или продают что-нибудь.

Он был темноволосым, угловатым. Рэйчел отметила сходство с Беллой, но он был долговязым и с более узким лицом. Она ожидала увидеть кого-то атлетичного и видавшего виды, но он был больше похож на рассеянного преподавателя университета.

– Да? – Ему явно не нравилось, что его оторвали от дел, и он говорил едва ли любезнее своей дочери.

– Мы ничего не продаём, мистер Нобл. И мы не хотим обратить вас. Меня зовут Эдди Лэмберт. Это моя дочь, Рэйчел. Она была другом вашей сестры.

– Это, должно быть, ошибка. У меня нет сестры, – он начал закрывать дверь.

– Теперь нет, мистер Нобл, – мягко сказала Эдди. – Но до недавних пор была.

– О чём вы?

– Мы не журналисты, мистер Нобл. Как я уже объяснила, Рэйчел была подругой Беллы.

Казалось, он принял решение.

– Я не хочу разговаривать здесь, – сказал он тихо. – Подождите снаружи. – Он вернулся в дом, и они услышали крик: – Люси, скажи матери, что приехали те люди из Департамента туризма. Я отведу их к коттеджам.

По другую сторону мощёного двора располагались прежние помещения конюшен, одноэтажные, из серого камня. Было видно, что недавно здесь делали ремонт. Снаружи стояла куча банок с краской, небольшой контейнер с щебёнкой. Он повел их к зданию, не переставая говорить, словно они и впрямь были из Департамента туризма.

– Мы давно хотели расширить бизнес. Летом мы обслуживаем много туристов – новичков, которым хочется прокатиться по горам, даже пойти в поход на целый день. Нам также показалось неплохой идеей предоставлять качественное жильё с самообслуживанием. Мы только накопили денег, чтобы всё переделать. – Он остановился в дверях, по-прежнему разделённых на две части, как в конюшнях. – С этого мы начали. Тогда не было ни офиса, ни помещений для обучения. Нам потребовались годы, чтобы бизнес настолько вырос.

Он провёл их на кухню с полом из керамической плитки, отделённой от жилых помещений дубовой барной стойкой.

– Сделано с большим вкусом, – сказала Эдди.

– Здесь четыре отдельных коттеджа. – К этому времени он и сам, казалось, поверил в собственную выдумку.

– Когда вы в последний раз видели Беллу? – спросила Эдди.

– За день до того, как она убила моего отца.

– Не в тот же день?

– Нет, я не видел её до того, как ушёл на работу. Я бы не выдержал завтрак с отцом. Мне до сих пор снятся кошмары о наших семейных трапезах. – Он сделал паузу. – Знаете, я не винил Беллу, не думайте. Если бы мне приходилось сидеть с ним целыми днями, я бы убил его сам.

– Но вы не пошли с ней в суд?

– Предполагалось, что я буду там. Свидетелем.

– Обвинения?

– Я не сам вызвался! Наверное, можно было отказаться, но мне было всего девятнадцать. Я поступил, как было сказано. И по большому счёту, я оказался не нужен. Они изменили обвинение с умышленного убийства на убийство по неосторожности, и Белла признала свою вину. – Он остановился. – Я ездил в психиатрическую больницу повидать её, но она не пожелала меня видеть. Возможно, она считала, что я предал её, согласившись свидетельствовать на стороне обвинения. Мне пришлось ни с чем вернуться домой. – Он прошёлся по комнате и сел, кивком предложив Рэйчел и Эдди последовать его примеру. – Белла мертва? Вы это хотели сказать?

– Да, – сказала Эдди. – Вы разве не слышали?

– Я уже говорил вам. Я ничего о ней не слышал. Она не отвечала на мои письма, и в конце концов я прекратил писать. Насколько мне было известно, она всё ещё была больнице, но полагаю, меня бы оповестили о её смерти. Я был указан как ближайший родственник во всех её документах.

– Она выписалась из больницы больше десяти лет назад. Вышла замуж за фермера – Даги Фёрнесса из Блэклоу.

– Она жила на ферме Блэклоу? – Он издал грустный смешок. – Я вожу маршруты там каждое лето. Я мог даже видеть её издалека. Она, верно, действительно меня ненавидела, раз со мной не связалась. Она знала, где я. Я написал и сообщил ей, что купил конюшни.

– Думаю, ей просто хотелось начать всё сначала. Новая жизнь, новая личность.

– Наверное, я могу это понять. Иногда мне тоже хочется сбежать. – Он улыбнулся. – Все эти деньги и инвестиции меня пугают. Моя жена делец, хоть этого по ней и не скажешь.

– Но вы занялись конюшнями вскоре после смерти отца. Ваша жена тогда ещё не была частью этого.

– Тогда это не казалось бизнесом. Я обожал лошадей, поэтому купил конюшню. Вот и всё.

– Почему вы продали мясные лавки?

– Я ненавидел работу мясника. – Чарльз Нобл смотрел через небольшое окно на реку. – Отец знал, что я это ненавижу. Я хотел продолжить учёбу. Мечтал стать ветеринаром. Завидовал Белле, что она вырвалась из дома.

– Но потом она вернулась.

– Верно. Бедная Белла.

– Звучит так, будто вы тоже ненавидели своего отца.

– О, это правда, – сказал Чарльз. – Всегда.

Раздался стук копыт по булыжнику: Андреа вела свою группу девочек на прогулку.

– Через неделю после суда ко мне обратился местный бизнесмен, который предложил мне сделку по продаже магазинов и бойни. Его не интересовало поддержание мясного бизнеса на плаву. Он хотел использовать помещения и землю. Возможно, можно было бы настоять на более высокой цене, но я подписал сразу. – Чарльз остановился. – Он снёс бойню и построил тот офисный комплекс у реки. Наверное, за годы он сколотил состояние, но он заплатил мне достаточно, чтобы купить это место, а я только этого и хотел.

– Вы были вправе продавать дело?

– Отец оставил его мне, если вы об этом. По завещанию. И я был младшим партнёром. Старику бы это пришлось не по нраву, но всё было по закону.

– А как же Белла?

– Она не участвовала в бизнесе, но я поместил прибыль от продажи отцовского дома на отдельный счёт на её имя. Она знала, что я сделал. Я сообщил ей в письме.

– Она когда-нибудь воспользовалась деньгами?

– Нет, они всё ещё там.

– У вас никогда не возникало искушения воспользоваться ими самому?

Он удивился и обиделся словам Эдди.

– Конечно, нет. Я надеялся, что однажды она со мной свяжется.

– Её муж – инвалид. Ему нужен постоянный уход.

– Что ж, возможно, с этим я мог бы помочь. – Он обдумал мысль и, кажется, обрадовался. – Нужно было приложить больше усилий, чтоб убедить Беллу увидеться со мной, но я был очень молод. Вся эта история с отцом была ужасна. Не то, как он умер, – я вам уже говорил, что могу это понять. Но последовавшая за этим огласка. Я чувствовал себя затравленным. Куда бы я ни пошёл, люди это обсуждали. Видимо, я превратился в своего рода затворника. С лошадьми было проще. Затем я женился, и Луиза, моя жена, решила, что связываться с Беллой было бы глупо. Я рассказал ей о суде, но она не совсем понимала, что ему предшествовало. Её позиция была такова: к чему влезать во всё это теперь, когда люди уже забыли. Белла легко смогла бы меня отыскать, если бы захотела.

– А она точно не пыталась недавно с вами связаться?

– Нет. Я был бы только рад.

– Если бы она захотела с вами связаться, но попала вместо этого на вашу жену, Луиза передала бы сообщение?

– Разумеется. – Однако, несмотря на ответ, он, казалось, был в этом не уверен. – К чему эти вопросы?

– Белла совершила самоубийство, мистер Нобл. Мы полагаем, что у неё были трудности. Никто в Блэклоу не знал об обвинении в непредумышленном убийстве. На момент встречи с Даги Фёрнессом она жила под вымышленным именем. Мы подумали, что кто-то мог узнать её секрет, угрожать ей разоблачением.

– И поэтому она покончила с собой?

– Мы считаем, что это возможно.

– Я бы с ней так не поступил.

– Мы в этом уверены. Но не могли бы вы вспомнить, не появлялся ли здесь неожиданно кто-нибудь из тех времён? Друг Беллы. Кто-то, кто мог бы её узнать.

Он покачал головой.

– Вы никому не рассказывали историю Беллы?

– Честно говоря, я нечасто о ней сейчас думаю. – Он взглянул на них поверх очков с толстыми стёклами, взывая к пониманию. – Разве не ужасно, что я так говорю?

– А ваша жена? Не могла она упомянуть об этом в разговоре с друзьями?

– Не думаю, что они обсуждают подобные вещи, попивая кофе на утренних встречах сторонниц партии консерваторов.

– Если вы вспомните что-то, что могло бы помочь, позвоните мне, пожалуйста, – сказала Эдди. – Это мой домашний номер. Я нечасто там бываю, но есть автоответчик. – Она понизила голос до театрального шёпота: – Видите ли, это Рэйчел обнаружила труп. Ужасное потрясение. Я искренне верю, что только если мы выясним причину самоубийства, она сможет примириться с этим.

«Боже правый, – подумала Рэйчел. – До этого момента всё шло так хорошо».

Глава тридцать седьмая

Тем вечером Эдди осталась в Киммерстоне. Там проходила встреча инициативной группы по вопросам образования, в которой она состояла, и, разумеется, она сочла, что её присутствие необходимо. Рэйчел подумала, что изоляция в Бейкиз приводит её в уныние. Она жила постоянными телефонными звонками, встречами с друзьями, забежавшими порыдать у неё на плече или вытащить её в Ньюкасл ради порции искусства. Энн порой была не прочь обсудить пьесу или фильм, но её вклад часто ограничивался обсуждением анатомии исполнителя главной роли.

Эдди состряпала обед на кухне на Риверсайд Террас и попыталась уговорить её остаться. Рэйчел отказалась – она специально приехала на собственной машине, чтобы можно было вернуться обратно, и ей не хотелось оставлять Энн одну.

– Ну, милая, ты ведь будешь осторожна? – Рэйчел не обратила на это внимания. Мысли Эдди витали где-то ещё. Она уже планировала своё выступление. И она никогда слишком не беспокоилась о безопасности Рэйчел. Когда другие родители переживали, благополучно ли доберутся дети домой с вечеринок, Эдди сама ходила на вечеринки, справедливо полагая, что у Рэйчел хватит ума отыскать дорогу домой. Эдди заботили вещи посложнее – отношения, тревоги, чувства Рэйчел.

Теперь же, встав в дверях, чтобы проводить Рэйчел, Эдди повторила своё предостережение.

– Я серьёзно. Не останавливайся по дороге и держи запертыми дверцы машины. А когда приедешь в коттедж, убедись, что там тоже всё заперто на замок.

Так Рэйчел внезапно почувствовала опасность, о которой не задумывалась раньше. Если даже Эдди беспокоилась, следовало быть особенно осторожной. Нервничая, она остановилась, чтобы заправиться, на главной дороге, хотя у неё всё ещё оставалась четверть бака, достаточно, чтобы добраться до Бейкиз и обратно несколько раз. Когда она снова попыталась завести машину, ничего не произошло. У неё уже несколько месяцев были проблемы со стартером, но на починку не хватало времени или денег. Обычно, чтобы подтолкнуть машину и она тронулась, требовалось налечь на капот, но на этот раз как они с женщиной с заправки ни раскачивали машину, ничего не произошло. И, конечно, эвакуатору потребовалась куча времени, чтобы добраться до неё, хотя она и попыталась воспользоваться своим положением – женщины в беде.

В ожидании эвакуатора она позвонила в Блэклоу и сказала Джо Эшворту, что будет поздно. Пусть они не беспокоятся. И если позвонит Эдди, пусть объяснят, что стряслось.

– Я как раз собирался отправляться домой, – сказал он. – Здесь по-прежнему кое-кто остаётся, чтобы приглядеть за мисс Прис. И инспектор где-то поблизости. Но, если хотите, я задержусь, чтобы встретить вас на дороге.

Ей очень хотелось согласиться. Потом она подумала о жене, которая ждёт его. Она приготовила ему ужин. Может быть, даже не уложила ребёнка спать, чтобы Джо мог его искупать. И ей вспомнилась первая встреча с Джо Эшвортом в ночь смерти Беллы. Он был поражён её работой, изумлён тем, что женщина может справиться одна в холмах. Она едва ли могла просить о сопровождении в Бейкиз после того, как развеяла его заблуждения.

– Нет, – сказала она. – Нет, конечно. Я не знаю, на сколько задержусь.

В Нортумберленде стояло лето, и в десять часов, пока она сидела у автомастерской, пила колу из банки и ждала, было светло. К тому времени, как машину починили и она проехала сквозь новые трубчатые стальные ворота на холм, наступила полночь, стемнело. Выйдя из машины, чтобы открыть ворота, она оставила двигатель работать, и даже тогда так боялась, что машина заглохнет, что торопливо и неуклюже возилась с замком.

Заряд аккумулятора, должно быть, садился, поскольку передние фары давали не слишком много света. Сперва она старалась ехать как можно быстрее, но ей пришлось замедлиться, потому что она задевала склон и цепляла землю выхлопной трубой, попав в колдобины покрупнее.

На дорогу перед ней неторопливо вышла овца, и Рэйчел резко затормозила и какое-то время сидела, глядя на озадаченную добродушную морду, прежде чем поняла, на что смотрит.

«Безумие какое-то, – подумала она. – Не паникуй. Расслабься. Подумай о чём-то ещё».

Так что она постаралась сосредоточиться на том, чем они с Эдди сегодня занимались. Ведь не слишком поздно начать брать уроки верховой езды, верно? Только потому, что это не то занятие, которым правильные матери поощряют заниматься детей. И она подумала о Чарльзе Нобле, который тоже любил животных в детстве, настолько, что хотел стать ветеринаром. Однако вместо этого ему пришлось смотреть, как живой скот и овец после рынка сгоняют с грузовиков и превращают в мясо. Смерть отца избавила его от этого. Дала ему шанс купить конюшни. У Чарльза Нобла было больше мотивов для убийства отца, чем у Беллы.

Она пришла в такой восторг от этой новой мысли, так обрадовалась, представив, как поражает ею Эдди, что, впервые увидев фары, надвигающиеся из на первый взгляд пустынной местности прямо на пассажирскую дверь её машины, не испугалась. Она просто подумала: «Интересно, кто ещё может ездить здесь ночью в это время?»

Это продлилось всего секунду. Потом она включила мозги и попыталась разобраться, что происходит. Машина ехала к ней по лесной дороге, дороге, по которой она по ошибке отправилась в свою первую поездку в Блэклоу в этот сезон. Ей было известно, что дорога уменьшится до тропинки, так что машина, должно быть, всё это время стояла там. Это точно не мог быть турист, который оставил здесь машину, чтобы погулять по холмам. Слишком поздно. Неужели кто-то ждал её, сидя в машине, следя за светом её фар сквозь деревья? Или кто-то планировал уединиться и был застигнут врасплох сильнее, чем она?

Она добралась до перекрёстка раньше другой машины, затем посмотрела в зеркало, чтобы увидеть, куда та повернёт. Если за рулём деревенская молодёжь, которая тайком взяла родительский внедорожник полихачить, или любовники, которым хочется романтики под луной, она сейчас развернётся в сторону главной дороги и города. Но автомобиль повернул в противоположную сторону и последовал за ней.

Ладно, сказала она про себя. Всё ещё не стоит паниковать. Должно быть, это кто-то из полицейских. Осматривают местность. Или Джо Эшворт отправил кого-то приглядеть за ней. Она специально постаралась ехать медленнее. Она была почти в Блэклоу. Приближалась к переправе. Если она въедет на этой скорости в воду, она затопит мотор, машина остановится, и она будет выглядеть дурой. Но машина сзади, наоборот, набрала скорость. Водитель включил передние фары на полную мощность, и, когда она взглянула в зеркало, её ослепило. Она не могла разглядеть пассажира или какие-нибудь приметы машины.

Она почти добралась до переправы, когда почувствовала удар. Шея у неё дернулась назад, и на секунду она потеряла управление. Инстинктивно она нажала ногой на газ, чтобы оторваться. Машину бросило вперёд по берегу, она врезалась в воду под острым углом, капот ушёл вниз. Вода залила ветровое стекло, закрыв обзор. Двигатель зашипел, пошёл паром и заглох. Она повернула ключ зажигания, но ничего не произошло. Ей было слышно, как кружится в водовороте ручей вокруг её машины и урчание другого автомобиля на холостом ходу.

Рэйчел вытянула шею, чтобы посмотреть назад, всё время ожидая нового столкновения. Она не видела ничего, кроме резкого белого света фар. Она снова повернула ключ зажигания, но мотор не заводился.

По какой-то нелепой причине в её голове возник образ стюарда с рейса, которым она когда-то летала в Штаты. Он стоял в передней части самолёта, показывая в тщательно отработанной пантомиме безопасную позу на случай аварийной посадки. Она упёрлась ногами в пол машины, куда уже просачивалась вода, и наклонилась вперёд, закрыв руками голову. Неожиданно сзади послышался рёв двигателя другой машины. Мощный, как у реактивного самолёта.

Ничего не произошло.

Звук двигателя стал громче, но вместо того, чтобы вложить всю энергию в удар, машина заскрежетала, двинувшись назад. В этом месте дорога была широкой. Там был участок, где автомобиль мог развернуться, если переправа оказалась слишком глубока, чтобы перебраться на другую сторону. Машина доехала до этого места и, взревев, умчалась. Рэйчел слушала, как она исчезает вдали. Потом всё стихло, кроме звука воды, плескавшей о колёса. Всё ещё сидя закрыв руками голову, Рэйчел начала дрожать.

Она просидела так двадцать минут, прежде чем смирилась с тем, что ей придётся идти пешком до коттеджа. Она снова повернула ключ, но машина не заводилась. К этому моменту ноги у неё промокли, стало холодно. Оставалось три варианта. Можно было дождаться утра, когда приедет Джо Эшворт или кто-то из его дружков. Можно было надеяться, что Вера Стенхоуп ещё не спит и отправит поисковый отряд. Или можно рискнуть и пойти пешком. Она знала, что это опасно. Машина уехала, но водитель мог опять оставить её на лесной тропе и вернуться пешком.

В конце концов острая необходимость пописать заставила её действовать. Не станет она сидеть здесь всю ночь и мочиться в трусы. Она открыла водительскую дверцу и вышла, проталкиваясь через поток воды. Был виден тонкий серп луны, света от него было немного. Она оглянулась на дорогу, но не заметила никаких теней и не услышала звука шагов. Ей не хотелось, чтобы инспектор увидела её в таком состоянии. Но она не могла заставить себя преодолеть последние пару ярдов до коттеджа. Не могла вновь пройти мимо открытого сарая, где обнаружила Беллу. Она замолотила кулаками в дверь кухни фермерского дома и, когда ей наконец открыли, толкнула её и почти упала внутрь.

Вера Стенхоуп сидела в кресле-качалке, где часто сиживала Белла. На столе возле неё стояла банка пива. Она читала пачку бумаг. На ней были очки на цепочке, которых Рэйчел никогда раньше не видела. Кроме ручки, которую она зажала в пальцах, как сигарету, за ухо у неё был заткнут карандаш.

«Почему она никогда не возвращается домой? – подумала Рэйчел. – Она там несчастлива?»

Затем она заплакала. Вера поднялась на ноги, взяла шерстяную кофту, висевшую на спинке кухонного стула, и осторожно накинула её на плечи Рэйчел.

Глава тридцать восьмая

Когда Рэйчел встала на следующее утро, Вера уже была в Бейкиз. Она стояла на кухне с куском тоста в одной руке и кружкой кофе из кофеварки Энн в другой. Даже спускаясь по лестнице, Рэйчел слышала, как она жуёт.

Выходит, Вера провела в Блэклоу ещё одну ночь. Работала ещё одну ночь напролёт. Что ею двигало? Снова амбиции? Страх провала? Или, может быть, как и у Рэйчел, у неё толком не было дома, в который можно было бы вернуться? Она ни разу не упомянула ни мужа, ни любовника, и сложно было представить инспектора посреди картин домашнего уюта. Вечер, проведённый на диване за просмотром телевизора, совсем не вязался с её образом.

– Мы их не поймали, – сказала Вера. – Подумала, вы захотите знать.

Она оставила открытой дверь на кухню, и комната была полна солнечного света.

– Хороший день, – сказала Рэйчел. – Надо было мне встать рано. Закончила бы исследование.

– Уверена, на это ещё полно времени.

– Требуется ещё проверить результаты Грэйс.

– Не важно. Никакой спешки.

«Ей не хочется, чтобы мы уезжали, – подумала Рэйчел. – Ей хочется, чтобы мы оставались здесь. Вороны в ловушке. Ей хочется этого даже сильнее, чем прежде. Прошлой ночью приманка сработала. Кроме того, ей нужен предлог, чтобы здесь находиться. Когда мы съедем, ей тоже придётся отправиться домой».

– Я думала, что мы могли бы их поймать, – продолжила Вера. – Существовал ничтожный шанс, что они всё ещё в этом районе.

– Не они, – сказала Рэйчел. – В машине был всего один человек.

– Вы уверены?

– Да, но не знаю, откуда уверенность. Может, догадка. Нет, когда он уезжал, были видны очертания фигуры.

– Мужчина или женщина?

– Я не поняла.

– По размеру фигуры?

– Нет. Всё произошло слишком быстро. Смутные очертания. И всё.

– На трассе А1 была патрульная машина, – сказала Вера. – Она обыскала дороги вокруг Ленгхолма, но никто не мчался как сумасшедший. Никто, кроме парнишки на мотоцикле и местной женщины, которая возвращалась домой, погостив у матери. Значит, он не паниковал. У него хватило здравого смысла где-то залечь до утра.

Рэйчел налила себе кофе из стеклянного кувшина. Он был ещё горячим.

– Где Энн?

– Наверху, собирается для вылазки на природу.

– Тогда мне лучше поторопиться.

– Я ведь уже говорила, никакой спешки.

– Я не хочу оставаться здесь дольше, чем это необходимо.

– Нет, – ответила Вера. – Прошлая ночь на кого угодно нагнала бы страху. – Это была простая констатация факта, однако Рэйчел принялась оправдываться:

– Послушайте, мне очень жаль, что я была такой дурой вчера ночью. Если бы я вышла из машины сразу после отъезда другого автомобиля, вы могли бы поймать её на другом конце дороги.

– Сомневаюсь. Не в этом случае. Вы говорили, он ехал быстро.

– Наверное.

– Вы больше ничего не вспомнили за ночь?

– Ничего. Это был мощный автомобиль. Всё, что я могу сказать.

– Цвет?

– Белый. Светлый точно. Не металлик. – Она помолчала и горько добавила: – Жалко, да? Скорее всего, это был тот, кто убил Грэйс. Приложи я чуть больше усилий, запомни номер, вы бы смогли его отследить.

– Ничего не поделаешь, – беспечно сказала Вера. – Может, нам ещё удастся его отследить.

– Каким образом?

– Я собираюсь сделать ещё тостов. Хотите? – Она отрезала два толстых ломтя хлеба, положила под гриль и зажгла газ. Спички отсырели, и, чтобы зажечь огонёк, потребовалось время. Наблюдая за этим, Рэйчел подумала, что это театральный эффект. Вера хотела, чтобы её аудитория затаила дыхание.

– Так как? – сказала она, подыгрывая.

– Так вот, остаётся загадкой, как наш паренёк попал на холм. Сперва мы решили, что он пришёл пешком из Ленгхолма, но это несколько миль, и мы поговорили со всеми, кто живёт в тех местах. Никто не помнит, чтобы в тот день там была припаркована незнакомая машина. Он не мог проделать весь путь по дороге, поскольку миссис Прис была здесь и она никого не видела. Но, припаркуйся он у той лесной тропы, никто не смог бы разглядеть машину отсюда, из дома на ферме или даже с главной дороги. Как только он поехал по склону, его скрыли деревья. Там заросли хвойных, и деревья растут очень плотно. – Вера всё больше распалялась. – Наша команда, конечно, обыскала холм, но мы не направляли их так далеко в лес. Ошибка. Моя ошибка. Я снова взглянула на карту – тропа идёт через деревья и выходит из зарослей возле забоя.

– Возле ловушки для воронов, – сказала Рэйчел. – Я знаю.

– Джо Эшворт рыщет там, наверху. – Инспектор обнажила жёлтые зубы в ехидной улыбке. – Он не рад, зайчик. Я вызвала его сюда с первыми лучами солнца.

– Не слишком любезно.

– Не стоит меня упрекать. Он целый вечер провёл в гнёздышке. Я могла бы вызвать его и прошлой ночью, но ждала. Я само сострадание. И я отпустила его позавтракать обратно на ферму. Впрочем, сейчас он снова в лесу, ждёт команду криминалистов.

– Он что-нибудь обнаружил?

– Достаточно, чтобы порадовать старушку-детектива. Машина была здесь не в первый раз. Тропа песчаная. Остались хорошие отпечатки шин. И кое-что, похожее на следы краски, в месте, где машина разворачивалась.

– Какого цвета краска?

– Белая. Почему спрашиваете?

– Я попала туда по ошибке в ту ночь, когда обнаружила тело Беллы. Я не пыталась развернуться, но резко сдавала назад. Краска от моей машины там может быть повсюду. У меня белая машина.

Однако Вера, казалось, твёрдо решила сохранить оптимистичный настрой.

– С тех пор у нас был дождь, снег и сильный ветер, разве не так? Мне кажется, любые оставленные вами следы исчезли бы ещё несколько недель назад. Но мы проведём анализ. Вот за что люблю учёных. Они всё умеют анализировать. Ответы дают не слишком часто, но анализировать умеют всё. – Она вытянула кусок хлеба из-под гриля и осмотрела его. Он был цвета некрепкого чая с молоком. Она перевернула его и снова поместила под гриль.

– Вам нужно завести здесь тостер. У меня где-то дома валяется старый. Я его пожертвую. Мой вклад в естествознание. – Она взглянула на Рэйчел, словно ожидая благодарности за щедрый жест. – Мы вытащили вашу машину. Она в участке в Киммерстоне. Будем проводить анализ. Возможно, на заднем бампере осталась краска, если её не смыло в ручье. Вы продержитесь, пока мы не вернём её из гаража?

– Эдди скоро вернётся. Мы можем пользоваться её машиной.

– Она приедет примерно к обеду. Она звонила.

– Вы не рассказали ей о случившемся?

– Только в общих чертах. Я слишком большая трусиха. Решила, что предоставлю это вам. Она, конечно, будет меня винить.

«Нет, – подумала Рэйчел. – На этот раз она будет винить себя, что ещё хуже».

Вера Стенхоуп покончила с тостом и облизала пальцы.

– Слышала, вы гоняетесь за Чарли Ноблом.

– Вы знаете об этом? – Рэйчел почувствовала себя непослушным ребёнком.

– Ах, от тётушки Веры ничего не скроешь.

– Мы спрашивали разрешения у сержанта Эшворта.

– Без проблем. Это свободная страна.

– Вы знакомы с мистером Ноблом?

– Мы встречались. Он жил в доме, когда старика убили. Почему вы захотели с ним встретиться?

– Мы подумали, что кто-то мог угрожать Белле разоблачением. Подумали, что это могло бы объяснить её самоубийство.

– Вы подумали неправильно, – отрезала Вера. – По крайней мере, если считали Чарли шантажистом. Это не он. Это было бы слишком ужасно. Чарли всегда сторонился всего ужасного. Поэтому он и бросил мясницкое дело.

– Когда вы видели его в последний раз?

– После следствия ни разу не видела.

– Это было много лет назад. Он был почти ребёнком. Он мог измениться.

– Вы его видели. Как думаете?

– Нет, – ответила Рэйчел. – Не думаю, что он сильно изменился.

– Я очень хорошо его помню. Удивительно хорошо спустя столько лет. Наверное, потому, что это было первым серьёзным делом, в котором я участвовала. Помню, как мы разговаривали в его спальне. В его убежище. Старик тиранил его, и он сбегал туда. Там было очень чисто. Для подростка у него были специфические пристрастия. Он собирал книги, первые издания, все о животных. Все обёрнуты в пластиковые обложки. Он выглядел как староста класса, хотя уже какое-то время работал у отца. Он продолжал повторять, что это, должно быть, чудовищная ошибка, хотя даже он не мог притвориться, что сильно огорчён смертью отца. У меня сложилось впечатление, что после суда он быстро оправится. Он точно знал, чего хотел, и ему было бы легко себя убедить, что убийство это слишком отвратительно, чтобы быть правдой.

– Он сказал, что пытался навестить Беллу в больнице для правонарушителей. Она не пожелала его видеть.

– Хмф. – Вера словно подражала одной из лошадей Чарли Нобла. – Могу поспорить, он не слишком старался.

– Почему тогда Белла не пригласила его на свою свадьбу? Он был её единственным родственником.

– Она вряд ли стала бы его приглашать, если хотела сохранить свою судимость в секрете.

– Но вас она пригласила, – возразила Рэйчел.

– Она знала, что я могу держать язык за зубами, – самодовольно улыбнулась Вера.

– Прошлой ночью по дороге назад мне пришла в голову одна мысль… – осторожно сказала Рэйчел. – Вы, вероятно, решите, что это глупо, но…

– Вы думаете, что это Чарли вышиб мозги своему отцу? – закончила Вера.

– Ну да. – Ей это казалось озарением, и она была разочарована.

– Пусть мои коллеги и не так одарены, как я, но всё же надо признать, что они не идиоты.

– Разумеется, нет. Я подумала…

– Она призналась, – сказала Вера.

– Я знаю, но Чарли было всего семнадцать, когда погиб его отец, правда? Может, Белла его защищала.

– На статуэтке были её отпечатки. Когда мы приехали, она ждала в той же самой комнате.

– Но…

– Он в любом случае не смог бы этого сделать, – сказала Вера. Она хихикнула, как посредственный юморист, который подошел к кульминации своего ужасного монолога. – Он находился в отцовском офисе в задней части бойни. Крошечное место, вагончик. В комнате кроме него было полно народу – менеджер, секретарь и санинспектор из Министерства сельского хозяйства. Они все клялись, что тем утром он выходил лишь один раз, в туалет. Его не было всего пять минут. Даже если бы ему хватило духу, чтобы убить отца, он бы не смог этого сделать.

– Ясно.

– Хорошая попытка, – великодушно сказала Вера. – Какова следующая теория?

– Новых теорий нет. Та же самая. О самоубийстве Беллы. Я по-прежнему считаю, что кто-то угрожал ей разоблачением, сказал ей, что такая, как она, не может ухаживать за Даги.

– И кто, по-вашему, это мог быть? – Вера походила на воспитательницу, потакающую прихоти маленького ребёнка.

– Есть один человек. Сыну Даги, Невиллу, была на руку её смерть. Ему достаётся ферма. – Когда Вера не ответила, она продолжила: – Вы видели его на свадьбе Беллы.

– Он знал о её судимости?

– Мог знать. Она хранила вырезку из газеты, некоторые подробности из её прошлого в доме на ферме. Он мог найти их и последовать нашему примеру. – Она умолкла. – Он ассистент Годфри Во. Работает на «Карьеры Слейтбёрн».

– Я помню его на свадьбе, – сказала Вера. – Симпатичный молодой человек. Я не прочь снова с ним встретиться. – Она посмотрела на Рэйчел, сузив глаза. – А вы не суйте свой нос. Хватит играть в сыщиков. Оставьте мистера Фёрнесса мне.

Глава тридцать девятая

После драматичного инцидента с машиной на дороге методы Веры Стенхоуп стали ещё более неординарными. Она взяла в привычку часто наведываться в Бейкиз. По мере того, как их работа подходила к концу, Рэйчел всё чаще спрашивала себя, не хитрит ли она намеренно, пытаясь их удержать. Словно одинокий хозяин, оттягивающий уход гостей с вечеринки, она не хотела, чтобы Энн и Рэйчел уезжали.

Энн тоже заметила эту тактику – постоянное присутствие детектива её развлекало, но одновременно слегка нервировало.

– Разве вам не хочется домой? – спросила она однажды вечером. Было поздно. Они с Рэйчел вышли на холмы, когда солнце уже село, безуспешно пытаясь увидеть выдру, и, вернувшись, обнаружили, что инспектор и Эдди сидят вдвоём в гостиной.

– Не особо, – ответила Вера. И уставилась на них – хватит ли у них духу задать ещё вопрос.

– Вы все ваши дела принимаете так близко к сердцу?

Она не ответила, но начала шагать туда-сюда по комнате. Как обычно, на ней были сандалии, и они шлёпали по ступням.

– Слушайте, – сказала она. – Мне нужно найти этого чертова Эдмунда Фулвелла. Он не мог раствориться в воздухе. Кто-то должен знать, где он. Я считаю, что сейчас он уже может быть в психушке или палате «Скорой помощи».

Рэйчел удивилась. Она никогда не видела Веру такой напряжённой. Может, Вера знакома с Эдмундом, подумала она. Они вроде одного возраста. Может быть, его тоже приглашали на вечеринки Констанс. Возможно, подростком она даже была в него влюблена.

Вера продолжала ходить по комнате и бормотать:

– Род Оуэн говорит, что не знает, где Эдмунд, и я ему верю. Он, кажется, и правда расстроен. Не слишком-то весело одному всё готовить. Я считаю, что Эдмунд засел в какой-нибудь гостинице или хостеле, напиваясь до беспамятства. Или мог снова сбежать за рубеж. Он уже один раз сбежал, когда ситуация оказалась слишком сложной.

Эдди сидела в углу и, кажется, читала. Она отложила книгу.

– Он смог бы себе это позволить?

– На зарплату повара нет. Но, может, ему помогла семья. Можно понять, почему им хочется убрать его с дороги. Им бы не хотелось, чтобы Эдмунд выставлялся перед прессой, рассказывая о дочери. Такая пошлость. Так вредно для имиджа семьи. Разумеется, они в этом не сознаются.

В шагах и бормотании было что-то театральное. Ей хотелось, чтобы они знали, что она беспокоится, и видели ход её мыслей, но Рэйчел показалось, что она приняла решение. Она резко остановилась.

– Я отыскала соцработника Грэйс. – Наконец-то. – Казалось бы, она могла и сама объявиться? Она утверждает, что три недели была на каникулах во Франции. Неплохо живут некоторые.

– Как её зовут? – спросила Эдди.

– Вам зачем?

– Я могу её знать. У меня много друзей работает в социальных учреждениях.

– Бедные. – Вера помолчала. – Бедная вы. Она называет себя Антонией Торн. Она замужем уже много лет, но сменить фамилию руки не дошли.

Эдди пожала плечами.

– Я её не знаю.

– Вы можете поспрашивать. Послушать, что ваши друзья о ней скажут. Она живёт на побережье. Не особо меня впечатлила. Похоже, настоящая зануда. У нее такой раздражающий голос. Но я пока не встречалась с ней лично, так что, наверное, не стоит судить.

– Боже упаси.

– Она и впрямь сказала кое-что интересное.

Рэйчел почувствовала, что теперь они подходят к кульминации любительской постановки.

– Правда? – подыграла она.

– Она сказала: «Интересно, Нэн сказали, что Грэйс мертва? Ей бы хотелось знать».

– Кто такая Нэн?

– Так я и спросила. Женщина по имени Нэнси Дикин. Она работала на кухне в Доме, когда Эдмунд был маленький, и в конце концов начала за ним приглядывать, поскольку никто больше не мог его контролировать. – Она посмотрела на Энн Прис. – Оливия Фулвелл говорила о ней, когда забегала поболтать в тот день.

– Помню. – Энн улыбнулась, подражая жеманству Ливви: – Наполовину цыганка и не слишком чистоплотна.

– Она и есть. – Вера сделала паузу. – Соцработник пару раз брала Грэйс к ней в гости. Не совсем понимаю зачем. Не смогла докопаться до сути. Антония долго и нудно рассуждала о том, как важно, чтобы у ребёнка была связь со своим прошлым. Но это ведь не прошлое Грэйс, правда? Не совсем ее. В то время Нэн жила в старом фургоне на земле усадьбы, к стыду всей семьи. Они едва ли могли выставить её после того, как она единолично воспитала Эдмунда. В итоге они заставили её переехать в дом престарелых в Киммерстоне. Роберт её попечитель.

– Очень удобно, – сказала Энн.

– Готова поспорить, Ливви Фулвелл не ездила к ней, чтобы сообщить о смерти Грэйс, – продолжила Вера, словно Энн и не перебивала. – Непохоже, что они ходят друг к другу в гости. Кто-то должен поехать. – Она остановила взгляд своих круглых глаз навыкате на Энн, та уставилась в ответ.

– Я? Почему?

– Ну, вы почти друг семьи, разве не так?

– Едва ли.

– И вы знали Грэйс.

– Не слишком хорошо.

– Послушайте. – У Веры Стенхоуп, похоже, не осталось терпения на то, чтобы действовать тактично. – Я вам объясню, что к чему. Все мои свободные люди ищут Эдмунда Фулвелла. Если он пьёт, то это чертовски длинный запой. Всё указывает на то, что ему есть что скрывать.

– Вы думаете, он убил свою дочь?

– Я не знаю. Я не знаю, что думать, пока не найду его. Нэнси Дикин присматривала за ним в прошлом. Мне только что пришло в голову, что он мог бы снова поехать к ней, решив, что попал в переделку.

– Так пошлите кого-нибудь из ваших парней поспрашивать.

– Ага. И она, конечно, ему расскажет! Нам не много известно о Нэнси, но мы точно знаем, что она терпеть не может представителей власти. Сомневаюсь, что даже я, при всём моём обаянии, смогу вытянуть из неё много информации. Но вы можете сойти за подругу Грэйс. Можете сказать, что Грэйс о ней рассказывала, что вы решили, что ей следует знать о случившемся. Она может поговорить с вами. – Когда ответа не последовало, она добавила: – Ну же. Пожалейте меня. Что мне сделать? Встать на колени?

– Нет, – медленно произнесла Энн. – Мы поедем, правда, Рэйчел?

Рэйчел вопрос застал врасплох. Она не ожидала, что её возьмут с собой. Она ощутила себя ребёнком, с которым обычно не играют и вдруг взяли в команду. Она кивнула.

Эдди вернулась к своей книге и снова, казалось, была полностью ею поглощена. Теперь она заговорила, не поднимая головы:

– Не понимаю, как вам сходят с рук такие приёмы, инспектор Стенхоуп.

Ответ Веры был резким и скорым:

– Потому что я получаю результат, милочка. И по большому счёту, только это и имеет значение. Это всё, что нужно начальникам.

Позже тем вечером, когда Рэйчел уже лежала в кровати, но ещё не выключила свет, читая, в её дверь постучали. Решив, что это Эдди, она не откликнулась. Пусть Эдди подумает, что она уже заснула. Но стук повторился, и вошла Энн. На ней была полосатая пижама с завязками и ширинкой. Досталась от какого-то мужчины. Забыл после ночи страсти.

– Извини, – сказала Рэйчел. – Я подумала, что это моя мать.

– Что происходит между тобой и Эдди? Она вроде нормальная.

Обычно Рэйчел пожала бы плечами, дала бы ничего не значащий ответ. И в любом случае Энн была последним человеком, которого она бы избрала в наперсники. Но сегодня она сказала:

– Потому что она такая лицемерка.

– В каком смысле?

– Всё моё детство прошло под знаком либеральных идей. Открытость. Доверие. Важность диалога. Однако, когда я спросила её о том, что действительно было для меня важно, те же самые правила не сработали.

– Что ты хотела узнать?

– Про моего отца.

– Что именно?

– Для начала – хотя бы имя.

– Ты ничего о нём не знаешь?

– Ничего. И никак не разузнать. Я проверяла.

– Может, у неё есть на то веские причины.

– Например? Он был убийцей? Сумасшедшим? Я даже не уверена, что хочу его искать, но хорошо бы иметь возможность выбора. Я взрослая. Меня не нужно защищать.

– Возможно, всё не так серьёзно. Ребёнком я хотела отречься от своего старика, от скуки.

– Но ты так не сделала.

– Не совсем так. Я уехала из дома, как только смогла, но вернулась, когда он умирал. Почему ты не поговоришь с ней снова? Объясни, что ты чувствуешь.

– Она знает, что я чувствую.

– Тебе не кажется, что здесь, на нашей территории, всё может быть немного иначе?

Наступило молчание.

– Возможно, – сказала Рэйчел.

– Тогда стоит попробовать.

– Перед отъездом. Да.

– А завтра мы отправляемся делать грязную работу за Веру, – сказала Энн.

– Похоже на то.

– Не думает же она в самом деле, что Эдмунд убил свою дочь. – Она заколебалась. – Я подумала – не выдумывает ли она всю эту историю с Нэнси, чтобы сбить нас со следа. Похоже, что для неё это искусная игра, но она абсолютно серьёзна. Тебе не кажется, что она знает, кто убийца, но у неё нет доказательств для ареста?

– Ты имеешь в виду, что она подозревает кого-то из нас?

– Нет… Не знаю… Они с Эдди неплохо ладят. Она не могла ей что-нибудь обронить?

– Если и так, – горько сказала Рэйчел, – Эдди со мной не поделилась.

– Тогда выброси из головы. Может, я просто подозрительна по природе. – Энн вышла, прикрыв за собой дверь, оставив Рэйчел ломать голову над тем, к чему на самом деле был весь этот разговор. Она выключила прикроватную лампу и улеглась в молочном свете летней ночи. Сквозь открытое окно было слышно, как вода бьётся о гальку.

Глава сороковая

Коттеджи дома престарелых располагались в старом центре Киммерстона, к которому с главной улицы вёл узкий переулок. Эти дома считались визитной карточкой города, и туристы иногда забегали во внутренний двор, чтобы поглазеть. Коттеджи относились к памятникам архитектуры, и, несмотря на то что для людей в инвалидных креслах или с ходунками это было неудобно, внутренний двор по-прежнему был вымощен булыжником.

Рэйчел и Энн приехали под вечер. Стояла сильная жара. Вдалеке слышался гул машин, но двор был пуст. Из серых каменных домов не доносилось ни звука.

Затем открылась дверь, и появилась невысокая женщина средних лет. На ней была полосатая юбка и жакет, и она держала подбородком сверкающую чёрную сумочку, чтобы обеими руками подтянуть к себе и запереть тяжёлую скособоченную дверь. Она торопливо пошла через парковку, громко стуча шпильками по булыжникам.

– Простите! – крикнула Энн.

Она остановилась, развернулась на каблуках, беспокойно взглянула на часы.

– Да?

– Мы ищем директора.

– Вы его нашли, но мне некогда. Встреча совета попечителей, а я уже опаздываю.

– Мы надеялись побеседовать с Нэнси Дикин.

– Чего вы от неё хотите?

– Пообщаться, только и всего. У неё не слишком много посетителей, верно?

– Это не моя вина. – Директор сразу заняла оборонительную позицию. – Мы все старались, но её едва ли можно назвать общительной.

– Кто-нибудь приходил к ней недавно?

– Я никого не видела, и она ни о ком не упоминала. Впрочем, вряд ли бы стала упоминать. Можете попытаться. Номер четыре. Чай не пейте. – Она развернулась и, покачиваясь на шпильках, продолжила путь.

Во дворе было очень светло, и когда дверь коттеджа чуть приоткрылась, они сперва не могли разглядеть неясную фигуру внутри.

– Мисс Дикин? – спросила Энн. – Нэнси?

Дверь снова закрылась. Энн постучала в неё кулаком.

– Наверное, нам нужно поехать домой. – Рэйчел было неловко. Она представила, как смотрят люди из пустых окон, занавешенных тюлем. Энн не обратила внимания и снова ударила в дверь.

– Мы друзья Грэйс! – крикнула она. – Нэнси, вы меня слышите?

Дверь открылась. Нэнси Дикин была очень стара и здесь, в этом доме с зарешёченными окнами и крутой крышей, казалась ведьмой из детской книжки с картинками. На ней была длинная шерстяная юбка и чёрная кофта с дырами на локтях. Какое-то время она смотрела на них, потом заговорила. Речь её состояла сплошь из шипения и кашля, и никто из женщин не мог её разобрать.

– Мы можем войти? – В этот раз Энн Прис взяла инициативу на себя. Рэйчел подумала, что работа в Бейкиз её смягчила. Когда-то она отказалась бы выполнять грязную работу за Веру Стенхоуп, но вот она здесь, подпирает ногой дверь, чтобы старуха не смогла закрыть её снова.

Нэнси пошарила в кармане своего кардигана и достала пару огромных фальшивых челюстей, покрытых чёрным пухом. Она вставила их в рот и оскалила зубы, как животное, которое заперли в клетку.

– Разве я не сказала?

Она развернулась и повела их по коридору в маленькую, загромождённую вещами комнату, беспорядочно обставленную полуразвалившейся мебелью. Казалось, что она спит и всё остальное время проводит в этой комнате, хотя не было никаких признаков, что в доме есть ещё один обитатель. Узкая тахта была накрыта одеялом из разноцветных вязаных квадратов. На потрёпанном плетёном стуле лежала смятая куча одежды, увенчанная фетровой шляпой. У окна, закрывая собой большую часть света, стояла на столике клетка. Дверца была открыта, и голубой волнистый попугайчик пролетел над их головами и уселся на каминную полку.

– Грэйс мертва, – сказала пожилая леди, уже чётче. Казалось, что ей требуется время, чтобы снова приобрести навык человеческой речи.

– Так вы об этом знаете. – Энн села на диван. – Мы хотели убедиться.

Нэнси смела со стула груду одежды и уселась. Она откинулась назад, полуприкрыв глаза. Рэйчел какое-то время просто стояла в дверях, затем почувствовала, что выглядит подозрительно, и села на пол, прислонившись к стене.

– Что вы хотите? – требовательно спросила Нэнси.

– Только этого. Убедиться, что вы слышали. Мы думали, вам захочется знать. Грэйс о вас говорила.

– Когда?

– Мы вместе работали. На холме Блэклоу.

– Значит, рядом с Домом.

– Верно.

– Не думаю, что они её приглашали к себе. Не думаю, что её чертово королевское величество Оливия угощала её чаем.

– Нет, – ответила Энн. – Не думаю даже, что им было известно, что она здесь.

– Хорёк всегда поймает крысу, – загадочно произнесла Нэнси. – Если у него пусто в животе.

Энн и Рэйчел переглянулись. Солнечный свет проникал сквозь зарешеченное окно и прутья клетки, освещая плывущие в воздухе пылинки, искусно сплетённую паутину в пустом камине, потускневшие цвета вязаного коврика.

– Как вы узнали, что Грэйс мертва?

Снова наступило молчание. Нэнси смотрела на них, оценивая.

– Эд приходит меня повидать, – наконец сказала она. – Единственный из всех. Единственный, кого я впускаю.

– Директор сказала, что в последнее время у вас не было посетителей.

– Ха. Откуда ей знать? Деньги и встречи. Вот и всё, чем она занимается. И гоняется за своим хахалем.

– А Грэйс? Она когда-нибудь приходила?

– Она часто уезжала. Университет. Ходьба. Иногда Эдмунд привозил её.

– А в последнее время?

Старуха резко покачала головой.

– Я и не ждала. Она была молодая. У неё была своя жизнь. Но она всегда писала. Где бы она ни жила, она писала мне письма. И Эдмунд читал их, когда заходил меня навестить. Глаза у меня плохие. Я больше не могу читать. – Она уставилась на них, приглашая опровергнуть это объяснение.

– Вы сохранили письма?

– Зачем вам?

– Грэйс была нашим другом. У нас немного от неё осталось на память. Если бы могли ненадолго взять письма… Это было бы как снова говорить с ней, правда? Мы принесём их обратно.

– Я мало что выкидываю, – неохотно согласилась женщина.

– Так мы можем на них взглянуть?

– Не знаю. Я подумаю.

Она странно сжала зубы и снова взглянула на них с ехидством, понимая, что их поставила в тупик её нерешительность, и призывая Энн настаивать дальше.

Но Энн спросила:

– Когда мистер Фулвелл приходил сообщить вам о смерти Грэйс?

– На следующий день после того, как это случилось. Он сказал, что не хочет, чтобы я услышала об этом в новостях, хотя я бы не услышала, потому что всегда выключаю, когда по радио новости. Мне нравятся только старые песни. Но это было хорошо. Он всегда был добрым. У него нет машины, так что его подвёз друг.

– Какой друг? Мистер Оуэн?

– Не знаю. Не видела. Я его не звала внутрь. Только Эда.

– Вы видели машину?

– Отсюда не видно. – И это было правдой, поскольку через окно можно было разглядеть только двор и пожилого мужчину в гетрах, который вытащил на порог кухонный стул, чтобы посидеть на солнце.

– Эдмунд рассказал вам подробности случившегося?

Нэнси выдохнула через нос и растянула губы, обнажив дёсны.

– Нет, конечно. Он ведь был расстроен. И я не спрашивала.

– У вас есть какие-то предположения?

– Вы о чём?

– О том, кто мог её убить.

– Нет… – Она заколебалась, но решила не продолжать.

– Каким вам показался Эдмунд, когда был здесь?

– А как вы думаете? – Она снова замолчала. – Он был зол.

– Он знает, кто задушил её?

– Вам стоит спросить об этом его. Не то чтобы это вас касалось. – Она вытянула длинный палец, чтобы попугай мог на него забраться. Энн наклонилась, чтобы погладить птицу.

– Мы можем взглянуть на те письма? – спросила она.

– Нет. – Голос Нэнси был твёрд.

– Нам хотелось бы чуть больше узнать о ней.

– Зачем?

– Я уже говорила. Мы дружили. Мы скучаем по ней. А письма – ценное свидетельство её жизни.

– Они в коробке наверху. Я сейчас не очень хорошо справляюсь с подъёмом по лестнице.

– Я принесу их. – Энн поднялась с тахты.

– Нет. – С поразительной ловкостью Нэнси встала и перекрыла проход. – Не хочу, чтобы вы рылись в моих вещах. Вы ждите здесь. Я принесу их.

Им было слышно, как она громыхает в комнате над ними. Казалось, она что-то бормочет себе под нос. Затем дверь захлопнулась, и они услышали, как она тяжело спускается по лестнице. Они вышли в коридор, чтобы дождаться её там. У неё в руке была не кипа писем, а лишь один белый конверт.

– Это всё, что я смогла отыскать. – Нэнси ухмыльнулась, чтобы им стало понятно, что она лжёт.

– Очень мило с вашей стороны. – Энн взяла письмо и добавила: – Вы не знаете, где Эдмунд Фулвелл?

– Дома, полагаю.

– Нет. Уже много дней его никто не видел.

– Он всегда был слегка диковат.

– Если он объявится, – сказала Энн, – вам следует сообщить полиции. Они беспокоятся.

– Не стоит беспокоиться. Этот парень может присмотреть за собой.

Она открыла им входную дверь. Наверху послышалось движение, звук. Они замерли от удивления и уставились на тёмный проём лестницы. Из мрака прямо к ним через перила пролетел попугайчик. Он покружил, словно стараясь удрать через открытую дверь, затем приземлился на плечо Нэнси. Она погладила ему клювик и заворковала.

Глава сорок первая

Письмо от Грэйс было двухлетней давности. Адресом значился маленький город в Шотландии. В конверте вместе с письмом была открытка с изображением реки и лугов с церковной колокольней в отдалении. На чистой стороне открытки ничего не было написано, но картинка была помечена крестиком, и Грэйс написала над ним шариковой ручкой: «Здесь я ночевала в палатке прошлой ночью».

Рэйчел тронули картинка и нацарапанная записка. Грэйс была такой странной в последние пару недель, что Рэйчел она казалась бродящей среди них тенью, причиняющей беспокойство и огорчения. Эта открытка сделала её человечной, настоящей. Что-то похожее Рэйчел могла бы отправить Эдди, чтобы та к ней не приставала.

Вера пришла, когда они рассматривали открытку, передавая её друг другу. Она, вероятно, ожидала их возвращения, поскольку они едва успели зажечь газ, чтобы приготовить чай, как услышали, что она стучит в дверь кухни. Она зашла, не дожидаясь разрешения.

– Почему старая карга отдала вам именно эту открытку? – требовательно спросила она. Рэйчел ожидала, что инспектор будет им благодарна, раз они вернулись с трофеем, однако она, казалось, пребывала в худшем своём настроении с самого начала расследования. Эдди сообщила, что та провела в Киммерстоне весь день.

– Она, наверное, выбрала письмо наугад, просто чтобы отделаться от нас, – сказала Энн. – Она в этом не признается, но не думаю, что она умеет читать.

Вера, пребывавшая в воинственном настроении, должна была не согласиться даже с этим:

– Я так не считаю. Разумеется, она держала их в каком-то подобии хронологического порядка, просто взяла одно сверху. С тех пор должно было быть ещё одно. Грэйс когда-нибудь писала письма?

– Я никогда не видела, чтобы она писала, но откуда нам знать?

– Не слишком пространное письмо, правда? – Вера зажала одинокий лист между большим и указательным пальцами. – Как по-вашему, зачем она за него взялась?

– Наверное, она считала Нэнси почти родственницей, – сказала Эдди. – Может, воспринимала это как обязанность, как написание благодарственных писем бабушке с дедушкой.

– Ну, продолжайте. – Вера уронила письмо на стол перед Энн. – Прочитайте вслух.

Энн огляделась, чтобы убедиться, что они внимательно слушают, и начала читать, словно мать, рассказывающая сказку на ночь:

– «Дорогая Нэн, я сегодня ходила на прогулку, чтобы отыскать следы выдр, и это напомнило мне о прогулках, на которые ты меня брала, когда я была маленькой. Я здесь работаю по контракту на Фонд дикой природы. Они предложили найти мне место для заселения, но мне больше нравится быть одной, так что я взяла палатку и поставила её в поле, отмеченном крестом. Это замечательное место. До меня ту же работу для фонда выполнял студент, но он внезапно уехал, и его результаты совсем меня не впечатлили. Как по мне, слишком много предположений и недостаточно подсчётов. Так что это означает, что мне придётся пройтись по тем местам реки, которые он предположительно исследовал, чтобы проверить его результаты. Было бы намного проще, если бы все следовали правилам. Если тебя нормально обучили, это несложно. Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо и тебе всё ещё нравится жизнь в Киммерстоне. Может, в следующий раз, когда я буду в тех местах, зайдём с отцом навестить тебя». – Энн оторвалась от письма. – Оно подписано просто «Грэйс». Не «с любовью», или «с наилучшими пожеланиями», или ещё как-нибудь.

– Не то чтобы захватывающее чтиво, – сказала Вера. – И какой смысл писать старухе, если она не может прочитать?

– Эдмунд читал ей.

– Когда она видела его в последний раз?

– Он пошёл к ней сообщить о смерти Грэйс. Он не хотел, чтобы она узнала от других.

– Похоже, что по крайней мере тогда он был в здравом уме. – Вера взглянула на Энн. – Вы спрашивали её, где он?

– Разумеется. Она утверждает, что не знает.

– Вы ей поверили?

Энн пожала плечами.

– Она вредная старушка. Не удивлюсь, если она солгала.

Вера с отвращением оттолкнула от себя письмо.

– Итак, мало это нам даёт, правда?

– Я, конечно, не знаю, – с неохотой сказала Рэйчел.

– Что? – прорычала Вера. – Выкладывайте.

– Нас с Энн всегда удивляли результаты подсчёта речных выдр, который Грэйс вела на этой территории. Систематически это никто не изучал раньше, однако в подсчётах на похожих участках графства никогда не появлялось ничего отдалённо похожего на её цифры. После её смерти мы воспроизвели пару её маршрутов. Похоже, что результаты сильно преувеличены. Возможно, конечно, что она совершила ошибку, но это письмо показывает, что она понимала риск завышения результатов, так что это не слишком вероятно.

– К чему именно вы клоните?

Энн Прис ответила:

– Либо она была безумней, чем мы думали, и ей привиделись полчища выдр, марширующих по долине Ленгхолма, либо она лгала.

– Зачем ей так поступать? Она учёный.

– Известно, что учёные фальсифицируют отчёты, исходя из своих собственных мотивов.

– Каких мотивов?

– Личная слава. Подкуп.

– Вы утверждаете, что её подкупила компания-разработчик, чтобы она преувеличивала цифры в своих отчётах?

– Нет, – сказала Энн. – Нет, конечно. С точки зрения компании это было бы абсолютно непродуктивно. Это прямо противоречит тому, что они хотят. Цель оценки воздействия на окружающую среду – увидеть, какой эффект предполагаемая разработка окажет на эту территорию. В интересах компании будет, если мы не найдём здесь ничего, заслуживающего презервации. Тогда они смогут объявить на открытом разбирательстве, что карьер не причинит значительного ущерба окружающей среде. Если бы в отчёте говорилось о самой большой концентрации выдр в графстве, им бы было тяжело продвинуть любую аргументацию в пользу карьера. Выдры забавные и милые. Каждая протестная группа в графстве примчалась бы, размахивая баннерами.

– Так вы хотите сказать, что её подкупила оппозиция?

– Я ничего не хочу сказать. – Терпение Энн явно подходило к концу. – Я не знаю, что творилось у неё в голове. Но, судя по письму, непохоже, что она просто ошиблась.

Эдди прислушивалась к диалогу и спросила:

– Кто составляет оппозицию?

Обычно Вера приветствовала вклад Эдди в подобные беседы, но сейчас, всё ещё злясь на неудачу, она сорвалась:

– Какого чёрта вы спрашиваете?

Эдди подняла брови, словно в ответ на поведение испорченного ребёнка, и спокойно ответила:

– Я имею в виду, существует ли организованная оппозиционная группа? Штаб-квартира протестной компании? Ответственные люди? И есть ли доказательства, что Грэйс была знакома с кем-то, вовлечённым в это? Или с любой другой инициативной группой по сохранению природы? Может, она подделала свои отчёты из-за ошибочного убеждения, что она служит делу, в которое верит.

Вера успокоилась.

– Я не знаю. Мы можем проверить.

– В Ленгхолме есть группа людей, которые боролись против разработки, – сказала Энн, – но я не думаю, что они очень эффективны. И, насколько мне известно, пока на их стороне нет никаких крупных инициативных групп. Это скорее местные жители, которые волнуются, что упадут цены на дома, если у них под носом будет большой карьер и грузовики, грохочущие по деревне днём и ночью. Как обычно: «Руки прочь от моей собственности».

– Кроме того, – перебила Рэйчел, – Грэйс не была глупа. Я хочу сказать, я знаю – пока она здесь жила, она всем казалась немного чокнутой, но она должна была понимать, что в долгосрочной перспективе подлог не сработает. Экологические экспертизы принимают в расчёт на публичных разбирательствах только потому, что они считаются беспристрастными. Случись инспекторам утратить доверие к защитникам природы, и они потеряют какое-либо право голоса на этапе планирования. Грэйс должна была это осознавать.

– Думаю, ей очень не нравилось этим заниматься, – продолжала Рэйчел. – Должно быть, кто-то заставлял её лгать. Вы читали письмо. Она была одержима тем, чтобы всё было правильно. Возможно, поэтому она казалась такой напряжённой. Ей претило притворство. Я могу понять. Меня бы это тоже сводило с ума. Надо было догадаться, что происходит. Ей точно требовалось с кем-то поговорить.

– Да, – ответила Вера. – Ну, похоже, она это поняла.

– Откуда вы знаете?

– Сегодня у меня была встреча с соцработником. Мисс Антонией Торн. Забавное дело эта социальная работа. Я бы не справилась. Всегда считала – копом может стать только чёрствый негодяй, но здесь всё должно быть ещё хуже. Эта женщина знала Грэйс Фулвелл с самого детства, помещала её в одну приёмную семью за другой, пока не нашла подходящих. Можно было бы предположить, что у неё будут какие-то чувства к девочке, даже привязанность, но как только Грэйс уехала в университет, она умыла руки. Даже открытки на Рождество ей не послала. Вы, наверное, думаете, что ей хоть любопытно стало, но это не так. Она сказала, что совсем не вспоминала о Грэйс, пока не услышала о её смерти.

– Думаю, – сказала Эдди, – их учат не принимать близко к сердцу.

– Ребёнка? – Вера покачала головой. – Это как-то неправильно.

– И? – подсказала Эдди.

– И когда мисс Торн вернулась со своих солнечных каникул, её ждала куча писем. Она ещё не просмотрела их, когда я говорила с ней раньше на неделе. Одно из писем было от Грэйс. Полагаю, ей не к кому больше было обратиться. Грустно. – Она замолчала, задумавшись, и на этот раз Рэйчел показалось, что это всё-таки не театральный эффект. – Грэйс писала, что кое-что её беспокоит. Она о чём-то хотела бы поговорить. И хоть она уже не на попечении социальной службы, не согласится ли мисс Торн с ней увидеться?

– Ох! – Рэйчел едва не плакала. – Будь она на месте, Грэйс была бы ещё жива.

– Разве больше никто из службы не мог заняться этим? – сердито спросила Энн.

– Письмо было помечено как личное. Его даже не открыли.

– Вы хотите сказать, что Грэйс убили из-за этого? – спросила Эдди.

– Чтобы она никому не сказала, что фальсифицирует отчёты по выдрам? Признаться, это кажется недостаточно существенной причиной.

– Мотивы убийства редко бывают существенными, – выплюнула Вера.

– В таком случае вам нужно прежде всего узнать, кто вынуждал Грэйс врать.

– О, я думаю, это нам известно, разве не так? – сказала Вера. – Кого возмущали толпы в Холм-Парке? Кто не желал, чтобы они заработали, продав землю разрабатывающей компании? Грёбаный Эдмунд Фулвелл. И он, кажется, исчез, как мираж. Как все эти грёбаные выдры Грэйс.

Глава сорок вторая

Позже тем вечером приехал Питер Кемп, медленно спустившись с холма на своём новом белом «Лендровере». Рэйчел позвонила ему из Блэклоу в приступе паники. За пару дней до смерти Грэйс она передала предварительные отчёты по выдрам. Теперь Рэйчел хотела, чтобы Питер узнал, что они, скорее всего, неточные, прежде чем выставит их всех дураками, обнародовав результаты.

На звонок ответила Амелия, светская жёнушка с большими зубами. На заднем плане раздавались голоса, смех. Амелия сказала, объясняя шум: «Пара друзей зашла на ужин», и Рэйчел подумала, что они с Питером как будто никогда не бывают наедине. Она сказала Питеру, что это не срочно и точно нет необходимости нестись в Бейкиз, но он, казалось, был рад предлогу уйти.

Когда он приехал, было уже десять часов, но Рэйчел всё равно предложила пройтись. Она не забыла тот воскресный обед дома в Киммерстоне, и ей было невыносимо думать об ухмылках Эдди. Кроме того, она весь день не была в холмах и была неспокойна, чувствовала себя взаперти. Снаружи было ещё светло, хотя солнце уже садилось и вереск и старый папоротник утратили яркость красок. Они шли в тишине, и, хотя оба шли без определённой цели, не сговариваясь, они отправились по дороге по кромке хвойного леса к озеру высоко на вересковой пустоши. Окружённое камышом озеро, несмотря на сухую погоду последних дней, было переполнено, и в нём отражались остатки света. Небо было огромное, бледно-лиловое с серым, с полосками золота.

Это была ошибка, подумала Рэйчел. Лучше уж сидеть взаперти в Бейкиз с вечно флиртующей Энн и отпускающей ехидные комментарии Эдди, чем ворошить старые воспоминания. Потому что здесь она могла бы простить ему украденную работу и жену. Было бы легко потянуться и коснуться его руки.

– Не хочешь поплавать? – сказал он, и это ещё больше всё усложнило. Это было чем-то вроде шутки, отсылкой к старым временам, когда они одни жили в Бейкиз и приходили сюда после дня работы в холмах, смеялись от прикосновения холодной воды, торфяной грязи, хлюпающей между пальцами, пока они шли вброд в поисках местечка поглубже, чтобы поплавать.

У неё было искушение ответить: «Почему бы и нет?» Она знала, чего он хотел. Завести интрижку. Найти подтверждение тому, что старые чары ещё действуют. Хотел кого-то, кому можно поныть об Амелии и бремени семейной жизни. Ей же хотелось на час забыть о деле, ощутить приятное возбуждение, когда вбегаешь в озеро, прикосновение его свитера, когда он обнимет её. Близость, которой у Грэйс не было.

– Нет, – сказала она, и это прозвучало легко. – Мы здесь не ради развлечения. – Потому что если бы она притворялась, что снова может быть близка с Питером, она была бы как Грэйс, которая писала, что в этой долине живёт больше выдр, чем в других частях графства. Это было соблазнительно, но не было правдой и в конце концов свело бы её с ума.

Они стояли, глядя на озеро. Не было ни ветра, ни далёкого шума машин, ни самолётов. Изредка мелькала серебром выпрыгнувшая рыба, затем падала с плеском, оставляя круги зыби, и вода плескала о камыш, переливаясь почти к их ногам.

– Грэйс лгала, – сказала она.

– Ты уверена? Она была чертовски способной. Все так говорили. Может, она отыскала какие-то зацепки, которые вы с Энн пропустили. Я хочу сказать, будь это правдой, разразился бы скандал.

– Тебе придётся написать объяснительную, – сказала Рэйчел.

– Ну да, конечно! – Сарказм у него не получился.

– Я уверена. Вполне уверена. И если ты опубликуешь результаты в нынешнем виде, я публично буду их оспаривать.

– Хорошо. Не нужно доходить до такого. Мы команда, правда? Я бы ничего не стал делать, не посоветовавшись сперва с тобой.

Она ничего не ответила. Он убедил себя, и спорить было бессмысленно.

Он продолжил:

– Почему она так поступила?

– Энн считает, что она просто спятила. Следователь думает, что её подговорил отец.

– А Эдди, великий авторитет, что думает она?

– Я точно не знаю.

– Держать язык за зубами? На Эдди не похоже.

Питер сел на траву и обхватил колени, изображая школьника. Он посмотрел на неё снизу вверх.

– А у тебя какая теория? Ты самый наблюдательный человек из всех, кого я знаю. У тебя должны быть мысли на этот счёт.

Рэйчел пожала плечами.

– Насколько близко вы были знакомы, Питер?

– Совсем не близко.

– Вы, наверное, встречались до того, как она приступила к работе. По крайней мере, на собеседовании. Ты никого не нанимаешь без собеседования. Политика компании. Мне ли не знать. Впрочем, она не бывала в офисе, верно? Я бы запомнила. Предполагалось, что это моя команда. Что я её набираю. Затем я узнала, что наняли специалиста по млекопитающим, и мне пришлось взять её, не разбираясь.

– Но она была хорошим специалистом, Рэйч. Лучше всех. Надо было хватать её, пока была возможность.

– Где ты её нашёл?

– В Шотландии. Она работала на моего приятеля. Я увидел её за работой и остался под впечатлением. Проводить официальное собеседование не было необходимости. Слушай, я не хотел унижать тебя.

– Но ты решил, что она подходит. После одной встречи.

– Конечно. Она была на высоте.

Рэйчел на мгновение застыла на месте.

– Расскажи мне о том, как организована система в Шотландии.

– Она работала на Фонд дикой природы, шёл второй год их двухгодичного контракта. Предполагалось, что она будет руководить исследованиями, которые проводят волонтёры, но у неё не слишком хорошо получалось делегировать обязанности, и кончилось тем, что она сама выполняла большую часть работы. Тем, кто работал по контракту, предоставлялось жильё, однако она им не пользовалась. Грэйс была единственной женщиной. Возможно, поэтому. Сначала она жила в палатке, потом нашла жильё на ферме.

– Ты поехал туда, чтобы переманить её в проект Блэклоу?

– Боже, нет. Я поехал на вечеринку по случаю тридцатилетия моего приятеля. Она там была, но совсем недолго. Она не то чтобы душа компании. На следующий день он договорился, что она будет моим гидом. Срок её контракта почти истёк. Нам был нужен кто-то по млекопитающим для Блэклоу. Это было логично. – Он замолчал. – Слушай, я знаю, что должен был с тобой посоветоваться, но, как я уже говорил, она подходила. Идеально. Ей хотелось переехать поближе к дому. Её ничто не держало.

– Прямо как меня. Одиночка, готовая поддаться обаянию старины Кемпа.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду. – Однако он, очевидно, воспринял это как комплимент.

– Ты ей нравился? Отвечай, ты должен был заметить.

Теперь настала его очередь пожимать плечами.

– Я считаю, что Грэйс скорее всего была в тебя влюблена, – настойчиво продолжила Рэйчел. – Как и большинство женщин. По крайней мере – на какое-то время. Поэтому она согласилась начать работать с нами?

– Рэйч, ты ведь не ревнуешь, правда? – Питер шутил, но явно хотел её задеть.

Она отвернулась, словно её ударили, и он заговорил более мягко:

– Слушай, я ничего такого не предпринимал, если ты об этом. Бога ради, я только что женился.

– О, – сердито ответила Рэйчел. – Я тебя в этом не обвиняю. Какая разница?

– А что тогда?

– Я пыталась понять, кто выигрывает от преувеличения в подсчётах Грэйс. И тебе от этого никакого ущерба. Лучшая популяция выдр в графстве – тебе это принесло бы общественное признание. Ладно статья в газете, об этом бы и книгу написали, и фильм сняли.

– Ты шутишь? Мне платит Годфри Во. Это последнее, что ему надо.

– Так ты бы прославился и своей честностью. Мистер Во кажется человеком вполне достойным. Возможно, он бы отнёсся к такому нормально. Питер неподкупный.

– Не такой уж неподкупный, если бы подлог был обнаружен.

– Тогда это стало бы ошибкой Грэйс. Не твоей. – Она сделала паузу. – Я не утверждаю, что ты просил Грэйс лгать. Но, может, она делала это, чтобы угодить тебе.

– Ты с ума сошла, – сказал он. – У меня не было такого влияния. Ты слишком долго живёшь в холмах.

– Да, возможно.

Она села на траву рядом с ним, будто извиняясь этим жестом. Она никогда не увлекалась конспирологическими теориями, но всё же не могла просто отбросить эту мысль.

– Так это не правда?

– Нет, это неправда.

Она ему поверила.

– Прости.

Мгновение они сидели в тишине. Быстро смеркалось. Пейзаж был виден им до самого горизонта. Холмы выглядели чёрными пятнами. Светила луна, подёрнутая дымкой.

– Всё в порядке, – ответил он. – На тебя много всего навалилось. Но подобные слухи могут мне сильно навредить.

– Знаю. – Рэйчел осторожно продолжила: – Но ты ведь был здесь в день смерти Беллы?

Он не ответил.

– Питер?

Ей показалось, что он собирался солгать, но одумался, возможно понял, что лучше рассказать правду.

– Да, я был неподалёку в тот день.

– Почему ты не признался мне, когда я спрашивала раньше?

– Потому что это тебя не касалось.

– Разумеется, это меня касалось.

– Нет, – сказал он. – В тот раз нет.

– Почему ты пришёл пешком?

– Я всю неделю был в офисе, сидячая работа, обеды с клиентами. Нужна была физическая нагрузка.

– В таком количестве? Идти пешком всю дорогу от Ленгхолма?

– Я шёл не от Ленгхолма. Я припарковал машину по дороге в лесу и отправился через него в Блэклоу. Обратно вернулся через холмы.

– Инспектор считает, что тот, кто напал на Грэйс, припарковался там.

– Ну, Грэйс я не убивал. Я бы не смог. Да боже ты мой, у нас с тобой была встреча в это время.

Она не ответила, и он резко спросил:

– Довольна?

– Я хочу знать, что ты обсуждал с Беллой.

– Дела, Рэйч. Вот что меня сейчас занимает. Не разговоры. Дела.

Он развернулся так, что встал к ней почти спиной.

– Чтобы позволить себе хорошенькую жену и симпатичный дом.

– Не смей винить Амелию! – крикнула она. Лысуха, которую вспугнул этот крик, выпорхнула из камышей и пролетела над водой.

– Да, – ответил он. – Это было бы нечестно.

Она почувствовала, как её снова очаровывает его грусть. Ей пришлось бороться с желанием успокоить его и сказать, что она всё уладит. «Что с нами не так? – подумала Рэйчел. – Почему мы так поступаем? Неужели Белла чувствовала то же к своему младшему брату? Мужчины становятся жалкими, и мы вмешиваемся, чтобы со всем разобраться».

– Мне нужно знать, что ты сказал Белле. – Она старалась, чтобы голос звучал твёрдо. – Мне нужно знать, не сказал ли ты чего-то, что могло бы заставить её покончить со собой.

– Нет, конечно. За кого ты меня принимаешь?

– Зачем ты приезжал к ней, Питер?

– Я уже говорил тебе. По делу.

– Тебя кто-то туда послал?

– Что? – Вопрос поразил его.

– Чьи дела вы обсуждали? Твои? Годфри Во? Или ты был там от лица Невилла Фёрнесса? Делал за него грязную работу?

Питер не ответил. Он встал и потянул её за собой, поднимая на ноги, затем положил руки ей на плечи и заглянул в лицо.

– Бросай, – сказал он. – Это тебя с ума сведёт.

– Нет.

– Ты мой друг, но иногда ты просто до жути серьёзная.

Он взял её за руку и зашагал вниз по холму. Она пошла за ним, смеясь против собственной воли, а потом они побежали по склону, рука об руку, словно Гензель и Гретель, навстречу огням коттеджа.

Глава сорок третья

На следующее утро, после ранней вылазки на холмы Рэйчел отправилась на ферму Блэклоу. Ей хотелось сообщить Вере Стенхоуп, что исследование будет завершено к концу недели. Наличие временной границы успокаивало. Дедлайн для всех них.

Она постучала в дверь кухни и вошла. Гудел чайник. Вода пошла пузырями, закипая, и он отключился. В другой части дома закрылась дверь. Она не слышала шагов, но внезапно на пороге возник Невилл Фёрнесс. То, как он мягко ступал на подушечки пальцев, напомнило ей большую кошку. Рэйчел первой оправилась от удивления.

– Простите, – сказала она. – Я искала инспектора Стенхоуп. Я не знала…

– Её здесь нет. – Она не могла понять, что он думает насчёт вторжения незнакомцев в дом, который теперь принадлежал ему. – Сержанта тоже. Они уехали в Киммерстон рано утром. Могут вернуться в любой момент.

– Извините, – снова сказала Рэйчел. – Я зайду попозже. – Она уже пятилась к двери.

– Нет! Пожалуйста. – Его голос звучал настойчиво. – Я просто собирался сделать кофе. Полагаю, у полиции здесь должен быть кофе.

– В шкафчике рядом с раковиной.

Она осталась, потому что ей было любопытно. Пока он передвигался по кухне, энергичный, но сдержанный, доставая чашки, приседая на корточки, чтобы достать молоко из холодильника, она пыталась определить, сколько ему лет. За тридцать, но очень подтянутый. Никакой седины в тёмных волосах. На нём были джинсы и рубашка с распахнутым воротом. Он резко обернулся, чтобы предложить ей печенье, и заметил, что она на него смотрит. Он улыбнулся, и она почувствовала, что краснеет, словно её застукали в разгар развратной фантазии. С тыльной стороны ладони у него был тёмный пушок, и чёрные волосы вились под манжетами его рубашки. Он снова улыбнулся. Его зубы казались очень белыми.

«Не кот, – подумала она. – Волк. А я Красная Шапочка».

– Проходите в другую комнату. Там удобнее.

Бабушка, какие у тебя большие зубы.

– Ну же, – сказал он. – Я не кусаюсь.

Он провёл её в комнату с окнами до пола, с видом на запущенный сад и на холм. Невилл, казалось, слишком нервничал, чтобы сидеть спокойно, и через минуту он поднялся и встал перед большим изображением старого рудника.

– Это нарисовала моя мать, – сказал он.

– Я знаю, Белла мне рассказывала.

– Правда? – Он, казалось, удивился и обрадовался. – Я рад. Она, должно быть, нуждалась в друзьях. Верно, непросто было приглядывать за отцом. Столько труда, и никакого отклика.

– Отклик был, – резко ответила Рэйчел. – До сих пор есть… Он понимает больше, чем кажется.

– Действительно? – Он был вежлив, но в его голосе слышалось недоверие. Наверное, пытаясь задеть его в ответ, она спросила:

– Вы помните свою мать?

Но он, видимо, обрадовался возможности поговорить о ней.

– Не слишком хорошо. Детские песенки на ночь. Пару игр. Ей нравилось наряжаться. И они поставили для меня качели в сарае. Я помню это. Как качаюсь вперёд в солнечный свет и назад в тень. Суету из-за того, что она думала, что я упаду, и как моя мать смеялась. Была одна вечеринка, на которую меня тоже взяли в Бейкиз. Наверное, было почти Рождество, очень холодно. Предполагалось, что это отличное развлечение, но Конни была такой огромной, что напугала меня. Одна из изящных леди была одета в шубу, и я свернулся в ней, чтобы спрятаться. Все смеялись. – Он прошёл к окнам и посмотрел на гору. – Не много, верно?

«Нет. Но больше, чем я помню о своём отце», – подумала она с горечью и точно решила, что на этот раз припрёт Эдди к стенке. Она заслуживала знать своего отца, кем бы он ни был. Она достаточно терпела увёртки. Она разберётся с Эдди до того, как они покинут Бейкиз. Как Энн сказала, это хорошее место, чтобы всё прояснить. Нейтральная территория. Будет ещё один дедлайн.

– Простите. – Она поняла, что он говорит. – Я ушла в свои мысли.

– Я говорил, что сердце отца было разбито, когда моя мать умерла. Его ничто не интересовало. То есть он продолжал работать на ферме, но, полагаю, это было для него способом получить облегчение. В любом случае работа так его утомляла, что он по крайней мере мог спать. Но заинтересоваться мной он не мог. Слишком серьёзное усилие. Эмоционально, я имею в виду. Он отдал всё, что у него было, моей матери. Я понимал это даже тогда. Дети такое умеют, правда? Так что я старался не лезть к нему.

Ей представился мальчик, крадущийся по дому, сжавшись в тени, совсем беззвучно, и сложно было соотнести такой образ с этим успешным, энергичным мужчиной.

– А бабушка приходила посидеть с вами?

– Айви, да. – Он отвернулся от окна, чтоб взглянуть на Рэйчел. – Белла и об этом вам рассказывала?

– О том, что вы с Даги и Айви жили вместе? Да.

– Хорошие были времена. Мы не были традиционной семьёй, но всё работало как надо. Отцу стало легче, когда я подрос достаточно для того, чтобы помогать на ферме. Тогда у нас появились темы для разговора.

– Нейтральная территория, – сказала она, повторяя собственные мысли о своих отношениях с Эдди.

– Что-то в этом роде.

– Почему вы уехали?

– Сперва я уехал в школу. Слишком далеко ездить отсюда в Киммерстон каждый день, особенно зимой, так что городской совет организовал хостел, в котором старшеклассники могли жить в течение недели. Сперва мне было одиноко, но, полагаю, это сделало меня независимым. Потом я уехал в колледж. Как и вы, вероятно. Так поступает молодёжь.

– У вас не возникало желания вернуться?

– Не в тот момент. У меня были другие амбиции. Что-то доказать, наверное. Позже, когда отец болел и было бы естественно взять на себя управление фермой, здесь была Белла, делая всё, что смог бы я, и даже больше.

– Вас не задело, что она взяла управление фермой на себя? – Вопрос получился в духе Эдди, но он, казалось, был не против.

– Да, думаю, немного. Вполне естественно, разве нет? Но у меня бы не хватило терпения заботиться о нём так, как она. Из-за смерти мамы он никогда не был отцом, который бы открыто проявлял свои эмоции, даже если раньше это было в его характере. Я не могу представить, как справлялся бы со всеми этими интимными процедурами, которые Белла легко переносила, – кормление, купание, вы понимаете. И не могу представить, что отцу хотелось бы, чтобы я это делал. Вероятно, я мог бы взять на себя ферму, но не думаю, что это бы сработало, наша троица. Теперь же, впрочем… – Он говорил почти сам со собой и, внезапно осознав, что у него есть слушатели, резко замолчал.

– Вы не думали сами заниматься Блэклоу? – Она была удивлена. Вся эта встреча была сюрпризом. Она думала о Невилле Фёрнессе как о бизнесмене. Безжалостном, амбициозном. Поработав сперва на усадьбу Холм-Парк, а затем на «Карьеры Слейтбёрн», он, как ей представлялось, был одним из злодеев, разорявших эту землю. Злодей из мультфильма. Было легко винить его в самоубийстве Беллы, даже подозревать в убийстве Грэйс. Теперь же он так неуверенно рассказывал о своём отце, с такой любовью говорил о ферме.

«Осторожней, девочка, тебя надувают, – подумала она. – Какие у него большие зубы. Волк в овечьей шкуре».

– Мне случалось задумываться о возвращении, – признал он. – Либо так, либо придётся продать ферму, а я не думаю, что у меня хватит на это смелости. Но мне нужно взглянуть на цифры. Возможно, мои суждения далеки от реальности.

– А что с карьером?

– О, разработка карьера продолжится и без меня. Или нет, зависит от результатов разбирательства.

– Преположу, что вы продадите доступ к месту разработки через землю Блэклоу, – сказала она. – Это будет прибыльней, чем овцы.

– На данный момент всё будет прибыльней овец.

– Вы будете заключать соглашение с Годфри Во? – настаивала она.

– Я не знаю. Я по-прежнему люблю это место. Оно уже не будет прежним, правда, если мимо дверей кухни будет проходить дорога, а карьерные самосвалы начнут проезжать мимо в любое время дня и ночи.

«Не будь наивной, – подумала она. – Не дай себя одурачить. Все говорят тебе то, что ты хочешь услышать. Вспомни Питера Кемпа».

– У вас есть какие-нибудь предположения о том, почему Белла покончила с собой?

– Я чувствую своего рода ответственность.

– Правда? – Это было последним, что она ожидала услышать.

– Я должен был понять, что для неё это становилось слишком большой нагрузкой. Присматривать за отцом, за фермой. Что-то должно было послужить причиной. По крайней мере…

– По крайней мере что? – требовательно спросила она.

Он покачал головой. Неясное выражение отвращения на его лице побудило её закончить предложение за него:

– Вы собирались сказать, что, по крайней мере, насилие было направлено на неё саму, а не на вашего отца?

– Да, – ответил он. – Всё верно.

– Вам было известно о её судимости?

– Конечно.

– Когда вы узнали?

«Так это был ты, – подумала она. – Ты заставил её покончить с собой. Ты как-то узнал, и тебе стала невыносима мысль, что она ухаживает за твоим отцом». Однако его ответ вновь удивил её:

– Это было много лет назад, до их женитьбы. Меня пригласили на чай. Комната выглядела абсолютно так же. Мы сидели здесь, пили чай и ели кекс с орехами, и она сказала: «Думаю, тебе следует знать. У меня есть судимость за убийство». Вполне спокойно, словно это новость, которую она услышала на рынке.

Потом я вспомнил то дело. Это произошло, когда я был ребёнком, но было во всех газетах и обсуждалось в школе. Чарли Нобл учился там пару лет назад. Она сообщила отцу предыдущей ночью, предложила уйти, если бы он захотел. Разумеется, он сказал ей остаться, но она настояла на том, чтобы сообщить и мне. Я ответил, что это их дело, их жизни. Они этого ждали, и я бы хотел того же ответа от них, окажись всё наоборот. Но это было нелегко. Я решил, что она ищет того, кто бы взял её на содержание.

– Она была не такой. – Впрочем, Рэйчел задумалась, что бы она почувствовала, свяжись Эдди с бывшим уголовником.

– Нет. Я понял это позже. Так или иначе, мне было тяжело испытывать к ней симпатию тогда. Она не была моей матерью. И мой отец, казалось, был счастлив с ней. Намного счастливее, чем со мной. Вероятно, я был рад предлогу, чтобы проявить неодобрение. – Он улыбнулся. – Я смирился с этим, когда отец заболел. Было бы грубо по-прежнему ограничиваться холодными визитами вежливости. Я стал захаживать, иногда оставался на ночь.

«Так комната Невилла и вправду была комнатой Невилла», – подумала Рэйчел.

– То, что я сказал вам на похоронах, было правдой. Мы в самом деле очень хорошо ладили под конец.

– Я рада. – Но она не была рада. Она ревновала. Как могла Белла довериться Невиллу Фёрнессу, а не ей? И она даже не была уверена, что верит ему.

В отдалении послышались голоса. Вера Стенхоуп и Джо Эшворт вернулись. Даже отсюда Рэйчел чувствовала их гнев и разочарование. Хлопали двери. Вера ругалась. Кажется, встреча в Киммерстоне не увенчалась успехом.

– Я хотел бы отдать вам кое-что, – быстро произнёс Невилл. Он смотрел на дверь, словно ожидая, что Вера ворвётся к ним. – Кое-что, принадлежавшее Белле. Она бы этого хотела.

– Ох, я не знаю…

– Вам разрешено выходить отсюда?

– Конечно.

– Приезжайте ко мне на ужин. Не сегодня, сегодня встреча. Завтра.

– Я не могу, – ответила она. – Моя машина в мастерской.

– Я подвезу вас. Разумеется. – Он подошёл к двери. – Надо узнать, чего они от меня хотят.

Тогда она поняла, что Вера вызвала его в Блэклоу на допрос. Он не говорил, что приехал, потому что любит это место; таково было созданное им впечатление. Она почувствовала себя обманутой. Она собиралась расспросить Веру, есть ли новости о машине, которая её протаранила, но теперь поднялась и пошла обратно в Бейкиз работать.

Глава сорок четвёртая

Энн пропалывала сад в Прайори. Она надела шорты и стояла на коленях на старом сложенном полотенце, иногда вставая, чтобы потянуться и перейти дальше. Солнце припекало ей спину и плечи. Трава выдёргивалась легко, и она могла стряхнуть песчаную почву, прежде чем бросить крестовник обыкновенный и крестовник золотистый в свою тачку.

Она заплатила мужчине из деревни, чтобы он приходил в сад каждую неделю поливать и подрезать траву, но больше он ничем не занимался, и растения, казалось, буйно разрослись в запустении. Место напоминало мятежные тропические заросли. В саду раскрылись огромные цветы, а под сенью плодовых деревьев созрели ягоды и падали с кустов и лоз, так что, наклонившись к ним, она почувствовала запах гнили, который мешался с пьянящим ароматом.

Её не покидало ощущение, что прополка была бессмысленным действием, поскольку она не могла представить, что будет в Прайори через двенадцать месяцев. Предоставленный самому себе, Джереми или запустит место, превратив его в дикие заросли, или пригласит одного из своих лондонских друзей-эстетов продумать ландшафтный дизайн. Она представила, как они выдернут все растения и изобретут что-то минималистичное и восточное с гравием и странными статуями.

Это Эдди придумала, что ей следует взять выходной. Энн решила, что она так хорошо ладит с Эдди, поскольку, хоть ей и не хотелось это признавать, они принадлежали к одному поколению. Каким-то образом они были менее закомплексованными, чем молодёжь с этими её принципами.

Энн поведала Эдди, что мысль о том, чтобы оставить Бейкиз и вернуться жить в Прайори к Джереми, вгоняет её в панику. Разумеется, она не рассказала Эдди о Годфри, но та догадалась о неудачно завершившемся романе.

– Проблема в том, что на самом деле я этого не продумала, – сказала Энн. – Когда я тут, я забываю о том, что снаружи что-то происходит. То есть я знаю, что нам приходится мириться с выходками Веры, но это уже почти кажется частью исследования. Всё ради того, чтобы докопаться до ответов, верно? Но теперь у нас есть дата отъезда, ну и я не могу больше откладывать принятие решения.

Затем Эдди сказала:

– Почему бы тебе не взять выходной и не съездить домой? Это помогло бы взглянуть на вещи по-новому.

Энн приняла совет и, сидя на корточках на солнце, распутывая липушник и водосбор, пыталась разобраться с самой сложной задачей – как ей провести остаток жизни.

– Нужно решить, чего ты действительно хочешь, – сказала Эдди.

Это, конечно, было прекрасно, вот только она знала, что на самом деле хочет Годфри Во, и до сих пор не была уверена, убийца он или нет.

Днём домой приехал Джереми. Его заинтересовало какое-то описание в магазине антиквариата в Морпете, и он, по его словам, поехал проверить, правильно ли менеджер оценил некий новый товар. Менеджер был молодой и симпатичный.

– Роланд ничего не понимает, – заявил Джереми. Он стоял на мощённой плиткой тропинке, очень элегантный в своей рубашке от Ральфа Лорена и блейзере от Сен-Лорана, слегка вспотевший. Ему пришлось кричать, потому что он не рискнул бы ступить на траву и запачкать ботинки. Энн не стала прерывать прополку, чтобы подойти к нему. Было что-то успокаивающее в ритмичных наклонах и выдёргивании травы, в том, как показывалась перед ней чистая земля.

– Ну то есть он первоклассный продавец. Я отдаю ему должное. Но он ничего не знает об этом периоде.

Она мельком задумалась, о каком периоде идёт речь, но спрашивать не стала. Джереми любил читать лекции.

– Ты ни за что не угадаешь, – восторженно продолжил Джереми, размахивая руками, словно пародия на самого себя. – Нас пригласили на вечеринку в Дом.

Это заставило её остановиться. Она встала, почувствовав, как потянулись мышцы спины и покалывает там, где солнце падало на ноги.

– Что за вечеринка?

– О, ничего торжественного. Ничего особенно роскошного. Наверное, там будет каждый встречный и поперечный. Это что-то вроде праздника в честь дня рождения младшего паршивца. Но Ливви Фулвелл специально приходила, чтобы нас позвать.

– Ты такой сноб, Джереми, – мягко сказала она.

– Дорогая, – ответил он, – я ничего не могу с этим поделать. Может, закончишь и пойдёшь в дом пообедать?

– Если хочешь, пойдём.

– Не могу дождаться, когда ты уже бросишь эту ужасную работу в холмах. Разве не чудесно будет, когда всё снова станет как обычно? – Она уловила тревогу в его голосе и подумала, что Джереми, верно, тоже паникует. Он не был глуп и терпеть не мог любые перемены или беспорядок. Он был добрым и забавным человеком, и она решила, что ей, возможно, будет не хватать его. Однако этого недостаточно, чтобы остаться.

– Что у нас на ланч? – Она не хотела сейчас спорить, даже из-за еды. Это был её выходной.

– Боже правый! – Он растерялся. – Я не подумал. Я планировал перехватить что-нибудь по дороге обратно.

– Пойдём в паб, – сказала она и улыбнулась, когда Джереми скривился. Домашний луковый пудинг или исполинские сосиски с картошкой были не совсем в его вкусе. Он чувствовал себя некомфортно в обществе обедавших там выпивох.

– Боже правый, – повторил он. – Ладно. Если нет другого выхода. Но я это делаю только ради тебя.

Дома он прошёл за ней наверх, ждал её в спальне, крича ей через дверь, пока она стояла под душем. Вот на что, наверное, похоже, подумала она, иметь прилипчивого ребёнка, который следует за тобой по пятам. Она слышала его слова урывками сквозь шум воды. Сперва казалось, что он снова говорит о вечеринке у Фулвеллов. Мысль о том, что он приглашён в Дом, приводила его в восторг. Она расслышала: «Наверное, нужно купить ему подарок».

Но когда она вышла, завернувшись в полотенце, ей стало ясно, что он говорил о чём-то другом.

– Ты ей позвонишь, правда? Я больше не могу от неё отделываться.

– Позвоню кому?

– Женщине, которая пыталась тебя найти. Я только что сказал.

Она сидела за туалетным столиком, вытирая волосы полотенцем. Солнце сделало их ломкими, корни надо бы подкрасить.

– Я не слышала.

– Ну давай, Джереми, разговаривай сам с собой, – сказал он. Он сидел на кровати позади неё. Она увидела его отражение в зеркале туалетного столика, он расстроился, но старался не подавать виду.

– Прости. Расскажешь мне снова?

– Женщина звонила тебе несколько раз. Она думала, что я передам тебе сообщение. Мне не хотелось ей говорить, что сейчас я нечасто тебя вижу.

– Прости, – повторила она, пытаясь сохранить мир. Она подумала – какое право он имеет заставлять её чувствовать вину? Всё равно он всё время в Лондоне. Потом, поскольку он по-прежнему дулся, она спросила: – Как её зовут?

– Барбара что-то. Она сказала, что у тебя есть её номер.

– Во? – спросила она. – Барбара Во?

– Точно.

– Что она хотела?

– О, она мне не сообщила. Я предположил, что это женские дела. Ты позвонишь ей перед тем, как вернёшься в ту хибару в горах?

– Позвоню, но сперва я поем.

Он скорчил гримасу.

– Тогда пошли. Давай покончим с этим.

У неё возникло желание отвести его в бар, где Ланс, молодой механик из автомастерской, ел бы варёный окорок и сэндвичи с гороховым пюре испачканными в масле руками. Проигрыватель, исполнявший рок-музыку, старался перекричать спутниковое телевидение. Вместо этого она отвела его в лаунж. В зале было всего двое посетителей, сидевших за столиком в углу. Сперва они были так погружены в разговор, что даже не заметили, как вошли Энн и Джереми. Но Энн сразу их увидела. Это были Годфри Во и Невилл Фёрнесс. Годфри сидел к ней спиной, но она мгновенно его узнала, серую твидовую спортивную куртку, которую он носил, когда старался быть неформальным, редеющие волосы. У его локтя стоял нетронутый стакан апельсинового сока. Невилл пил пиво и, оторвавшись от разговора, чтобы взять свой стакан, увидел её.

Должно быть, он что-то сказал Годфри – тот не обернулся, быстро допил сок и поднялся, чтобы уйти. Энн подумала о том, что они тут делают. Возможно, очередная встреча с группой оппозиции, очередная уступка, очередная взятка. Невилл кивнул ей, проходя мимо, но Годфри смотрел прямо перед собой и не ответил на её взгляд.

Джереми возился с меню и по всем признакам не заметил мужчин. Она сказала:

– Закажи мне джин-тоник. Я забегу в дамскую комнату.

Она нагнала Годфри на парковке. Он стоял, держа ключи в руке, возле своего белого «БМВ». Может быть, он хотел, чтобы она догнала его, нарочно медлил, потому что Невилл уже отъезжал. Впрочем, ей показалось, что он не мог их не увидеть, взглянув в боковое зеркало, перед тем как выехать на дорогу.

– Я больше так не могу, – сказала она. – Что мне делать?

– Ничего.

– Ты хочешь сказать, что между нами всё кончено?

– Нет, – ответил он. – Поверь мне. Осталось недолго.

– Когда мы сможем увидеться?

– Скоро. – Он протянул руку и дотронулся до её лица, погладив его ото лба к подбородку, коснувшись щеки. Она почувствовала жёсткую кожу подушечек его пальцев. – Ты подождёшь?

– У меня, блин, нет выбора. – Чтобы сохранить остатки гордости, она отвернулась раньше его и поспешила обратно в бар.

Джин стоял на барной стойке, лёд в стакане уже начал таять.

– Всё в порядке? – спросил Джереми. Наверное, она выглядела бледной. Она чувствовала, что ослабла и дрожит.

– Всё хорошо, просто пересидела на солнце.

Когда она вернулась в Прайори, пару бокалов джина спустя, Джереми начал приставать к ней, чтобы она позвонила Барбаре, и у Энн не было сил сопротивляться. «По крайней мере, – подумала она, – я знаю, что Годфри не там». К телефону подошла девочка. Энн на мгновение растерялась. Она никогда не имела ясного представления о том, как разговаривать с детьми.

– Могу я поговорить с твоей матерью? – Она поняла, что это прозвучало резко, грубо.

– Как мне передать, кто звонит? – Словно девочку научили выговаривать слова на занятиях по ораторскому мастерству.

Барбара подошла к телефону, задыхаясь. Может быть, она волновалась, что Энн повесит трубку до того, как им удастся поговорить.

– Я была в саду. Такой прекрасный день. Мне так жаль, что я побеспокоила вашего мужа своими звонками. Он, наверное, решил, что я взбалмошная особа.

– Вовсе нет.

– Я хотела узнать, можем ли мы встретиться? – Голос, казалось, сорвался, и она снова извинилась: – Извините, но я не знаю, к кому ещё обратиться.

– Почему нет? – Джин придал Энн безбашенности.

– Как насчёт вторника? Вы смогли бы прийти сюда? Или, если это неудобно, я могла бы приехать к вам.

И это говорит Барбара, которая никогда не выходит из дома. Должно быть, она в отчаянии, подумала Энн.

– Нет, вторник подходит. И вам никогда не отыскать Бейкиз. Я могу приехать сама. После полудня?

– Ах да, – произнесла она с явным облегчением. – Вы сможете познакомиться с Фелисити. Заходите на чай.

Что ж, решила Энн, там хотя бы будет домашний торт.

Глава сорок пятая

Когда Энн вернулась в Бейкиз в тот вечер, действие джина уже заканчивалось. Она жалела, что согласилась встретиться с Барбарой. Прежде всего ей не следовало поддаваться на уговоры Джереми и звонить ей. Встреча с Годфри была неприятной, но, казалось, у него есть намерения. Вдруг её согласие выпить чаю с Барбарой их расстроит? Что подумает Годфри, если узнает? И она так и не пришла к выводу о том, что предпринять после того, как проект будет завершён.

Эти мысли, пьяные и расплывчатые, плясали в её мозгу, словно её лихорадило. Она слишком много времени провела на солнце, была дёрганой и искала ссоры. Рэйчел была в гостиной, работала за столом. Её бумаги были сложены аккуратными симметричными стопками.

– Ну? – с напором сказала Энн. – Ты рассказала Стенхоуп о нашем соглашении? Мы остаёмся до выходных, не дольше.

Рэйчел посмотрела на неё и, казалось, занервничала.

– Я не смогла.

– Ты обещала, что не сбросишь всю грязную работу на меня. Мы договорились об ультиматуме. Ты обещала, что не дашь Стенхоуп тебя запугать. – Энн швырнула сумку на диван, подняв лёгкое облачко пыли.

– Я не смогла. У меня даже не было возможности поговорить с ней. Здесь был Невилл Фёрнесс.

– Что ему было надо?

– Не думаю, что он чего-то хотел. Мне кажется, Вера попросила его ответить на пару вопросов.

– О чём?

– Откуда мне, чёрт возьми, знать?

– Должно быть, он подозреваемый.

– Возможно. Но Вера снова исчезла сегодня днём, а Джо Эшворт ничего мне не рассказывает.

– Невилл был в пабе в Ленгхолме, обедал с Годфри Во. Докладывал своему господину и повелителю, полагаю.

– Правда? – Энн казалась возбуждённой и раздражительной, и Рэйчел не совсем понимала, какие выводы сделать из этой информации. Когда-то она пришла бы в восторг от такого подтверждения вероломства Невилла. Теперь она была сбита с толку. Ей не нравилась мысль о том, что Невилл подчиняется приказам Годфри. Внезапно она представила его на холме пасущим овец с собакой и обнаружила, что этот образ ей кажется приятнее. – Возможно, ему недолго осталось работать на «Карьеры Слейтбёрн».

– О чём ты?

– Он говорил о возвращении на ферму в Блэклоу.

– Он действительно подал заявление об увольнении?

– Я так не думаю.

– Готова поспорить, он этого не делал. Ты купилась на это, да? – Она расхаживала туда-сюда, практически декламировала. – В этом он мастер. Говорит людям то, что им хочется услышать, и потом они доверяют ему.

– Откуда тебе знать?

Энн застыла на мгновение.

– Я встречала людей, которые подпали под чары Невилла Фёрнесса. Думаешь, Вера вытащила бы его сюда, не будь он связан с убийством?

Они уставились друг на друга. Рэйчел смутил её собственный порыв броситься на защиту Невилла Фёрнесса. В саду раздалась громкая птичья трель. Наверху смыли воду, и они услышали шаги Эдди в ванной, звук бегущей воды, пение под нос без мелодии.

– Он пригласил меня на ужин, – сказала Рэйчел. Она почувствовала, что краснеет.

– Только не говори, что согласилась!

Рэйчел не ответила.

– Но ты винишь его в самоубийстве Беллы! – выкрикнула Энн.

– Я знаю.

– Ну и что? Ты с ума сошла?

– Возможно, я ошибалась насчёт того, что Невилл давил на Беллу. Она рассказала ему и Даги о своей судимости много лет назад, до свадьбы.

– Или, возможно, ты заблуждаешься.

– Нет. Зачем Невиллу вытаскивать на свет эту информацию после стольких лет?

– Я не знаю. Из-за карьера. Из-за того, что он хочет заполучить ферму. В любом случае у тебя есть только его слова о том, что Белла ему сообщила. Даги едва ли станет возражать. Откуда тебе знать, что он говорит правду?

Энн подошла к столу и наклонилась вперёд, приблизив лицо к Рэйчел. Рэйчел отвернулась.

– Я поверила ему. Я не хотела, но поверила.

От попытки сохранить спокойствие голос Энн задрожал.

– Послушай, ты раздумываешь, не пойти ли на свидание с подозреваемым в убийстве.

– Это не так. Не свидание. Просто беседа, чтобы закончить разговор, который мы начали утром.

– Ты рассказала Эдди? Уверена, у неё найдётся что сказать по этому поводу. Как и у Веры, если уж на то пошло.

– Что там у Веры? – Пронзительный, как сирена, голос заставил их обернуться. Инспектор, должно быть передвигалась ещё тише, чем обычно, или они так погрузились в спор, потому что она появилась в стеклянных дверях внезапно, как водевильный персонаж. Её грузная фигура заслонила последние остатки света. Рэйчел подумала о том, давно ли она уже тут стоит, затем – сколько ещё разговоров в этом доме было подслушано.

– Итак? – бойко сказала Вера. Она выглядела уставшей, но повеселевшей. – Кто произнёс моё имя всуе? – Она широко распахнула дверь, но осталась за порогом, прислонившись к дверному проёму. На ней было одно из её бесформенных цветастых платьев с бутылочно-зелёной флисовой курткой поверх. Куртка была застёгнута доверху, а платье растянуто до колен. Энн повернулась к ней, требуя поддержки:

– Невилл Фёрнесс пригласил Рэйчел на ужин завтра вечером. Она согласилась пойти. Я подумала, у вас найдётся что сказать по этому поводу.

Вера пожала плечами:

– Не моё дело, разве не так?

– Но он может быть замешан в убийстве.

Вера поцокала языком.

– Не стоит заявлять о таких вещах направо и налево. Это домыслы. Он помогал нам в расследовании, вот и всё. Нет речи ни о каком обвинении. Он сам решает, кто ему нравится. – Вера кивнула в сторону Рэйчел: – Она тоже. Она уже совершеннолетняя.

– Вы нарочно подвергаете её опасности.

– Не глупите. Где бы она ни оказалась – это её выбор. И она не будет в большой опасности, если мы все знаем, с кем она и куда идёт. Только из-за того, что вам не нравится парень…

Рэйчел слушала спор, который они вели через её голову. Она снова ощутила себя частью спектакля, разыгрывать который было выгодно другим людям. Вера явно наслаждалась развитием событий.

Это именно то, чего она хотела, подумала Рэйчел. Невилл – ворон, а она – приманка! А Энн кажется слишком эмоциональной, чтобы быть полностью объективной. Возможно, Невилл был одной из её любовных побед. Ей не хотелось задерживаться на этой мысли, и она вмешалась в разговор:

– Я уже сказала, что пойду.

– Почему бы и нет? – ликующе сказала Вера. – Он может себе позволить угостить вас хорошим ужином.

– Он готовит дома.

– Да что вы? – Вера выразительно подмигнула. Она оторвалась от дверного косяка, зашла в комнату и закрыла дверь. – Нам с вами нужно немного поболтать.

– О чём?

– О вашей беседе после ужина. Я говорила с мистером Фёрнессом сегодня, но он не слишком много сообщил. Вполне приятный, но очень себе на уме. Узнайте, известно ли ему что-нибудь об Эдмунде. Возможно, он до сих пор общается с Фулвеллами, они могли ему что-то рассказать.

– Почему я должна делать за вас грязную работу?

– Вы не будете делать мою работу, – огрызнулась Вера. – Вы будете делать свою. Вы первой начали играть в детектива.

– Мы уезжаем. – Рэйчел почувствовала себя непослушным ребёнком. – На следующей неделе. Самое позднее. К тому времени наше исследование будет закончено.

– Неужели? Наше тоже, я надеюсь. – Она вышла почти бесшумно, так же как и вошла.

Рэйчел стояла в саду. Энн отправилась спать, но Рэйчел, казалось, заразилась её лихорадочным настроем и подумала, что не сможет заснуть.

Трава была влажной. Над равниной у ручья стояло облако тумана, но небо было чистым. Она услышала шум за спиной и, вздрогнув, обернулась.

– Боже, Эдди, не подкрадывайся ко мне так.

– Тебе не стоит быть здесь одной.

– Поздновато бросаться меня опекать.

– Может быть. – На Эдди было кремовое одеяние восточного типа, которое она всегда носила вместо халата, сколько её помнила Рэйчел. На фоне туманного облака она была похожа на героя малобюджетного фильма ужасов – возможно, жрицу во время ритуального жертвоприношения. Она встала рядом с Рэйчел.

– Я слышала, ты выставила Вере ультиматум.

«Боже правый, – подумала Рэйчел, – неужели все в этом доме подслушивают?»

– Я решила, что она должна знать, что происходит. Наша работа будет закончена к концу недели. Нет смысла оставаться дольше.

– Интересно, закончится ли всё это к тому времени. Расследование, я имею в виду.

– Похоже, она считает, что да.

– Ей хочется, чтобы мы так думали.

– Но ты думаешь иначе? – спросила Рэйчел. – Для меня было бы невыносимо, если бы его так и не поймали.

– Почему? Месть так важна? – Эдди говорила бесстрастно. Как будто проводила научное исследование.

– Нет. Не месть. Но знать… Ты не чувствуешь того же?

– Я не была знакома с Грэйс. Это меняет положение дел. – Они немного постояли в тишине, потом Эдди сказала: – Отчасти мне будет жаль уезжать.

– Прежде чем мы уедем… – Рэйчел резко замолчала.

– Да?

– Мне нужно узнать про отца.

– Ещё один ультиматум?

– Можешь называть это так. Нет. Всего лишь просьба. Расскажи мне о нём.

Она ожидала привычного отказа, в духе идеологии партии. «Что значит пара генов? Тебе действительно нужен отец, чтобы обрести себя как личность? Зачем поддаваться патриархальному сговору?»

– Это и правда важно? – мягко спросила Эдди. Ещё один вопрос в исследовании моральных установок.

– Важно, что я не знаю. Я об этом говорила в связи с Грэйс. И это стоит между мной и тобой.

– Я не понимала этого, – ответила Эдди. – Я сглупила. Очевидно.

– Ты поступала так, как считала правильным.

– Нет. Я поступала так, как было проще всего. – Она замолчала. – Это будет разочарованием, ты должна понимать. Не было никакой мрачной трагедии. В последнее время я поэтому тебе не говорила.

– Неважно.

– Я к этому готовилась. Из-за того, что ты обнаружила Беллу, наверное. Я задумалась, не представляла ли ты отца убийцей.

– Он им был?

– Насколько мне известно – нет. – Она улыбнулась, обняла Рэйчел за плечи. Рэйчел не отстранилась, как поступила бы раньше. Это было неблагодарностью теперь, когда Эдди была готова пойти на уступки.

– Если мы собираемся поговорить, может, зайдем внутрь? – спросила Эдди. – Холодает.

Было ли дело в слове «поговорить», в которое Эдди вложила особый смысл? Или в том, как её рука обнимала Рэйчел за плечи? Она внезапно спасовала.

– Тебе не обязательно говорить мне сейчас. Как я уже сказала, перед отъездом…

Эдди отстранилась от дочери, взглянула на неё.

– Мне казалось, что проще было бы это написать, – сказала она. – Так я разберусь в случившемся, а у тебя будет что сохранить.

– Хорошо. – Рэйчел была благодарна за это. Сегодня она бы не выдержала эмоциональной сцены. – Да, это было бы хорошо.

Они вошли в коттедж вместе. Эдди закрыла за ними стеклянные двери и задвинула щеколду. На середине лестницы она остановилась.

– Завтра ты расскажешь мне всё о Невилле Фёрнессе, – сказала она. – Я хочу знать, какой он.

Глава сорок шестая

Невилл Фёрнесс заехал за Рэйчел в дом на Риверсайд Террас в Киммерстоне, и Эдди вышла её проводить. Рэйчел дала согласие на этот план, но решение было принято Верой и Эдди, которые провели, совещаясь вдвоём в доме на ферме, большую часть утра.

Невилл приехал ровно в назначенное время. Эдди открыла ему дверь. Рэйчел была взбудоражена приготовлениями, растеряна ещё больше, чем вчера. Хотелось ли ей привлечь этого мужчину или оттолкнуть его? В конце концов она выбрала тонкие хлопковые брюки и свободную шёлковую рубашку. Она расчесала волосы и стащила тушь и подводку из комнаты матери. Эдди пригласила Невилла войти, и они вместе стояли в холле, ведя вежливую беседу, пока Рэйчел торопливо спускалась по лестнице. Было что-то старомодное в этой сцене. На Эдди была одна из её длинных, ниспадающих с талии юбок, а Невилл, одетый в чёрные джинсы и белую рубашку без ворота, с его густой щетиной, мог сойти за героя Томаса Харди. Рукой он прижимал к себе шляпу. И поприветствовал он Рэйчел с подобающей торжественностью, стоя от неё на на расстоянии, протянув руку. К Эдди он обратился со следующими словами:

– Я удостоверюсь, что она благополучно добралась домой, миссис Лэмберт. Вы, должно быть, переживаете.

– Мисс Лэмберт, – поправила она машинально, но улыбнулась ему, как нежная викторианская мать, и встала на верхних ступеньках крыльца, помахав им на прощание. Рэйчел не могла разобрать, было ли её дружелюбие притворством. Эдди не пересказала ей, о чём они совещались с Верой, и Рэйчел отказывалась подыгрывать. Встревожившись из-за угрозы Эдди, желавшей узнать всё о Невилле, Рэйчел избегала серьёзных разговоров, даже когда они ехали вместе в Киммерстон. Вопрос о её отце больше не поднимался.

Её удивил дом Невилла, скромный дом рядовой застройки возле дома для престарелых, где жила Нэнси Дикин. Перед рядом домов были разбиты сады, затем шла мощёная узкая тропа, отделявшая этот ряд от другой похожей череды домов. Там играли дети, и женщины сидели в дверях, присматривая за ними и крича что-то друг другу.

Перед домами стояли брошенные коляски для кукол и ролики. Позади тянулся проезд с мусорными контейнерами, там он припарковался. Ворота в высокой кирпичной стене вели во двор, дальше располагалась дверь на кухню. Стены двора были выбелены. Во дворе стояли кадки с цветами и стол и стул из кованого железа.

Дом был очень чистым, и она поняла, что так было всегда. Его не убирали специально к её приходу. Он был обставлен с простотой корабельной каюты – подогнанными по размеру деревянными коробками для хранения вещей и ящиками.

– Хотите что-нибудь выпить? – спросил он. Казалось, он тоже нервничает.

– Белого вина.

В гостиной стоял стол, накрытый на двоих. На столе – свечи и красные полотняные салфетки.

– Возможно, вы бы предпочли пойти в ресторан, – сказал он.

– Нет, конечно нет.

– Я подумал, что здесь, наверное, будет легче поговорить. – Эти слова напомнили ей Эдди, и она подавила желание захихикать, почувствовав себя невоспитанной и испорченной.

Он ненадолго вышел из комнаты и вернулся с картонной коробочкой для украшений, устланной ватой.

– Я искал что-то, оставшееся от Беллы. Подумал, что это вам может прийтись по вкусу. – Он достал серебряный медальон на цепочке. Медальон был необычным, в форме трёхпенсовика, с выгравированными на нём крошечными цветами и листьями. – Он не слишком ценный. Викторианской эпохи, наверное. Она говорила, что он принадлежал её прабабушке. – Он открыл медальон, показав сепийную фотографию женщины с ослиным лицом и тёмными, зачёсанными назад волосами. – Кто-то, должно быть, любил её, – сказал он.

– Я помню, что Белла его носила.

– Вы его возьмёте? – Он принял решение за неё, и, когда он защёлкивал застёжку, она ощутила его ладонь на своём затылке.

– Что от вас хотела Вера? – неожиданно спросила она.

– Вера?

– Инспектор Стенхоуп.

– Задать пару вопросов. Она намекала, что убийство как-то связано с разработкой месторождения.

– Действительно связано?

– Нет, конечно. – Сперва эта мысль, казалось, его позабавила, потом, осознав, что она сочла такой ответ неудовлетворительным, он посерьёзнел. Похоже, что, как и ей, ему было неловко, он боялся попасть впросак. – Будь так, это бы создало проблемы компании. Нам нужно, чтобы общественное мнение было на нашей стороне. Любой слух, связывающий нас со смертью молодого работника, проводящего для нас исследования, негативно на него повлияет.

– Значит, вы по-прежнему на «нашей стороне»?

– Я по-прежнему сотрудник компании.

– Как и я, косвенно. По крайней мере, на ближайшие пару месяцев. Полевые наблюдения почти закончены. Мне потребуется какое-то время, чтоб завершить отчёт, но для этого не требуется моё присутствие в Блэклоу.

– Каково работать на Питера Кемпа?

– Интересно. – Это был её привычный ответ на данный вопрос.

– И вы видите себя там в долгосрочной перспективе?

Она улыбнулась.

– Вы предлагаете мне работу?

Это было легкомысленное замечание, однако она сразу задумалась, не стояли ли за вопросом серьёзные намерения. Возможно, Годфри Во подговорил Невилла откупиться от неё ничего не значащей должностью в «Карьерах Слейтбёрн» – скажем, сотрудника по вопросам окружающей среды с зарплатой в тридцать пять тысяч и машиной. Хотя даже прими она предложение, каков был бы результат? В отчёте всё равно сказано, что карьер нанесёт незначительный урон окружающей среде.

Невилл покачал головой.

– Если мои планы воплотятся в жизнь, предлагать кому-либо работу будет не в моих полномочиях. Я буду счастлив, если наскребу себе на хлеб.

– В последнее время мне кажется, что перемены мне бы пришлись кстати, – сказала она. – Может быть, я попробую перейти в сферу волонтёрства, в один из благотворительных фондов по охране дикой природы. Зарабатывать буду не так много…

– Но вам хотя бы не придётся иметь дело с нечистоплотными бизнесменами.

– Что-то в этом духе.

В разговоре повисла пауза. Он зажёг свечи, пригласил её сесть за стол. Она внезапно с ужасом поняла, что не предупредила его, что она вегетарианка. Проще выдержать ужин из мёртвого животного, чем сейчас поднимать шум. Не станет ли ей плохо? Это было бы хуже.

– Простите.

Он нёс перед собой кастрюлю, держа её за ручки толстыми кухонными рукавицами.

– Как глупо. Мне надо было предупредить. Я не ем мяса.

– Я тоже не особо его ем. Грибное ризотто. Подойдёт?

Вот чёрт, подумала она. Нужно было держать язык за зубами. Он налил ей ещё бокал вина.

– А каково работать на Годфри Во? – спросила она несколько безрассудно.

– Интересно.

Она вежливо улыбнулась.

– Нет, мне хотелось бы знать. Власть – это всегда увлекательно, верно?

Наступила тишина. Он замер, не донеся вилку до рта.

– Наверное, вам лучше спросить об этом вашу коллегу.

– Какую коллегу?

– Миссис Прис.

Она удивлённо посмотрела на него. Он вытер рот салфеткой и продолжил есть. Она не могла понять, была ли откровенность ошибкой, просто с языка сорвалось, или намеренным действием, чем-то вроде предупреждения. Позже ей даже пришло в голову, что он пригласил её на ужин именно поэтому. Она не знала, что ответить. Наконец она глупо спросила:

– Вы давно здесь живёте?

Наверное, он почувствовал, что она критически настроена по отношению к его дому или району, потому что ответ прозвучал так, словно он оправдывался:

– С тех пор как уехал из усадьбы. Всё произошло в спешке. Мне нужно было быстро найти место. Впрочем, это мне вполне подходит, и я бываю здесь нечасто.

– Где вы жили, пока работали на Фулвеллов?

– Они предоставили мне дом, один из одноквартирных коттеджей в конце аллеи. Поэтому мне пришлось поскорее съехать, когда я ушёл с работы.

– Почему вы уволились?

Он замолчал, пытаясь подобрать правильные слова.

– Рабочая среда там никогда не была комфортной. Не думаю, что у меня подходящий характер для феодальной жизни.

– Что вы имеете в виду?

Он только покачал головой.

– Вы когда-нибудь видели Эдмунда, отца Грэйс?

– Пока работал на усадьбу – нет. Семья на тот момент оборвала все связи с ним. Думаю, они хотели притвориться, что его не существует. Но до этого, когда я рос в Блэклоу, я видел его. Для нас, детей, он был кем-то вроде страшилки. Взрослые говорили: «Будешь плохо себя вести, закончишь как Эдмунд Фулвелл», толком не рассказывая, что с ним было не так.

– Так вы не знаете, где он сейчас? – Она оборвала себя. – Знаете, простите меня. Вера Стенхоуп сказала мне спросить. – Вино, должно быть, уже ударило ей в голову, потому что у неё вырвался сдерживаемый весь вечер нервный смешок. – Плохой из меня детектив, да?

– Она думает, что Эдмунд убил свою дочь?

– Я не знаю, что она думает.

Он собрал тарелки и унёс их на кухню. Они встали из-за стола. Она уселась на диван из «Икеи». Он открыл ещё одну бутылку вина. Оба заговорили одновременно. Она сделала ему знак продолжать.

– Извините за этот вечер, – сказал он. – Я не привык к таким вещам. Слишком занят. Никакой практики.

– Нет, – ответила она. – Мне понравилось. – И она поняла, что сказала правду.

Он проводил её до дома. Он слишком много выпил, чтобы садиться за руль. Было не поздно. Когда он выводил её через переднюю дверь в маленький сад, двое мальчишек сбежали вниз по тропинке между домами, пиная мяч в последних лучах солнца. Через незанавешенные окна она увидела мерцающие телевизоры, детей, распластавшихся на полу с домашней работой. Невилл, казалось, слишком привык к одиночеству для такого тесного общения с соседями.

– Когда вы точно определитесь с переездом в Блэклоу?

– Скоро, – сказал он. – Есть пара моментов, которые надо уладить.

– Годфри Во известно о ваших планах?

– Нет, я рассказал только вам.

На подступах к Риверсайд Террас их шаги замедлились. Она подумала, не подсматривает ли за ней Эдди из одного из окон второго этажа. Если так, для неё это будет новым опытом. Эдди, предложившая поехать в клинику планирования семьи, едва Рэйчел исполнилось четырнадцать, была бы рада встречать её молодых людей за завтраком, увидела бы в этом хороший знак. Разумеется, не было нужды тайком целоваться на пороге.

– Зайдёшь на кофе? – спросила она.

– Думаю, нет.

И затем, неожиданно, он и вправду поцеловал её. Она почувствовала прикосновение его щетины на губах. Настоящий поцелуй, но столь быстрый и лёгкий, что мог бы быть дружеским жестом прощания. Она хотела притянуть его ближе, чтобы продлить поцелуй, но он уже пошел от неё прочь по улице.

– Когда мы увидимся? – Она выкрикнула это, не боясь, что мать может подсматривать.

Он остановился, обернулся, улыбнулся.

– Скоро, – ответил он. – Я тебе позвоню.

Пока она смотрела, как он быстро удаляется, в тени что-то мелькнуло. Похоже, это был бегун в спортивном костюме и кроссовках. Мгновение он бежал на месте, пока Невилл не завернул за угол, затем побежал по улице вслед за ним.

Глава сорок седьмая

Повернувшись и подойдя к дому, Рэйчел увидела Эдди на кухне в подвале – тень на фоне китайского абажура. Она разговаривала по телефону. Но когда она открыла входную дверь, Эдди уже закончила беседу. Она показалась на верхних ступеньках кухонной лестницы и явно пребывала в восторге.

Вот оно, подумала Рэйчел. Допрос. Родители других людей могли поинтересоваться, с кем гуляют их дочери, но их вопросы обычно сводились к финансовому статусу, декору предполагаемого дома, семейному положению. Вопросы Эдди обычно были детальней и сложней. Ей хотелось знать, каковы друзья Рэйчел на самом деле. Она вникала в их отношения с родителями и, даже не будучи знакомой с мужчиной, о котором шла речь, могла судить о его постоянстве, способности к эмпатии и даже о его шансах оказаться латентным гомосексуалистом.

Сегодня, впрочем, вопросов не было. Эдди даже едва обратила внимание на то, что Рэйчел побывала у Невилла дома. Её занимало что-то другое.

– Ты готова? – спросила она. – Куртки, наверное, не надо надевать. Вроде всё ещё тепло.

– Я думала, ты мне сваришь кофе.

– Нет, нет. – Эдди была непреклонна. – На это нет времени. Уже и так поздно для того, чтобы идти в гости.

– Боже, Эдди. Что ты задумала? Мне точно не обязательно идти. – Должно быть, речь шла о звонке одной из подруг Эдди, вероятно пьяной, точно в слезах требующей поддержки и собутыльника; такие беседы всегда продолжались до утра.

– Тебе, конечно, не обязательно идти, но мне казалось, что это могло бы быть тебе интересно.

– Почему? О ком речь? – Рэйчел была рассеянной, по-прежнему в мыслях о Невилле Фёрнессе. Она сказала себе, что смешно представлять себя хозяйкой на кухне фермы Блэклоу после одного мимолетного поцелуя и вечера неестественного и неловкого общения. После Питера Кемпа ей надо быть осторожнее. Её умение разбираться в людях гроша ломаного не стоит.

– Чарльз Нобл, – ликующе объявила Эдди.

– Кто? – На мгновение ей показалось, что это имя ничего ей не говорит. Она попыталась воскресить в памяти мужчин, с которыми Эдди преподавала в колледже, джентльменов, которые в своё время были потенциальными отцами Рэйчел.

– Чарльз Нобл. Брат Беллы. Он только что звонил. Похоже, он старался со мной связаться, но, конечно, здесь никто не отвечал на звонки, и он сказал, что ему не хотелось оставлять сообщение на автоответчике. – Рэйчел не проявила должного интереса, и Эдди недовольно выкрикнула: – Так что, ты идёшь?

Чарльз Нобл ждал их на дороге. Он уже открыл ворота, преграждавшие вход во двор конюшни. Конюшни были освещены уличными сенсорными фонарями, и тень проволочной сетки падала на него, словно заключая в клетку. Он был одет в серый спортивный костюм, и Рэйчел вспомнился бегун, поджидавший на улице возле дома её матери.

Они проехали мимо конюшен к дому, затем вышли из машины и подождали, пока Нобл снова запрёт ворота и догонит их. У Рэйчел возникло пугающее ощущение, что она заперта в тюрьме, и она почувствовала, как надвигается паника. Она надеялась, что у Эдди хватило ума сообщить Вере Стенхоуп и Джо Эшворту, куда она собиралась пойти. В противном случае никто не знает, что они здесь. Из стойл доносилось шумное дыхание лошадей и шелест смятой соломы, сладкий запах навоза и кожи.

– Не понимаю, почему это не могло подождать до утра, – начал Нобл, даже не дойдя до них. Рэйчел было видно, что он уже жалеет о том, что позвонил Эдди. – Мы с Луизой обычно рано ложимся спать. Мы занятые люди.

– Как и мы, мистер Нобл. – Эдди была бодра и деловита. «Бог мой, – подумала Рэйчел, – она могла бы играть детектива в полицейском сериале. Она всегда питала к ним слабость».

– В таком случае вам лучше войти. – На него, по крайней мере, подействовала её властность, и он распахнул входную дверь, проводя их в просторный холл и дальше – в гостиную, со вкусом оформленную в духе магазинов «Маркс энд Спенсер» в терракотовых и кремовых тонах. Длинные шторы были задёрнуты, а лампы на столах ещё горели, но в комнате никого не было.

– Луиза, наверное, пошла спать, – печально сказал он. – Я знаю, что у неё завтра суматошный день. Она организовывает благотворительный ланч. Она активно сотрудничает с Красным Крестом.

– Нам нужно будет с ней поговорить, – сказала Эдди. – В конце концов, это она ответила на звонок Беллы. – Затем злорадно: – Просто тогда нам придётся вернуться завтра, а нам бы не хотелось отвлекать её, если у неё гости. Может получиться неловко.

– Вы не можете так поступить.

– Мы-то можем. Инспектор Стенхоуп очень интересует самоубийство Беллы. Вы помните инспектора Стенхоуп? Она входила в команду, которая расследовала смерть вашего отца.

– Подождите здесь. Я пойду приведу её.

На Луизе Нобл была шёлковая пижама и халат, но она ещё не смыла макияж. Она была привлекательной женщиной с высокими скулами и забранными наверх длинными кудрявыми волосами цвета меди. Рэйчел ожидала увидеть кого-то потрёпанного и старомодного вроде Чарльза, но Луизе было лишь слегка за сорок, и вела она себя весьма уверенно. Пройдя за ним в комнату, она зажгла сигарету.

– Я собиралась лечь спать, – сказала она, не агрессивно, а просто объясняя, почему на ней халат. Всё это время она представляла собой маленькую девочку, играющую рядом с мамой и папой. Ланчи, ужины – казалось, всё это она делает, потому что так положено делать, когда станешь взрослым. Сложно было представить, что у неё может быть собственный ребёнок или что она может оказывать влияние на планы Чарльза по расширению бизнеса.

– Простите за вторжение. – Эдди уселась, не ожидая разрешения. – Мы постараемся вас не задерживать.

– Я правда не понимаю, чем могу помочь… – Луиза затянулась, аккуратно положила сигарету в стеклянную пепельницу. – Я объяснила Чарльзу…

– И я понимаю. – Чарльз потрепал жену по руке.

– Я вовсе не пыталась скрыть от него что-либо. Я имею в виду, что его сестра правда не сообщила ничего особенно важного. Просто у нас была такая спокойная и счастливая жизнь, у нас троих. И я подумала – хорошо, она совершила такую ужасную вещь по отношению к его отцу, наверное, лучше просто забыть об этом. Если бы она снова вторглась в его жизнь, это причинило бы ему боль.

Она промокнула глаза салфеткой. Тушь не смазалась. Чарльз взял её за руку. Он явно был безумно влюблён.

Луиза повернулась к нему.

– Прости, – сказала она. – Не знаю, как бы я справилась, если бы ты привёл её сюда. Что я сказала бы ей? И потом, когда ты мне сообщил, что она покончила с собой, я не знала, как тебе сообщить, что она звонила… – Она взглянула на Эдди, широко распахнув глаза, отчаянно надеясь на понимание. – Не знаю, что бы это изменило. Даже если бы Чарльз ей перезвонил. Даже если бы он её навестил. Я имею в виду, она ведь уже решилась на самоубийство, правильно? Чарльз рассказывал, что она из тех, кто не станет совершать спонтанных поступков. Так что это бы всё равно произошло. Это не моя вина.

Чарльз, поглаживая её руку, пробормотал, что, разумеется, это не её вина.

– Когда именно она звонила? – Эдди говорила твёрдо, но не зло. Таким тоном она разговаривала с избалованными учениками, которым требовалось смириться с системой экзаменов.

– Я пыталась вспомнить, правда, Чарли? Ты был на работе. Я была здесь одна.

– Где находилась ваша дочь?

– Не дома. Точно нет. Потому что, когда она здесь, я всегда позволяю ей подойти к телефону. В этом возрасте их друзья звонят всё время, и они болтают часами, так ведь? Даже если виделись час назад. И потом после разговора с Беллой я подумала – слава богу, Люси нет дома, потому что она бы могла ответить на звонок, и тогда нам бы пришлось объяснять. Понимаете, она не знает о Белле и папе Чарли.

– Вы можете вспомнить, где была Люси? Это могло бы помочь нам определить дату.

Луиза мгновение сидела, хмурясь, затем её лицо прояснилось.

– Это была школьная поездка в Ньюкасл, они смотрели «Макбета» в Королевском театре. Я только вошла. Я отвечала за то, чтобы их отвезти туда, а другой родитель должен был забрать всех домой. Школа заказала автобус, но на него оказалось два бронирования одновременно, и нам всем пришлось взять это на себя в последний момент. Я помню, потому что была взбудоражена.

Она лучезарно улыбнулась им, гордясь своей памятью. Словно, подумала Рэйчел горько, она ожидает аплодисментов. Неужели она и правда настолько инфантильна?

– Хорошо. – Эдди одобрительно кивнула. – Какое это было число?

– Ох, бог знает. Несколько месяцев назад.

– Вы не могли это записать? Поездку Люси, я имею в виду?

– Принеси настенный ежедневник с кухни, дорогой. – Луиза всё ещё выглядела возбуждённой своим успехом. – Там должна быть запись!

Чарльз вернулся с большим календарём. Каждая страница была украшена фотографией лошади и испещрена заметками на каждый день. Он пролистал страницы.

– Март, одиннадцатое, – сказал он. – Люси это вписала.

– Вот! – крикнула Луиза. – Если бы она хотела поговорить с Чарльзом, у неё была целая неделя на то, чтобы перезвонить. Но она этого так и не сделала.

– Нет, – сказал Чарльз. – Так и не сделала.

– А теперь, – спокойно перебила Эдди, – теперь нам надо, чтобы вы вспомнили всё, что сказала Белла, её точные слова.

Луиза снова нахмурилась. Похоже, она не могла думать, не морща лицо.

– Она сказала: «Я хочу поговорить с Чарли Ноблом». Вот так. Достаточно грубо. Я удивилась, потому что мало кто называет его Чарли. Решила, что кто-то хочет договориться о поездке верхом. Для конюшен существует отдельная линия, но люди всё равно иногда звонят по этой. Однако она сказала, что это не насчёт верховой езды. Это личное.

Луиза замолчала.

– Вот буквально такими словами: «Это личное». Так что я сказала, что Чарли нет, и спросила, могу ли я передать ему сообщение. А потом Белла сказала: «Кто вы?» Это прозвучало не то чтобы грубо, но так, будто она не привыкла вести вежливую беседу, словно её не беспокоило, что подумают люди.

– И вы ответили ей, – напомнила Эдди.

– Да, верно, я ведь не могла иначе. Не то сама допустила бы грубость.

Казалось, страх, что её сочтут грубой, внезапно завладел Луизой, поскольку она дико огляделась и сказала:

– Чарльз не предложил вам выпить или ещё что-нибудь? Милый, в самом деле…

– Что она тогда сказала? – вмешалась Эдди.

– Она спросила, не могу ли я передать сообщение Чарльзу. «Скажите ему, что это Белла, и попросите со мной связаться». Что-то в этом роде.

– Она сказала, как Чарльз может с ней связаться? Она дала адрес, номер телефона?

– Не думаю. – Луиза, казалось, была не уверена. – Если бы она это сделала, я бы его записала. Все ведь обычно делают это на автомате, правильно? На самом деле это стало потрясением. Чарльз рассказывал мне о Белле, но я никогда с ней не общалась. То есть не говорила с убийцей. От этого мурашки по коже, да? Так что, наверное, я могла что-то упустить.

– Что она сказала потом?

– Она попросила меня передать Чарльзу, чтобы он не переживал. «Он в безопасности». Я запомнила, потому что это было так чуднó. Я знала, что он в безопасности, здесь с Люси и со мной. Я забочусь о нём. Но она повторила это дважды. Словно я какая-то идиотка. Надо сказать, её поведение меня раздражало. Может быть, поэтому я не сказала Чарльзу, что она звонила. Я ведь не обязана это терпеть, правильно?

Она обвела их взглядом.

На секунду Чарльз, казалось, застыл, потрясённый, сидя с приоткрытым ртом. Затем снова принялся поглаживать руку Луизы.

– Нет, – пробормотал он. – Нет, конечно, ты не обязана это терпеть, милая.

Глава сорок восьмая

Это напоминало конец семестра. Она начала собирать вещи. В Бейкиз стояли картонные коробки, наполовину забитые книгами и бумагами. Чёрные пластиковые мусорные пакеты были заполнены одеялами, которые Рэйчел собиралась отвезти в Киммерстон, чтобы постирать. Сперва Эдди говорила, что поможет с уборкой, и слонялась по дому с тряпкой для пыли, не принося никакой пользы. Потом она многозначительно сообщила, что ей нужно кое-что написать, и исчезла наверху. «По крайней мере, – подумала Рэйчел, – хоть в чём-то мой отец пригодился, пусть хотя бы и для того, чтобы использовать его ради предлога».

Веру Стенхоуп, видимо, возмущали приготовления к переезду. Она провела ночь дома и вернулась утром. Она слонялась по Бейкиз, что-то бормоча себе под нос и натыкаясь на сумки и коробки, затем вызвала Рэйчел в Блэклоу, чтобы расспросить её о Невилле. Она даже поделилась с ней кое-какими сведениями в попытке разговорить.

– Я проверила идею Эдди о том, что Эдмунд и Белла могли быть в больнице одновременно.

– И?

– Они были, недолго. Они пересеклись в начале восьмидесятых, прямо перед выпиской Беллы. Находились в одной палате. Я пытаюсь отыскать любых членов персонала, которые помнят их обоих. Может быть, это просто совпадение. Прошли годы.

– Они могли общаться после выписки.

– Думаю, это возможно.

Вера была не в духе. Она приготовила Рэйчел кофе, но нехотя, словно чтобы отплатить за её нежелание оставаться в Бейкиз на неопределённый срок. Теперь она ясно дала понять, что предположения Рэйчел едва ли заслуживали того, чтобы принять их во внимание.

– Ну, мы считаем, что Эдмунд надавил на Грэйс, чтобы та выступала против карьера. Поэтому возникли завышенные цифры в отчётах по выдрам. Возможно, у него сохранилось влияние на Беллу и он использовал его, чтобы убедить её отказать в доступе к земле Блэклоу. – Рэйчел сделала паузу, задумавшись. – Хотя, конечно, она всё равно бы так поступила.

– Правда? – настойчиво спросила Вера. – Откуда вы знаете?

– Ну, едва ли ей понравилась бы дорога прямо под окнами кухни.

– Может, у неё не было выбора.

– Не понимаю, о чём вы.

– Я попросила проверить её бухгалтерские книги, – сказала Вера. – И пообщалась с её бухгалтером. У Блэклоу были серьезные проблемы.

– Как и у любой другой фермы в горах на севере Англии.

– Нет. Я имею в виду, огромные проблемы. Всего через пару месяцев банк изъял бы имущество и объявил бы их с Даги банкротами. Она продала всё, что могла. Последняя картина Констанс Бейки ушла в прошлом году. Её единственным шансом остаться здесь было как-то договориться с разрабатывающей компанией. И быстро. Она не могла позволить себе ждать, пока закончится весь процесс планирования. Невилл не упоминал об этом во время вашей уютной беседы прошлой ночью?

– Он не мог об этом знать.

– Конечно, знал. Он ведь взял на себя управление фермой после смерти Беллы? Только не говорите мне, что он не мастак в счетах. Он бизнесмен.

Как и Питер Кемп, подумала Рэйчел. Так он и сказал в их последнюю встречу. Вот что меня сейчас интересует. Бизнес. А не охрана природы. Не из-за этого ли Питер приезжал в Блэклоу в день самоубийства Беллы? Сделать грязную работу Годфри Во? Предложить ей итоговую сделку, чтобы им с Даги осталась ферма? А она не пожелала уступать ему и покончила с собой.

– Но у неё были деньги, – внезапно сказала Рэйчел. – Когда Чарльз Нобл продал отцовский дом после убийства, он поместил прибыль на счёт для Беллы. Ей было об этом известно. Спустя все эти годы там должно быть целое состояние.

– Вы уверены, что она знала об этом?

– Разумеется. Он написал ей, когда её первый раз отправили в психиатрическую больницу для правонарушителей. Пытался убедить её позволить ему с ней увидеться.

– Вам об этом Чарли сказал?

– Да.

– И вы ему поверили?

– У меня не было причин не верить.

– Как мило.

Вера поднялась, сполоснула кружку под краном, громыхнув ею о сушилку, и вернулась. Она перегнулась через стол к Рэйчел.

– Как прошёл вечер с красавцем мужчиной?

– Очень приятно. Спасибо.

– Вы спросили об Эдмунде Фулвелле?

– Он не виделся с ним с детства. Фулвеллы никогда о нём не упоминали.

– Проклятье, – сказала Вера задумчиво. – А о чём ещё вы общались на ночь глядя?

– О его планах на будущее. – Рэйчел помолчала. – Он говорил, что хочет уволиться из компании, приехать сюда и взяться за ферму. Зачем ему это, если он знает, что место заложено в банке?

– Может, он заключил собственную сделку с Годфри Во? – сказала Вера. Она неприятно рассмеялась. – Или это он так оригинально заигрывает? – Рэйчел посмотрела с недоумением, и она добавила: – Это очевидно – он пытается произвести на вас впечатление.

После обеда, пытаясь убежать от Веры и своей матери, Рэйчел отправилась с Энн собрать деревянные рамы с её участков исследования. Однако побег не удался.

– Ну что, как всё прошло вчера вечером?

Она должна была догадаться, что Энн не оставит её в покое.

– Хорошо. Мы отправились повидать Чарльза Нобла. Белла пыталась с ним связаться за неделю до своей смерти. Его жена, тупая корова, не передала сообщение.

– Я не об этом. Про это я знаю. Как всё прошло с Невиллом?

Солнце ещё светило. После весны, проведённой в горах, Рэйчел была в хорошей форме. Она легко двигалась, чувствовала, что может пройти много миль в одном темпе, не испытывая дискомфорта. Ей нравился ритм прогулки и не хотелось его сбивать. Они подошли к зарослям цветущего утёсника, сладко пахнувшего поджаренным кокосом. После вчерашних намеков Невилла Рэйчел не давали покоя отношения Энн с Годфри Во, но ей не хотелось поднимать эту тему сейчас. Может, она и думает о Невилле, но ей не хотелось, чтобы Энн о нём расспрашивала. Ей вообще не хотелось говорить. Ей хотелось лишь идти навстречу ветру, приносившему запах утёсника, влажного торфа и примятого вереска, и слушать пение жаворонка, кроншнепа и блеяние овец вдали.

– Ну? – спросила Энн.

– Хорошо, – сказала она снова.

– Он не кажется тебе жутковатым? – продолжала Энн. – Начать с того, что у него же вообще нет друзей. Я-то не особенно в курсе. Но ты говорила, что на похоронах Беллы не было никого из его товарищей.

– И что? У меня тоже не много «товарищей»! – Она ускорила шаг, стараясь вырваться вперёд, но Энн продолжала идти с ней вровень.

– Я считаю, что он получает кайф от власти, тайного манипулирования ситуацией. Ты знаешь, в чём твоя проблема, Рэйчел, ты не можешь смотреть правде в глаза. Меня бы не удивило, если бы оказалось, что он по-прежнему работает на Ливви Фулвелл. Фулвеллы – люди, которые больше всего выигрывают на этом карьере. А Невилл явно имеет влияние на Годфри Во.

– Откуда ты знаешь? – Игнорировать разговор больше было невозможно. Рэйчел резко остановилась. На ней были шорты, и она нагнулась помассировать икры.

– Ты о чём? – Энн тоже остановилась.

– Откуда ты знаешь, что происходит между Невиллом и Годфри Во? Можно подумать, что у тебя есть информация из первых уст.

Это наконец её заткнуло. Она продолжила идти не отвечая, но для Рэйчел прогулка была испорчена.

Последняя рама, которую нужно было забрать, была в месте выемки известняка рядом со зданием рудника. С холма они посмотрели на участок. Серый массив рудника, тёмно-зелёное пятно хвойных деревьев, бледная змейка ручья – они словно смотрели сверху на карту. Они видели изгиб ручья в том месте, где было найдено тело Грэйс. Всё, что притащила сюда полиция – сине-белую ленту, плёнку, – убрали, но всё это провалялось там достаточно долго, и Рэйчел точно запомнила это место. Никто из них не упомянул об этом, даже когда они проходили поблизости.

Раму не было видно с холма, поскольку она находилась в тени машинного отделения, рядом с заводской трубой.

– Кто-то её сдвинул, – сказала Энн, когда они подошли ближе. Рама выглядела так, словно её пнули или споткнулись об неё. – Ну что ж, проект как раз закончился. А то все пошло бы к чертям.

– Может, это полицейские?

– Нет. Их здесь уже давно не было. И потом, я отводила Веру наверх в день начала расследования и показывала ей, что происходит. Она сказала им быть аккуратнее.

– Тогда прохожий.

– Возможно. Какой-нибудь извращенец, которому захотелось увидеть, где произошло убийство. Или оппозиционер из Ленгхолма, пожелавший поближе взглянуть на рудник, пока тот не превратился в оперативный пункт Годфри Во.

– Или привидение.

– Думала, ты учёный. Никогда бы не подумала, что ты веришь в сверхъестественное.

– Я и не верю.

– Тогда к чему разговоры о привидениях?

– Ни к чему. Просто так.

– Неужели?

– Порой, когда я шла вдоль ручья, у меня возникало ощущение, что кто-то за мной наблюдает. Или следит. А однажды я увидела женщину на вершине груды камней.

– Кто это был? – спросила Энн. Рэйчел посмотрела на неё, думая, что она шутит, но та казалась серьёзной.

– Я не знаю. Не разобрала.

– У тебя, наверное, слишком богатое воображение, милая. Жизнь с Грэйс кому угодно испортит нервы.

Энн перешагнула через трубу с водой, направляясь к квадратному помещению с каменными стенами, в котором когда-то был двигатель, обеспечивавший работу рудника. Она повернулась к Рэйчел. Отражавшийся от воды свет дрожал на её лице.

– Это могла быть Грэйс? – спросила она. – Мы так и не узнали, где именно она находилась.

– Может быть. – Хотя Рэйчел знала, что та, кого она видела возле камней в тот день, была не Грэйс.

Комната почти не изменилась. Крыша была покрыта рифлёным железом. Там, где когда-то располагалась дверь, лежали цветы – тепличные цветы, белые марагаритки и огромные белые хризантемы. Они были прекрасны. Не вяли, несмотря на жару.

– Тогда, наверное, прохожий, – сказала Энн. – Отметил место смерти Грэйс. Или что-то в этом роде. Трогательно. Возможно, и нам следовало бы об этом подумать.

– Здесь и раньше бывали цветы. В тот день, когда я увидела женщину на камнях.

– Снова твоё привидение?

– Нет. – Рэйчел разозлилась. – Нет, конечно.

– Ну, на этот раз это был не призрак. – Энн вошла в здание. Полом служила голая земля, покрытая неплотно пригнанными каменными плитами. – Разве что привидения едят шоколадное печенье. – Энн вернулась к двери и подняла обёртку от печенья.

– Может, поэтому Грэйс никогда не была голодной. Объедалась шоколадом.

– Грэйс не могла это обронить. Полиция здесь всё обыскала и забрала всё, что нашла. Это появилось после убийства.

Энн прошла дальше в комнату. Она потыкала в углу одной из палок, которыми помечала квадраты.

– Думаю, кто-то разбил здесь лагерь. Похоже на пепел. Остатки костра.

– Разве мы бы не заметили свет?

– Из Бейкиз – нет. И если они были внутри, тоже нет.

– В таком случае кто-то за нами наблюдал. – Рэйчел попятилась из здания, вышла на солнечный свет и ясно увидела всё вокруг. «Ворон, – подумала она. – Водитель белой машины. Он всё время был здесь, следил за каждым нашим движением. Наверное, он знал, когда полицейские находятся в Блэклоу. Видел машины, которые спускаются по дороге. Видел нас, как мы сидим в саду или отправляемся в горы». – Пойдём, – окликнула она Энн. – Нам пора.

Однако Энн, кажется, не отдавала себе отчёта в опасности. Она помедлила у входа, глядя внутрь.

– Если только здесь не прячется Эдмунд Фулвелл. Представь, что он здесь, всё это время, пока Вера Стенхоуп рыщет по окрестностям в его поисках. Хотя ты видела женщину, верно? Может, трансвестизм – ещё один из его пороков.

– Женщина была много недель назад. – Рэйчел хотелось поскорее вернуться в Бейкиз, и она не понимала неторопливости Энн.

– Но Эдмунд пьянчуга, а здесь нет никаких банок или бутылок. И если это был он, то где он сейчас?

Глава сорок девятая

Они обнаружили Веру в Блэклоу с её командой. Когда они сообщили ей о своей находке на руднике, она взорвалась в вспышке свирепой и забавной ярости, направленной на стоявших вокруг неё коллег.

– Что с вами не так? Вы ведь профессионалы? Мы думали, что эти женщины могут стать мишенями, но никто не потрудился пойти и проверить единственное укрытие на мили вокруг. Боитесь ноги промочить? Довольны, что две женщины выполняют за вас грязную работу?

Затем она взяла Джо Эшворта, перебралась через приступок в ограде в дальнем конце сада Бейкиз и зашагала по тропинке к руднику. Из домика Энн видела, как они, словно пара неразлучных комедиантов, исчезли в ярком солнечном свете.

Инцидент позабавил, но и обеспокоил Энн. Она не ожидала, что Вера Стенхоуп воспримет обёртку от сухого печенья и кучку пепла так серьёзно. И почему Рэйчел была как на иголках? Впервые Энн не чувствовала себя в безопасности. Она была бы рада дождаться их возвращения, чтобы услышать о результатах расследования, но сегодня она пила чай с Барбарой Во, и опаздывать было нехорошо.

Наверное, из-за реакции Веры она сообщила Рэйчел, куда направляется.

– На всякий случай, – сказала она, хотя едва ли предполагала, что Барбара и её дочь станут держать её в заложниках в угрюмом и безупречно чистом доме в Слейтбёрне.

Рэйчел странно на неё посмотрела, и Энн снова задумалась, не сказал ли Невилл что-нибудь о ней и Годфри.

В солнечном свете дом выглядел таким же строгим, как и раньше. Лужайка была выкошена, кусты подстрижены, гравий разровнен. Дверь открыла девочка. Несмотря на жару, она была одета в серую юбку в складку и форменный свитер. Она была такой аккуратной, как будто собиралась идти в школу. На белых гольфах не было ни складок, ни пятен. Чёрные сандалии из лакированной кожи сияли.

– Заходите, – сказала она. – Мамочка вас ждёт.

Она отошла в сторону, впуская Энн, но, казалось, следила за её движениями с неодобрением. На миг Энн взбрело в голову, что даже Фелисити могла догадаться об интрижке, но затем та отвернулась и покатила большую кукольную коляску по коридору, и эта мысль показалась смешной.

«Боже, – подумала Энн. – Вот это паранойя».

На кухне Барбара перекладывала булочки из формы для запекания на поднос. Она раскраснелась. На кухне было очень жарко.

– Извините, – сказала она. – Я немного запаздываю.

Фелисити, должно быть, играла здесь, потому что помимо коляски на кухне лежал чемоданчик с одеждой для кукол, на столе были детские чашка, миска и ложка из голубого пластика. Энн подумала, что Фелисити уже слишком большая, чтобы играть в куклы. Она была бледной, полной. Похоже, ей не повредил бы свежий воздух. Что эти двое делали в тесной и душной кухне? «Наверно, – размышляла Энн, – если мы сойдёмся с Годфри, нам придётся брать эту соплячку к себе на выходные. Она меня выведет из себя за час. Уж я-то знаю».

– Фелисити помогала мне с выпечкой, – сказала Барбара.

– Замечательно! – Энн улыбнулась девочке, та ответила жеманной улыбкой.

«Не за час, – подумала она, – за пять минут».

– Почему бы тебе не пойти наверх и не переодеться? – сказала Барбара. В её голосе прозвучали умоляющие нотки, словно она опасалась, что ребёнок начнёт спорить. Фелисити поступила как ей было сказано, но в дверях она остановилась и скорчила рожу за спиной матери.

– Простите, что позвонила вам домой, – сказала Барбара. – Вы, наверное, считаете меня очень глупой. – Слова были вполне стандартными, но в голосе слышалось отчаяние. – Порой я задумываюсь, в своем ли я уме. Я не знаю, с кем ещё поговорить…

Солнечный свет бил в окно, и духовка всё ещё была горячей. Энн почувствовала, как сознание ускользает, она словно слышала Барбару во сне. Она попыталась придумать уместный ответ, но та продолжила:

– Я пробовала говорить об этом с Годфри, но он такой странный в последнее время. Наверное, это тоже меня беспокоит.

– В каком смысле странный?

– Напряжённый, нервный. Он плохо спит. Часто встаёт и бродит посреди ночи. Иногда берёт машину и уезжает. Я боюсь, что он так переутомлён, что попадёт в аварию. Он даже начал срываться на Фелисити, чего раньше никогда не случалось.

Казалось, она вот-вот заплачет. Она налила в чайник воды из-под крана и воткнула в розетку.

– Я предложила ему сходить к врачу, – продолжала Барбара. – Как он может вести такую жизнь? Не спит. Толком не ест. Но он не слушает. Не медицинская проблема, говорит. Дела на работе, с которыми он скоро разберётся.

– А вы? – спросила Энн. – Как вы спите?

– Не очень. У меня такое чувство, что всё вокруг меня рушится и, несмотря на мои усилия, я не могу это удержать. – Она выдавила улыбку. – Годфри говорит, что у меня менопауза. Возможно, он прав. Но ведь мужчины всё списывают на гормоны, верно?

– Вы не думали показаться врачу?

– Боже, нет. Терпеть их не могу.

Барбара поставила поднос с булочками на скамью и принялась свирепо протирать стол. Энн пожалела, что пришла. Ей не хотелось нести ответственность. Женщина сходила с ума, и ей не хотелось думать, что это может быть по её вине.

– Есть ли кто-то, с кем вы могли бы поговорить? Семья? Друзья?

– Нет, конечно. Почему, по-вашему, я обратилась к вам? – Она резко замолчала. – Простите. Это было грубо. У меня нет никаких родственников, а все мои друзья знакомы с Годфри.

Она заварила чай в белом чайнике. Достала из холодильника тарелку с бутербродами, накрытыми пищевой плёнкой, и пластиковую коробку с маленькими пирожными, которые она разложила на покрытой салфеткой тарелке. Эти действия, кажется, успокоили её.

– Разрешу Фелисити съесть своё с подноса перед телевизором, – сказала она. – Побалую её.

– Может, мы поедим снаружи? – предложила Энн. – Здесь так жарко.

– Снаружи? – Мысль, казалось, её ужаснула. – Нет уж. Все эти насекомые. – Она продолжила выкладывать на кухонный стол тарелки, ножи и салфетки. Энн подвинула свой стул так, чтобы солнце не било ей прямо в глаза.

– Что именно вас беспокоит? – мягко спросила она.

Барбара сосредоточенно перекладывала ложечкой варенье в вазочку и будто не слышала.

– Представляете, – сказала она. – После всего этого, после того как умерла та девушка и полицейские опрашивали его в офисе, Годфри по-прежнему намерен продолжать разработку.

– Полагаю, у него нет причин поступать иначе. В нашем отчёте этому точно ничто не помешает.

Барбара замерла, ложка для варенья застыла над вазочкой на полпути. Она взглянула на Энн почти что с отчаянием.

– Тогда Невилл Фёрнесс добьётся своего.

– Простите, – сказала Энн, – но я не понимаю, какая от этого выгода Невиллу. Я не понимаю, почему он вас так сильно волнует. – Она помолчала. – Вы что, его боитесь?

Барбара кивнула, но ничего не сказала. Энн захотелось её встряхнуть.

– Бога ради, почему?

– Из-за того, что он творит с Годфри.

– Вы так говорили, когда я была здесь в последний раз, но это какая-то ерунда. Годфри – начальник. Наверное, вы мне чего-то недоговариваете.

Барбара молча на неё посмотрела.

– Тогда не стоит беспокойства, – раздражённо сказала Энн. – В любом случае это никак меня не касается.

– Нет, – возразила Барбара. – Мне нужно кому-то рассказать.

По коридору кто-то прошёл, так что Барбара, должно быть, заметила сквозь матовую стеклянную дверь и замолкла. Дверь открылась, и вошла Фелисити. Она сменила школьную форму на розовые шорты и розовую футболку. Она была крупной для своего возраста, и наряд её не красил.

– Я пришла за чаем, – сказала она.

– Конечно, дорогая. Я поставлю его на поднос. Можешь выпить его перед телевизором.

– Я хочу выпить его здесь, с тобой.

Руки Барбары, ставившей еду на поднос, задрожали.

– Не сегодня, дорогая. Я хочу поговорить с моей подругой.

– Почему я тоже не могу поговорить?

– Можешь, – ответила Барбара. Энн подумала, что она демонстрирует удивительную выдержку. – Но не сегодня. Вот, я отнесу это для тебя в гостиную.

Мгновение они смотрели друг на друга. Фелисити, казалось, размышляла, не устроить ли сцену, но раздумала. Она нахмурилась и вышла за матерью из комнаты.

Когда Барбара вернулась на кухню, внезапное желание довериться Энн, похоже, прошло. Энн посетила абсурдная мысль, не оказывал ли ребёнок какого-то вредного влияния на неё. Она разлила чай, настояла, чтобы Энн поела, словно прежней вспышки не было вовсе.

– Вы говорили о Невилле, – сказала Энн. – Не понимаю, почему он так печётся о проекте. Что он надеется с него получить?

– Деньги, разумеется. Это очевидно. Вот почему он бросил Фулвеллов: Годфри предложил ему денежное поощрение. Его легко купить. – Ответ, который сразу приходит на ум, однако Энн подумала, что за этим стоит нечто большее.

– Ему так нужны деньги?

Барбару вопрос, кажется, смутил.

– Вы знаете, что он поговаривает о прекращении работы на «Слейтбёрн»? – сказала Энн. Она подумала, что Барбару может порадовать эта информация. Разве ей не хотелось вырвать Годфри из когтей Невилла? Но, похоже, это встревожило её ещё больше.

– Нет! Куда он уйдёт?

– Он планирует взять на себя управление фермой Блэклоу.

– Годфри не говорил.

– Возможно, Годфри не знает.

– А откуда вы знаете?

Энн помолчала.

– У нас есть общий друг.

Барбара запаниковала.

– Вы ведь не скажете Годфри, что были здесь? Что я просила вас о встрече?

– Нет, конечно.

Однако Барбара была почти в истерике.

– Я пригласила вас, потому что хотела кое о чём спросить. Теперь не знаю, могу ли. Раз вы подруга Невилла.

– Я не подруга Невилла. – «Боже, – подумала Энн. – Выпустите меня отсюда». Солнце переместилось и уже не светило прямо в окно, но у неё было ощущение, как будто она проторчала здесь весь день.

– Я же могу доверять вам?

– Конечно, можете. – «Если не считать, что я спала с твоим мужем и съехалась бы с ним хоть завтра, если бы он дал мне хоть полшанса».

– Вы трое работаете над отчётом, живёте вместе. Вы, наверное, были очень близки.

– Не знаю, – быстро ответила Энн. Она понятия не имела, к чему этот разговор. – Когда живёшь и работаешь друг у друга на головах, важно сохранять личное пространство.

– Но та девушка, которая погибла, вы же знали, куда она ходила, с кем виделась?

– Не всегда.

– Они когда-нибудь встречались с Невиллом Фёрнессом?

– Насколько мне известно, нет. А что?

Барбара не ответила.

– Что вы хотите сказать? Что у Грэйс и Невилла был роман?

Хотя под столом была посудомоечная машина, Барбара встала и наполнила раковину горячей мыльной водой. Энн ждала ответа, но Барбара была сосредоточена на чашках и тарелках.

Энн встала за её спиной.

– Вы подозреваете, что Невилл Фёрнесс убил Грэйс?

Барбара с силой вытирала чашку полотенцем. Хотя чашка должна была уже быть чистой, она не поставила её на сушилку. Она стояла, держа руки по локоть в мыльной пене.

– Если у вас есть какие-либо доказательства того, что это так, вы должны пойти в полицию. Следователь по этому делу – женщина, Вера Стенхоуп. Она очень доброжелательная. Если хотите, я могу пойти с вами.

«И как я это буду объяснять, если мы с Годфри сойдёмся?» – подумала она.

– Барбара, вы меня слушаете?

Но если Барбара и слушала, она не отвечала. Фелисити вошла со своим подносом. Барбара, стряхнув мыло с рук, отвернулась от раковины и сказала своим обычным мамочкиным голосом:

– Ты не проводишь миссис Прис, дорогая? Ей пора, а я, как видишь, занята.

Энн не стала настаивать. Она надеялась, что больше никогда не увидит Барбару Во.

Глава пятидесятая

Сборище в честь дня рождения младшего ребёнка Оливии Фулвелл было чем-то вроде церковного праздника и старомодной уличной вечеринки одновременно. Как Джереми и подозревал, здесь собрались все подряд. Энн не была уверена в том, сколько лет исполнялось ребёнку, она даже не знала, мальчик это или девочка. Когда бы она его ни видела, он был облачён в бесполые комбинезоны.

Пока они готовились к походу на вечеринку, Джереми порядком накрутил себя. Благодаря своему другу, торговцу антиквариатом, он отыскал, по его мнению, превосходный подарок – попрыгунчика с огромной резной головой, с визгом выпрыгивавшего из коробки.

– Не так уж и дорого, – сообщил он Энн, оторвав взгляд от пола, на котором сидел на корточках среди обёрточной бумаги, лент и скотча. – Но стильный, тебе не кажется? Лучше, чем современное барахло, которое дарят детям. Что-то особенное. Но что написать на ярлычке? Ты точно не помнишь, как зовут спиногрыза?

– Абсолютно. – Как будто ей было до этого дело. Последним, чего ей хотелось, было напяливать платье и вести светскую беседу с представителями местной аристократии. И ей пришло в голову, что Барбара и Годфри могут быть приглашены. Она не была уверена, как с этим справится. – Просто напиши – от Джереми и Энн.

– Видимо, придётся так и сделать, – сказал он. Затем задумчиво: – Как думаешь, «С любовью от Джереми и Энн» – немного чересчур?

Ему нравилось наряжаться по поводам вроде этого. Его одежда, безупречно отглаженная, была выложена на кровати несколько часов назад.

Всё мероприятие проходило на улице. Даже туалеты – к которым предусмотрительно вели указатели – располагались в здании конюшен, чтобы никто из местной черни случайно не зашел в дом. Энн подумала, что Оливии повезло с погодой. Скоро она испортится. Бледные, зеленовато-жёлтые облака наплывали на солнце. Было очень жарко и влажно. Обещали грозу.

Дети сидели за длинным разборным столом, покрытым бумажной скатертью. На них были праздничные колпаки. Было шумно, видимо принесли хлопушки, и у всех детей были бумажные дудочки и свистки. Здесь были все дети из группы детского сада, что выглядело ужасно демократичным, хотя, насколько Энн поняла, только двое родителей были приглашены. Одна из них была преподавателем, а другая – женой фермера-арендатора. Дети ели сосиски, хрустящий картофель и яркое оранжевое желе с тарелок из вощёной бумаги. Преподаватель была безвкусно одетой женщиной, уже седой, в туфлях на плоской подошве. Она топталась позади своего отпрыска и иногда что-то бормотала о бакалавриате по педагогике, ни к кому конкретно не обращаясь. Девочка, видимо непривычная к химии и сахару в таком неограниченном количестве, жадно ела, забыв о матери и друзьях, которые пытались с ней заговорить.

В центре стола был торт в форме персонажа из нового детского культового телешоу, покрытый фиолетовой сахарной глазурью. Сверху конфетами было выложено имя ЛИЗЗИ. Что ж, подумала Энн, тайна пола раскрыта.

Для взрослых стояли другие столы с буфетной стойкой и баром. Еда была стандартной, доставленной службой кейтеринга. Джереми, без сомнения, потом с пренебрежением это прокомментирует. По парку были расставлены аттракционы, которые должны были развлекать детей, чтобы взрослые могли спокойно общаться и выпивать, – надувной замок-батут, карусель с лошадьми на собственном генераторе; ещё был шпагоглотатель, к тому же выдувавший огонь.

Несмотря на еду, Джереми безмерно наслаждался происходящим. Казалось, он инстинктивно понимает, у каких гостей есть деньги или звания. Он нацеливался на них и бесстыдно заигрывал, чтобы заслужить их одобрение. Попрыгунчик имел огромный успех. Лиззи, правда, разразилась плачем, когда крышка распахнулась, но потом, похоже, пришла в возбуждение от этого действа. Оливии игрушка понравилась. Она даже провела Джереми в дом, чтобы узнать его мнение о картине, которая недавно приглянулась ей на аукционе. Он казался на седьмом небе от счастья.

Пока Оливия была внутри с Джереми, Энн обнаружила, что стоит рядом с Робертом Фулвеллом. Он был крупным мужчиной за пятьдесят. Из-за вен на щеках он выглядел раскрасневшимся, словно проводил большую часть времени на свежем воздухе или много пил. Он словно сошёл с гравюры девятнадцатого века с изображением охотников. Он стоял, потягивая апельсиновый сок, и наблюдал за происходящим с недоуменной отстранённостью.

– Какая милая вечеринка, – сказала Энн.

Он оглядел её с ног до головы. Словно прикидывал, стоит ли она того, чтобы тратить на неё слова. Похоже, стоила, но в небольшом количестве.

– Идея Ливви.

Он неплохо выглядел, мускулистый и крепкий. Наверное, он почувствовал её расположение и откликнулся на него, поскольку добавил уже более дружески:

– Я был бы рад, приди только семья. Ливви снова привезла мальчиков из школы на выходные.

– Наверное, здорово.

– Хмм. – Он не выглядел в этом уверенным.

– А как же другие родственники?

Он поставил бокал и взял куриную ножку с бумажной тарелки, которую неловко держал в другой руке. Когда он вгрызся в неё, Энн заметила, что его зубы удивительно маленькие и острые, как у лисы.

– Какие родственники?

– Разве у Ливви нет тёти или дяди?

– Поблизости – никого.

– А как же Эдмунд? – Она не совсем понимала, даже тогда, зачем спровоцировала этот разговор. Наверное, со скуки. Из вредности. Чтобы задеть Джереми, которому казалось совсем не унизительным разыгрывать придворного шута перед кучей шишек.

Он вернул цыплёнка на тарелку и поставил её на стол. На мгновение она решила, что он хочет вышвырнуть её отсюда. Он спокойно ответил:

– Вы кто?

– Энн Прис. Я живу в Прайори. Мы встречались пару раз.

– Вы знакомы с Эдмундом?

– Я знала его дочь.

– А, так вы из команды оценки воздействия на окружающую среду. Я помню, Ливви об этом упоминала.

– Вам не о чем беспокоиться, – сказала Энн. – Мы не нашли ничего значительного.

– Я и не думал, что найдёте. – Он посмотрел через парк, поверх играющих детей, на холмы. – Мне самому не нравится идея с карьером, но приходится этим заниматься. – Он снова поглядел на неё. – Какой она была, та девочка?

– Ну, не такая уж девочка.

Он нетерпеливо передёрнул плечами. Время бежит, забываешь.

– Она натворила дел, – сказала Энн. – Она нуждалась в помощи.

– Как и её отец, значит.

– Он нуждался в помощи?

– Постоянно, но, думаю, не в такой, какую мы могли ему оказать.

– Он обращался к вам за помощью в последнее время?

– Мы были бы последними, к кому он бы пошёл.

Однако Энн уловила нотку сожаления в голосе Роберта и не была в этом так уверена. Ливви бы этого не поддержала, но, может, Ливви и не знала. Разве Роберт мог отказать брату после того, как его дочь убили?

– Полиция его ищет.

– Я знаю. Они здесь были. Какая-то женщина с лицом как у свиньи. Является, когда ей вздумается. Как-то раз пришла посреди ужина. Как будто кто-то может навредить собственной дочери. У Эдмунда могли быть проблемы, но он никогда бы так не поступил.

Он отвлёкся на Арабеллу, няню. Она прошла мимо в белом шёлковом платье с кружевной отделкой. Оно напоминало комбинацию. Похоже, она прошла мимо, только чтобы привлечь его внимание.

– Послушайте, – сказал он. – Мне пора. Нужно общаться с народом.

«Чёртов идиот», – подумала Энн.

Чтобы развлечься, в качестве игры она начала гадать, где Роберт мог бы спрятать Эдмунда. Не в доме. Он был достаточно велик, чтобы укрыть хоть армию младших братьев, скрывающихся от правосудия, но Роберт боялся Ливви и не захотел бы, чтобы она узнала. Он мог бы заплатить за пребывание брата в гостевом доме или отеле, но недавно Вера объявила Эдмунда в розыск. Его лицо было в новостях по телевизору и на передовицах газет. Кто-то из жильцов мог его узнать. Где тогда?

Она подумала насчёт его земель, сразу же мысленно отбросив идею насчёт домика на карьере. Несмотря на всю шумиху, которую развела Вера, Энн не могла себе представить, чтобы Эдмунд разбил там лагерь. Насколько она знала, все фермеры стремились сохранить свои права аренды, так что вряд ли где-то мог находиться обособленный пустой дом, где Эдмунд мог бы затаиться. Может, Роберт нашёл что-то поближе к дому?

В конце Авеню была пара двухквартирных домов. Энн впервые поняла, что Грэйс с чудинкой, когда увидела, как та стояла, уставившись на один из них. В одном из домов жил лесник с семьёй. Дженет, жена лесника, увлекалась садоводством, и Энн была знакома с ней достаточно хорошо, чтобы обменяться парой слов на почте, одолжить старый каталог семян. У них было двое подростков, крест, который несла Дженет. Но Энн подумала, что соседний дом после отъезда Невилла Фёрнесса пустует. Новый агент был человеком весьма важным, со своим жильём. Дома были уродливые, но построены на славу, так что, скорее всего, Дженет и её муж не услышали бы нового соседа, особенно сквозь постоянный шум, царивший в их доме, – у детей музыка играла на полную громкость и тусовались их противные друзья.

Джереми стоял в центре круга нарядных пожилых женщин. Они слушали его истории как заворожённые. Иногда кто-нибудь из них издавал жеманный смешок. Энн их проигнорировала.

– Джем, я возвращаюсь. Я вымоталась. – Женщины захихикали, словно она была частью комического дуэта.

– Но ты пропустишь фейерверк. Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет, конечно нет. Оставайся сколько хочешь.

– Ты попрощалась с Оливией?

– Она занята. Я думала, ты сделаешь это за меня.

– Разумеется. – Он был в восторге от того, что у него появился предлог снова поговорить с Ливви. – Разумеется.

Энн ускользнула от толпы, оставшись незамеченной. Дети закончили пить чай и бегали от одного аттракциона к другому с бесцельным неистовством. Они капризничали и были перевозбуждены. На надувном замке боролись мальчики, сплетясь друг с другом в шар из рук и ног, самый младший плакал. Но взрослые не обращали внимания, лишь начали кричать, чтобы их было слышно за шумом.

Энн пошла по аллее вдоль Авеню. Звуки голосов и духовых инструментов с праздника замерли. Было очень тихо. Крохотные мушки садились ей на плечи и волосы.

В кои-то веки в доме лесника было тихо. Вероятно, семью пригласили на вечеринку. Энн посмотрела налево и направо. Не было ни машин, ни людей. Она открыла ворота пустого дома и зашла в сад. Занавески на окнах были задёрнуты, так что она не могла заглянуть внутрь. Она попыталась вспомнить, было ли всё так же, когда она стояла здесь с Грэйс. Она постучалась. Никто не ответил, и, толкнув дверь, она обнаружила, что та заперта. Она обошла дом, дошла до двери кухни.

Окно кухни было зашторено. Перед дверью кухни стоял чёрный пластиковый бак для мусора. Она приподняла крышку и увидела пустые жестянки из-под супа и бобов, смятые пакеты из-под апельсинового сока и молока, пивные банки. От них шёл запах, но не такой, словно они пролежали тут несколько месяцев.

В поместье начали запускать фейерверки. Над её головой затрещала и разорвалась ракета. Она взялась за ручку и толкнула дверь. Та распахнулась, и она вошла внутрь.

Глава пятьдесят первая

Рэйчел слышала фейверки из Бейкиз. Хотя было ещё светло, она видела, как цветные звёзды разрываются на горизонте. Она взяла кружку с чаем на улицу, потому что в коттедже было очень жарко и душно и было что-то тревожное в коробках и сумках, сложенных грудами в гостиной.

Когда-то здесь царила Констанс Бейки. Отрезанная от остального мира, словно корабль посреди океана, она наблюдала, как стильно одетые люди смеялись и танцевали под заводной граммофон. Многие участники сегодняшнего спектакля участвовали в тех вечеринках – Роберт Фулвелл, Невилл Фёрнесс, Вера Стенхоуп. Теперь же комната напоминала лагерь беженцев. Завтра коттедж закроют, ключ положат под каменную вазу, и дом будет сырым и пустым, пока летом не появится группа студентов.

Эдди тоже была неспокойна. Она бы вернулась в Киммерстон той же ночью, но Вера и Джо Эшворт зашли в коттедж пропустить стаканчик на прощание, и ей хотелось быть со всеми. Кроме того, ей нужно было разобраться с Рэйчел. Она сдержала своё слово и записала историю её отца.

– Ты будешь разочарована, – повторила она, вручая ей листы бумаги, исписанные ровным круглым почерком. Это стало её оправданием за то, что не передала сведения раньше, – мол, история такая неинтересная, что едва ли стоит рассказа. – Если ты представляешь отца Эдмундом Фулвеллом, пьяным искателем приключений, который путешествует по миру в поисках новых ощущений, то будешь разочарована. – Последняя фраза, разумеется, была отрепетирована.

Рэйчел не хотела читать, пока Эдди топталась рядом, ожидая реакции. Теперь она положила бумаги на траву рядом с кружкой и улеглась в шезлонг, чтобы посмотреть на бледные вспышки фейерверков на темнеющем небе.

Она успела прочитать лишь первую строчку: «Я познакомилась с твоим отцом первого апреля, в День дурака», как её прервали Вера Стенхоуп и Джо Эшворт. На Вере было платье, ткань которого могла служить обивкой для дивана и рекламироваться в воскресных газетах. Джо выглядел так, словно его притащили силком. Он шёл за Верой и нёс корзину для пикника из ивовых прутьев. Они обошли коттедж снаружи, направившись прямо в сад.

В корзине были плед, который Джо расстелил на траве, чтобы Вера могла усесться, пара тарелок, обёрнутых фольгой, и бутылка шампанского.

– Есть повод для праздника? – спросила Рэйчел. Вера пребывала в особо приподнятом настроении, и Рэйчел подумала, не арестовала ли она кого-нибудь, чтобы уложиться в срок, который установила сама себе. Она положила листы бумаги обратно на траву, текстом вниз. Вторжение её не разозлило, и она с удивлением заметила, что даже испытала облегчение.

– Конни всегда пила шампанское, – сказала Вера. – Будет правильно отдать честь этой традиции. – Она лукаво добавила: – И жена Джо испекла нам торт. Не совсем то же, но всё равно отличная идея.

– Сэл делает чудесный шоколадный бисквит, – сказал Джо, похоже не поняв намёка. Или ему было всё равно.

– Она обрадуется, что вы станете бывать дома почаще. – Эдди вошла через стеклянные двери, внося ещё одну бутылку шампанского и пачки чипсов на шатком жестяном подносе.

– Если повезёт, – сказала Вера. – То, что вы уезжаете, не означает, что мы прекратим работу. У неё будет полно времени на выпечку.

– Интересно, что бы подумала об этом мисс Бейки. – Рэйчел поднялась, чтобы приподнять шезлонг и сесть.

– Убийство? Она бы наслаждалась каждой минутой. Она обожала драмы. – Вера, казалось, ушла в свои мысли. Рэйчел думала, что она опять начнёт рассказывать, как приходила сюда со своим отцом, но та промолчала. – Где миссис Прис?

– На вечеринке в Холле.

– Как-то нехорошо. – Джо был шокирован. – Девушку недавно похоронили.

– Высшие слои общества редко соблюдают приличия, – сказала Вера. – Что ж, мы не станем её ждать, а то бутылка нагреется. Окажи честь. – Вера подмигнула другим двум женщинам. – Раз уж ты единственный мужчина.

Однако он, кажется, колебался.

– Никогда не открывал шампанское. Настоящее шампанское.

– Тогда давай сюда. Не хочу, чтобы ты пролил.

Она зажала бутылку ногами и начала аккуратно выкручивать пробку, когда зазвонил её мобильный телефон.

– Черт, – сказала она. – Возьми за меня, Джо.

Он достал телефон из кармана её кофты и ответил. После первых слов он встал и ушёл в дом. Вере, похоже, не было любопытно. Она открыла шампанское с глухим хлопком и разлила его по бокалам.

– Для Джо – пару капель, – сказала она. – Он за рулём.

Рэйчел, потягивая шампанское, смотрела на сержанта в доме, который разговаривал с серьёзным видом. У неё не было предчувствия трагедии, как перед смертью Грэйс. Она решила, что он, вероятно, беседует с женой. Они обсуждают, во сколько он предполагает вернуться домой. Она передаёт новости о маленьком сыне. Он захлопнул телефон и подошёл к дверям.

– Могу я с вами поговорить, мэм?

– Что такое? – Вера сидела на пледе, расставив ноги, юбка поддёрнута выше колен. Бокал уже был пуст. – Расслабься, парень, я ещё не готова уходить.

– Дело не в этом.

– Ну так в чём? Говори уже!

Он колебался, глядя на Рэйчел и Эдди.

– Поступил звонок в 999 из Холм-Парка.

– И? – Она заметила, что он смотрит на других женщин. – Бога ради, приятель, что бы там ни было, они рано или поздно узнают.

– Тело.

– Кто?

– Личность пока не установлена.

Она поднялась на ноги, поглядела на Рэйчел.

– Вам придётся подождать, – сказала она. – Это самое сложное. Как только я разберусь, что происходит, я отправлю кого-нибудь к вам с новостями. Обещаю. Я оставлю здесь Джо, пока его кто-нибудь не сменит. Или вы хотите вернуться в Киммерстон?

– Нет, – ответила Рэйчел. – Мы подождём.

– Тогда внутри. Так, на всякий случай.

Рэйчел сидела в кресле Констанс Бейки, окружённая чёрными мешками для мусора, и читала про своего отца. Когда-то показалось бы, что в жизни нет ничего важнее этих воспоминаний. Теперь это был лишь способ отвлечься, и ей приходилось заставлять себя сосредоточиться. Начался дождь – большие крупные капли гулко стучали о стекло. Она заметила, что они оставили плед на траве, но Джо не разрешил бы ей выйти наружу, чтобы занести его в дом.

Часть третья

Вера

Глава пятьдесят вторая

Вера Стенхоуп сидела на пледе, расстеленном на траве перед домом, глотала шампанское и вспоминала тот последний раз, когда видела Констанс Бейки живой. Ей очень хотелось рассказать об этом Рэйчел и Эдди, потому что она знала, что им нравилось слушать её истории. Может, это вкус во рту так живо воскресил в её памяти ту сцену, потому что в тот день они тоже пили шампанское. Хотя Констанс была так больна, что им пришлось держать ей стакан. Они устроили её на диване, подложив подушки, но к тому времени она была такой полной, что бока свисали с дивана, словно желе, и казалось, что она вот-вот потеряет равновесие и упадёт. Вера пришла в коттедж со своим отцом. Она привезла его на своей машине, потому что к тому моменту он тоже постарел. В предыдущую неделю она работала по ночам и была измотана. День с отцом всегда отнимал у неё много сил, но он был решительно настроен ехать и даже тогда, уже под конец своей жизни, мог навязать ей свою волю. Кроме того, ей не хотелось, чтобы он посещал Конни в одиночку. Она не столько беспокоилась за него, сколько из-за того, что он может затеять.

У её отца была зависимость. Она не говорила об этом женщинам, когда рассказывала истории о своём детстве в горах. Не описывала, как постепенно поняла, чего именно хотел отец, когда брал её на прогулку, когда показывал гнёзда жаворонков и каменок, заставлял её смотреть, как сокол нападает на добычу. Её отец был злостным и одержимым вором, кравшим птичьи яйца. Не так, как это делал бы школьник. Для него это было одержимостью и бизнесом. Это приносило ему доход на пенсии. Она постепенно пришла к пониманию того, что в детстве она была его прикрытием. Он отправлял её красть яйца даже в опасных местах, охраняемых смотрителями и окружённых забором под напряжением.

Молодому амбициозному следователю не пошло бы на пользу, если бы её отец попал под суд по обвинению в нарушении закона об охране природы и сельской местности, так что ей не нравилось, когда он отправлялся в горы один. Он клялся, что бросил собирать яйца, но она не верила ни единому его слову. Люди с зависимостью всегда лгут. И даже если это было правдой, Констанс Бейки всегда могла вертеть им, как ей вздумается. Она разделяла его пристрастие. Она, может, и была слишком старой и больной, чтобы бедокурить, но Гектор, отец Веры, был ей предан и сделал бы для старухи что угодно.

Шампанское было его идеей. «Угощение для старушки», – говорил он. Вера подумала, что он знал, что Конни умирает, и особенно старался обхаживать её, поскольку положил глаз на её коллекцию. Его собственная была весьма велика. Она была заперта в ящике красного дерева, спрятанном в уродливом деревянном шкафу в гостевой комнате, и каждое яйцо было заботливо укрыто в гнезде из ваты. Предполагалось, что Вера не знала об этом секрете, хотя почти каждую ночь он запирался в этой комнате, как похотливый старик с кучей порно.

Ещё когда Вера была ребёнком, он с вожделением глазел на коллекцию Конни и пускал на неё слюни. Даже после того, как вступил в силу закон об охране природы и сельской местности, коллекция была выставлена на всеобщее обозрение. Иногда Конни замечала, что Вера её рассматривает.

– Всё вполне законно, – говорила она, кашляя и задыхаясь, выталкивая слова, провоцируя Веру возразить ей. – Собрано ещё до выхода закона.

Но Вера видела, что в коллекции появлялось пополнение, и начала бы расследование, не будь Герман замешан в этом деле. Лучше не знать.

Итак, они были в Бейкиз, пили шампанское, потихоньку размышляя о том, как будет распределена коллекция Конни после её смерти, когда произошло вторжение, небольшая драма, необычайно взбодрившая старушку. По мнению Гектора, инцидент, возможно, помог ей продержаться ещё пару недель.

Какая-то женщина вбежала в сад и принялась стучать в стеклянные двери. В принципе, в этом не было ничего необычного. Прохожие иногда нарушали покой Конни, прося воды, показать дорогу или даже воспользоваться туалетом. Порой Конни была милостива, но чаще всего гнала их прочь. Однако эта женщина была неистова. Она стучала в дверь, молотя кулаком так, что Вера испугалась, что та сломает стекло и порежется.

Была весна. Снег в тот год был глубокий, недавно растаял, так что ручей был полноводен и бежал быстро. Вера слышала шум воды даже сквозь истеричные слова женщины, пока открывала ей дверь.

Со своего места на диване Конни не могла полностью видеть сад и, боясь пропустить волнительное событие, приказала Вере провести посетительницу в комнату. Больная, страдавшая от скуки, она предчувствовала развлечение. Женщине было немного за тридцать, и она казалась неподходяще одетой для прогулки в горах. Она была накрашена, в легинсах, белых туфлях на каблуке. Слова вылетали бессмысленным потоком.

– В чём дело, милая? – прохрипела Конни, источая беспокойство. – Эта леди – офицер полиции. Я уверена, она сможет помочь.

После этих слов женщина взяла Веру за руку и потащила её на улицу, чтобы та присоединилась к поискам её ребёнка. Вот в чём было дело – пропал ребёнок двух лет. Они приехали из Киммерстона посмотреть на ягнят. Женщина, которую звали Бев, считала их очень милыми, и Гэри, её новый мужчина, предложил приехать сюда на день. Они припарковались на дороге прямо перед воротами во двор фермы Блэклоу и устроили пикник. Дул холодный ветер, так что они остались в машине, где пригревало солнце. Они разрешили Ли поиграть снаружи. Что с ним могло случиться тут, на природе? Это же не город с извращенцами и сумасшедшими, прячущимися за каждым фонарём. Да?

Наверное, они заснули, сказала Бев. Вера, отметив взъерошенный вид женщины, решила, что это эвфемизм для чего-то более энергичного. Когда они выглянули вновь, Ли пропал.

Вера вернулась с Бев к машине, всё время уверяя её, что мальчик уже наверняка вернулся. Но в машине его не оказалось. Гэри, похоже, был приятным парнем и искренне расстроился. Он был очень молод. На улице он скорее сошёл бы за старшего брата Ли, чем за потенциального отчима.

– Я кричал, пока не охрип, – сказал он. – И сигналил. Не знаю, что ещё сделать.

Вера оставила их там, вернулась в Блэклоу и заставила Даги вызвать поисковый отряд. Когда она вернулась в Бейкиз, Конни настояла, чтобы ей описали всё произошедшее. Мальчика, парня, материнские слёзы. Они с Гектором, казалось, достигли взаимопонимания в отсутствие Веры, поскольку через пару дней коллекцию яиц хищных птиц доставили в их дом в Киммерстоне. На следующий день после того, как её отец умер, Вера сожгла их все, даже не открыв ящики, чтобы взглянуть, на большом погребальном костре в саду вместе с его записными книжками.

В истории пропавшего ребёнка не было счастливого конца. По сути, конца вообще не было, потому что мальчика так и не нашли и не нашли даже тело. Однако история получила печальный и гротескный эпилог.

Один егерь, похоже в своих личных целях, написал в местную газету предположение, что Ли мог унести ястреб и скормить его птенцам. Ястребы – злобные и опасные птицы, их необходимо отстреливать, написал он. Бестолковым консерваторам лучше дать егерям спокойно делать свою работу.

Письмо было настолько безумным, что Вера заподозрила, что за ним могла стоять Конни. Она любила подобные шутки и могла провернуть это при помощи Гектора. Но Беверли вцепилась в это объяснение и подлила масла в огонь, внезапно вспомнив, что огромная мощная птица действительно парила над головой Ли, когда он играл. Пресса подхватила эту историю и разошлась по полной. Случай стал английским аналогом австралийской истории про динго. Беверли заработала достаточно денег на фотографиях и интервью, чтобы купить Гэри новую машину и свозить его на каникулы на Кипр.

Вера считала, что маленький мальчик, должно быть, побрёл к ручью, пока взрослые развлекались в машине, и его унесло течением. Это было единственным разумным объяснением. Теперь, попивая шампанское в душный летний день, она подумала, что это удивительное совпадение. Две смерти – потому что тот мальчик, конечно же, умер – почти в одном месте, и их разделяют годы.

Она подумала, что Рэйчел могла бы развлечь история о ястребе и егере, но ей так и не довелось её рассказать, потому что Джо Эшворт вышел из дома с серьёзным выражением лица и сообщил им о втором убийстве. Полностью побив её историю, пришлось ей признать.

Глава пятьдесят третья

В машине Вера вопила по рации как сумасшедшая, ругалась, пытаясь разобраться в происходящем. Поговорить с ней было невозможно. Никто ничего не понимал. Такого не должно было произойти. Она надеялась, что убийца вернётся. Не видела другого пути продолжения расследования. Но в Бейкиз. На её территорию. Не в Ленгхолм.

Она свернула с дороги из Ленгхолма на Авеню и увидела Энн Прис, сидевшую на поросшем травой берегу сбоку от дороги, серое одеяло на плечах, в руках зажата кружка. Шёл дождь, и волосы Энн выпрямились и слиплись от воды. Она смотрела перед собой. Вера подумала, что она похожа на бродягу, который получил свою миску бесплатного супа.

Молодой полицейский перекрыл ей путь, потом узнал её и пропустил вперёд. Она остановилась возле Энн, опустила окно и крикнула:

– Какого черта вы тут делаете? – Облегчение придало её голосу злости.

Полицейский, не понимая, что происходит, сказал:

– Это миссис Прис. Она обнаружила тело.

Вера вылезла из машины.

– Мы знакомы.

Не обращая внимания на полицейского, она уселась на траву. Все её вопросы были обращены к Энн.

– Ну? Я думала, это вечеринка в честь дня рождения ребёнка. Не думала, что вы там что-нибудь отмочите.

Энн повернулась и посмотрела на дом. Полиция перекрыла дорогу. Машины скапливались на подъезде, пытались развернуться и вызывали хаос и смятение. Кто-то выходил из машин и таращился по сторонам.

– Вы не хотите пройти в машину? – мягко спросила Вера.

– Нет. – Энн резко покачала головой. – Если вы не против, мне нужен воздух.

– Где ваш муж?

– Бог знает. Наверное, всё ещё пьёт шампанское и развлекает народ.

– Что произошло?

– Мне было скучно. Не моё это. Разбалованные акселераты, и дети не лучше.

Вера с пониманием улыбнулась и кивнула, поддерживая разговор.

– Я говорила с Робертом. О его семье. Он спросил о Грэйс, а потом сказал что-то о том, что она была похожа на отца. Что им обоим нужна помощь. Как будто он недавно видел Эдмунда. Так что мне стало интересно…

– Не чувствовал ли он себя достаточно виноватым, чтобы предоставить брату помощь, в которой тот нуждался?

– Что-то в этом духе. И я знала, что этот дом пустовал с тех пор, как Невилл Фёрнесс съехал. То есть я не собиралась вмешиваться, но это было по пути домой, и мне было любопытно.

– Вы должны были известить меня, – сказала Вера. – Но я, скорее всего, сама сделала бы то же самое.

– Дверь кухни была не заперта.

– Где он был?

– В гостиной, лежал на диване. Сперва я решила, что он просто пьян. На кофейном столике стояла пустая бутылка из-под виски. Но пьяные ведь довольно шумно спят, разве нет? А он не храпел. И выглядел спокойным. Ну, то есть не было никакой крови. Вы думаете, он покончил с собой? – Прежде чем Вера успела ответить, она добавила: – Я правильно поняла, что это был Эдмунд? Он выглядел подходяще по возрасту, но я никогда его не встречала.

Вера взглянула на полицейского, тот кивнул:

– Брат его опознал.

– В доме был кто-то ещё? – спросила Вера.

– Нет! По крайней мере, я никого не видела и не слышала. Я не поднималась наверх.

– Что вы сделали?

– Выбежала как можно быстрее. Я знаю, что это глупо, но я не могла на него смотреть.

– В доме был телефон?

– Я не останавливалась, чтобы проверить. Я подумала об этом, когда оказалась на улице, но не смогла вернуться назад. Не могла решить, как лучше. Думаю, это был шок. Мой мозг как будто был заторможен. Я постучала в дверь соседнего дома, чтобы позвонить вам, но там никого не было. Я не хотела возвращаться в Холл. Все эти люди, которые пьют и смеются. Так что я побежала к телефонной будке в деревне и набрала 999. Потом я вернулась сюда, чтобы дождаться полиции.

– Что будете делать теперь? Мы можем найти вашего мужа. Отвезти вас домой.

– Боже. Я не могу сейчас видеть Джереми. Можно мне вернуться в Бейкиз? Провести последнюю ночь там, как и собиралась?

– Не вижу причин отказывать. Если вы выдержите Эдди, которая примется вас опекать. Она и Рэйчел всё ещё там, с Джо Эшвор