Book: Игги Поп. Вскройся в кровь



Игги Поп. Вскройся в кровь

Пол Трынка

Игги Поп. Вскройся в кровь

Посвящается моим китайским коврикам

Люси и Кертису

Paul Trynka

IGGY POP: OPEN UP AND BLEED


© Paul Trynka, 2007 www.trynka.com

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Пролог: I Never Thought It Would Come To This

Не то чтоб великолепная, но явно война. Скотт Эштон пригнулся, пряча голову под тарелку, которая отчасти выручала. Отсюда, из глубины сцены, ему было видно, как выныривают на свет снаряды: бутылки из-под виски, тяжелые черные из-под шампанского, фляжки из-под рома “Stroh”, стаканы, монеты, зажженные сигареты, а то и пакеты с травой, – выгодная позиция и хорошее зрение позволяли ему засекать их и указывать своему охраннику Джону Коулу, чтоб тот подбирал их и кидал в бас-бочку для сохранности. Он следил за Игги, своим вокалистом и некогда собратом по кайфу, и все больше злился, потому что каждый раз, взвинтив толпу на новый яростный виток, он отходил назад к барабанам, и весь град снарядов летел в сторону Скотта. Но Игги не виноват, просто чуть больше угашен, чем он сам.

Продираясь сквозь тот отчаянный сет морозной ночью 9 февраля 1974 года в “Michigan Palace”, облупленном, мрачном кинотеатре двадцатых годов в центре Детройта, каждый из музыкантов находился в своем собственном мире. Клавишник Скотт Тёрстон был новенький, но уже уважал команду за упертый героизм и простецкую провинциальную надежду, которую хотелось разделить: прорвемся, победим во что бы то ни стало. Но как-то это все… вырождается, думал он. И когда Игги бросился в толпу, чтобы спровоцировать ее еще раз, он почувствовал восхищение, смешанное с жалостью. Парень был готов. Готов ко всему, кроме успеха.

Джеймс Уильямсон, крутой гитарист, для которого The Stooges были прежде всего пропуском в личную славу, известный среди ближайшего окружения под кличкой Череп, сосредоточившись на том, чтобы гитара строила, и на своих опасных риффах, поглядывал на Игги почти презрительно. С задних рядов его научно-фантастический костюмчик, работа голливудского дизайнера Билла Уиттена, смотрелся довольно впечатляюще, но вблизи было видно: вещь изрядно ношеная. Еще с месяц назад он тащил группу вперед, хотел нового материала, репетиций, пусть даже без надежды на релиз. Но и он уже начал отчаиваться. Вокалист не тянет, да и сам он не тянет. Повеселиться, конечно, удалось изрядно, но пламенная тяга к успеху иссякла. Раньше хоть интересно было наблюдать весь этот спектакль, а теперь надоело. Игги его предал, а теперь он и сам уже ничего не может. И все же Джеймс чувствовал остатки симпатии к бывшему дружку, зная, каково ему сейчас.

Рон Эштон был опустошен. Его унизили, пересадили с гитары на бас, никакой уже дружбы ни с братом, ни с Игги, только остатки надежды, что группа, которую они вместе создавали, сможет выполнить свою миссию и стать американскими «Роллингами». Но свободный, в отличие от остального состава, от наркотиков, он сознавал с неизбежной ясностью, что этот тур есть битье дохлой лошади, лошади, превращающейся в прах. До сих пор он держался на мрачном юморе, развлекая всех убийственными замечаниями насчет состояния команды и ее солиста. Были девчонки, были времена, были, да сплыли.

И наконец, Игги. Неуязвимый Игги, который всасывает, как пылесос, любые наркотики, что окажутся перед носом, которого тур-менеджер несколько раз за последний месяц вытаскивал на сцену в бесчувственном состоянии, который пару дней назад пострадал в разборке с байкерами, но тут же пригласил их в “Michigan Palace” для продолжения. Который уже настолько физически и морально измучен и самим собой, и окружающими, что порой кажется: его жизненные силы и лучезарная внешность на исходе. Похоже, у него такой тяжелый срыв, что вся нервная система необратимо повреждена. Лицо одутловатое, и морщины собираются вокруг глаз – гипнотических синих глаз, обвороживших столько американских девиц. Сегодня он решил подразнить байкерскую публику, уверенную, что он голубой: вырядился в черное трико и какой-то шарфик, повязанный на манер прозрачной юбочки. Несмотря на идиотский прикид (а может, благодаря?), сообщил он байкерам, их девчонки продолжают его хотеть. И на всякий случай, если кто не понял, объявил следующую песню: “Cock In My Pocket” («Болт в кармане»). Даже сейчас, по-балетному гибко скача по сцене, он какой-то шаманской силой наэлектризовал толпу, наполовину опьяненную, наполовину презрительную, а то и просто отупевшую от кваалюда, дежурной дури “Michigan Palace”. Бандитская, психотическая гитара Джеймса Уильямсона опять и опять бросала Игги вперед, отправляя его в песни вроде “Gimme Danger” («Мне нужна опасность») и “I Got Nothing” («У меня ничего нет»), песни об обреченности, песни, которые он не мог не писать, несмотря на то что ни один рекорд-лейбл им не интересовался. Теперь, похоже, весь зал – и друзья, и враги – знал, что он обречен. И когда он выплевывал: «Можешь бросать в меня весь лед мира, мне все равно, я зарабатываю десять тысяч, и пошла ты…» – все понимали, что это пустая бравада. И даже если Игги Поп не знал этого, то Джим Остерберг, человек, создавший это необузданное альтер эго, – знал.

Переговорив с Джимом перед началом, Майкл Типтон, который собрался записывать концерт на магнитофон, понял, что это будет последний концерт The Stooges, – для Игги повод повалять дурака, поиздеваться над публикой и над собственным отчаянным положением. Многие, и фанаты, и недруги, ходили на Stooges поглазеть, во что Игги нарядится на сей раз, поприкалываться над пикировкой между группой и публикой, но сегодня вечером их ждал цирк еще более абсурдный, чем когда-либо. «Я круче всех!» – кричал Игги в самые смертельные моменты, когда на сцену летели яйца, и одно угодило ему в лицо. Тем временем Рон следил, чтоб летящая из зала зажженная сигарета не попала ему в волосы. Сверкнув в лучах прожекторов, щелкнула по черепу тяжелая монета. Рон пощупал лоб: на пальцах была кровь.

Всему окружению Stooges было ясно, что цирк пора прекращать. Натали Шлоссман, некогда организатор их фан-клуба, опекала их почти четыре года, нянчилась с Игги, когда он терял контроль, зачастую укладывала его в постель и забирала одежду, тщетно надеясь, что он не станет шляться нагишом по гостиничным коридорам в поисках кайфа. Видывала она их и в любых сексуальных комбинациях: Джеймс в заляпанной кровью ванной с двумя, Игги в спальне с тремя, Скотти Тёрстон и Рон в гостиничном номере с одной, двадцать человек в режиме оргии у Игги в номере, – но смотрела на все это сквозь пальцы, с материнской заботой готовила еду, стирала замызганные костюмы. И прекрасно знала, что в любом состоянии, даже самом жалком, на сцене Игги все равно найдет в себе что-то чистое и честное, к чему сможет подключиться. Но сейчас ее раздражала гнетущая атмосфера в группе; всему виной, думала она, прежде всего Джеймс Уильямсон. Чем скорее это кончится, тем лучше для всех.

Подойдя к Типтону, Игги спросил, сыграть ли “Louie Louie”. Уильямсона не прельщала перспектива гонять заезженную гаражную классику, но все же он завел три примитивно-грубых аккорда, и группа рванулась следом. Игги орал: “I never thought it would come to this”, и кочегарилось тупорылое пекло, и “fuck you” летело в толпу, таща за собой непристойный вариант текста, с которым восходила звезда Джима Остерберга, поющего барабанщика, лет десять назад. Песня, открывшая его карьеру, отлично подходила для ее завершения. Тогда, идиллическим летним вечером 1965-го, он тусовался среди мичиганской элиты, и пятнадцатилетние девочки невинно забрасывали сцену его любимыми конфетами. Теперь культурные амбиции аудитории, кажется, доросли до кровавых автокатастроф. Ее интеллектуальному уровню как нельзя лучше соответствовала эта переделка песни Ричарда Берри, тупой детройтский гимн с непристойно-школярскими виршами. “She got a rag on, I move above”, пел он хрипло, но четко; наклонялся к публике и пристально смотрел, желая удостовериться, что они поняли, о чем речь, – о месячных: “it won’t be long before I take it off… I feel a rose down in her hair, her ass is black and her tits are bare”.

На сей раз, пока Джеймс Уильямсон выдавал свое злодейское соло, Игги удержался от прыжка в зал. Через несколько минут стероидное соло сдулось в сравнительно сдержанный основной рифф, и Игги мягко промурлыкал последний куплет. Внезапно все кончилось, Скотти выдал дробь на малом барабане, и Игги объявил: «Ну вот, вы опять промахнулись, желаю удачи в следующий раз», и исчез за кулисами. Но следующего раза не будет.

Этот смешной и жалкий концерт не был самой нижней точкой в их недавней истории. Бывали и худшие унижения, уходили со сцены побитые и опозоренные. Тут хоть сет доиграть удалось. Но боевой дух солиста наконец иссяк. Он хранил верность музыке, с помощью которой надеялся изменить мир, но все превратилось в дерьмо. На следующее утро он обзвонил своих музыкантов и сказал, что больше не может.

Если бы он знал, что ждет впереди, может, и остался бы в компании The Stooges: дно еще далеко, падать еще очень глубоко, до самых низов голливудской тусовки, где на него будут набрасываться, как стервятники на падаль, или развлекаться его хулиганством, чтобы потом публично насмехаться. И он, похоже, наконец отказался от своих амбициозных притязаний и объявил тем немногим, кто еще хотел слушать, что на нем и на Stooges лежит заклятье. И выхода нет.

Потом будет растерянное, полусонное существование, психиатрическая лечебница, заброшенный гараж на пару с голливудским мальчиком по вызову. Потом тюрьма. Забвение, по мнению многих, – заслуженное. Кто-то из друзей умер от героинового передоза или просто от алкоголя, а из Игги сделают посмешище, пример бесславного поражения.

И все же, когда Игги лег на дно, пошел слух о героической кончине группы The Stooges. Для кого-то это было современное воплощение пыльных мифов дикого Запада: несгибаемая пятерка отстреливается в обреченной на поражение схватке. Для других параллель чуть ли не библейская: скоро британский журналист, личный Иоанн Креститель Игги Попа, полетит с этой мичиганской записью из Лос-Анджелеса в Париж, и ее будут передавать из рук в руки, как святыню. И всякий юный фанат, взяв в руки серебряно-черный конверт пластинки Metallic KO с фотографией Игги, распростертого подобно некоему гомоэротическому Иисусу Христу, понимал: тут содержится жизненно важное сообщение. Это было долгожданное противоядие надутой помпезности прогрессив-рока, самодовольной уютности кантри-рока, всей этой искусственной продукции безликих продюсеров и сессионных музыкантов. Игги и The Stooges были настоящие: героически-обреченные и слишком тупые, чтобы это осознать. Их солист стал символом: символом животной силы, тоски, энергии и летаргии – и преданности своей музыке, которая едва не стоила ему жизни, и все еще впереди.

А потом эти юные фанаты пустились в собственные изыскания. Брайан Джеймс, гитарист команды под названием Bastard, отправился на «поиски собственного Игги», в результате чего возникло две ключевых группы: London SS (на развалинах которой позднее возникли The Clash и Generation X) и The Damned, заложившие основы нового движения, окрещенного «панком». Приобрел пластинку и Ян Кертис, подающий надежды парнишка из Манчестера, и поставил ее своим собратьям по группе Warsaw, позже переименованной в Joy Division. Басист Joy Division, Питер Хук, был одним из многих, кто восхитился Metallic KO: «настоящий концерт, настоящая живая запись», единственный живой концерт, в полной мере отражающий, каково это – быть на сцене, где все «балансирует на лезвии ножа», как на их собственных быстро приобретающих популярность хаотичных выступлениях. Послушали пластинку и другие английские ребята, Джон Лайдон и Глен Мэтлок, и приспособили песни The Stooges для своей группы, Sex Pistols. Без конца крутил ее среди ночи со своей новой любовью, в один из приездов в Нью-Йорк, и Джо Страммер, с головой погружаясь в ее напряженный грохот. Десятилетиями позже слушали The Stooges Энтони Кидис и Джек Уайт. Конечно, не все, кто слушал Metallic KO и предыдущие альбомы Stooges, собрали собственные группы. Но их было достаточно для того, чтобы через несколько лет непобедимый Игги восстал из пепла, поддержанный новой публикой. Еще один удивительный поворот судьбы, которая всегда опрокидывает ожидания, как лучшие, так и худшие.

* * *

К 1976 году Игги Поп вернул себе ауру неубиваемости и воскрес из летаргии навстречу новому поколению. Но пока оно дивилось, что этот «забытый миром парень», как он сам себя назвал, вообще выжил, для него готовился новый сюрприз. Дон Уос, знаменитый продюсер The Rolling Stones, Боба Дилана и так далее, который видел The Stooges в молодости и участвовал в возрождении карьеры Игги в 1990-е, говорит об этом так:

«Когда я с ним встретился, я не мог поверить глазам. Не то чтобы это противоречило всему, что я знал о нем. Но я был поражен, что человек, который готов кромсать себя битым стеклом, настолько вменяем. Это не значит, что он был слишком умен для того, чтобы все это творить, и что все это вранье. Но шок был полнейший».

Удивление Дона Уоса понятно: ведь он встретился не только с Игги Попом, но и с Джимом Остербергом – амбициозным, обаятельным, харизматичным парнем из Анн-Арбора, породившим этого легендарного рок-н-ролльного зверюгу. Многие попадавшие в прожектор личного общения с этим человеком говорят о том же. Голос у Джима теплый, интеллигентный, напоминает Джимми Стюарта, и весь он настоящая американская икона: живой, обаятельный, остроумный. Изумительно гибкий, он обитает в своем теле изящно, как кот. Разговор переходит от Бертольта Брехта к греческой мифологии, от авангарда к тай-чи, обсуждается разница между аполлоническим и дионисийским началами. В синих глазах почти обескураживающе пристальное внимание, но иногда он отводит их с какой-то мальчишеской застенчивостью или расплывается в широкой ухмылке, венчая очередной душераздирающий анекдот. Голос его богат и выразителен; он внимательно слушает вопросы, веселясь над смехотворными моментами собственной жизни, метко описывая нелепые обстоятельства, в которые сам себя загонял, карикатурно подражая саморазрушительным голосам, звучавшим в его голове. Для человека, признанного, наверное, наиболее самозабвенным и мощным исполнителем из когда-либо появлявшихся на сцене, он поразительно самокритичен. Но никогда, ни на минуту не позволяет усомниться в том, что его преданность музыке непреклонна и абсолютна.

Когда выходишь от Джима Остерберга, кружится голова – от любви и восхищения, от глубокого уважения и симпатии. Друзья-музыканты, случайные люди из публики, сильные мира сего и медиамагнаты, бесчисленные тысячи людей рассказывают о своих встречах с этим энергичным, талантливым, неукротимым человеком, который побывал на самом дне и вынырнул с неоспоримым достоинством. Все они поражаются, насколько противоречива и полна иронии эта его невероятная судьба. И все же никто не в состоянии полностью прочувствовать все взлеты и падения этого опыта, экстремальные точки которого попросту выше человеческого понимания.

Без сомнения, многие рок-музыканты так же страдали от насмешек и насилия, бесчисленные другие проявляли неплохие способности к саморазрушению, некоторые спустя десятки лет заслужили славу героев среди легионов последователей. И все же никому не удавалось обращаться к поколению за поколением на таком интимном, глубоко личном уровне и поднимать волну за волной новой музыки. Так же как Брайан Джеймс из The Damned свой Fun House в начале 1970-х, раз за разом почти через двадцать лет крутил Raw Power Курт Кобейн из Nirvana, записывая в дневник, что это его любимый альбом всех времен; он даже песню посвятил своему герою. А еще позже, уже в новом столетии, Игги наконец стал появляться на фестивалях наряду со своими именитыми фанатами, вроде The White Stripes или Red Hot Chili Peppers, прыгая, вертясь и визжа перед десятками тысяч юнцов. (А в это время музыканты, которые некогда обгоняли его в чартах, кидались в него лампочками и публично опускали как неудачника, продолжали играть для тающей кучки стареющих поклонников).

Все качества Игги Попа, которые когда-то вызывали возмущение или непонимание, – внешний вид, стремление разрушить преграду между артистом и публикой, красноречивая простота его музыки, вызывающая аномия его текстов – стали неотъемлемыми элементами современной рок-альтернативы. Переворот, практически не имеющий параллелей, и все же нельзя сказать, что это просто такой сказочный конец. Через все физические и ментальные разрушения, катастрофы и отказы, десятилетие за десятилетием, Игги Попа пронес и благополучно вытащил его создатель, Джим Остерберг.

Сегодня легенда и музыка Игги Попа прославлены. И все же за ними стоит бесчисленное множество запутанных историй и тайн. Каким образом один и тот же музыкант мог быть столь почитаем и столь гоним? Как мог один и тот же человек быть так умен и так глуп?



Глава 1. Most Likely To

Шоссе 31, прекрасная дорога на Силвер-лейк, курорт к востоку от озера Мичиган, где зависали летом старшеклассники, которым повезло стать обладателями собственных автомобилей. На дворе 1965 год, и Джим Остерберг только что примкнул к клану автовладельцев, хотя по обыкновению избежал всех формальностей: и получения прав, и даже уроков вождения. На Линн Клавиттер, его постоянную подружку в двенадцатом классе, произвел большое впечатление тот факт, что Джим смог скопить на фургон «шевроле» 1957 года, правда, сам уровень вождения – а до курорта было 200 миль – впечатлил ее гораздо меньше. И чем больше она (мягко, без нажима) просила его ехать помедленнее, тем сильнее ее добродушный, забавный, но ужасно упрямый приятель жал на газ, уверяя, что все под контролем.

До Серебряного озера было уже недалеко, когда Линн начала терять терпение: Джим загонял сопротивляющийся старый красно-белый «шевроле», пытаясь выжать из него 90 миль в час. И вот они уже кричат друг на друга, и внезапно задняя часть фургона завиляла и вышла из-под контроля. Машина вылетела с дороги, перевернулась раз, другой, третий, завалила пару деревьев и застряла в кустах колесами вверх. Щепки и пыль наполнили салон.

Под затихающее урчание мотора ребята выбрались наружу через окна и уставились друг на друга. Машина была совершенно разбита, но, помимо царапин от веток и синяков (у Джима) от руля, оба были чудесным образом невредимы. Вокруг тишина. Джим невозмутимо подобрал оторвавшуюся табличку с номером, и они, взявшись за руки, потопали в сторону курорта, а там легли на пляж загорать.

Через пару дней Остерберг рассказал своему ближайшему другу Джиму Маклафлину, как чудом остался в живых. «Ага, опять Остерберг заливает», – подумал Маклафлин и тут же забыл об этом. Через несколько лет Игги Студж упомянул в одном интервью, что он особенный: выжил в аварии, которая должна была быть смертельной, и, значит, должен оставить след в истории. Намек на собственную рок-звездную неуязвимость, как и прочие в этом роде, был немножко смешным, но в прессе выглядел отлично.

Времена были оптимистичные, бурные, в послевоенной Америке, казалось, все возможно. То время и то место, когда сообразительный отпрыск умных, работящих, амбициозных родителей, выросший в интеллектуальной среде, мог добиться чего угодно. Можно было подружиться с могучими фигурами индустриального мира, можно было сблизиться с людьми искусства, будущими суперзвездами. В таком окружении правильный парень – с драйвом, с обаянием, с яростным интеллектом – мог стать кем угодно, хоть президентом Соединенных Штатов. Такое будущее и пророчили одноклассники и учителя Джиму Остербергу, толковому, опрятному, остроумному парнишке с завидным умением заводить дружбу с сильными мира сего.

Трейлерный поселок Коучвилл-Гарденс утопает в зелени на Карпентер-роуд, на окраине городка Анн-Арбор, формальный адрес – Ипсиланти, штат Мичиган. Несмотря на неизбежную толкучку загородных супермаркетов, место до сих пор симпатичное, спокойное, ничего особенного не происходит. Много отдельно стоящих деревянных домиков, где можно жить без помех, летом наблюдать журавлей и белок, зимой подолгу задумчиво гулять с собакой по хрустящему девственному снегу. Красивая местность, правда, как во всех маленьких городках, отдает клаустрофобией, и здесь встречаются странноватые люди, которые ночь напролет смотрят кабельное телевидение, сидят в интернет-чатах или накачиваются наркотиками класса «А», чтоб развеять тоску.

Сегодня Ипсиланти гордо позиционирует себя как город, хотя на самом деле находится в тени более крупного соседа, Анн-Арбора, с 1837 года известного своим университетом. Мичиганский университет блещет разнообразием учебного плана и либеральным укладом; наряду с компанией «Дженерал моторс» и заводами Форда в близлежащем Детройте, он много лет обеспечивает постоянный приток населения и стимулирует развитие местной инженерии, фармацевтики и электроники.

Благодаря университету Анн-Арбор считался классным городом. Там пили эспрессо, собирались в творческие объединения и брали уроки танцев. Люди из Ипсиланти, наоборот, считались неотесанной среднезападной деревенщиной. Между двумя городками не было вражды: многие из профессоров возвращались с работы в деревенские домики в Ипси, но для каждого, кто выезжал за пределы города, был очевиден водораздел между теми, кто зарабатывает мозгами, и теми, чей недельный доход зависит от тяжелого ручного труда на ферме или фабрике. В этом водоразделе они и выросли – Джим Остерберг и Игги Поп.

Будучи уже рок-звездой, Игги Поп часто рассказывал о детстве в трейлерном поселке, в семье типичных «синих воротничков». Но в школьные годы Джим Остерберг считался мальчиком из среднего класса, которого наверняка ждал успех. Другие ребята восхищались (а кто-то и завидовал) его элегантной одеждой, родительским домом в Анн-Арбор-Хиллс, где жили в основном ученые, архитекторы, хозяева жизни, – и уверенности, которая казалась неколебимой.

В конце 1940-х Анн-Арбор, как и весь Мичиган, переживал экономический бум. Деньги все еще приходили благодаря военным контрактам, в то время как индустриальные гиганты, такие как «Форд» и «Дженерал Моторс», готовились к серьезной экспансии собственного бизнеса, потому что бывшие военнослужащие получали от государства кредит на покупку дома и собирались тратить его по назначению. На востоке штата, в некогда мирных зеленых местностях со звучными индейскими именами, вырастали новые заводские корпуса. Многоэтажными зданиями выстрелил кампус Мичиганского университета, много жилья строилось в городе, и все равно не хватало. В 1948 году несколько бизнесменов во главе с Перри Брауном и братьями Гинграс устроили на Карпентер-роуд трейлерный поселок Коучвилл-Гарденс для привлечения рабочих с заводов Форда и местной телефонной компании. Одним из первых вселился туда осенью 1949 года Джеймс Ньюэлл Остерберг с женой Луэллой и сыном Джеймсом Ньюэллом-младшим, родившимся (преждевременно) в Остеопатической больнице Маскегона 21 апреля 1947 года. Вскоре эту необычно малочисленную семью уже хорошо знали в округе. «Это был маленький трейлер с очень толстой мамой и очень долговязым папой, – говорит живший неподалеку Брэд Джонс, – как в каком-нибудь культовом кино. Трейлер крохотный, и папа такой Икабод Крейн, длинный, худющий, а мама просто квадратная. Но, представьте себе, они отлично уживались. Как-то у них получалось».

Самое раннее воспоминание Джима Остерберга: он сидит у мамы на коленях, и она с ним играет, напевая что-то по-датски, «а на последнем слове чуть не роняет на пол и снова ловит, и хочется, чтоб это было опять и опять». Джим-младший вырос в тепле материнской любви и папиного бейсбольного снаряжения («Он полупрофессионально играл в бейсбол, у него была огромная бита, перчатка и все такое прочее»).

Джеймс Ньюэлл Остерберг-старший, главный, кто влиял на сына, носившего его имя, родился 28 марта 1921 года; он был ирландско-английского происхождения, но детство провел в Мичиганском приюте, одинокий и никому не нужный, пока туда не пришли две старых девы, сестры-еврейки Эстер и Ида Остерберг, и не решили, что четырнадцатилетнему Джеймсу очень нужен дом. Они любили его, заботились, платили за обучение, пока не скончались: одна от горя, что бульдозер снес их чудесный домик, чтоб расчистить место для шоссе, другая от тоски по любимой сестре. Джеймс всю жизнь был благодарен им и старался учиться как можно лучше. Он прекрасно играл в бейсбол, позже выступал, правда, не в высшей лиге, за команду «Бруклин Доджерс», однако контракта как профессиональный спортсмен так и не получил. Образование его, как и всего поколения, было прервано войной, но, будучи способным учеником, он получил профессию радиста в ВВС США (об участии в миссиях над Германией он неоднократно вспоминал впоследствии, предостерегая сына от связей с этой страной). После войны Джеймс-старший пытался обучаться медицине – на дантиста и остеопата, но потом выучился на преподавателя английского, переехал в Ипсиланти и устроился на работу в школу на Паккард-роуд, в четырех минутах езды от Коучвилла.

Большинство знавших Джеймса Остерберга-старшего говорят о нем как о сдержанном, даже строгом учителе. Кроме английского он вел спортивные занятия. Начинающий учитель сосредоточился в основном на ораторском искусстве. Многие бывшие ученики вспоминают его строгость, хотя, повзрослев, оценили настойчивость и преданность делу; одна из учениц, Мэри Бут, вспоминает его как учителя, которого она «больше всех боялась – и любила». Около 1958 года Остерберг перешел на более высокооплачиваемую работу в Фордсонскую хай-скул на окраине Детройта, в Дирборне, над которым нависал гигантский завод Форда. Благодаря повышению зарплаты семья смогла сменить трейлер “Spirit” на гораздо более просторный, футуристично-современный “New Moon”. В Фордсоне Остерберга уважали как учителя увлеченного, ответственного, не без суховатого юмора. «Мистер О» был идеалист; иногда это усложняло ему жизнь, особенно когда он безрезультатно пытался основать учительский профсоюз. По словам Джима-младшего, его поддержал только один друг, и проект не состоялся.

Не все бывшие ученики помнят уроки мистера Остерберга, но кто помнит, отзывается о них с большим уважением. Патриция Карсон Селюста под его влиянием сама стала учительницей языка и речи; по ее словам, благодаря ему она победила застенчивость и научилась выступать перед аудиторией. «Он учил думать, – вспоминает она. – Помогал осознать какие-то истины, важные для всех». Сейчас она уже на пенсии, но до сих пор вспоминает его как «настоящего учителя» и бережет потрепанный учебник английского, по которому у него училась. «Мистер О» учил убедительности и силе слова, расширял культурный и литературный кругозор школьников. Талантливый, справедливый, преданный делу преподаватель – об этом вспоминают многие ученики. В том числе и Остерберг-младший. Но то были пятидесятые, Джим-старший был не чужд военной дисциплины, так что дома порой шли в ход ремень и розга.

Безусловно, впоследствии Джим-младший не раз огорчал строгого отца, вплоть до открытого и довольно жесткого противостояния, но можно сказать, что ремень и розга возымели действие. Целеустремленностью Джим пошел в папу, хотя в его случае вектор был смягчен обаянием и гибкостью, унаследованными от мягкой и любвеобильной мамы.

Среди соседей мистер Остерберг слыл человеком суровым, хотя кое-кто считал, что все дело в профессии. Жесткий, бескомпромиссный подход Джеймса-старшего («трейлер – это имеет смысл», – так он объяснил нестандартное решение жилищного вопроса) отразился на его внешности: строгий костюм, армейская стрижка. При этом он часто брал сына на долгие идиллические загородные прогулки. Когда по радио крутили Фрэнка Синатру, папа подпевал. Через полвека сын вспоминает эти поездки: папа за рулем «кадиллака» мурлычет “Young At Heart”, а он слушает и мечтает стать певцом.

Луэлла Остерберг, урожденная Кристенсен, полная женщина датских, шведских и норвежских кровей, умудрялась заботиться о своих мужиках, работая при этом на полной ставке в инженерной фирме “Bendix”, которая была одним из главных работодателей в Анн-Арборе. В западном Ипсиланти ее любили. Позже ей придется выступать арбитром в непримиримых спорах отца с сыном. И все же, несмотря на все разногласия и мужскую агрессию, ареной которой станет впоследствии крохотный трейлер, надо признать, что это была счастливая, любящая, пусть и не вполне обычная семья.

Многим жителям Коучвилл-Гарденс трейлерный поселок казался эдаким американским раем, где ребятишки в джинсовых комбинезонах весело играют в полях, мечтая о спутниках и суперменах. Детей можно было спокойно оставлять одних – за ними всегда присмотрят соседи. Наверное, именно эта семейная обстановка, плюс послевоенная нехватка жилплощади, и привлекли Остербергов в парк; прожили они в поселке до самой осени 1982 года, став главными долгожителями Коучвилла. Кругом зеленые поля, напротив через дорогу – однокомнатный каменный домик начальной школы. Среди детей было принято ходить на ферму Левереттов, где можно было заработать карманные деньги на овощных лотках или сборе кукурузы. Больше всего Остербергу-старшему, конечно, нравилось соседство поля для гольфа “Pat’s Par Three”. На задах поселка была тропинка, ведущая к железнодорожным путям. По ночам юный Джеймс слушал тревожные гудки поездов, а днем мог ускользнуть на железку и посмотреть, как несутся вагоны из Нью-Йорка в Чикаго.

Ребята часто играли в бейсбол или футбол на извилистой улице. Лет с двух Джим исправно посещал дни рождения других детей из приличных семей, хотя дома сидел больше, чем они. Джеймс-старший не был снобом, но к окружению сына относился весьма придирчиво. Особенно настораживала его дружба с семейством Бишопов. Позже Джим-младший говорил о них: “bona fide hillbillies” («деревенщина как она есть»), но Бишопы были славные, у них было весело, и Джим, конечно, любил туда ходить. Но когда ему начала нравиться их не по годам бойкая дочка Диана, папа живо почуял опасность и сделал все, чтоб ее предотвратить. При этом другие соседские девочки были вне подозрений. Одна из бывших девочек, Шарон Ральф, вспоминает: «Джим выходил гулять реже, чем другие ребята, хотя на праздники приходил всегда. Его маму все любили, я охотно бывала у них, она была очень добрая, спокойная и милая». Мистера Остерберга, наоборот, побаивались: «Не знаю почему, – говорит Дуэйн Браун. – Это был длинный тощий человек с военно-морской стрижкой, с ним было неуютно. Он никогда не делал нам ничего плохого, просто выглядел мрачным».

В домашней атмосфере Коучвилла, где мамы-домохозяйки заботились о больших семьях, Остерберги – единственный ребенок, оба родителя работают – были исключением. Ранние воспоминания Джима – об одиночестве: как он спал или просто валялся на полке в кухоньке восемнадцатиметрового трейлера, как смотрел Howdy Doody на крошечном экране черно-белого телевизора, как папа сидел на заднем дворике с приехавшим в гости сослуживцем – настоящим ковбоем при полном параде, вплоть до сапог и шляпы «стетсон»: «Я никогда таких не видел, и он мне очень понравился». У Джима была астма, и родители очень за него волновались. Они вынули из «кадиллака» заднее сиденье и оборудовали там специальный домик, где четырехлетний Джим мог лазить или лежать в колыбельке во время воскресных семейных выездов на природу. Позднее он начал совершать вылазки с ребятами в поля или на железную дорогу или подолгу бродил один, но чаще сидел дома или у няни, Миссис Лайт, мечтая о научной фантастике и воображая себя Суперменом или «Атомным Мозгом». Часто пропускал школу из-за приступов астмы и в это время жил в воображаемом мире, который, казалось ему, отделяет его от одноклассников. Прием лекарства от астмы обострял волшебство: «Это был эфедрин. Сейчас вот запрещают псевдоэфедрин, основной ингредиент для спидов. У меня был настоящий эфедрин, это гораздо лучше. Такое от него ощущение… отличное. Что-то в нем есть поэтическое. И, боюсь, это стимулировало во мне творческое начало».

Возможно, благодаря вниманию, которое уделяли ему родители, или словесным спаррингам и интеллектуальным играм, которые постоянно затевал отец, а может, просто в результате сравнения собственного интеллекта с окружающими, но с первых же школьных лет Джим Остерберг считал себя не таким, как все. Кое-кто из ребят и учителей разделял это мнение. Несмотря на хрупкое сложение, Джим-младший был полон энергии. Нахальная и при этом слегка застенчивая улыбка, подпрыгивающая походка, худенькое тело, круглая голова, огромные синие глаза с длинными ресницами – он чем-то напоминал куклу-переростка. Несомненное обаяние спасало от многих проблем; благодаря ему парнишку из интеллигентной семьи, с богатым словарем и врожденной самоуверенностью, в классе не дразнили выскочкой. Наоборот, он стал главарем и заводилой. Для большинства детей первые дни в школе – травматический опыт, но только не для Джима Остерберга.

Почти сто лет Карпентерская начальная школа занимала простую однокомнатную викторианскую постройку прямо напротив того места, где образовался трейлерный поселок Коучвилл-Гарденс. Джим и его соседи первыми вошли в новое здание, гораздо просторнее, из стекла и кирпича, которое выросло рядом с Центральным бульваром и открылось для учеников в 1952 году. Компания Джима: Шарон Ральф, Дуэйн Браун, Кей Деллар, Сандра Селл, Джоан Хоган, Сильвия Шиппи, Стив Бриггс и Джим Разерфорд; в 1956 году добавился переехавший из Сан-Диего Брэд Джонс. Веселый, остроумный, энергичный Джим был несомненным лидером. «Он отлично умел и сам попасться, и всех подставить, – рассказывает Браун. – Однажды в четвертом классе узнал новое слово, а именно “fuck”, и подбил меня сказать его учительнице, Мисс Коннорс. Уж не помню, как он мне его истолковал, но влетело всем».



В четвертом классе юный Остерберг частенько вызывал гнев учительницы Рэйчел Шрайбер и даже получал линейкой по пальцам, но в принципе преподавательский состав ему многое прощал – за явный интеллект, хорошо подвешенный язык и богатый словарь. К четвертому классу он уже хорошо знал, как обратить на себя внимание. Учителя считали синеглазого мальчишку «славным», при этом его стремление к первенству во всем (собственно, амбициозность, если такое слово уместно в столь юном возрасте) не вредило естественному обаянию. «Он хотел очаровывать, – говорит Браун, – он хотел контакта. Понимал, что надо делать, чтобы люди за ним потянулись».

«С самого начала это был занятный тип, – говорит Брэд Джонс. – Всегда забавный, всегда очень разный. При этом его можно было помучить. Мы его буквально ловили, заваливали и щекотали, пока не описается. Знаете, как в пятом-шестом классе детки развлекаются». На уроках Джима особенно увлекали рассказы из истории покорения Дикого Запада. Он воображал себя «Дэниэлом Буном и Джимом Боуи, высоким, как дуб. Я все могу, я там, в первых рядах».

В Карпентерской начальной школе дружить и очаровывать было легко: классы меньше чем по двадцать человек, и все близкие соседи. Карпентерская школа была центром общения западного Ипсиланти. Помимо уроков, ребята проводили время или в школе, или на Левереттовской ферме; да и родители любили приходить в школу пообщаться с соседями, на танцы или другие уютные деревенские праздники, где Луэлла Остерберг часто помогала устраивать угощения и распродажи – естественно, не ради заработка, ведь она единственная из всех мамаш состояла на службе, на полной ставке.

Уже ставший центром своей крошечной вселенной, с шести лет Джим Остерберг нашел новую, более обширную социальную сферу, когда его отец нанялся тренером в спортивный лагерь для детей среднего класса, учрежденный Ирвином «Визом» Висневски на озере Кордли близ Пинкни, штат Мичиган. Но ребята из лагеря вспоминают Джима-младшего с его Икабодом Крейном совсем иначе. «Тренеры забирали нас из дома, – вспоминает Майк Ройстон, который ездил в лагерь с 1954 года, – и вместе с отцом приезжал Джимми. Он был страшно стеснительный, я хорошо помню, как он сидел, съежившись, на переднем сиденье рядом с папой. Это был очень странный мальчик с огромными синими глазами. Поглядывал изучающе, но искоса, стеснялся, отводил глаза. Долго смотреть в глаза не мог. Отец его был чрезвычайно угрюм, необщителен. Смотрели кино «Хладнокровный Люк»? Помните, там парень, глаз нет, одни темные очки? Вот у Джима папа был такой. Особо не разговаривал, просто руководил, без лишних слов. Я никогда не видел, чтоб он улыбался».

Впоследствии Джим-младший часто жаловался новым, более привилегированным одноклассникам на своего папу – да так, что многие думали, что он преувеличивает. Но в счастливом карпентерском детстве он проходил как умный, харизматичный, общительный ребенок. Летними вечерами Виз Висневски часто заходил поиграть в гольф на соседнем поле и, бывало, больше болтал с сыном, чем с отцом: «Мистер Остерберг был человеком сдержанным, но в гольф поиграть любил, и у нас были отличные отношения и с отцом, и с сыном. Юный Джим еще только учился, активный мальчик, играл с левой, с ними было интересно. Хорошо помню эти вечера».


Обычно для американских школьников переход из начальной школы в среднюю (джуниор-хай) – целый обряд посвящения. Несказанное множество фильмов, книг, песен и стихов посвящено крушению иллюзий, психологическим травмам или, наоборот, триумфальным победам подростков, для которых этот переход определял всю дальнейшую взрослую жизнь. Джим Остерберг одолел его с завидной легкостью – он и в средней школе заработал репутацию многообещающего парня. Правда, впоследствии он вспоминал себя как аутсайдера, отчасти потому, что вырос в трейлерном поселке. Унижения, испытанные в юности, на многие годы остались с ним, самоощущение изгоя толкало на новые подвиги. Прежним его карпентерским друзьям, наблюдавшим, как легко Джим вписался в компанию «снобов», это ощущение казалось в лучшем случае необоснованным, а в худшем и вовсе нелепым.

Дуэйн Браун до сих пор вспоминает присущий ему дух соревнования: «Он всегда стремился всех во всем перегнать. И у него получалось». В начальной школе никто из друзей его в этом не упрекал. А потом, говорит Браун, «когда мы все перешли в среднюю и хай-скул, я уже стал думать: он считает себя лучше всех, а почему? Он как-то стал задаваться, когда подрос. Не хотел смешивать ту компанию [в Таппан джуниор-хай] с нами, трейлерскими, типа мы его компрометируем. Вообще в хай-скул он уже ни с кем из нас, из начальной школы, практически не общался».

Шарон Ральф тоже отзывается об этом неодобрительно: «Не знаю, почему он стеснялся, что он из трейлерного поселка. В хай-скул учились снобы, и он хотел попасть в их круг. Вот он с ними и водился, со снобами».

Школа Таппан находится на Стедиум-бульваре, рядом с Мичиганским стадионом, в зеленом тенистом районе Анн-Арбор-Хиллс. Это изящное просторное здание, при виде которого ребенок, особенно приехавший на автобусе по Уоштеноу-авеню из загородного трейлерного поселка, должен слегка оробеть. Соседство Мичиганского университета обеспечивало этой школе и следующей ступени, соседней Анн-Арборской хай-скул, высокий рейтинг в американской образовательной системе. Многие родители преподавали или работали в администрации университета, многие учительницы, прекрасно образованные, работали в хай-скул, пока муж пишет диссертацию. Дело было не в деньгах, а в уровне обучения, вспоминает ровесница Джима Мим Страйфф.

Запах больших денег, однако же, был неизбежен, благодаря присутствию клана обеспеченных детей из Анн-Арбор-Хиллс, где селились архитекторы, профессора, менеджеры компаний и городская администрация. А главное – новое поколение администрации заводов Форда, сознательно ассоциировавшее себя с анн-арборской либерально-интеллектуальной традицией. Фордовские «умные ребята» – десяток бывших офицеров ВВС США во главе с полковником Чарльзом «Тексом» Торнтоном, в том числе два президента компании «Форд»: Роберт Макнамара и Арджей Миллер. Оба поселились в интеллектуально-академическом Анн-Арборе, о чем Миллер, впоследствии декан кафедры бизнеса Стэнфордского университета, до сих пор вспоминает с удовольствием: «Симпатичный, чистенький, совершенно чудесный университетский городок, обособленный от Детройта, со своей культурой, с центром жизни в университете. В то же время всегда можно поехать в Детройт послушать какую-нибудь оперу или симфонию. Мне там очень нравилось».

Присутствие двух ведущих промышленников на концертах в Таппанской школе и прочих культурных мероприятиях Анн-Арбора вносило в атмосферу соблазнительный трепет власти и денег, что, без сомнения, привлекало двенадцатилетнего Джима Остерберга, которому уже скоро суждено было приблизиться к ее источнику.

Многих из детей, поступивших в Таппан, подавляла эта атмосфера власти и космополитизма. Ее частью были некоторые из учеников, например Рик Миллер (никакой связи с Арджеем Миллером), харизматичный светский паренек, частенько с сигарой, объект поклонения для мальчиков и девочек. Он любил поиздеваться над другими, в том числе над Джимом Остербергом. «У нас были уроки плавания, причем по какой-то дурацкой причине надо было раздеваться догола, – говорит Денни Олмстед, который дружил и с Риком, и с Джимом. – У Джима был большой член, и как-то Рик схватил его за это дело и потащил в душевую. Все смеялись над Джимом, он был смущен». Многие мальчишки завидовали этой детали, а также рано наступившему пубертатному периоду, но Рик своей проделкой превратил предмет гордости в нечто унизительное – по крайней мере на тот момент.

Другой популярной фигурой был Джордж Ливингстон, который жил в Анн-Арбор-Хиллс в прекрасном доме, выстроенном по проекту его отца-архитектора. Ливингстон и его приятель Джон Манн были мастерами по восстановлению и ремонту «крайслеров» и выиграли государственный конкурс по диагностике повреждений «плимутов». «Джордж был нахал и часто говорил обидные вещи, не думая о людях, – рассказывает Джон Манн, который помнит, как Ливингстон насмехался над жильем Остербергов. – Посмеяться над чьим-нибудь прыщом или над трейлером – это очень типично для Джорджа». Большинство ребят научилось не обращать внимания, но Джим Остерберг затаил обиду.

Для того, кто станет Игги Попом, Рик Миллер и Джордж Ливингстон станут символами легкомысленной жестокости белого американского подростка среднего класса – при том, что Джим Остерберг был как раз воплощением привилегий белого американца среднего класса. Доказательство – его дружба с Кенни Миллером, сыном Арджея Миллера и крестным сыном Роберта Макнамары. Миллеры выделялись даже на общем фоне Анн-Арбор-Хиллс. И, как выяснилось, Джим Остерберг умеет подружиться с такими людьми.

В доме Миллеров на улице Девоншир, в сердце Анн-Арбора, всегда что-нибудь происходило. На соседей производили впечатление уроки танцев. Частный преподаватель учил Кенни и его одноклассников фокстротам и вальсам в просторной студии позади дома: все ребята в специальных костюмах, вплоть до юбок и перчаток у девочек. На Рождество для развлечения гостей приглашали профессиональный хор; стены были украшены произведениями искусства, сам же дом – чистый красный кирпич с обшивкой из секвойи, с балкончиками, выходящими на зеленые окрестности, – был выдержан в скромном современном стиле. Цветной телевизор в гостиной большинство гостей видели впервые, но Миллеры никогда не хвастались. Шоферы возили детей на гольф, футбол или кола-колу с хот-догом в отель «Ховард Джонсон» на Уоштеноу-авеню. Как-то по дороге домой один из приятелей Кенни расплескал на сиденье «линкольна» молочный коктейль. Никто из семьи и глазом не моргнул, но на следующий день шофер приехал за ребятами на новой машине.

В основном детьми занималась горничная Миллеров Марта, но мама Кенни, Фрэнсис, всегда интересовалась друзьями сына. Арджей тоже не был недоступным – редкий случай для человека, который тащит на себе такую компанию, вдобавок в сложных на тот момент финансовых обстоятельствах. Он был инспектором компании как раз в тот период, когда был запущен и провалился злосчастный «Эдсел». Часть руководства поддалась тогда стрессу или алкоголизму, но Арджей спокойными переговорами прокладывал путь в джунглях «Форда»; после того как Джон Кеннеди переманил его дружка Роберта Макнамару на пост министра обороны, он стал президентом компании и впоследствии контролировал запуск самого удачного проекта «Форда» – «Мустанг». Несмотря на серьезную занятость, Миллер познакомился с Джимом Остербергом настолько, что до сих пор прекрасно его помнит, хотя от подробного разговора вежливо уклонился.

Вскоре после поступления в Таппан Кенни Миллер, скромный, дружелюбный и несколько неуклюжий паренек, крепко подружился с Джимом Остербергом. В самом начале, когда Кенни попросил маму позвать Джима в гости, Фрэнсис ошиблась и пригласила его соседа по алфавиту, Денни Ольмстеда. Как вспоминает Ольмстед, Кенни открыл дверь и говорит: «Я не хочу с тобой играть, я хочу играть с Джимом, он мне больше нравится!», потом крикнул маму, и забракованный Ольмстед был отослан.

Кенни Миллер и Джим Остерберг были ядром маленькой компании (в которую входили также Ливингстон и Джон Манн), которая долгими вечерами играла в гольф на площадке “Pat’s Par Three”. Компания показательная в смысле отбора влиятельных друзей; то же касается его подружки в восьмом классе, Салли Ларком: отец работал в городской администрации, мама – профессор университета. Оба родителя были в восторге от Джима: «Им очень нравилось, что я с ним встречаюсь».

Далекий от стереотипа среднего школьника – для этого он был слишком умен и остроумен – Джим, однако, был всегда аккуратно подстрижен и опрятно одет. Стройное, мускулистое телосложение возмещало недостаточный рост; кроме того, это был безусловно интеллектуал. Уверенный и упрямый, с хорошим чувством юмора, он всегда был готов втянуть взрослых в разговор. Когда Джим дружил с Салли, они часто играли в гольф; если что-то ее в нем и раздражало, то это непобедимое упрямство, «скорее даже авторитарность». Проблема иерархии явно волновала его. Симпатичный, даже сексуально привлекательный, он не был чужд некоторой тревожности, которая только добавляла ему шарма; все же он не мог тягаться в популярности с одноклассниками-футболистами или «королевами бала». Но комплекса неполноценности Салли в этом не замечала: «Скорее наоборот, что совершенно не соответствовало его социальному статусу. Не то чтобы я его осуждала; наоборот, это давало ему стимул». Примерно так же вспоминает Джима Синди Пэйн, с которой он встречался через пару лет после Салли: легкость, с которой он обаял ее отца, врача, та же тревога, лежавшая в основе его амбициозности, и при этом замечательная уверенность в себе: «Это был удивительный юноша, с настоящей пробивной хваткой».

К концу первого года в Таппане Остерберга уже хорошо знали. Одноклассники вспоминают живость его аналитического ума, готовность оспорить избитые истины. Несколько учителей были несомненно очарованы; богатый словарный запас и красноречие сделали его любимчиком учительницы английского, миссис Паури. Он использовал идиомы, которые его одноклассники слышали впервые, причем использовал правильно. Хорошо подвешенный язык сделал его звездой школьных дебатов, где подвизались самые яркие ученики Анн-Арбора; при этом способности к плаванию и гольфу спасали от репутации «ботаника». Особенно, говорит Джон Манн, он преуспел в сарказме. «Помню, смотришь на него и думаешь: что это он такое сказал? Потом понимаешь, что это сарказм. Большинство семи- и восьмиклассников не было к этому готово – он был на голову выше всех нас».

Несмотря на все это, подколки таких ребят, как Джордж Ливингстон и Рик Миллер, не прошли даром: уверенный в своих способностях, Джим в то же время страшно стеснялся своего бэкграунда. Большинство знакомых удивлялись не столько самим жилищным условиям, сколько тому, как много он об этом говорит; на Паккард-стрит был еще один трейлерный поселок, жители которого относились к среднему классу, да и репутация Джеймса Остерберга-старшего как преподавателя была весьма высокой.

Джим-младший так переживал из-за своих обстоятельств, что выдумал себе другие, – впрочем, так поступают многие школьники. Его ученик Дон Кольер вспоминает, как Остерберг говорил о «своих соседях по богатому району Анн-Арбор-Хиллс». Кольер был под впечатлением вплоть до того момента, когда как-то раз несколько лет спустя предложил Джиму подбросить его до дому. И только когда Кольер стал поворачивать налево к Анн-Арбор-Хиллс, Остерберг попросил не сворачивать и везти на Карпентер-роуд, к трейлерному поселку Коучвилл. Внезапную драматическую перемену своих жилищных условий он, казалось, воспринял как нечто само собой разумеющееся. Наверное, сам забыл, что рассказывал три-четыре года назад.

К 1961 году, когда Джим пошел в девятый класс, большинство одноклассников и думать забыли, что он может казаться аутсайдером. Напротив, он добился вполне уважаемого положения. Одевался он в окружении золотой молодежи более чем стильно: мокасины, слаксы, рубашка, хороший свитер. Так одевались многие, но Остерберг довел свой костюм до совершенства и производил впечатление, казалось, врожденным самообладанием и хорошим воспитанием. Никого не смешило его происхождение из трейлерного поселка, наоборот, несколько раздражали ловкость и самоуверенность: «Джим Остерберг? – говорит одноклассница Дана Уиппл. – Он умел вешать лапшу значительно качественнее, чем кто бы то ни было. Он быстро понял: достаточно на шаг опередить других идиотов, и уже произведешь впечатление».

С завистью поглядывая на своих более обеспеченных одноклассников, Остерберг вряд ли сознавал, что у них тоже есть свои проблемы. Ибо, как показали беседы со многими из них, за благополучным фасадом зачастую скрывались истории о финансовых трудностях, алкоголизме и боязни потерять с таким трудом завоеванный статус.

У четырнадцатилетнего Джима Остерберга было сверхъестественное чутье, подсказывающее ему, как произвести впечатление на окружающих. Взять хотя бы выборы вице-президента класса. Политические взгляды у Джима были смелые: в строго республиканском окружении он поддерживал Джека Кеннеди и профсоюзное движение – несмотря на разногласия с отцом, он разделял его политический либерализм. Денни Ольмстед, тоже популярная в классе фигура, хотел баллотироваться в президенты, но его поразила мудрость Остерберга: «Он тоже хотел стать президентом, но он был реалистом. Он сказал, что вряд ли кто-то сможет обогнать Билла Вуда, популярного парня, который метит в президенты, а вот вице-президентом можно попробовать. И был абсолютно прав».

Ольмстед, чью избирательную кампанию вел Брэд Джонс, сражался как лев. Но Остерберг точно знал, чем взять таппанскую публику. «Я сказал речь, – говорит Ольмстед, – и в конце, отходя от подиума, сделал такое движение бровями – смешное, из рекламы. Джим был просто в ярости. Он отвел меня в сторону и говорит: ты положил Билла на лопатки, твоя речь была лучше, программа лучше, а теперь из-за этой дурацкой гримасы проиграешь выборы!» Предчувствие не подвело Остерберга: он с легкостью прошел в вице-президенты, настоящий подвиг, учитывая его основной лозунг – «обуздать зло большого бизнеса», а Ольмстед проиграл Вуду. К тому времени Джим уже убедил одноклассников, что мог бы стать президентом Соединенных Штатов.

К девятому классу проявился интерес Джима к музыке. Подобно многим сверстникам, он обожал Сэнди Нельсона и The Ventures, и в 1962 с приятелем из хора Джимом Маклафлином образовал дуэт The Megaton Two, где играл на барабанах. Маклафлин, милый, скромный мальчик, неплохой гитарист, некоторое время был ближайшим другом Остерберга, заменив Кенни Миллера, который перешел в частную школу. Вскоре музыка станет главной страстью Остерберга, но в Таппане это было просто хобби. Сегодня однокашники вспоминают скорее его политические таланты, чем музыкальные амбиции: он поддерживал Джона Кеннеди и предсказывал, что он окажется в Белом доме прежде, чем достигнет сорока пяти лет. («Это было бы гораздо лучше, чем то, что мы имеем сейчас», – смеется его одноклассник Дэн Кетт).

В 1962 году, последнем в Таппан джуниор-хай, одноклассники проголосовали за Джима Остерберга как за парня, который, «скорее всего, добьется успеха». Его подписи на их выпускных альбомах чаще всего шуточные, но Теду Фосдику он подписал серьезно: «От 43-го президента Соединенных Штатов: Джим Остерберг».


К моменту перехода Джима и его одноклассников из десятого класса в соседнюю Анн-Арбор хай-скул его уже хорошо знали в этой огромной новой школе напротив Мичиганского стадиона. Благодаря беби-буму Анн-Арбор-Хай (впоследствии переименованная в Анн-Арбор-Пионер) была переполнена до краев, поступило сразу 800 учеников, но даже в этой огромной толпе Джим был заметен. О том, что интерес к политике сменился интересом к музыке, знали немногие. Рок-н-ролл скоро станет новым двигателем для амбиций Джима, но пока, сталкиваясь с ним в гладких, чистых коридорах Анн-Арбор-Хай – элегантного, модернового здания, настолько современного, что там был даже свой планетарий, – школьники все еще принимали его за столп истеблишмента. «Цивильный», как сказал о нем младший соученик по Анн-Арбор-Хай, Рон Эштон.

За первый год Остерберг обеспечил себе желанное место участника программы Американского легиона «Государство мальчишек». Интенсивный летний курс на базе Мичиганского государственного университета в Лэнсинге принимал по пять-шесть учеников из лучших мичиганских школ, выбранных «за выдающиеся качества в лидерстве, характере, учебе, лояльности и поведении в школе и обществе». Многие школы тренировали участников для этого мероприятия, устроенного как модель политической структуры государства; всех мальчиков распределяли по комнатам в общежитии, каждая из которых выполняла роль города, а ее обитатели формировали структуру управления. Майк Уолл, с которым Джим учился в Анн-Арбор-Хай, баллотировался в вице-губернаторы; он прошел два-три раунда, а кампания Джима продолжалась. «Он посмотрел на это, – говорит Уолл, – и сказал мне: “Слушай, я понял, как эта штука работает. Я хочу баллотироваться в губернаторы штата Мичиган!”»

Соревнуясь с ребятами, которые приехали со своими партиями и старательно написанными манифестами, Остерберг опрокидывал оппонентов с обескураживающей легкостью. У него были великолепные задатки оратора, но в данном случае успех требовал гораздо более сложных способностей: «Требовалось хитроумие, изощренность, – говорит Уолл. – В политической жизни нужны коалиции, люди, которые готовы отдать за тебя свои голоса. Он был очень проницательный, очень хитрый, умел извлечь выгоду из момента».

Именно на конференции «Государства мальчишек» в Литтл-Роке всего годом раньше, в 1963 году, парнишка из Арканзаса по имени Билл Клинтон совершил первый шаг в политической карьере, став делегатом от штата на «Национальную конференцию мальчишек» в Вашингтоне. Похоже, та же судьба ожидала Остерберга: он проходил раунд за раундом и наконец дошел до последнего. «Это был невероятный успех, – говорит Уолл. – Он со своими маневрами прошел почти до конца. Губернатором, правда, так и не стал, победила другая партия, но все равно достижение потрясающее. А что Джим? Да ничего. Типа, идите нафиг, я развлекаюсь. Все равно я в оппозиции, и вы по-любому проголосуете за меня».

Может быть, благодаря ощущению, что доступ к школьной верхушке уже обеспечен, Джиму стало легче повернуться к ней спиной: последние пару лет парень, который, «скорее всего, добьется успеха», уже перестал так болезненно добиваться одобрения товарищей, и снобизм, процветавший в средней школе, похоже, улетучился. Рикки Ходжес был одним из немногих черных учеников Анн-Арбор-Хай. В первый же школьный день его поразил тамошний уровень благосостояния: «В те времена в хай-скул было две парковки: одна для студентов, другая для преподавателей. Заедешь на студенческую и думаешь: перепутал, что ли? У студентов машины были лучше!» Ходжес предполагал, что Остерберг – «Окс», как он его называл, – из числа «богатеньких» деток, и с удивлением обнаружил, что в школе, где между черными и белыми общения практически не было, Джим часто подходит поболтать, «и это было очень необычно. Без сомнения».

Джим стал проявлять физическое бесстрашие, мог заступиться за кого-то. В конце первого года обучения на конкурсе талантов одна девочка пела а капелла, и тут старший студент стал выкрикивать из публики: «дескать, песня фиговая, сопливая, – говорит Рон Айдсон, который сидел рядом с Остербергом. – Джим обернулся и несколько раз со всей силы врезал ему кулаком, сердито говоря: “Заткнись!” За себя он не боялся, заступился за девушку на сцене, причем вряд ли знакомую».

Бывшие таппанцы заметили, что Джим переменился и уже не так рвется влиться в истеблишмент. В 1965 году он еще раз пытался попасть в студенческое правление, на этот раз в президенты. В резюме перечислялись все его достижения, спортивные, учебные и политические. Для этих выборов он, однако, подчеркивал новое направление: игру на барабанах в «профессиональном рок-н-ролльном ансамбле» под названием The Iguanas, расширенной версии The Megaton Two. То ли слишком высоко метил, то ли сочли слишком левым, но на этот раз его политические таланты не достигли цели, и он проиграл выборы высокому красавцу, футболисту и отличнику Дэвиду Ри.

В тот период конфликтующих влияний – давление родителей, увлечение политикой и восхищение появившимися в 1963 году The Beatles – стремление Джима чего-то достичь было очевидно, но еще не сфокусировалось. Дженни Денсмор, тогдашная подружка Джима, смутно припоминает, что «в семье у него дела шли так себе. А он был очень амбициозен, помню, как он увлекался своей музыкой, да и политикой, – прирожденный лидер. Я всегда считала, что ему суждено нечто большее, чем просто вырасти, жениться, жить и умереть в Анн-Арборе».

За те месяцы, что они встречались с Джимом, прежде чем уехать с мамой в Новый Орлеан к ее новому мужу, Дженни ни разу больше не была приглашена к Джиму в трейлер. То же самое касалось и других девочек. Перед первым свиданием Джим нервничал, выбрал в конфиденты Клэренса «Расти» Элдриджа, и они забрались в семейный бар Элдриджей: «Мы взяли пустую банку из-под соуса “Miracle Whip”, отлили понемножку из каждой бутылки, долили апельсиновым соком, пошли к Дженни и там нафигачились», – вспоминает Расти.

Однажды вечером, сказав родителям, что идет с друзьями в боулинг Колониал-Лэйнс, Джим отправился на романтическое свидание к Дженни. Он начал изучать содержимое бара, но был застигнут ее рано вернувшейся мамашей. Полупьяный Остерберг с подружкой побежали в боулинг, где встретились со своим алиби, Джимом Маклафлином: «Он был совершенно пьян, и ему все нравилось. Улыбался, хихикал, находился в каком-то своем мирке. А она даже смотреть не могла ни на него, ни на меня – сидеть спокойно не могла, так разозлилась!»

И с Дженни, и с Маклафлином Джим Остерберг, похоже, достиг определенной степени обособленности и контроля; оба знали его невероятную способность быть разным для разных людей. Скорее всего, это делалось инстинктивно и функцию зачастую несло чисто развлекательную. В то время как «спортсмены» потешались над хилыми ребятами в душевой, а компании шпаны преследовали парней с длинными волосами (иногда, по словам ученика Анн-Арбор-Хай Скотта Моргана, стригли насильно прямо на месте), Джим Остерберг все чаще появлялся в коридорах в образе Гиацинта, персонажа из собственного стишка, в котором он представлял себя цветком. «Это было уморительно, – смеется одноклассник Джимми Уэйд. – Он ходил, расставив руки, и смотрел на всех, как будто он цветочек, слегка наклонялся, помахивал руками, словно листьями на легком ветерке, так смешно!» Линн Клавиттер добавляет: «Полное безумие! Но такой уж он был!» В 1965 году волосы восемнадцатилетнего Джима чуть-чуть отросли и закрывали лоб. Не настолько длинные, чтоб обзывать его гризером или рокером, они все же обозначали, что это уже не совсем тот чистенький честолюбивый политик, что прежде.

К счастью, эксцентричность Гиацинта дополнялась положением Джима Остерберга в школьной иерархии, и его роль в организации выпускного вечера талантов обеспечила участие его альтер эго в качестве конферансье 10 марта 1965 года. Его партнер по конферансу, Рикки Ходжес (по словам Джима, «очень занятный черный парень, вроде местного Криса Рока»), говорит, что у него была просто роль «напарника» в комическом дуэте. После пары репетиций у Рикки дома и в трейлере «Окса» «Гиацинт и Ходжес» открыли вечер. Рикки достал лейку и полил воображаемой водой партнера, который постепенно «распустился и расцвел», и они стали на пару развлекать 2000 школьников, сидевших в зале, сыпать шутками и импровизированными стишками. Ходжес отпускал остроты, а Гиацинт хихикал, кривлялся и сюрреалистически скакал по сцене. Сегодня, конечно, все это звучит двусмысленно, и Джим Остерберг даже немножко защищает свое новаторское альтер эго («Я и слова-то такого не знал – голубой!»), но представление было веселое, смелое, и аудитория покатывалась со смеху.

Парнишка помладше, который скоро станет одним из самых ярких певцов Анн-Арбора, был зачарован представлением. Ему понравилась и пара номеров, которые Джим сыграл со своей группой The Iguanas, но самое большое впечатление оставили ни на что не похожие ужимки и прыжки Гиацинта. «Никто ничего подобного не ожидал, – говорит Скотт Морган. – Гиацинт был такой занятный, такой харизматичный. Это было как предвестие того, чем он станет потом».

Через три года Морган увидит Джима Остерберга в качестве Игги Студжа в детройтском Гранд-Боллруме. Он вспомнит Гиацинта и поймет, что все это уже видел.


Через сорок лет после этого вечера выпуск 65-го года собирается в огромной аудитории Анн-Арбор-Хай. Электричество ремонтируют, в аудитории полутьма, но все же можно рассмотреть прекрасное помещение, перед которым меркнут многие провинциальные театры и выставочные залы. Прошлым вечером одноклассники Джима Остерберга праздновали сорокалетие выпуска в боулинге Колониал-Лэйнс, сегодня официальный прием. Изредка мелькают вспышки прежнего школьного соперничества, воспоминания о «таппанских снобах», но преобладает теплая, дружеская атмосфера, полная рассказов о тех, кто счастливо женат на бывших школьных подружках, или побаловал себя ранним уходом на пенсию, или сделал удачную карьеру в академической, инженерной, правовой сфере.

Большинство одноклассников вспоминают Джима с улыбкой, вспоминают его политические взгляды и забавное чувство юмора; пара-тройка людей считает его заблудшим, эксцентричным существом, чья музыка никогда не сравнится с их любимым детройтским певцом Бобом Сигером. Многие женщины охотно говорят о его обаятельном остроумии и чарующих синих глазах и утверждают, что его самоощущение изгоя или отщепенца – какая-то ерунда, как сказала одноклассница Дебора Уорд: «Давайте по-честному: все-таки он не Эминем».

Мим Страйфф – элегантная, энергичная женщина – в старшем классе хай-скул встречалась с Сэмом Свишером, высоким, обеспеченным, очень классным парнем, одногодком Джима. Она тоже тепло вспоминает Джима, «очень умного мальчика», «одаренного, из верхнего эшелона», который заявлял, что когда-нибудь станет президентом Соединенных Штатов. Но когда мы идем по темным кирпичным холлам с безупречными мозаичными полами и надписями в стиле модерн, она улыбается, хладнокровно препарируя остерберговские достижения: «Я думаю, Джим перепробовал все. Он не был самым лучшим в гольфе; нельзя сказать, чтоб он был спортсменом. Он не был самым лучшим пловцом. Он был прекрасным оратором на дебатах, но тоже не самым лучшим. Он не был самым крутым парнем, и девушки у него были не самые крутые. И все же он хотел быть самым крутым. Он старался… и все же никогда не становился первым».

Тогда, в 1965 году, один парень в Анн-Арборе знал эту жестокую правду; у него была жаркая вера в себя и яростная жажда успеха, и это был Джим Остерберг, который так изящно шел к победе, но всегда приходил вторым. И все же он был уверен в своей исключительности. В чем-то он должен стать первым. Оставалось выяснить, в чем.

Глава 2. Night of the Iguana

Почтенный гуру чикагской блюзово-джазовой сцены и представить себе не мог, в какую пытку превратится этот холодный зимний вечер. Энтузиаст черной музыки, патрон подающего надежды молодняка вроде Мэджик Сэма или Джуниор Уэллса, владелец самого классного в Чикаго пластиночного магазина, Боб Кёстер привык, что даже самые задиристые музыканты относятся к нему с симпатией, по крайней мере с уважением. Но сегодня один из самых интересных, культурных музыкантов, которых он когда-либо встречал, взялся испытывать его терпение, и вот-вот оно лопнет.

С момента знакомства Кёстер был в восторге от интеллекта и увлеченности молодого блюзового барабанщика. Юноша произвел такое впечатление, что Кёстер поставил его играть с блюзменом Биг Уолтером Хортоном в Унитарной церкви, роскошном здании в Оук-парке по проекту Фрэнка Ллойда Райта: демонстрационный сет должен был сопровождать лекцию Кёстера о блюзе перед восторженной публикой мелкобуржуазного пошиба. Игги показал себя неплохим музыкантом, а умом и обходительностью подкупил самых крутых чикагских блюзменов. Но тем зимним вечером 1966 года в квартире Кёстера на первом этаже дома номер 530, Норт-Уобаш, все очарование исчезло. Вместо него была враждебность.

Все началось, когда Игги спросил Кёстера, у которого он жил уже около недели, можно ли зайти в гости его друзьям. Эти друзья были, по выражению Кёстера, «психоделические чуваки», но с миром и любовью у них было туго. Из пяти человек более или менее ничего была Вивьен Шевитц, но сейчас она отправилась на поиски своего приятеля Сэма Лэя, который попал в больницу, случайно прострелив себе мошонку. Была несносная парочка – братья Эштоны, Рон и Скотт; Рон играл в гестаповца на допросе, направлял Кёстеру в лицо лампу и шипел с немецким акцентом: «Мы застаффим тебя говорить!» Скотт был физически сильнее и опаснее; этот смазливый мрачный юноша, похожий на молодого Элвиса Пресли, все норовил поиграть во фрисби драгоценными блюзовыми пластинками на 78 оборотов. Четвертый психоделический чувак, Скотт Ричардсон, похожий на Джеггера вокалист, говорил, что любит Хаулин Вулфа, но к статусу Кёстера, блюзового гуру, был равнодушен и издевался над ним наравне с другими. Они слонялись по квартире, боролись друг с другом, передразнивали его и хохотали над Игги – Кёстер переименовал его в Иго[1],– который плясал голый, зажав член между бедер, и кричал: «Я девочка, я девочка!»

Голова уже болела так, будто ее зажали в тиски, а юные мучители не унимались. Обхватив голову руками, он попросил у Игги стакан воды. Игги поспешил в ванную со стаканом. Вернувшись, он подал Кёстеру стакан, тот не глядя поднес его к губам, но жидкость оказалась подозрительно теплой и вонючей. Мелкий пакостник пытался напоить Кёстера мочой! В ярости он швырнул стаканом в Остерберга, тот заслонился рукой, стакан разбился, поранил ему палец и забрызгал своим содержимым комнату. Вне себя от гнева, Кёстер заорал, чтобы вся эта сволочь убиралась прочь, распахнул дверь и вытолкал их на мороз.

По дороге, в поисках круглосуточного кинотеатра, Игги вел себя так, будто ему все равно. Он сказал Рону Эштону, что раздумал быть блюзовым барабанщиком. Он хотел собрать рок-группу. И предлагал Рону и Скотту присоединиться. Он решил сделать что-то новенькое.


Ударные отвлекли Джеймса Остерберга от политики. В школе он барабанил в маршевом оркестре, потом перешел в настоящий школьный оркестр, а когда первые сполохи рок-н-ролла докатились до Мичигана, то, собираясь в летний лагерь, прихватил с собой барабан. Как-то утром седьмые и восьмые классы подняли на сбор, и Джим с барабанной дробью повел их по обсаженным деревьями аллеям, как Гамельнский Крысолов. «Он здорово играл, и ребята выстроились и пошли маршем, – говорит Денни Ольмстед. – Без рубашки, такой спортивный, подтянутый, стрижка-“площадка”, как у всех нас. Барабанил отлично, и все построились за ним и пошли по дорожке».

Это стало ритуалом и продолжалось несколько дней подряд. И какими бы ни были его амбиции насчет Джона Кеннеди и риторики, лидером Остерберг впервые стал благодаря первобытному барабанному ритму.

Вскоре гости остерберговского трейлера, например Брэд Джонс, заметили, что он обзавелся тренировочной ударной установкой – скромной, в виде кружков, наклеенных на фанеру. Только в 1961 году Остерберг, тогда пятнадцатилетний, впервые столкнулся с рок-н-роллом, познакомившись в школьном маршевом оркестре с Джимом Маклафлином: «особо не блистал, но парень был хороший», по словам Игги. Отец Маклафлина был радиолюбитель, вроде местного Лео Фендера: его дом на Эрмитаж-роуд, рядом с Таппаном, был весь завален микрофонами и усилительной аппаратурой, и именно там Остерберг впервые услышал Дуэйна Эдди, Рэя Чарльза и Чака Берри. «Ух ты, – подумал я, – вот это дело».

Маклафлин стал ближайшим другом Остерберга, и после школы они вдвоем подолгу зависали в трейлере: Остерберг стучал на своей крошечной установке, Маклафлин извлекал из гитары буги-риффы. Неглупый, скромный человек, сейчас он занимается промышленными выставками и до сих пор вспоминает, каким уверенным и «совершенно бесстрашным» был его приятель. Его поражало яростное мужское соперничество между старшим и младшим Остербергами: «У них были самые состязательные отношения на свете, они каждую секунду готовы были вцепиться друг другу в глотку, во что бы то ни стало доказать свое превосходство: кто положит другого на лопатки, кто умнее. Беспрестанно ходили играть в гольф, каждый день, как на войну. Парадокс, ведь чувак именно от отца унаследовал и литературные интересы, и спортивные, гольф в том числе».

Маклафлин нервничал перед публичным дебютом рок-н-ролльного дуэта, но новый товарищ уговорил его сыграть на Таппанском конкурсе талантов в марте 1962 года; сыграли две вещи, “Let There Be Drums” Сэнди Нельсона и самодельный 12-тактный рок-н-ролл на риффах Дуэйна Эдди и Чака Берри. Друг Остерберга Брэд Джонс представил их как Megaton Duo. Первый номер сорвал заслуженные аплодисменты, «а на втором люди уже танцевали в проходах, и учителя бегали, пытаясь всех усадить, – говорит Маклафлин. – После концерта подходили амбалы-старшеклассники, сдержанно хлопали по плечу: “Ну, Остерберг, нормально сыграли, молодцы”. Девочкам тоже вроде понравилось. Вот так все и началось».

Как бы то ни было, а эта сдержанная похвала и некоторое внимание девочек стали отправной точкой рок-карьеры, – на протяжении которой реакция публики будет варьироваться от экстаза до насилия. Пройдет еще два года, прежде чем музыкальные амбиции Остерберга явно возобладают над политическими, но основания на то были очевидные. Как политик Остерберг полагался на свое красноречие, чувство аудитории и природную наглость. Все эти качества годились и для музыкальной карьеры, требовалось и немало труда, но музыку он полюбил как таковую, а не просто как средство произвести впечатление.

С этого момента они с Маклафлином после уроков упорно репетировали, а с переходом в Анн-Арбор-Хай еще интенсивнее, ибо к составу добавился саксофонист Сэм Свишер, сын анн-арборского риелтора, который жил недалеко от Маклафлинов, а в 1964 году басист Дон Свикерэт и гитарист Ник Колокитас, которые знали Маклафлина через местного преподавателя гитары Боба Рихтера. Остерберг назвал ансамбль The Iguanas («Игуаны»), в честь самого клевого[2] животного. За два года выступлений на школьных и университетских вечеринках они приблизили свой сет к мичиганской музыкальной моде, и популярные у студентов песенки с саксофоном вроде “Wild Weekend” или “Walk, Don’t Run” уступили место вещам из репертуара «Битлз», «Роллингов» и «Кинкс», а полосатые серферские рубашки – узким синтетическим костюмчикам из так называемой «акульей кожи».

Маклафлин и Свикерэт были частыми гостями в трейлере, в отличие от подружек Джима, Дженни Денсмор и потом Линн Клавиттер, которые никогда не приходили к нему и не встречались с его родителями. С точки зрения Свикерэта, Остерберг вел «одинокую жизнь. С утра родители его расталкивали, типа: Джим, вставай, и надо было вставать, завтракать и отправляться в школу, а родители шли на работу». Что казалось странным тогда, сейчас вполне нормально. Но воспитание и статус единственного ребенка, безусловно, способствовали независимому и даже одинокому существованию Остерберга, и уже в те невинные времена он явно склонялся к наркотикам и рок-н-роллу. Незадолго до выпуска из Анн-Арбор-Хай его подруга Линн Клавиттер заметила, что он «стал принимать повышенные дозы лекарства от астмы. Помню, мы с «Игуанами» поехали на какой-то курорт, и он высветлил волосы, и я поняла, что что-то в нем изменилось. Он стал совершать экстравагантные поступки».

За годы хай-скул любимое место Джима поменялось: теперь это было уже не поле для гольфа, а анн-арборский музыкальный магазин “Discount Records”. Держал его местный «свенгали» Джип Холланд. Это под его руководством поднялись в чартах The Rationals со своим «голубоглазым соулом»; он вел целый бизнес из телефонной будки, распугивая амфетаминовым зраком желающих позвонить. Несмотря на то что The Iguanas составляли конкуренцию его собственным подопечным, Холланд положил глаз на юного Остерберга и вскоре взял его в магазин подрабатывать после школы, разбирать на складе сорокапятки Stax и Volt: «Только он всегда опаздывал. Потом смотрю: вокруг него столько ошивается девчонок, какая уж тут работа. Пришлось переместить его со всей складской работой в подвал». Спец по соулу и ритм-энд-блюзу, в которых подвизались все его протеже, Холланд посмеивался над битломанской группой Джима и каждый раз, когда он поднимался по лесенке из подвала, кричал: «Берегись, Игуана идет!»

Именно в то время Остерберг и заметил двух парней, тоже из Анн-Арбор-Хай, болтавшихся на Либерти-стрит возле магазина: это были Рон Эштон, который мечтал быть рок-звездой и носил прическу под Брайана Джонса (впервые они с Джимом встретились в школьном хоре), и его младший брат Скотт, выше ростом, харизматичный мрачный хулиган. Они с матерью Энн и сестрой Кэти переехали в Анн-Арбор вскоре после смерти отца, 31 декабря 1963 года. По сей день Игги говорит, что Скотт имел вид «магнетический, нечто среднее между молодым Сонни Листоном и Элвисом Пресли». Через много лет после этой первой встречи он вспоминает в песне “Dum Dum Boys”, как они «смотрели в землю». Но в следующие несколько месяцев дальше «привет – привет» в школьных коридорах дело не пошло.

С характерным для него напором в листовках своей неудачной президентской кампании 1965 года лидер «Игуан» заявлял себя «профессиональным барабанщиком». Инстинкт самовозвышения достиг новых высот, в буквальном смысле: на конкурсе талантов он с установкой возвышался над всей командой на гомерическом семифутовом подиуме. (Его однокашник и фанат Дэйв Уизерс, один из самых высоких в школе, усматривает тут классический «комплекс Наполеона».) Однако в июле 1965 года, когда Остерберг, Свишер и Маклафлин закончили хай-скул, «профессиональность» обрела почву: группа устроилась на постоянную работу в клуб “Ponytail” в Харбор-Спрингс, и до сих пор члены ее вспоминают это как самое идиллическое лето своей жизни.


На изящные викторианские дачи Харбор-Спрингс, нарядного курорта на озере Мичиган, съезжались на лето хозяева или арендаторы – богатейшие промышленные магнаты Среднего Запада, чьи дочки были непрочь повеселиться ночь напролет. Сообразив это, местный бизнесмен Джим Дуглас открыл молодежный ночной клуб в «Понитейле», викторианском особняке, который, говорят, когда-то, в годы «сухого закона», служил базой детройтских бутлеггеров. «Игуаны» были наняты развлекать юных светских львиц, и вскоре стало ясно, что главная приманка – Джим Остерберг собственной персоной. Двухэтажный клуб «Понитейл» на обочине двухполосной дороги, снабженный огромным дощатым рекламным щитом – силуэтом курносой блондинки с прической «понитейл» («конский хвост»), – стал самым модным местом в городке.

Пять вечеров в неделю «Игуаны» играли сет из нескольких битловских вещей – “I Feel Fine”, “Eight Days A Week”, “Slow Down” и других, плюс “Tell Me” «Роллингов», “Mona” Бо Диддли и, несколько раз за вечер, главный хит того лета, “Satisfaction”; пели в большинстве номеров Маклафлин и Колокитас. К тому моменту Остерберг заявил, что саксофон Сэма Свишера – это лишнее, и сын агента по недвижимости был пересажен на тамбурин (неизменно на первую долю) и заведование денежным вопросом. По словам подруги Сэма, Мим Страйфф, он компенсировал это унижение финансовым контролем за музыкантами, выдавая им авансы за следующую неделю и забирая 20 процентов прибыли. Чем, естественно, вызвал негодование своего барабанщика, который до сих пор звереет при его упоминании.

Поднаторев в режиме «пять дней в неделю, два сета за вечер», «Игуаны» превратились в крепкий составчик, голоса их огрубели и закалились от постоянного употребления. Каб Кода, впоследствии лидер группы Brownsville Station, видел в то лето их много раз и говорит, что это были «крутые рок-н-ролльщики». Джим был хорошим барабанщиком. Тарелка у него была снабжена заклепками для более скользкого звука: «Видели бы вы, как плясали эти заклепки», – говорит Кода. Нравились ему и непристойные версии песен “Wild Weekend” и “Louie Louie”; Остерберг переделал по-своему их тексты, которыми с удовольствием мерились мичиганские группы. Подростковая команда The Fugitives хвасталась, что еще в 1963 году первой снабдила гаражную классику Ричарда Берри “Louie Louie” словом “fuck”, но после серьезных предупреждений Дугласа Маклафлин научился убирать уровень на микрофоне в оскорбительных местах, дабы уберечь ранимое юношество Харбор-Спрингс от строчек вроде “Girl, I’d like to lay you again” или “Her ass is black and her tits are bare”.

Маклафлин любил и уважал Остерберга, но сомневался, что подобной непристойностью удастся завоевать аудиторию. Как правило, барабанщик настолько тащился сам, что даже не замечал, что его визжащий вокал никто не слышит. Да и публике, похоже, было все равно – она билась в экстазе, сподвигая его на следующий вокальный номер – джингл из телерекламы зерновых хлопьев “Sugar Crisp” («Сахарные хрустики»). И как-то «Игуаны» с изумлением увидели, что женское население курорта притащило с собой коробки этих самых «хрустиков» и закидывает ими барабанщика, как дрессированную обезьяну.

К середине лета Маклафлин, Свикерэт и Колокитас заметили, что на выходных, когда они ездят в Анн-Арбор к родителям или подружкам, Джим неизменно остается в их домике в Харбор-Спрингс, где ему к тому моменту выделили отдельную комнату в тщетном стремлении избежать завала плесневелых арахисовых плиток и гниющих яблочных огрызков, копившихся за общим диваном. Джим в основном сидел дома и крутил одни и те же пластинки: Bringing It All Back Home Дилана и The Rolling Stones Now. «Не было дня, чтобы я не слушал эти вещи часами». Но товарищи по команде понятия не имели, чем еще он занимался в выходные, пока как-то раз он не позвал их в роскошный особняк с видом на залив. В просторной гостиной изумленных Свикерэта и Колокитаса встретил благородного вида джентльмен, которого Остерберг представил: «Мистер Рейнольдс, владелец Алюминиевой компании Рейнольдса». Дружелюбный магнат побеседовал с «Игуанами», сообщил, что его дочь – большая поклонница их музыки, затем вручил каждому по стамеске и попросил нацарапать свои имена на огромном алюминиевом столе. Вскоре выяснилось, что Джим водит знакомство и с дочками семьи Ригли, владельцев компании по производству жевательной резинки Wrigley’s, а в следующие выходные он очаровал Чака Баубира, хозяина арт-кафе Depot House («Депо»), устроенного в железнодорожном вагоне, и договорился провести там свой поэтический вечер. Приглашал ли Джим кого-то, кроме Линн Клавиттер, в их жилье, товарищи не знали, но Маклафлин, которому как-то пришлось спать с ним в этом крошечном домике в одной кровати, больше этого не делал, заметив на простынях недвусмысленные следы. «Прошу прощения, – отшутился Остерберг, – пришлось выбирать: или так, или отцовство».

Магия Остерберга распространилась и на приезжих музыкантов. Когда прибыла знаменитая пышноволосая девичья группа The Shangri-Las, весь состав был в холодном поту от идеи аккомпанировать вокальному квартету. «Я был в ужасе, – говорит Маклафлин, – но Джим сказал: это же здорово, плевать на детали, ты только представь себе: мы сыграем с Шангрилами!» После часовой репетиции с их «зализанным гитаристом, он же директор, он же дорожный менеджер», они вывалились на сцену, Маклафлин – бормоча: «Что играть, какая из них про кондитерскую, какие там аккорды, ничего не получится!» Но «Джим молодец. Он был уверен: никаких ошибок никто не заметит. Никто и не заметил».

Брюнетки на бэк-вокале Маклафлину и компании не понравились, но они подозревали, что у Джима что-то было с блондинкой. С кем бы они ни играли, он всегда норовил задружиться, будь то Four Tops или Бобби Голдсборо – «такой нервный, его аж трясло, зато на сцене полностью расслаблялся», несмотря на тот факт, что, по словам Ника Колокитаса, основное время Остерберг тратил на обучение его попугая по кличке Грек Зорба кричать “fuck Sally” и “niggers”, – умение, которым дрессированная птица овладела как раз вовремя, когда «Игуаны» принимали у себя в гостях Four Tops. Колокитас восхищался Остербергом как барабанщиком, но не как дрессировщиком, тем более что Джим имел привычку проводить пальцами по прутьям зорбиной клетки, будя благородную птицу металлическим звоном.

Однако природа, как это часто бывает, взяла свое. В один прекрасный день до слуха Колокитаса донеслись из гостиной нечеловеческие вопли. Поспешив на крик, он обнаружил, что Остерберг и Зорба сплелись в роковой схватке: попугай намертво вцепился клювом Джиму в палец, а Джим скакал по комнате, пытаясь его стряхнуть. Наконец ему это удалось, и Зорба убрался, довольный, что отомстил. Ник так и не выяснил, кто открыл клетку. Честно говоря, подозреваемых было слишком много.

Купаясь в обожании местной молодежи, «Игуаны» чувствовали себя знаменитостями и часто раздавали автографы. Но заметили их и власти. Из Совета церквей Харбор-Спрингс поступила жалоба на непристойный текст “Louie Louie”. Кроме того, выступая в «Понитейле», The Kingsmen, питавшие отцовские чувства к молодым музыкантам, упомянули, что любят бегать по городу в нижнем белье. Это зародило мысль в мозгу Остерберга; вскоре группа заявила свой протест против потогонной системы Джима Дугласа, выйдя на сцену в пижамах. Остерберг подбил Дона Свикерэта на ночной пижамный мотопробег по городу на его мотоцикле, но когда Джим скинул плащ, оказалось, что его пижама – это, собственно, в чем мать родила. Вихрем промчавшись по главной улице, они поспешили вернуться в свой домик напротив «Понитейла».

К концу лета отношения с Дугласом испортились: он был скуп и на зарплату, и на привилегии. Некоторую сатисфакцию можно было извлечь из мелких нарушений: Дон Свикерэт, например, обнаружил под «Понитейлом» тайный ход, через который можно было воровать мороженое под самым носом у хозяина. Все были рады окончанию контракта и переместились на пару дополнительных концертов к Чаку Баубиру в «Депо». В восторге от барабанщика и от команды, Чак похвастался связями с «Коламбией» и другими лейблами. Вдохновленные этими новостями и растущим количеством поклонников, группа договорилась с детройтской фирмой «Юнайтед» на запись своего кавера песни Бо Диддли “Mona”. По поводу стороны В возникли серьезные внутренние разногласия. Джим хотел, чтобы это была его собственная песня “Again And Again” – мрачная, почти готическая вещь, где на фоне монотонно повторяющегося риффа выкрикивался диланоидный текст («Я иду по полю унылой смерти» и так далее), а остальная команда была за более удобоваримую битлообразную песню Ника “I Don’t Know Why”. «Мы не понимали, к чему клонит Джим, – признается Маклафлин. – Ему хотелось больше Дилана, но нам Дилан нравился только в виде каверов The Byrds».

В сентябре «Игуаны» приехали обратно в Анн-Арбор, где их ожидало несколько более серьезных концертов и – большинство из них – неизбежное возвращение в колледж. Свикерэт и Колокитас уже были студентами Восточно-Мичиганского университета в Ипсиланти; для Джима Остерберга уже было приготовлено место на факультете антропологии более престижного Мичиганского университета, занимавшего великолепные викторианские здания в центре Анн-Арбора. Мичиган придерживался щедрой приемной политики, позволяя даже не самым лучшим студентам резервировать места и обращаться за грантами в Мичиганское Управление высшего образования. Приятели Джима ни на минуту не сомневались, что ему прямая дорога в университет; как говорит Маклафлин, «он мог дурить сколько угодно, но при необходимости тут же брал себя в руки. Например, можете себе представить, какая нужна внутренняя дисциплина, чтобы писать стихи?»


В горячие денечки начала 1965 года «Игуаны» считались одной из самых модных команд Анн-Арбора. Но с наступлением осени оказалось, что их мажорный саунд а-ля «британское вторжение» устарел. Мичиганский музыкальный климат быстро менялся. Такие местные составы, как Johnny and the Hurricanes, в конце 1950-х выдававшие большие инструментальные хиты, на пластинках звучали слишком гладко, но славились крутыми живыми концертами; другие артисты, например Билли Ли, могли тягаться с детройтскими черными соул-составами; Билли Ли даже записал R&B-сингл для госпел-лейбла Carrie, а потом нанял местный бэнд The Rivieras и подобрал себе в телефонной книге новое имя – Митч Райдер.

Другие местные антрепренеры пестовали собственных протеже. Джим Холланд занимался студентом Анн-Арбор-Хай Скоттом Морганом и его группой The Rationals – в 1966 году они выстрелили хитом “Respect”, чем привлекли внимание будущей первой леди детройтского соула Ареты Франклин. В это же время Дэйв Леоне и Эд «Панч» Эндрюс открыли в Харпер-Вудс клуб “Hideout” («Убежище»), чтобы предоставить площадку крутой рок-н-ролльной группе The Fugitives, сколоченной заносчивыми, но чертовски одаренными братьями Квакенбуш, – дважды в неделю на них собиралось человек по 700. Были и другие начинающие промоутеры: так, Пит Эндрюс открыл в помещении Анн-арборского Арсенала молодежный ночной клуб “Mothers”, привлекавший огромные толпы студентов и гризеров.

Развитию мичиганского рок-движения способствовал один важный концерт. 24 октября в детройтском «Кобо-холле» выступил вернувшийся с европейских гастролей Дилан; он только что обзавелся электрическим составом и заработал за это «иуду», что его только пуще раззадорило. Детройтская публика была готова к оскорбительно электрифицированному Дилану не больше, чем кардигановые английские фолкеры, и, когда Дилан с черным «стратокастером», в четырехпуговичном фланелевом костюме и битловских ботинках вышел на электрический сет, разразился настоящий ад. Остерберг с Маклафлином были в толпе. Дилан вышел на сцену спиной к музыкантам, но когда на счет Робби Робертсона они заиграли, он, лихо подпрыгнув, повернулся к ним лицом. «Прямо как наши школьные рок-н-ролльщики, – с удовольствием вспоминает Остерберг. – Я знаю этот фокус, у нас в Анн-Арборе все крутые парни с битловскими челками так делали». Благодаря рокерской крутизне Дилана Остерберг еще сильнее отождествился со своим героем, особенно когда Дилан и The Hawks загрохотали “Like A Rolling Stone” и “Subterranean Homesick Blues”, и крики “Sell out!” («Продался!», «Предатель!») прокатились по залу. Остерберг был ошеломлен – и музыкой, и тем, насколько Дилан опередил свою публику и насколько ему было плевать на ее реакцию. «Это произвело на Джима огромное впечатление, – говорит Маклафлин. – Он был потрясен. Не только самой музыкой, но и тем, как толпа освистывала Дилана, а ему было как будто все равно».

Была одна группа в Анн-Арборе, которая могла похвастать особой связью с этой революционной, скандальной музыкой. The Prime Movers образовались этим летом, и заправляли там Майкл и Дэн Эрлуайны вместе с пианистом Бобом Шеффом. Майкл Эрлуайн был уверенный, амбициозный, стильный интеллектуал – «Я был крут и отчасти сволочь» – битник-умник, в начале 60-х катался с Диланом автостопом и уже экспериментировал с травой и кислотой; Дэн был хороший гитарист («гитарная машина», как решили «Игуаны») и дружил с чикагским блюз-бэндом Пола Баттерфилда, который сопровождал первые электрические экскурсы Дилана. Шефф, интересный, эклектичный музыкант, олицетворял собой новую артистическую атмосферу Анн-Арбора. Он родился в Сан-Антонио, штат Техас; получил премию BMI как лучший студент-композитор и стипендию в Джуллиарде, но предпочел вскочить в автобус и поехать в Анн-Арбор. Интеллектуал и гомосексуал, воспитанный на блюзе Техаса и Дельты, он уже исполнял, в некоторых случаях впервые, вещи Джона Кейджа, Ламонта Янга и Йоко Оно и через некоторое время стал ключевым участником The Once Group, авангардного мультимедийного арт-коллектива под руководством профессора архитектуры Джо Верера (архитектор Гарольд Боркин, киношник Джордж Манупелли, художник Милтон Коэн, композиторы Роберт Эшли и Гордон Мамма).

Со своими разговорами про битников, авангард и гегельянство, с пуристским блюзовым репертуаром из Литтл Уолтера и Джуниор Уэллса, The Prime Movers считали себя серьезными интеллектуалами по сравнению с легковесными командами а-ля «британское вторжение» вроде «Игуан»: «Нам до них дела не было», – заявляет Майкл Эрлуайн. И каждый раз, встречая барабанщика «Игуан» в магазине уцененных пластинок или в клубах типа “Mothers”, они считали своим долгом довести это до его сведения: вслед за Джипом Холландом дразнили Игуаной, сокращенно – Игги. «Сначала это было уничижительно – Игуана, – говорит Эрлуайн. – Потом, когда подружились, превратилось в Игги». В ноябре 1965 года, когда от них ушел первый барабанщик, Спайдер Уинн, Майкл Эрлуайн без труда переманил Остерберга из «Игуан» в свой передовой состав. Сыграв с «Игуанами» на вечере для первокурсников, Джим сообщил Маклафлину и другим, что уходит. Когда-то ближайший друг Остерберга, Маклафлин не удивился: «Джима трудно было раскусить, он всегда был себе на уме. Многие годы мы не говорили с ним ни о чем, кроме музыки и нашей группы. Он не объяснил, почему уходит, но это было предсказуемо: я знал, что ему скучно, что мы со своим звуком и подходом ему надоели».


В «Игуанах» Джим был несомненным лидером. В The Prime Movers, говорит Майкл Эрлуайн, он был «скорее ведомым», просто одним из участников. Но год, проведенный в команде, оказался очень важным для него по двум причинам. Во-первых, он научился самоотдаче. Во-вторых, получил имя.

«Игуаны» были уютной компанией: звонкие аккорды, мажорный оптимизм. Но к концу 1965 года их музыка была уже сравнительно архаичной; The Prime Movers со своим богемным цинизмом соответствовали духу времени, а музыка становилась все более тяжелой и наркоманской. И не только музыка: в их круг общения входили такие навороченные интеллектуалы, как Дэвид «Пантера» Уайт, приехавший той осенью из Шейкер-Хайтс под Кливлендом, и Линн Голдсмит (позже знаменитый фотограф, одна из первых женщин в рок-фотографии). Пантера был природный комик с живым остроумием ленни-брюсовского толка, получал премии за свои арт-фильмы и вскоре вместе со своим другом Джесси Кроуфордом стал сотрудничать с «Белыми пантерами» и группой MC5. Попал в орбиту The Prime Movers и Рон Эштон, старый школьный знакомый Джима, – пробовался на бас и даже сыграл пару концертов, но был разжалован в технические помощники. Рон и другие говорят, что Игги «постоянно соперничал с Пантерой», но Пантера, как правило, оставлял его позади. Например, как-то раз он сказал Дэну Эрлуайну, что достал какую-то особенную траву, и протянул ему трубку. На глазах у Пантеры, Рона и всех остальных Дэн сделал глубокую затяжку и вдруг… «Это был ДМТ – сильнейший наркотик, все равно что за пять секунд взлететь на самый пик кислоты, – говорит Рон. – Пантера никому спуску не давал». Именно Пантера позаботился о том, чтобы Игги остался при этой своей кличке. Барабанщик не жаловался, что его прозвали именем прежней, не такой крутой команды. Могло быть хуже: Рона Эштона, с его прыщавой подростковой внешностью, прозвали Джавелиной (это кабанчик-пекари, который водится в Техасе и которого, как утверждают натуралисты, можно унюхать раньше, чем увидеть).

Через три месяца по окончании хай-скул с опрятной школьной внешностью восемнадцатилетнего Остерберга было покончено. И если в хай-скул он всячески старался произвести впечатление на товарищей мощью интеллекта, то университет посещал нерадиво и явно предпочитал лекциям библиотеки и кофейни. Линн Голдсмит столкнулась с Игги на построении в день поступления в Мичиганский университет; между ними сразу возникло притяжение, и они назначили на вечер свидание – на которое оба не пришли. Встретившись вновь, они признались друг другу, что оба, будучи девственниками, просто-напросто струсили. «Игги был симпатичный. Девочки любят симпатичных, все просто», – говорит Голдсмит. Но она вспоминает, что если Пантера был уникален по природе, то «Игги работал над своей уникальностью. Он шел в кофейню в кампусе, сидел там, копался в носу и ел козявки. Но только когда на него смотрели. Такое у меня сложилось впечатление».

Вспоминая Джима в тот период, очевидцы часто употребляют слово «застенчивый». Джанет Уизерс влюбилась в «Ости» сразу же, как только ее сестра Дейл познакомила их в хай-скул, и ходила в кампус и в музыкальный магазин, чтобы хоть мельком увидеть это неуловимое существо. Она вела дневник этих встреч, описывая, как Ости оглядывал ее с ног до головы и с головы до ног и отводил глаза, эдакая кокетка. «Он примерно моего роста [5’9”][3], худой, но очень хорошо сложен, черные волосы – длинная «битловка» [прическа], огромные прекрасные синие глаза и длинный прямой нос, – признается она дневнику. – Рот естественно-привлекательный, правильных пропорций. У него, конечно, мускулы, и – ах! – по мне, так просто идеальный парень». Эта ее тяга так и не получила удовлетворения, как, впрочем, и ничья. «Джим был очень кокетливый, флиртовал, заигрывал, но это ни к чему не вело, – говорит Дэн Эрлуайн, который в 1966 году делил со своим ударником однокомнатную квартиру на Стейт-стрит. – Ничего дурного тут нет, просто стеснялся». Общая спальня позволяла Дэну узнать о товарище больше, чем хотелось бы, особенно когда в гости приходила Барбара Оливер, на пару лет старше Игги и, очевидно, подружка Майка, брата Дэна. Тщетно пытаясь уснуть, Дэн слышал, как Джим дразнит ее: «Смотреть можно, трогать нельзя». Приглашать девчонок и дразнить их своей «штукой» стало для него регулярным ритуалом. «Я бы ни за что не стал проделывать такое при нем, – говорит Эрлуайн, – а он при мне делал». Братья Эрлуайны знали, что внушительных размеров «штука» очень важна для самосознания Остерберга. Поэтому никто не удивился, что в качестве вокального номера он выбрал именно “I’m A Man” («Я мужик»).

Соблазняя (или терзая) подружку Майкла Эрлуайна, Джим реализовал свой эдипов комплекс по отношению к отцеподобной фигуре. Впоследствии Джим презрительно называл The Prime Movers «упаднической богемой», но в 1966 году влияние Эрлуайнов было огромным. «[Игги], как губка, впитывал наши идеи, – говорит Скотт Ричардсон, в то время вокалист The Chosen Few. – Майкл любил командовать, но он оказывал большое влияние».

Боб Шефф наблюдал Игги вблизи и в The Stooges, и в The Prime Movers и чувствовал, что Майкл Эрлуайн «не то чтобы ментор, но во многом сделал его. Опыт [с The Prime Movers] был очень важен для Игги в эмоциональном отношении. Майкл любил эмоциональные ситуации и вкладывал это в музыку. И Игги тоже такой».

Интеллектуальный, до сих пор вдохновляющий, зачастую возмутительный – иногда трудно узнать его мнение о людях, ибо он гораздо больше интересуется самим собой, – Майкл Эрлуайн был беззаветно предан своей музыке. И это не была самовлюбленная преданность – он стремился повести за собой публику, зачастую буквально. Как-то поздно вечером, после концерта The Prime Movers в «Клинтс-клубе», где он вогнал публику в экстаз, Майкл повел группу и еще человек двадцать по улицам Анн-Арбора, проповедуя и призывая их восхищаться красотой окружающего. Они бродили до шести утра, проникаясь высокодуховным превращением ночи в рассвет, и наконец завалились в круглосуточный греческий ресторан для удовлетворения более земных потребностей. «Невероятный был опыт, – вспоминает Шефф. – Харизматичный опыт». Мало кто из артистов пошел бы на подобный риск, но такое отношение к публике было важнейшим уроком. И впоследствии ученик превзошел своего учителя.

В каком-то смысле Игги уже тогда намного обогнал своего ментора; как и в случае с «Игуанами», среди поклонниц The Prime Movers было принято тащиться от барабанщика. В числе их была Кэти Эштон, сестра Рона и Скотта: «Я подписала еще пару подружек, и мы образовали фан-клуб и выполняли роль визжащих фанаток. Он мне ужасно нравился. Одно время мы с ним ходили по улице, держась за руки, сама невинность, или сидели у него на кровати… Для меня все это имело огромное значение».

Другая фанатка The Prime Movers, Джоан Бойл, несмотря на все фокусы («говорил людям гадости, показывал язык»), говорит, что Джим был милым, деликатным и «чутким. Совершенно точно. Он помогал мне наладить отношения с мужем [Дэном Эрлуайном], давал советы». Тяга к женскому полу вдохновила Игги на колонку полезных советов в листке The Prime Movers, в целом довольно скучном, – на общем фоне смотрится как фотка ню в сталинской листовке. Он там делится мудростью с влюбленными тинейджерами:


«Дорогой Игги,

может ли девочка поцеловать мальчика на первом свидании?

С любовью, Вероника»


«Вероника,

смотря куда поцеловать.

С любовью, Игги»


Довольный своим успехом у противоположного пола, Игги при этом проявлял неожиданную скромность, что только добавляло ему очарования. Дэйл Уизерс была с Джимом в Мичиганском университете и часто видела, как он ходит по кабинкам полуподвальной университетской столовой «Юнион-гриль». «Джим останавливался возле каждой кабинки или столика и скромно, опустив глаза, повторял буквально следующее: “Приходите к нам на концерт, пожалуйста-пожалуйста”».

Дейл удивлялась этой скромности – такой редкой для мужчины, особенно для начинающей рок-звезды, тем более для такого экстравагантного человека. Сам Игги вспоминает, насколько его отношение к публике отличалось от отношения товарищей по составу. «Помню, однажды с The Prime Movers играли в баре, и в перерыве братья [Эрлуайны] всё говорили, мол, какие две толстые уродины стояли в первом ряду. А я говорю: “Вы с ума сошли? У вас там было две поклонницы! Какая нафиг разница, как они выглядят? Это же так ценно, целых два человека обратили на вас внимание!” Понимаете?»

Это внимание к публике, нестандартная прямота контакта остались с Джимом Остербергом на всю жизнь, пусть даже такое замечание и показалось бы смешным кому-то из тогдашних товарищей, в том числе Питу Эндрюсу, регулярно нанимавшему The Prime Movers играть в клубе “Mothers”. Он считал Игги «хорошим, крепким» барабанщиком, но поражался некоторым его выходкам. Как-то во время выступления он пошел взглянуть на сцену и увидел, что она пуста, за исключением неприглядной картонной телефонной будки. Потом из нее выбрался барабанщик в чем-то вроде костюма супергероя, забрался по веревке на балкон, где находилась вся группа, и сел за барабаны, присоединившись к зажигательному вступлению. «Мы так и ахнули», – вспоминает Эндрюс.

Уйдя со второго семестра первого курса антропологического факультета Мичиганского университета – самообразование в университетской библиотеке, заявил он, гораздо полезнее, – Джим перебрался из квартиры на задах гитарного магазина Херба Дэвида, которую делил с Дэном Эрлуайном, в подвальный этаж запущенного викторианского здания напротив, где снял жилье пополам со Скоттом Ричардсоном. Линн Клавиттер, переехавшая в Калифорнию школьная подружка, нашла его там летом 1966 года. Перемена поразила ее: «Я уверена, что он серьезно употреблял наркотики, он был завернут в какое-то одеяло, вокруг дикий бардак». Тогда же видела его Лори Ингбер, работавшая в избирательной комиссии Анн-Арбор-Хай, и до сих пор уверена, что некогда аккуратно стриженый школьник был тогда под героином. Но беспорядок происходил скорее от бедности, чем от марихуаны, дежурного вещества тех лет, которую он курил только «насильно», так как она обостряла астму. Жил он тогда на скудные заработки от концертов The Prime Movers и работы в пластиночном магазине, а также на вспомоществование родителей. «Мы были нищими, половину времени на голодном пайке, – говорит Скотт Ричардсон. – Одежда висела на водопроводных трубах, на полу валялись газеты, мы жили, как Курт Кобейн под полотном автострады. Но я помню, как мы валялись и разговаривали всю ночь напролет. Восхитительное на самом деле было время. Вот этот болезненный период, когда ты молод, еще не понял, кто ты на самом деле, вокруг разные влияния».

Одно время The Prime Movers взял под крыло анн-арборский «свенгали» Джип Холланд. Его тяга к тотальному контролю была неизбывна, например, он настаивал, чтобы они выступали в костюмах. Но в критических ситуациях это качество оказывалось полезным, в том числе в перспективе военного призыва во Вьетнам. С 1966 года многие музыканты Анн-Арбора стали обнаруживать на пороге повестки – под угрозой оказался и Игги, к тому времени вылетевший из университета и потерявший студенческую отсрочку, и его дружок Рон Эштон. К счастью, Джип усмотрел в покушении военных на его музыкальную империю личный вызов и разработал вдохновенно наглый и пугающе детальный план контрнаступления.

Тут все дело в психологии, объяснял Холланд напуганным анн-арборским музыкантам. Творческая, ранимая натура по природе своей не способна вынести жестокость военных действий или казарменную клаустрофобию. Тактика Джипа состояла в том, чтобы подчеркнуть и даже раздуть (в том числе с помощью своих любимых амфетаминов) такие черты личности подопечных, чтобы сразу было видно: это конченые психи.

Джип усердно занимался с ребятами всю неделю перед решающей проверкой в Анн-Арборском Арсенале (на этот случай военные решили превратить рок-н-ролльное заведение в призывной пункт!), и благодаря его религиозному рвению все страхи улетучились. Один из примеров, которые он любил приводить, – Гленн Квакенбуш, клавишник The Fugitives, а впоследствии The Scot Richard Case, или SRC: «Как большинство клавишников, он был высокомерен и не особо любил людей». С годами, однако, пришлось научиться каким-то мелочам, чтобы общаться с окружающими. Джипу достаточно было просто отменить все эти мелочи. Так что когда Квакенбуш встал в строй в Арсенале, хвастал Джип, «с обеих сторон от него был просвет в четыре человека, никто не хотел стоять рядом, все просто понимали, что что-то тут очень сильно не так».

Игги Остерберг выступил несколько более изощренным, но все же успешным образом. Заполнив анкету, призывники должны были раздеться до трусов и ждать медосмотра. Остерберг послушно встал в общий строй, при этом обеими руками вцепившись в своё хозяйство, что было сразу замечено военной полицией. «Не трогать мой член!» – заорал Остерберг. «Не волнуйся, сынок, никто тебя не тронет», – успокаивали его. Потом два здоровых военных полицейских схватили его за локти и попытались заставить выпустить сокровище из рук, но не тут-то было: «Джим же барабанщик, руки стальные, – хихикает Холланд. – Они подняли его на воздух, но руки отцепить не смогли! Через полчаса его выставили!»

Холланд подсчитал общее количество спасенных им от призыва музыкантов: двадцать один, в том числе большинство будущих The Stooges, The Rationals и SRC. Многим из их ровесников повезло гораздо меньше. Двое близких друзей Джима, Рикки Ходжес и Деннис Дикманн, были призваны, но остались живы. Несколько других одноклассников были искалечены или убиты в Юго-Восточной Азии.

Избавившись от армии, The Prime Movers всецело отдались миссии обращения масс в свою аутентично-блюзовую конфессию. У них хватило миссионерского запала – или мазохизма – перенести свою проповедь в сердце крохотного черного квартала Анн-Арбора и в течение года раз в неделю играть в «Клинтс-клубе» на Энн-стрит. Местная публика их терпела, ценила их усилия, понимала, что надо поддержать и не особо издеваться. Часто сет заканчивался в тишине, пока кто-нибудь не крикнет: «Ну что, похлопаем?» – «Имелась в виду гонорея, конечно», – поясняет Эрлуайн[4]. Порой такое же непонимание они встречали в подростковых ночных клубах типа “Mothers”, но избранное меньшинство считало их самым крутым бэндом в округе. Гитарист Chosen Few и будущий «студж» Джеймс Уильямсон говорит, что это был лучший состав из всех, в которых Игги когда-либо играл. «То, что они делали, было довольно эзотерично, – говорит Дэйл Уизерс (она, ее сестра Джанет и будущий муж Ларри были самыми преданными фанатами группы). – Но мы верили, что у них большое будущее, что они смогут подняться, как “Роллинги”». Музыканты были превосходные. Они часто включали в программу неожиданные госпельные номера; мастерские, изобретательные клавиши Шеффа на целый год опередили саунд The Doors, Дэн Эрлуайн едва ли не первым в США извлек аутентичный неотесанный блюзовый звук из гитары «Гибсон Лес Пол». Сам Игги достиг впечатляющих барабанных успехов, но особенно старался в тех песнях, которые пел: “Mystery Train” и “I’m A Man”. «Помню, как он переделал ее в “I’m A Tricycle” («Я трехколесный велосипед»), – вспоминает Билл Кирхен, впоследствии известный исполнитель корневой музыки. – Все пел точно по Мадди Уотерсу, раскладывая на буквы: “T-R-I–C-Y-C–L-E”. Я был впечатлен!»

Несмотря на подобные выходки, в целом Игги вел себя на сцене гораздо сдержаннее, чем в «Игуанах». «Они вели себя на сцене довольно скромно, – вспоминает Дэйл Уизерс. – Никаких особых шуточек, приколов и выпендрежа. Но какая-то мистика в них была».

Дружба Эрлуайнов с The Butterfield Blues Band, годом раньше оживившими американскую блюзовую сцену своим дебютным альбомом, обеспечила им прямую связь с истоками чикагского блюза: оригинальная ритм-секция группы, барабанщик Сэм Лэй и басист Джером Арнольд, была опорой группы Хаулин Вулфа, но они ушли оттуда на более высокое жалованье. Сэм стал лучшим блюзовым барабанщиком своего поколения и сыграл бесчисленные сессии с Мадди Уотерсом, Джуниор Уэллсом и другими; кроме того, он изобрел «двойной шаффл» – хитрую вариацию стандартного блюзового бита, которую несколько приджазовал, вдохновленный ритмом тамбуринщиков церковного госпел-хора. И когда Игги за многие часы репетиций, при поддержке Рона Эштона на басу, овладел этим хитрым битом, он очень гордился. Но, несмотря на прорывы такого рода, музыкальное окружение, некогда раскрепощавшее, теперь стало сковывать. Группа все еще держала Игги за младшего, а он уже решил уйти. Осенью 1966 года он не упустил шанса сделать шаг вперед, когда Вивьен Шевитц, помощница менеджера в магазине «Дискаунт Рекордс» и басистка ритм-энд-блюзовой команды The Charging Rhinoceros Of Soul, познакомилась с бывшим барабанщиком Баттерфилда Сэмом Лэем. Для Игги это была уникальная возможность поучиться у лучшего блюзового барабанщика.

Игги решил сообщить о своем уходе не самому Майклу, а Дэну Эрлуайну – весьма осмотрительно, по словам Рона Эштона, ибо «Дэн Эрлуайн был вроде Геринга при Майкле-Гитлере, что очень смешно, когда речь идет о двух евреях!» (К сожалению для роновской исторической аналогии, на самом деле Эрлуайны были католики.) Дэн говорит, что расставание было горьким: «Он боялся сказать брату, Майкл был диктатор, и это была бы серьезная ссора. Сообщил в последний момент, типа: завтра я ухожу. Я говорю: не может быть. И всё». На следующий день молодой барабанщик втиснулся в красную “MGB” Вивьен Шевитц вместе с ее подружками и блюзовыми фанатками Барбарой Крамер и Шарлоттой Уолтер и отправился за 200 миль – в Чикаго. Они проехали весь Саут-Сайд (Южную сторону) в поисках Сэма и наконец откопали его на Вест-Сайде в клубе “Curley’s”.

Клуб “Curley’s” на углу Мэдисон и Хоман, типичный вестсайдский клуб, славился «продвинутой» кухней и музыкой от младшего поколения чикагских блюзменов, которые зачастую выходили на сцену в три часа ночи и потом видели, как публика отбывает на работу в семь пятнадцать, прямо с коробочками для завтрака. Говорили, что клубом владеют бандиты, и его завсегдатаем был Отис Раш – у него были свои терки с чикагской мафией, и он зачастую становился невольным свидетелем перестрелок и поножовщины. «Клуб не виноват, – говорит Сэм Лэй, – но я переименовал бы West Side в Wild Side, потому что так оно и было. Сплошные проститутки и грабители».

«Место было стремное, – подтверждает Барбара Крамер, – но мы, к счастью, были слишком молоды и глупы, чтобы испугаться». Шарлотта Уолтер говорит, что Игги смотрел на все это «невинными круглыми глазами», «как и все мы».

Увлеченные блюзом подростки думали, что в клубе будут польщены их интересом. Вместо этого их встретили как явление забавное, но подозрительное. Один дядька даже угрожал физическим насилием, но, к счастью, три девицы заинтересовали его больше, чем Игги. Наконец появился Сэм Лэй, высокий, вежливый, одетый ради концерта в костюм с галстуком, и приютил их в своей гримерке, где анн-арборский квартет смог перевести дух. Он сочувственно выслушал их взволнованные признания насчет того, как это круто – услышать музыку в ее родном духовном доме. На следующий вечер, переночевав в заштатной гостинице у озера, четверка опять встретилась с Сэмом, и Игги окончательно завоевал доверие барабанщика и заручился его поддержкой. «Я его почти не знал, но уже был в нем уверен», – говорит Лэй. Через несколько телефонных звонков Сэм выяснил, что его бывшему харперу Биг Уолтеру Хортону нужен ударник, и пригласил Игги остановиться у себя.

У Сэма и Элизабет Лэй на Флорес была квартира с одной спальней, шестилетний сын Бобби спал на диване в гостиной. Начинающему блюзмену было отведено место на кухонном полу. Он был идеальным гостем, складывал свои немногочисленные пожитки как можно компактнее, вел себя скромно и очаровывал соседей, которые даже как-то радовались появившемуся на улице новому лицу.

К концу 1966 года существование рядового чикагского блюзмена стало менее рискованным благодаря таким личностям, как харпер Пол Баттерфилд, пробившийся в новые заведения для белых, где больше платили (например, “Big John” на Уэллс-стрит), и таким деятелям звукозаписывающей индустрии, как Боб Кёстер и Сэм Чартерс, которые представляли новой белой аудитории старых и новых блюзовых музыкантов. Уолтер Хортон и другие блюзмены обнаружили, что в клубах для белых можно заработать едва ли не вдвое больше. Кроме того, нанимая белых музыкантов, можно было сократить издержки – они хотели меньше денег. Хортон не потрудился даже прослушать молодого барабанщика – просто в машине по дороге на концерт продудел рифф на гармошке и предложил Игги подстучать. По словам Игги, дабы взбодрить нового музыканта, Хортон вынул ножик и спросил, уверен ли он, что сможет держать ритм. «Слушай, старик, – невозмутимо отвечал Игги, – я могу все то же, что и ты, оставь меня в покое».

В последующие недели Игги не раз играл с Хортоном, плюс Дж. Б. Хутто, – ранее неизвестным слайд-гитаристом, который засветился на альбоме Чартерса, – и Джеймсом Коттоном, дружелюбным, симпатичным гармошечником, который в юные годы играл с Хаулин Вулфом и сейчас переживал скромное возрождение карьеры благодаря новой чикагской белой публике. Через Вивьен Шевитц Игги нашел покровителя в лице Боба Кёстера, который издавал на своем лейбле Delmark новых вестсайдских блюзменов, явно наслушавшихся соула, вроде Бадди Гая и Мэджик Сэма. Кёстер водил по городу многих блюзовых фанатов, в том числе Майкла и Дэна Эрлуайнов, он был фигурой известной и уважаемой, воспитал целое поколение будущих боссов звукозаписывающих компаний, поддерживал многих музыкантов, в том числе Биг Джо Уильямса, блюзмена из Дельты с дурным характером, который зажал ключ от подвала пластиночной лавки Кёстера “Record Mart”. Уильямс играл на казу, гармошке и девятиструнной гитаре, прикрепляя к комбику металлические пластины или пивные банки для загрязнения звука. Когда ему лень было забираться к себе на третий этаж в том же здании, Уильямс укладывался в подвале, и Кёстер вместе с работниками и покупателями вынужден был ждать, пока он проснется и отопрет.

В подвале “Record Mart” зависали многие работники компании и блюзовые фанаты, в том числе Игги. Бескорыстный энтузиазм юноши покорил главу рекорд-компании, он помог ему устроиться барабанщиком к Дж. Б. Хутто и иногда кормил в кафе за углом. В этом кафе он познакомил его с отчисленным из Уэйнского государственного университета любителем блюза Джоном Синклером, который был настолько впечатлен «худым и каким-то потрепанным рок-парнишкой», что отметил для себя его имя. «Он не был ни наглым, ни нахальным. Он был интересным».

Сегодня Кёстер отзывается о своем юном протеже иначе: «Он был эгоистичен. Говорил о Митче Райдере: дескать, если попадет в верхнюю пятерку чартов, надо к нему присоединиться. Позже я случайно, оговорившись, назвал его Иго[5]. Что было правильно».

Кёстер вспоминает, что Игги жил в его двухкомнатной квартире дважды, а в промежутке зависал в центре, в районе Чикаго-Луп. Это был грохочущий деловой район с линиями наземного метро и шикарными апартаментами по берегам реки Чикаго. Именно там молодой барабанщик спустился по двадцати ступенькам посидеть на пристани. Он думал о том, как играл с Дж. Б. Хутто в клубе на 64-й улице, весь в поту от усердия, стараясь не сбиться с ритма, пока простые, но внушительные риффы стекали, как мед, с пальцев гитариста, который, казалось, сам того не замечал. Игги выкурил раздобытый им толстый косяк и впервые затянулся до упора, глядя на реку. Тогда-то он и понял, что не судьба ему быть блюзовым музыкантом. Но в этой простоте содержался «словарь».

Потребовался целый год, прежде чем предчувствие переросло в музыкальный манифест. Но он знал, что его время в Чикаго истекло, позвонил Вивьен Шевитц и Рону Эштону и спросил, могут ли они забрать его. Жил он тогда у Боба Кёстера.

Немало времени потребовалось Бобу Кёстеру, чтобы преодолеть травму от визита Игги, братьев Эштонов, Скотта Ричардсона и Вивьен Шевитц. Вивьен вреда не принесла: на второй день она пошла навестить Сэма Лэя. Незадолго до того Сэм, вооруженный, отправился в чикагский клуб, узнав, что один недавно откинувшийся гармошечник собирается порезать его товарища по группе Джеймса Коттона, который якобы путался с его женой, пока он сидел. Готовый защитить друга, Сэм уселся за столик с кольтом в кармане, а кольт возьми да и разрядись прямо ему в мошонку. «Вивьен так переживала, что Сэм в больнице, – говорит Скотт Ричардсон, – что не замечала, что происходит». А происходило издевательство над Бобом Кёстером. «Он как-то все время ошивался вокруг, и это всех достало, – объясняет Ричардсон. – Чистый панковский садизм, и всё».

Кёстер приписывает возникшее напряжение тому факту, что он попросил «психоделических чуваков» не курить наркотики в его квартире. Игги намекает на сексуальные мотивы и винит во всем Скотта Ричардсона. Рон Эштон весело уточняет, что они напряглись от того, что сочли Кёстера голубым, – чушь какая-то, говорит Кёстер. И, несомненно, Джим Остерберг хотел доказать дружкам, что он не менее крут, чем они.

«Мы его провоцировали, – вспоминает Рон. – Это нехорошо, но мы же были еще маленькие».

«Мы были как “droogs” из “Заводного апельсина”, – объясняет Скотт Ричардсон. – Нам вообще на все было плевать».

Одна ночь была сравнительно нормальная: они слушали редкие пластинки и записи Кёстера, а потом забаррикадировались в комнате диванными подушками. Все изменилось на следующую ночь, когда анн-арборский квартет стал пить вино «Бали Хай», – «и его напоили, – говорит Рон. – И дразнили».

Братья Эштоны, Скотт и Игги пытались всячески смущать и мучить Кёстера, ходили голыми (Игги), боролись на полу и снова вскакивали, светили ему в лицо настольной лампой, а бедняга босс рекорд-компании не мог понять, что происходит. «Они устраивали стриптизы, которые меня совершенно не интересовали, я им сразу сказал: давайте без наркотиков, а тут еще какая-то вирусная инфекция, состояние отвратительное… короче, кошмарный сон».

Когда Кёстеру поднесли стакан мочи и он наконец рассвирепел и выгнал гостей, это странным образом сообщило будущим «студжам» что-то вроде катарсиса. Пересказывать эту историю им как бы отчасти стыдно, и в то же время они дорожат этим воспоминанием. «Это было начало, – говорит Рон. – Именно тогда Игги сказал: надо основать группу и начать что-то делать».

Глава 3. The Dum Dum Boys

Суббота, 5 июля 1969 года, ясный летний день на Поттауатами-бич. The Stooges завершают свой первый номер, великолепно-тупоголовый “1969”, Игги Студж безучастно смотрит в публику фестиваля “Saugatuck” и произносит: «Я хотел бы посвятить сегодняшнее выступление Брайану Джонсу, мертвому “Роллингу”. Лучше быть мертвым, чем тут играть».

Они с боем берут свой сет, и где-то около четверти аудитории – отчисленные студенты, кучка интеллектуалов и разные аутсайдеры – в трансе, прочие же индифферентны или активно враждебны. Один фанат, Каб Кода из Brownswille Station, стоит сбоку на сцене, в восторге от свободного, полного фидбэков джема, венчающего двадцатиминутное выступление. Динамики истекают неконтролируемым визгом, Дэйв Александер хватает свой бас «Мосрайт» за гриф, вгоняет в щель между двумя «маршалловскими» кабинетами и начинает их трахать. Рон Эштон, в темных очках-«авиаторах» и кожаной куртке, швыряет свой «Фендер стратокастер» на пол, топчет рычаг тремоло, гитара стонет и воет. Барабанщик Рок Экшн, внезапно потеряв ритм, в припадке детского гнева пинает ударную установку.

В это время Игги Студж катается по полу в шаманском трансе, а может, просто в приступе астмы, на верхней губе кровь – разбил об микрофон.

Игги наклоняется и блюет прямо на сцену, Кода смотрит – и вдруг чувствует: сзади кто-то подошел. Оборачивается и видит Мадди Уотерса, великого патриарха чикагского блюза, которому через пару часов выступать хедлайнером фестиваля.

Мадди несколько секунд глядит на все это, потрясенный и, возможно, шокированный. Потом, указывая на сцену, кричит сквозь фидбэк: «Мне не нравится. Парням надо учиться делать шоу!»

«Мадди! – смеется Каб. – Это у них такое шоу!»


1967-й – ключевой год для молодого поколения. Джим Остерберг был одним из тех, кто этим судьбоносным летом потерял невинность, попробовал кислоту и навсегда ушел из дома. И еще более важная инициация: именно в тот момент его амбициозная одинокая фигура стала частью братства безобразников, властно вошедшего и в его, и в их жизни, повлиявшего на формирование и необратимое изменение его личности. К лучшему или к худшему, The Stooges создали Джима Остерберга.

The Stooges могли образоваться только в Анн-Арборе, ибо не найти было города умнее и одновременно тупее. Высокое искусство соседствовало тут с гризерским хулиганством, интеллект с девиацией. Эта коллизия в полной мере проявилась, когда Джим Остерберг связался с братьями Эштонами, – Парень, у Которого Наверняка Получится, became “corrupted!” («испортился!»).

Кое-кто из людей, близких к Stooges, предполагает, что Игги программировал своих музыкантов. «Они были его stooges[6]. Подростки-токсикоманы, не сочтите за клевету», – говорит Джон Синклер. Другие, наоборот, говорят, что братья Эштоны имели сильное влияние на своего лидера, который перенял их систему ценностей и крутые замашки. Некоторые друзья-музыканты, например Скотт Ричардсон, считают: «Для тех, кто действительно в курсе, Рон Эштон был главной творческой силой во всем этом деле». Студент Анн-Арбор-Хай Билл Читэм, позднее сам dum dum boy в полном смысле слова, говорит, что Джим Остерберг «чувствовал себя изгоем. А мы, Ронни, Скотти и я, изгоями были». И, несомненно, характерные для Игги Попа отчуждение, скука и безбашенный юмор позаимствованы им у приятелей – Скотта Эштона и Рональда Ф. Эштона-младшего.

В декабре 1963 года, сразу после смерти своего мужа Рональда, Энн Эштон перевезла двух сыновей и дочь из Дэвенпорта, штат Айова, в Анн-Арбор; жизнь ее была борьбой за выживание, содержать семью на скудную пенсию за мужа было невозможно, пришлось пойти на работу в анн-арборскую гостиницу «Рамада», а при этом еще растить троих смышленых, но трудных подростков.

Рональд Эштон, как и Джим Остерберг, был уверен, что ему суждено достичь в жизни чего-то важного, тем более что в 1960 году ему выпала сногсшибательная встреча с Джоном Кеннеди, когда тот, кандидат от демократов, в ходе предвыборной кампании посетил Дэвенпорт. Юный Рональд в скаутской форме, вынесенный толпой навстречу будущему президенту, ткнулся ему лицом прямо в пах. Когда охранник попытался оттащить его за скаутский галстук, будущий президент вмешался, дабы спасти несчастного скаута от удушения, и велел охраннику «оставить ребенка в покое». Прежде чем Рональда затолкали обратно в толпу, его пальцы успели скользнуть по пальцам харизматичного кандитата. Так Джон Кеннеди был включен в его пантеон героев шоу-бизнеса наряду с Адольфом Гитлером и кинокомиками «Три балбеса». Скоро эта избранная компания пополнилась «Битлами» и «Роллингами», вдохновившими Рона на пару с одноклассником Дэйвом Александером бросить школу и отправиться в Лондон в надежде встретить Джона Леннона или Мика Джеггера на Карнаби-стрит. Пришлось удовлетвориться достойной альтернативой – попасть на концерт TheWho на пике их разрушительного мод-взлета и привезти трофей – кусочек разнесенной в щепки гитары «Рикенбекер». Пит Таунсенд стал его идеалом, правда, начал он с бас-гитары. Вылетев из The Prime Movers, Рон присоединился к снобской англоманской ритм-энд-блюзовой команде Скотта Ричардсона The Chosen Few и вскоре, в октябре 1966 года, удостоился чести открыть первый рок-концерт в детройтском зале “The Grande Ballroom”: с его басового вступления к песне The Rolling Stones “Everybody Needs Somebody” начался сет The Chosen Few на разогреве у быстро набирающей популярность команды MC5.

Скотт Эштон тоже был знатный dum dum boy, начинающий барабанщик, одно время он играл с Роном, Дэйвом Александером и Биллом Читэмом в гаражной команде The Dirty Shames. Все детство он проговорил с отцом о картинге, мечтал собрать гоночный карт V8, но с безвременной смертью отца весь его мир развалился. После этого он слетел с катушек, был выгнан матерью из дому, болтался с хулиганами по улицам Либерти и Стейт и плевал в прохожих. Высокий, похожий на Марлона Брандо, с замашками крутого парня и циничным эштоновским юмором, он сразу понравился Джиму Остербергу.

Игги с Эштонами вернулись из Чикаго как раз тогда, когда Анн-Арбор захлестнула волна психоделической революции. Многочисленное студенчество, космополитизм и демократическая администрация способствовали либерализму, так что штрафы за наркотики были ниже, чем в соседнем Детройте, и вскоре в городе образовалось собственное мини-Хейт-Эшбери, на углу Либерти и Стейт, рядом с университетским кампусом.

Джим с Роном и Скоттом Эштонами решили создать рок-группу. Правда, пока не решили, кто на чем будет играть, – сначала считалось, что Скотт, как главный красавец, будет петь, а Игги останется при барабанах. На немедленный доход от проекта надежды не было, надо было на что-то жить, и ниша была найдена в зарождающейся хиппи-культуре Анн-Арбора: покупали марихуану в виде растений, сушили и продавали как траву. После Чикаго Джим вернулся в родительский трейлер, и они с Роном обнаружили, что коммунальная прачечная Коучвилла – прекрасное место для просушки листьев. Увы, накурившись собственной продукции, они зачастую пересушивали ее, так что листья прожаривались, издавая запах паленой травы. Приходилось ретироваться в трейлер и, когда Джеймс Остерберг-старший принюхивался и недоумевал, притворяться, что они ни при чем.

Джим Остерберг все еще зависел от родительского кошелька, особенно когда музыкальные эксперименты трио потребовали серьезных затрат. В начале 1967 года он положил глаз на орган «Фарфиза» и начал кампанию по убалтыванию Джеймса-старшего и Луэллы, убеждая их, что это предмет первой необходимости. Наконец Луэлла согласилась, при условии, что Джим пострижется; последовали сложные переговоры насчет того, какая стрижка может считаться достаточно короткой. Джим выбрал вариант: сзади коротко, спереди длинная челка. Получилось так странно, что, как говорит Рон, на Джима обратила внимание анн-арборская полиция. «Он шел в своих мешковатых белых штанах сюда, к моей маме, на репетицию, и менты остановили его, подумали, что он сбежал из дурдома. Больно уж по-дурацки выглядел с этой своей причесочкой и глазищами». От Коучвилла до дома Эштонов на улице Лэйк было 40 минут на автобусе, и, по словам Джима, добравшись дотуда, ему часто приходилось подолгу ждать, пока братцы пробудятся от своего утреннего сна или марихуанового ступора и впустят его.

Вскоре Рон, Скотт и Джим кооптировали дружка Эштонов Дэйва Александера – «испорченного мальчишку и хулигана», как называет его Скотт. Исчерпав долготерпение Энн Эштон, квартет перенес свои репетиции к Александерам; Дэйв поил Рона, Скотта и Джима солодовым ликером[7] «Кольт-45», пока они изготовляли зачаточную рок-оперу. Поначалу решили, что барабанщиков будет двое – Джим и Скотт, но появилась «Фарфиза», Джим пересел на клавиши, Рон пропустил свой бас через фузз и «квакушку», Скотти стучал на барабанах, и в результате вышел эпохальный 45-минутный инструментал под названием «Лезвие бритвы».

Летом 1967 года команда перебралась в свой первый дом, викторианское строение на Форест-Корт, в сердце кампуса. Они подсняли его у студентов Мичиганского университета, наивно полагавших, что честный парень Джим Остерберг и его товарищи посерьезнее, чем другие претенденты – компания девчонок. «Но чуваки прокляли тот день, когда пустили нас в дом, – радостно сообщает Рон, – потому что мы разнесли его к чертям».

Именно там, на Форест-Корт, у группы появился тот стиль жизни, который Кэти Эштон охарактеризовала как «безголовое свинство и холостяцкую развлекуху». Джима Остерберга еще можно было опознать по глазам и личному обаянию, но в принципе вся компания до раннего утра валялась обкуренная перед телевизором, хихикая над фильмами ужасов или старыми комедиями. Постепенно, подобно пещерным людям, они выработали свой язык. Сначала Джим расчистил подвал, и там уже завязывались какие-то зародыши песен, но соседи стали жаловаться на шум, и пришлось искать другие занятия. Иногда, как банда мародеров, они совершали набеги на родичей и соседей и опустошали закрома. Полезными мероприятиями оказались студенческие вечеринки – четверо налетчиков успевали набить брюхо и свалить, прихватив выпивку, пока никто не спохватился. Тем не менее в известном смысле они умудрялись даже как-то блистать. «Они были первопроходцы, клевые, ни на кого не похожие, – говорит Кэти Эштон. – Они пользовались вниманием, особенно у девочек, люди тянулись к ним, считали крутыми».

В этот психоделический период потеряли девственность и Рон, и Джим. На самом деле оба они, как воспитанные мальчики Среднего Запада, долго откладывали этот судьбоносный момент, но одна из подружек, Мэри Рифер, постарше, подпала под большеглазое обаяние Джима и решила его соблазнить. Наконец ей это удалось, да с таким успехом, что, совершив черное дело, Джим вскочил на велосипед и помчался куда-то в полном трансе; он столкнулся с машиной, перекувырнулся через нее, приземлился на ноги и вернулся с искалеченным велосипедом и блаженной улыбкой.

К концу пребывания на Форест-Корт новым увлечением группы стала кислота. В этом деле у них был старший советчик в лице Рона Ричардсона, красивого, несколько нервного интеллектуала, преподавателя Sumpter Townships в Ипсиланти и менеджера The Chosen Few. Постепенно он начал заниматься группой. У Рона было два важных преимущества: он владел старым фургоном Plymouth Washer Service[8] и принимал участие в экспериментах с ЛСД, проводившихся Мичиганским университетом, так что имел доступ к этому легальному тогда веществу. К знакомству своих питомцев с кислотой Ричардсон подошел со всей серьезностью и перед первым трипом обязал их одолеть целый список литературы. Вскоре коллективные психоделические опыты стали важной частью жизни группы. Первыми отправились в путешествие Рон, Скотт и Джим; позже, принимая в команду Дэйва Александера, Джим повел его в трип, и они попали в книгу «Ветер в ивах», причем оказалось, что Дэйв – это Рэтти, а Джим – Тоуд.

Регулярные кислотные опыты стали основой их культурного рациона, наряду с книжками по оккультизму, которые приносил Дэйв Александер, пластинками Freak Out Фрэнка Заппы, Are You Experienced? Джими Хендрикса, Tauhid Фэроу Сандерса, Gris-Gris Доктора Джона и постоянным фоном ночного телевизора, в том числе любимым сериалом Рона The Three Stooges. Рон обожал это комическое трио, которое еще в детстве видел на Иллинойской ярмарке, и его собственный юмор, будь то сухой, дурацкий или черный, определял атмосферу дома. Рон утверждает, что именно он заявил тем летом: «Нам нравятся “Студжиз”, но мы психоделические. Давайте назовемся The Psychedelic Stooges!»

Волны интереса к тому, что там варится в кухне Джима Остерберга и Рона Эштона, расходились по всему Анн-Арбору – благодаря своей роли в The Iguanas и The Prime Movers Джим был известен в музыкальных кругах, и затянувшийся внутриутробный период его нового проекта стал предметом разговоров. «В середине лета я встретил Джима и спросил, что он поделывает. Он говорит: репетируем! – рассказывает бывший товарищ по команде Джим Маклафлин. – Полгода репетировал, смешно, я вообще не помню, чтоб он с нами репетировал дольше пятнадцати минут». Заинтригованы были и местные группы, такие как The Rationals и SRC (супергруппа в составе Скотта Ричардсона, вокалиста Chosen Few, и популярного гризер-бэнда The Fugitives), и другие фигуры, например Джип Холланд, к тому моменту менеджер The Rationals и SRC, и главный новый альянс тамошней сцены – МС5 и Джон Синклер. МС5, самая крутая и энергичная из детройтских команд, поняла, что пора присоединиться к захлестнувшей Штаты хипповой революции, и в августе 1967 года заключила союз с Синклером, психоделическим гуру Детройта. Они собирались революционизировать Детройт и всю страну по полной программе: оглушительный рок-н-ролл, наркотики, секс на улице.

Прямая связь The Psychedelic Stooges с МС5 осуществлялась через сестру Рона и Скотта, Кэти Эштон, которой интересовался гитарист МС5 Фред «Соник» Смит; лидер МС5 Уэйн Крамер знал Джима со времен Prime Movers и даже как-то хотел заманить его в собственный состав. Так что когда The Psychedelic Stooges решили обнародовать результаты своих музыкальных экспериментов, Синклер и МС5, естественно, были приглашены. Назначили событие на Хеллоуин, Ночь всех святых – подходящая дата, поворот на зиму, когда по земле бродят духи умерших. Слух пошел по городу за несколько недель.

Местом публичного дебюта The Psychedelic Stooges выбрали дом Рона Ричардсона на Стейт-стрит. Ричардсону было поручено составить список приглашенных, а его жена по имени Навзикая должна была придумать Джиму сценический костюм. Проспорив с ним несколько дней насчет викторианской ночной рубашки из анн-арборской комиссионки, Навзикая решила, что требуется нечто большее: несколько дней она резала бахрому из алюминиевой фольги и клеила на резиновую купальную шапочку, чтобы получился серебряный парик. Под влиянием американского авангардного композитора Гарри Парча, который специализировался на странных самодельных инструментах, Джим накуривался и подолгу рылся на свалке за домом Рона в поисках подходящего мусора. Скотт Эштон тоже готовился к своему барабанному дебюту, украшая импровизированную установку из спасенных со свалки бензиновых канистр: расписал их символами, как нельзя лучше отражающими свойственную новой группе смесь высокого с низким. Яркими красками он изобразил «ом», крылатый глаз Гора и прочие духовные символы из Дэйвовских книжек по восточной мистике, а непристойные слова, вроде “shit” и “pussy”, написал ультрафиолетовой краской, видной только при клубном «черном» свете.

31 октября – популярная дата в тусовочном календаре, и многие из тех, кто попал на вечеринку, собирались потом куда-то еще. Лучше всех охарактеризовал атмосферу Билл Кирхен из психоделической группы The Seventh Seal (позже Commander Cody): «Главным наркотиком был ДМТ, особенно в тот вечер. Из всего, что я пробовал, он вызывал у тебя самые стойкие опасения, что ты сделал со своим мозгом что-то непоправимое. Кто-нибудь должен был держать для тебя трубку, и надо было опереться на что-то затылком, а то упадешь, жуткая вещь».

Десятки людей приходили и опять уходили, отметилась почти вся анн-арборская тусовка, включая Джона Синклера и его друзей Майкла Маклэтчи и Джимми Сильвера, друга «Пантеры» Джесси Кроуфорда и Роба Тайнера из МС5. Помещение украшали цветные полотнища, в воздухе витал густой травяной дух, и когда все началось, общий шум продолжался. Игги сидел скрестив ноги на полу и лупил по гавайской гитаре, все струны которой были настроены на одну ноту – ми. Рон играл на басу, пропущенном через несколько примочек, Скотт держал стабильный бит а-ля Бо Диддли. Роль Дэйва Александера сводилась к тому, чтобы крутить ручки усилителей или сталкивать роновский усилитель “Kustom” с кабинетом, рассылая размноженный эхом рев по залу, а также по окружающим соседям, ибо уровень громкости был, как все отмечают, просто невероятный: «Это были длинные инструменталы, и слушать их было все равно что подвергаться серьезным побоям», – с удовольствием вспоминает Игги.

Билла Кирхена зрелище не впечатлило («Это вряд ли покатит, – думал я»), но те, кому оно было адресовано, Джон Синклер и его команда, вставились. «Мне страшно понравилось, полное безумие, но в рок-н-ролльном контексте. Берется этот стерильный европейский авангард и превращается в такую штуку, которую толпа может слушать», – вспоминает Синклер, который был потрясен – в прямом и переносном смысле – оглушительными звуками в гостиной Рона Ричардсона и разнообразием веществ, циркулировавших в крошечной аудитории. Один из приятелей Синклера принес маленький чемоданчик с почти сотней косяков: заранее аккуратно скрученные, они были бесплатно розданы публике; народ, набившийся в кухню, дышал фреоном, опустошая аэрозоли в воздушные шарики и затем высасывая содержимое, и поглощал амилнитрат. Гремучая фармацевтическая смесь усугублялась свирепой звуковой атакой. Ритмическая подкладка Рона и Скотта порой спотыкалась, в перегруженном усилителе перегорали лампы, а Игги переключился с гавайской гитары на другие, более оригинальные инструменты, в том числе пылесос, так называемый «Остерайзер» (блендер, наполовину наполненный водой, куда он засовывал микрофон, производя булькающий белый шум, напоминающий водопад) и призрачно-загадочный терменвокс (он звучит, например, на альбоме The Beach Boys Good Vibrations).

К тому моменту, как лопнула последняя лампа и роновский усилитель наконец испустил дух, немалая часть публики уже покинула помещение, многие, как Синклер, в состоянии, близком к психозу: «Меня охватила паранойя, что я такой обдолбанный, а полиция всего в двух милях и наверняка услышит грохот». Закрывать вечер пришлось брату Джей-Си Кроуфорду, который позже прославится благодаря своей хипповой, начиненной «мазафаками» проповедью, открывающей альбом МС5 Kick Out The Jams. «Это волшебная ночь, первая ночь кельтского Нового года», – объявил он. Несмотря на свой ранний уход, Джон Синклер был впечатлен в полной мере. Захваченный харизмой и танцевальной пластикой бывшего барабанщика, главный хиппи-мечтатель Детройта пришел к заключению, что новой команде все же необходима «какая-то прокладка между ними и остальным миром». Он имел в виду звук, но это высказывание можно отнести и к личной ранимости участников группы.

Не удивительно, что бешеный, громкий и накачанный наркотиками дебют Psychedelic Stooges запомнился и даже понравился, так что можно было планировать следующий концерт. Но это еще не была та музыка, которую впоследствии будут ассоциировать с The Stooges. К тому моменту альтернативная арт-сцена Анн-Арбора развилась и укрепилась, и группа «Сразу» (The Once Group), разношерстная компания музыкальных, театральных и киношных авангардистов, преодолев предубеждения Мичиганского университета, начала собирать единомышленников со всей страны. Безудержная экспериментальность и импровизационный инструментарий Stooges прекрасно вписывались в эту нишу. Для большинства свидетелей Джим был прежде всего интеллектуал, а потом уже рок-н-ролльщик. Той же осенью Роб Тайнер познакомил Остерберга с Рассом Гиббом, университетским преподавателем, по наущению Синклера открывшим “The Grande Ballroom”[9], которого тоже обаял преданный искусству юноша. «МС5 были парни с рабочих окраин Детройта. У Игги, сына учителя прекрасной анн-арборской школы, социальный статус был гораздо выше».

Гибб, одна из основных фигур быстро развивающейся мичиганской рок-тусовки, с одинаковым успехом общался и с обкуренными революционерами типа Джона Синклера, и с цивильными ребятами вроде своего банковского менеджера. Подобно многим умельцам без мыла влезать в труднодоступные места, он в полной мере оценил аналогичные достоинства нового знакомого. «Обаятельный был человек. Он играл как бы вторую скрипку при МС5, но ясно было, что его не проведешь». По словам Гибба, имея дело с менеджером Psychedelic Stooges Роном Ричардсоном, он никогда не сомневался, что на самом деле всем заправляет Игги. Так что Stooges получили предложение сыграть в «Гранде», как только будут готовы.

Рон Ричардсон был неглупый интеллектуал, но тоже не от мира сего. Бабушка Рона Эштона прозвала его Безумным Профессором: он постоянно возился с какими-то устройствами, пытаясь починить то, что восстановлению не подлежало. Он работал с «трудными» детьми в бедной части Ипсиланти, но быть «вожатым» The Psychedelic Stooges было, пожалуй, посложнее. Перебравшись вместе Навзикаей и всей командой в Тоуд-Холл, деревенский дом на Вриланд-роуд в Ипсиланти, Ричардсон тщетно пытался справиться с бесконечными жалобами соседей на шум, оклеивая стены картонными упаковками из-под яиц. Рону казалось, что вся банда живет на его учительскую зарплату, хотя Джим вроде бы зарабатывал что-то как официант в ресторане, а Рон Эштон служил продавцом в местном хипповом магазинчике «Краски воображения» (“The Pigments of the Imagination”), где в основном, обкуренный, добродушно наблюдал, как покупатели обчищают полки. В конце концов терпение Ричардсона лопнуло. Как-то раз, когда их с Навзикаей еда в очередной раз исчезла из холодильника, он решил перекрыть отопление, пока преступник не признается. Вместо этого Игги взял микрофон и вместе со всеми стал распевать: «Долой Безумного Профессора!» «Они доводили меня, – говорит профессор, – и я вышел из себя». Случай, однако, имел немаловажные музыкальные последствия: как сказал впоследствии Джим Остерберг, это пропущенное через усилитель хоровое пение впервые вывело Stooges на мощный, угрожающий музыкальный грув. Это новое открытие совпало с влиянием Джима Моррисона: Остерберг был восхищен его пьяным выступлением в Мичиганском университете 20 октября 67-го, когда он «рычал, как горилла, и бесил студентов». Провокативные повадки Моррисона убедили Джима, что он тоже может быть вокалистом, и побудили переключиться на более традиционный состав инструментов, с Роном на гитаре и Дэйвом Александером на басу.

Несмотря на всю свою безбашенность, Джим Остерберг был достаточно разумен и уже нашел человека на смену Безумному Профессору в лице Джимми Сильвера. Близкий друг Джона Синклера, Джимми происходил из талантливой интеллигентной еврейской семьи – его отец работал в админстрации президента Джонсона помощником советника по здравоохранению, и сам он приехал в Анн-Арбор учиться в Школе общественного здравоохранения Мичиганского университета. Рон Ричардсон уже обращался к нему за помощью, но получил отказ. Вокалист, однако, оказался настойчивее. «Он умудрился убедить меня, что я стану частью его великой миссии». Первым заданием Сильвера было сообщить своему предшественнику, что его услуги больше не нужны, – а также уговорить его оставить для нужд группы свой автофургон Plymouth Washer Service. Профессор был счастлив избавиться от бремени и с радостью согласился.

Умный, энергичный, харизматичный Джимми Сильвер, которому помогала жена Сьюзен, оказался идеальным руководителем для команды. Относился он к ним по-отечески и мог как-то организовать. Научился разруливать сложные взаимоотношения со «старшими братьями», МС5, и уговаривать сомневающихся местных промоутеров устраивать концерты своим подопечным. Он занимался даже вопросами питания – посадил всю компанию на здоровую макробиотическую диету, которой придерживались они с женой. Но все же приходилось нелегко: «Все равно что котов пасти, – вспоминает он. – В большинстве вопросов они были совершенно незрелыми. А алкоголь и наркотики это только усугубляли».

Джим Остерберг был в группе одновременно ведущим и ведомым. Он многому научился у своих собратьев и зачастую, как в истории с Бобом Кёстером, старался их переплюнуть, чтобы заслужить уважение компании. Так что он вполне мог проявляться как «капризный ребенок, который все ломает», говорит Сильвер. Но в спокойные моменты – особенно когда Джимми и Сьюзен пересаживали его с наркотиков и алкоголя на макробиотику, снимая приступы астмы, – проявлял высокий интеллект, которым славился в школе. «В один из таких дней, когда мы ухаживали за ним, я осознал, до чего у него отличные аналитические мозги. Он умел четко определить, что нравится людям и как заставить их захотеть делать то, чего ему от них нужно». Через несколько месяцев Сильверу стало ясно, что в известной степени им тоже манипулируют, что Джим выделяет специальное время на общение с ним. При этом Джим делал это с совершенно честным, открытым видом – ни за что не заподозришь какой-то расчет или манипуляцию. Только с течением времени Сильвер осознал, что Джим уговорил его заниматься группой, как бы предоставляя ему шанс стать частью чего-то большего, чем он сам, – интуитивно угадав главный вектор его, сильверовской, жизни.

С начала 1968 года Джимми и Сьюзен поселились вместе с Psychedelic Stooges в знаменитом Fun House, просторной фахверковой постройке (номер 2666 по Паккард-стрит) на выезде из Анн-Арбора в Ипсиланти. Этот дом нашла для них Энн Эштон. Он сдавался по сниженной цене как подлежащий сносу – на этом месте должно было пройти шоссе. (Позже хозяин, фермер Бейлис по прозванию Медведь, заезжал туда и был огорчен разрухой, которую учинили там съемщики.) Дом стал резиденцией группы и был окрещен Студж-Холлом, или Фан-Хаусом. Название подходящее, ибо все окрестные парни и девчонки рвались к ним в гости, – хотя, что касается девчонок, они могли подвергнуться преследованию в полной темноте под музыку Гарри Парча, что сегодня, без сомнения, квалифицировалось бы как жестокое и бесчеловечное обращение.

В те первые месяцы The Psychedelic Stooges усердно репетировали, примерно по полчаса каждый вечер, на умопомрачительной громкости. Джимми Сильвер слышал эти упражнения и отметил, что парни прекрасно пародировали своих анн-арборских соперников: «Они могли имитировать стиль Боба Сигера, Теда Ньюджента, The Rationals, причем получалось лучше, чем в оригинале». Сильвер подумал, что из этого можно извлечь выгоду, и попытался убедить ребят записать демо-материал для других ансамблей, но получил отказ. Джим с Роном, наоборот, сосредоточились на производстве музыки, не связанной ни с одним стилем, неструктурированной и существующей на чисто бессознательной, интуитивной основе. Это должно было быть идеальное сочетание высоколобости и дурацкости. Джим привнес все, что знал от Боба Шеффа об авангарде, а Рон и Скотт – честную тупую рок-н-ролльную агрессию. Хотя на самом деле сочетание было несколько сложнее: как отмечает Джим, «Рон как инструменталист и автор обладает изяществом, которого мне недостает». Впоследствии возникли споры, кто что написал, и Игги Поп заявлял, что всю музыку до последней ноты сделал сам, однако ясно, что большинство ранних песен возникло из роновских идей и риффов. Гитарный стиль Эштона прост, его умный минимализм и мощная подача носят сильное влияние ультраагрессивной гитары Пита Таунсенда, которого он когда-то слышал в Лондоне. Но слепить песню из хаоса идей – медленный процесс. Как вспоминает Джимми Сильвер, репетировать больше сорока пяти минут был для них страшный напряг, они «физически не могли играть больше пятнадцати, максимум двадцати минут подряд».

Хотя участники группы, как правило, называют своим первым профессиональным выступлением разогрев перед Blood Sweat and Tears в «Гранде» 3 марта 1968 года, на самом деле дебютом можо назвать 20 января, когда они заменили The Amboy Dukes перед новым составом Скотта Ричардсона Scot Richard Case. Хиппово-торчковая публика, собравшаяся на этот концерт, понятия не имела, что ей предстоит.

На первых концертах в «Гранде» Джим Остерберг наконец оставил дома гавайскую гитару и выступил как фронтмен. Сам он описывает эти ранние выступления как наивные, под сильным влиянием своих тогдашних героев: «Быть Джимом Моррисоном и Миком Джеггером – вот чего мне хотелось. Это было настолько очевидно, что меня следовало бы называть Миком Моррисоном!» Но Джим Моррисон никогда не выходил на сцену в белой викторианской ночнушке, самодельном серебряном парике, белом гриме и вооруженный пылесосом. Выглядела группа так, что в течение 45-минутной поездки, по словам Рона Эштона, реднеки несколько раз пытались столкнуть их с дороги, а охранник клуба взглянул на Игги, украшенного алюминиевой бахромой, и произнес: «Это что еще такое? Механический человек, что ли?»

Хозяин клуба Расс Гибб принял костюм вокалиста невозмутимо («Он напоминал жестяного человека из “Волшебника страны Оз”») и терпеливо выслушал его объяснения относительно трудностей с подключением «Остерайзера», который показался Рассу чем-то вроде туалетного бачка. Доброжелательный энтузиаст, всегда готовый к тому, что «ребята» выдумают что-нибудь новенькое, Расс вышел из офиса глянуть их выступление и нашел его впечатляющим: энергичный рок-н-ролл в духе The Who и Хендрикса или, скажем, MC5, но гораздо больше свободы. Игги пел в пылесос, Рон и Дэйв подхватывали его вокальные линии и превращали их в длинные повторяющиеся риффы, а Скотт Эштон держал первобытный бит а-ля Бо Диддли на 55-галлоновых бензиновых баках, тимбалах и видавшем виды железе.

Психоделическое начальство в лице Джона Синклера и Расса Гибба билось в экстазе. «Чистое шаманство, иначе не скажешь, – заявляет Синклер. – Говорят о шаманстве Джима Моррисона, но это было гораздо круче». MC5, которые почти в полном составе были на концерте, сочли его «просто невероятным», говорит Бекки Тайнер, подружка и впоследствии жена их вокалиста Роба Тайнера. За следующие несколько месяцев Игги хорошо узнает, что такое смотреть на застывшую в ужасе публику, чьей единственной явной реакцией было – смеяться или уходить. Ближе к ночи в офис Расса явилась девушка с вопросом, какого черта он нанимает таких «странных» музыкантов. «Он был слишком альтернативен для этих провинциальных ребят, – поясняет Гибб. – Наверное, она никогда не видела ничего более захватывающего, чем кино с Дорис Дэй». Несмотря на равнодушие публики, местный репортер Стив Сильвермен назвал The Stooges самым впечатляющим из всего, что можно увидеть в «Гранде», а аккуратных, базирующихся на каверах Scot Richard Case припечатал слабеньким поощрением. The Stooges, писал Сильвермен в этом первом упоминании их в прессе, «играют электронную музыку с контролируемым фидбэком, “квакушкой”, слайд-гитарой и подгруженным басом, а также вокальным скэтом и нео-первобытным воем».

В течение следующих недель Stooges вновь и вновь возвращались в «Гранд», где разогревали Blood Sweat and Tears, Слая Стоуна и Джуниор Уэллса. Чаще всего, однако, они делили сцену с MC5, которые уже могли собирать в старый викторианский зал по 800 человек и продвигать своих, как они их называли, «младших братцев». Мессианское рвение Джона Синклера захватило Джимми Сильвера и его подопечных, это была заразительная вещь, особенно для музыкантов, которые, говорит Сильвер, «считали себя звездами с первого же дня» – при этом в основном находились под травой или кислотой.

Кислота, однако, могла быть и жестокой подругой, и лучшая иллюстрация тут – 21 апреля 1968 года, день, ознаменовавший двадцать один год пребывания Джима Остерберга на этой планете; день великолепного трипа для гитариста Stooges и ужасающего – для вокалиста.

Рон Эштон вспоминает, как в этот ветреный, солнечный день вместе с прекрасной девушкой запускал воздушного змея, оба они были слегка под кислотой и видели лица в облаках. В тот день он потерял невинность и, вернувшись в Fun House, вместе с подругой слушал новую пластинку The Byrds The Notorious Byrd Brothers. Причудливая нежность таких песен, как “Goin’ Back” или “Dolphin Smile”, прекрасно подходила к этому дню, настолько совершенному и ничем не испорченному, что Рон никогда больше не принимал кислоту, зная, что ни один будущий трип не сравнится с этим.

Не все песни на этом альбоме The Byrds были такими выдающимися; один из наименее удачных треков, “Tribal Gathering”, представлял собой достойную забвения хипповую размазню на пять четвертей, под сильным влиянием “Take Five” Дэйва Брубека. Песня бесцельно и монотонно катится, пока музыкантам не надоедает, и на восемь тактов они просто меняют бит на жесткий примитивный двухнотный рифф. Этот фрагмент ничем другим не примечательной песенки застрял в психоделизированном мозгу Рона.

Вечер должен был стать достойным продолжением дня, ведь они опять выступали в «Гранде», на разогреве у The James Gang, в то время как на афише значилась группа Cream. Как и на все тогдашние выступления, был запланирован совершенно новый сет, и Джим Остерберг заранее заезжал на неделе в клуб, чтобы привезти и водрузить перед сценой пятифутовый бензиновый бак, «играть» на котором должен был Джимми Сильвер. Ради праздника Игги закинулся двойной дозой кислоты “Owsley Orange Sunshine”. Но едва выйдя на сцену, музыканты обнаружили, что из-за ошибки подключения вместо всепобеждающего грохота из «маршалловских» усилителей доносится лишь жалкое урчание: «Звуковой эквивалент эректильной дисфункции», – с содроганием вспоминает Игги. Пришлось оборвать вступительный номер и ждать, пока починят технику. Толпа же в нетерпении принялась распевать: «“Крим” да-вай! “Крим” да-вай!»

Игги решил принять вызов. Он забрался на огромный бензиновый бак и встал в позу ренессансной статуи, «чтобы стать громоотводом для этой ненависти», в то время как толпа распевала все громче и агрессивнее. Наконец «маршаллы» вернулись к жизни, и шоу продолжалось. «Но хорошо сыграть не получилось», – говорит Игги, который, несмотря на всю свою браваду, был чрезвычайно огорчен враждебностью толпы, особенно в своем «чувствительном» галлюцинаторном состоянии.

В глубокой скорби он вернулся в Анн-Арбор и провел вечер с Дэйвом Александером и его родителями, но даже именинный чизбургер со свечкой не помог преодолеть ощущение провала. «И если я когда-нибудь готов был сдаться, то именно в тот момент. Не было стимула продолжать».

Тут, конечно, чувствительный хиппи сдался бы. Но Джим Остерберг – это вам не чувствительный хиппи. Это парень, у которого, скорее всего, получится, и ему надо было сладить с этой ненавистью.


Но как отвечать на ненависть?

Джим Остерберг говорит, что в результате он «стал бесстрашнее. Меня можно было объявлять: Человек, Которого Вы Любите Ненавидеть».

Джимми Сильвер говорит, что Джим Остерберг построил своего рода психическую защиту, броню. «Ему пришлось. Потому что эти люди ненавидели его. И существовала возможность физического нападения».

Каб Кода, приятель-музыкант и фанат, заметил, что «отказ аудитории принять это поп-арт-представление родил в нем враждебность – и он пошел напролом, физически так или иначе провоцируя публику на ответ».

Кэти Эштон, друг, а потом и подруга, заключает: «Он знал, что люди злы. Трудно было бы не начать к ним относиться соответствующим образом. Он не стремился шокировать, это вышло естественно».

Этим новым человеком, бесстрашным, неуязвимым, конфликтным, злым, был Игги Студж.


Идея альтер эго, которое начинает жить своей жизнью, не нова. Она воплотилась в готической литературе 19 века и заново завоевала популярность в послевоенной Америке, вскормившей Джима Остерберга, мальчишку, который мечтал стать «Атомным мозгом». Двадцатилетний артист столкнулся с враждебной аудиторией и, чтобы выжить, должен был призвать на помощь сверхчеловеческое альтер эго. Но, как мы знаем из бесчисленных дешевых ужастиков, альтер эго может выйти из-под контроля.

В последующие годы те, кто был близок к Джиму Остербергу, в большинстве своем научились уважать Игги Попа, как он станет себя называть. Им нравилось делить сцену с Игги или обедать с Джимом (упаси Бог перепутать). Они научились прощать Игги поведение, которое было бы непростительно для его обаятельного создателя. В конце концов, Джим Остерберг сотворил того, кто для многих является величайшим из когда-либо выходивших на сцену рок-фронтменов. Но постепенно это существо переключило на себя все внимание, уделявшееся группе, и, кроме того, нельзя игнорировать законы дешевого фильма ужасов. Как говорит Рон Эштон, «долгое время это работало: честные, цельные эмоции, которые сделали его Игги Попом. Потом оно вышло из берегов. И он не смог больше отделять представление от жизни».


Когда имя «Игги», поначалу обидная кличка, превратилось в официальный сценический псевдоним, стало ясно, что супергерою требуется особый наряд. Идея пришла Джиму, по его словам, в библиотеке Мичиганского университета, которую он все еще иногда посещал: «Я смотрел книгу о Древнем Египте. И понял: фараоны никогда не носили рубашек. И я подумал: ага, в этом что-то есть!»

Конечно, стороннему наблюдателю это покажется удивительным: Дикарь мичиганского рока черпает идею концертного костюма из тома по древней антропологии. Но так оно и было, и свидетель тому роуди группы Рой Сигер: «Мы часто собирались, накуривались и слушали рассказы Джима об антропологии и людях древности. Он страшно интересовался прошлым человечества, ранними стадиями развития, когда оно еще так близко стояло к природе, к животному миру. И совершенно явно использовал это в музыке».

Голый торс явно соответствовал дикарскому посылу The Psychedelic Stooges, но Джим решил придумать еще что-нибудь живописное в области штанов, вдохновляясь прежде всего вызывающим сценическим имиджем MC5. В начале 1968 года Stooges регулярно зависали по ночам у MC5 в «Художественных мастерских», выходящих на детройтское шоссе Джон-Си Лодж, и часто оставались сидеть с женами и подругами MC5, которые боялись стремных местных персонажей, норовивших ворваться в здание. Бекки Тайнер и Крис Ховнанина, подруги Роба Тайнера и Уэйна Крамера, преуспели в создании сценических костюмов для своих партнеров, так что Бекки вызвалась сшить Джиму концертные брюки из дешевого кожзаменителя. Методом проб и ошибок были скроены штаны, идеально подходившие к его «прекрасному телу», говорит Бекки. Получилось в облипку и с «очень, очень низкой талией – едва закрывали пах. И очень-очень тесные».

Концертные костюмы пригодились, когда The Psychedelic Stooges вышли за рамки «Гранда» и пустились в гастроли по маленьким клубам промышленной и деревенской мичиганской глубинки. Один из таких клубов, “Mothers”, открыл летом 1968 года в городишке под названием Ромео Люк Энгель. Посетив Анн-Арбор, он зашел к Джипу Холланду, у которого уже было свое агентство (а не телефонная будка) под названием “А2”, или «А в квадрате». Посмотрев на одну из их ранних «репетиций», Джип особых надежд на Psychedelic Stooges не возлагал, но все же помогал им с организацией концертов, к тому же в тот день в агентстве оказался Джимми Сильвер. Через час Джимми удалось уболтать Энгеля взять его команду на разогрев к The Jagged Edge 11 августа 1968 года.

Когда группа прибыла в клуб в фургоне, «Понтиаке» Роя Сигера, Энгель мило поболтал со славным смышленым «пареньком в узких брючках». Но как только они заиграли свою примитивную музыку, он был крайне удивлен, увидев, как тот, кого он считал техником, подошел к микрофону и запел – увы, беззвучно, потому что звук издать не получилось. Паренек с отвращением швырнул провинившийся микрофон об сцену, после чего увидел, как техник The Jagged Edge вылез на сцену, поставил микрофон на место, включил кнопку и ушел. Пытаясь спасти положение, расстроенный Игги пустился в бешеный танец перед равнодушной толпой. «Он спрыгнул со сцены и стал наскакивать на девчонок, как большая собака», – говорит Энгель, с восторгом вспоминая, как местные деревенские парни стояли в шоке, совершенно дезориентированные: их основной инстинкт «беги или дерись» был тут неприменим. Толпа была полностью парализована «этим мелким психом».

К тому моменту Игги уже скинул рубашку – и внезапно изогнулся назад в почти невозможную дугу, свой фирменный «мостик». Тут-то, не выдержав предельного натяжения, и лопнули штаны из кожзаменителя, впервые явив зрителям ту часть, которой впоследствии суждено было немало публичных выступлений. «Клуб загудел от волнения и смущения, – говорит Энгель, – и двое охранников рванулись ко мне, а я побежал искать Джимми Сильвера, чтобы прекратить концерт!»

Клуб мгновенно заполонила полиция, вызванная, как уверен Энгель, его соперником – хозяином клуба, а Игги, уже нагишом, сбежал через заднюю дверь в сопровождении Роя Сигера. Пока полиция прочесывала помещение, Джимми Сильвер вычислил начальника и, употребив все свои дипломатические способности, договорился о гарантии, что артист не будет бит разъяренными ментами, уверенными, что они накрыли какой-то гомоизвращенческий стриптиз. Тогда только Игги извлекли из фургона, где он прятался, и предали в руки правосудия.

Поскольку ни музыканты, ни менеджер не располагали достаточной суммой, чтобы выкупить злосчастного вокалиста, Джимми Сильвер был вынужден обратиться за помощью к Джеймсу Остербергу-старшему. Он прибыл на следующее утро. На другой день дело уже было выслушано, и судья Шок присудил нарушителю штраф – 41 доллар, плюс 9 за издержки производства. Остерберг-старший заплатил и вообще отнесся к инциденту удивительно добродушно, когда Джим-младший предложил ему партию в гольф на “Pat’s Par Three”.

После этого знаменитого случая группа впервые попала на первую полосу – в местную газету Observer. Реклама, правда, получилась так себе: Джеймс Остерберг назван там «танцором и шоуменом». И вообще дело представлено так, будто полиция накрыла гомосексуальный стрип-клуб. Люк Энгель был скомпрометирован, и хозяин здания на следующий же день разорвал с ним договор аренды; вскоре начинающий промоутер покинул город.

Скорее благодаря, чем вопреки подобным случаям вокруг The Psychedelic Stooges стал собираться круг преданных фанатов, в основном, по словам Джима, «студентов и старших школьников, которые были или хотели быть плохими. Плюс некоторое количество более музыкально образованных людей». Такая публика соответствовала присущей группе полярности: брутальность и антиинтеллектуализм музыки и возмутительный театральный авангардизм самого зрелища. Дэйв Марш, впоследствии один из главных соратников и помощников The Stooges, видел, как на выступлении в Мичиганском университете в Дирборне «цивильная студенческая парочка стала уходить, а Игги стал на них наезжать, кричать им прямо в лицо, – результатом чего стала песня “Goodbye Bozos”». Этот конфликт, захватывающий и «глубоко театральный», предвосхитил снятую позже Брайаном Де Пальмой противоречивую пьесу Dionysus 1969, где были похожие эксперименты с психодраматизмом, конфронтацией и наготой. Однако Stooges ничего не изображали, все было всерьез, и брутальная монотонность музыки усиливала ощущение угрозы. В том случае, правда, когда ее удавалось удержать, ибо неумелость Psychedelic Stooges стала для кучки местных музыкантов, которым действительно нравилось, что они делают, частью программы. У зачаточных песен типа «Астматического приступа» были запоминающиеся риффы, но не было коды, и зачастую они просто распадались. Толпа становилась свидетелем того, как Игги и Скотт Эштон посреди песни начинали спорить о ритмическом рисунке, наконец Игги хватал палочки и показывал Скотту, что играть. Или, например, когда разваливалась очередная песня, мог лечь на спину и без сопровождения мурлыкать “Shadow Of Your Smile”.

Каб Кода из Brownsville Station неоднократно делил сцену с The Stooges и с восторгом вспоминает, что «многие, вроде Теда Ньюджента или The Frost, которые считали себя крутыми, не любили выступать с ними в одном концерте. А мы наоборот: здорово, Stooges, интересно, что будет? Потому что они могли отлично отыграть двадцать минут, а потом внезапно все валилось в тартарары. Как на пластинке Metallic KO, хотя там другой состав – они могли прямо вот так взять и развалиться посреди песни. Потому что у них был лидер-антилидер, лидер хаоса, состав просто стоял и ждал, куда его поведут дальше».

Несмотря на весь хаос и насмешки, четверо неизвестных парней со Среднего Запада с непомерными эго не сомневались в себе. Аутсайдеры, противопоставившие себя миру, который считали мелким и банальным, они положились на волю ветра и ждали, куда их вынесет. Джим Остерберг, школьный политик, был, наверное, единственным из них, кто был способен жить в этом внешнем мире. Но, по словам Джимми Сильвера, для этого надо было «делать лицо, а ему этого больше не хотелось. Он сделал свой выбор: играть эту музыку. Это было его призвание». И пути назад не было.


Сегодня, когда детройтская сцена конца 1960-х признана колыбелью жесткого гаражного рока, легко забыть, что The Stooges взросли на хипповом евангелизме. Лучшее напоминание об этом – Джон Синклер, в то время верховный жрец детройтской арт-сцены, а ныне бочкообразный дяденька-радиоведущий в Новом Орлеане.

Большая известность пришла к Синклеру, когда Джон Леннон прославил его как схлопотавшего «десять за два» – десять лет тюрьмы за два косяка. Его преследовали за учреждение партии «Белых пантер», которых обвиняли в подготовке терактов, в том числе взрыва здания ЦРУ в Детройте. Седовласый, с хрипловато-джазовой речью в стиле Доктора Джона, сегодня Синклер напоминает нечто между Санта-Клаусом без костюма и ленивым хиппи из комикса Гилберта Шелтона «Кот Толстого Фредди». Днем он ведет передачу о старой музыке на нью-орлеанском радио, а вечерами допоздна слушает виниловые пластинки Альберта Айлера или Чарли Паттона.

Это интересный собеседник и увлекательный рассказчик. Но в течение наших бесед за щедрыми нью-орлеанскими обедами становится все очевиднее, почему в Америке так и не случилось революции. Несмотря на все обаяние, это совершенно непрактичный, сосредоточенный на самом себе человек, переполненный идеями, но постоянно жалующийся на отсутствие денег.

Синклер сыграл решающую роль в судьбе молодого Джима Остерберга: связал его с «Электрой», познакомил с фри-джазом и помог группе обзавестись «Маршаллами». Но было и кое-что поважнее. Поощряя их арт-роковые эксперименты, он, сам того не желая, спровоцировал их неприятие среди неподготовленной мичиганской публики. То, что начиналось как оптимистический авангардный хипповый эксперимент, обернулось мрачным, враждебным противостоянием. Эта враждебность решительным и болезненным образом сказалась на Игги и его команде. Но именно она способствовала появлению великой музыки.

Глава 4. Oh My, Boo Hoo

«Впервые я услышал The Stooges 22 сентября, в воскресенье. Точно помню, потому что это день свадьбы моих родителей. Я застыл на пороге в гипнотическом состоянии. Что это? В жизни не очень много таких моментов. Какие-то фильмы, какие-то места из книг, “Над пропастью во ржи” например. Ради таких моментов, собственно, и живешь. Во всяком случае, я живу. Вот это был один из таких моментов».

Дэнни Филдса, увлеченного, обаятельно-энергичного персонажа с убийственным чувством юмора, порой называют «братом» Джима Остерберга, но чаще – первооткрывателем Игги Попа. Человек, который представил The Stooges Нью-Йорку и в конечном счете всему миру, кустарь-одиночка, продвигавший революционную музыку, которую никто не понимал, за все свои заслуги он получил только неблагодарность, бесконечные звонки с утра пораньше и огромные долги на кредитке. Невзирая на то, что в целом его главные протеже принесли ему одни хлопоты, воспоминания мечтателя, благодаря которому они записали самые радикальные свои пластинки, – сплошь великодушие и юмор. А также секс, наркотики и революционные мантры.

В середине 1960-х каждая уважающая себя рекорд-компания обзавелась собственным «штатным фриком» – хиппаном, который был бы в курсе, что там у ребят в моде, и мог помочь лейблу сделать из этого деньги. Основатель компании Elektra Records Джек Хольцман был большим энтузиастом звукозаписи. Он записывал фолкеров вроде Фила Оукса, переиздавал европейскую музыку, но на золотую жилу напал в лице Дэнни Филдса, который в 1967 году сделал сильный ход – настоял на выпуске сингла “Light My Fire”, ставшего прорывом для The Doors. К несчастью для карьеры Филдса на «Электре», все его заслуги были перечеркнуты возней с The Stooges и связанным с ней конфликтом с руководством компании.

MC5 и The Stooges связались с «Электрой» благодаря все тому же мессианскому рвению Джона Синклера. Прострадав пару лет от полиции и прочих реднеков, Синклер и MC5 перебрались из Детройта в Анн-Арбор, где была более благоприятная богемная атмосфера, и с мая 1968 года обосновались в домах номер 1510 и 1520 по Хилл-стрит. Совместно с Джимми Сильвером и братом Джона Дэвидом, менеджером The Up, они учредили свободный менеджерский кооператив “Trans Love Energies”. Бесконечные пресс-релизы и манифесты викторианского синклеровского штаба привлекли внимание радиоведущих и журналистов Денниса Фроули и Боба Рудника, которые вели передачу Kocaine Karma на передовой независимой радиостанции WFMU в Нью-Джерси. Летом 1968 года, получив от Синклера сингл MC5 “Looking At You” / “Borderline”, они взяли его в тяжелую ротацию. Одним из первых заметил его Дэнни Филдс из «Электры», который тоже вещал на WFMU. В восторге от сингла и от радикальных высказываний Синклера, он вылетел в Детройт на концерт MC5 в «Гранде» в субботу, 21 сентября 1968 года. Счел их «прекрасно подходящими для шоу-бизнеса» и согласился подписать для них контракт с «Электрой», предполагая огромную прибыль.

Только в Детройте Филдс узнал от Синклера и Уэйна Крамера о «младших братцах» – The Psychedelic Stooges. «The Stooges – особое дело, тут промо-пакет не вышлешь, – говорит Синклер. – Высылать демо-запись смысла не было, с тем же успехом можно выслать пылесос. Пока живьем не увидишь, ничего не поймешь». На следующий вечер Stooges участвовали в сборном концерте “Trans Love”, вместе с The Up и MC5, в университетском зале. «Двадцать минут великолепной херни, – говорит Синклер. – И как только Дэнни увидел нашего Ига, он все понял. И пропал».

«Я не знал их песен, никаких там вступлений, гармоний и так далее, – говорит Филдс. – Полностью свободная форма. Мне дико понравился саунд. Как будто до нас наконец добрался Бетховен или Вагнер. Такой увесистый звук, современный и совершенно не блюзовый. Сколько нужно было времени, чтобы врубиться, что это нечто особенное? Пять секунд».

Прямо после выступления Филдс ворвался в крохотную гримерку, загроможденную стопками стульев, и выпалил Джиму Остербергу: «Ты звезда!» Вокалист решил, что его «попросту хотят снять» (Филдс явно и очень откровенно гомосексуален). Реакция Рона Эштона: «Что это за мудак?»

Только когда Филдс поговорил с Джимми Сильвером, ребята сообразили, что это человек из «Электры» и его вторжение сулит им великое будущее. Но первая встреча оказалась роковой: она посеяла идею, что Филдс в восторге не столько от их музыки, сколько от фронтмена. А это, настаивает Филдс, заблуждение: «Меня прежде всего привлекла музыка, а не эта его харизма». Тем не менее последующие отношения между «Электрой» и командой зависели от отношений между Дэнни Филдсом, Джимом Остербергом и Игги Попом. При этом Игги Поп был втянут в экстравагантную тусовку Дэнни, а Эштоны остались за бортом.

Филдс специально приехал в Анн-Арбор подписать контракт с MC5, и сумма аванса обсуждалась с Синклером в субботу вечером. В понедельник Филдс позвонил Хольцману и сказал, что MC5 полностью оправдали его ожидания, но он нашел еще один состав, с которым хотелось бы заключить контракт. По словам Филдса, Хольцман ответил: «Попробуй подписать большую группу за двадцать тысяч, а маленькую за пять».

Ни Сильвер, ни музыканты совершенно не удивились, что в самом начале карьеры им уже предлагают контракт. «Мои надежды были столь несбыточны, что ничего особенного я в этом не увидел. Правда, из-за размеров аванса они чувствовали себя гражданами второго сорта – но при этом общее настроение было: “Мы вам всем еще покажем!”»

В следующий четверг Синклер объявил в журнале 5th Estate, что обе команды заключили контракт с «Электрой», но никаких бумаг подписано не было, пока Джек Хольцман и вице-президент компании Билл Харви не увидели их вживую в «Пятом измерении» (“The Fifth Dimension”) – модном хип-клубе в помещении бывшего боулинга. По словам Джима, за неделю перед прослушиванием он донервничался до обострения астмы, так что «специально к концерту» The Stooges сочинили две песни: “I’m Sick” («Я болен») и “Asthma Attack” («Астматический приступ»). «Мы сыграли эти две песни, я поизвивался на сцене, и договор был подписан. Они подумали: ну психи, народу нравятся психи, вроде у этого парня есть харизма или что-то такое, берем».

Филдс говорит, что Хольцман и Харви «совершенно остолбенели. MC5 они еще могли понять, это было что-то более предсказуемое и вписывалось в какие-то рамки».

Сам Хольцман с готовностью признает, что подписал контракт с целью подбодрить Филдса. «Дэнни страшно торчал от The Stooges, и я просто согласился. Мне всегда нравились какие-то странные, но интересные вещи, и они как раз были из этой серии. Но для “Электры”, конечно, имели второстепенное значение». Хольцман был культурный, сравнительно скромный человек, на удивление молод и в теме для босса рекорд-компании, носил слаксы и свитер, но никогда не пытался сойти за своего – это он оставлял штатным фрикам типа Дэнни. Контракт был подписан 4 октября 1968 года. В нем группа именовалась просто The Stooges, хотя на афишах и в других бумагах слово “Psychedelic” держалось еще около месяца. «По-моему, Джек Хольцман сказал нам, что это слово уже не в моде», – смеется Джимми Сильвер.

Договор с «Электрой» вызвал бурную деятельность в стане MC5; 30 и 31 октября в «Гранде» был записан живьем их первый альбом, а в начале ноября Синклер объявил о создании «Партии Белых пантер» – по аналогии с «Черными пантерами», радикальной формацией Хьюи Ньютона. В это время, по словам Джимми Сильвера, его собственные питомцы вели себя куда расслабленнее. «Они вообще не напрягались. В основном что-то обдумывали и вели разговоры. Вместо того чтобы приложить какие-то усилия к совершенствованию своей способности показать то, что хотелось показать… по-моему, они не то что ленились, но как-то разменивались по мелочам».

Сильвер на них не давил, следил, чтоб не уставали. Репетировали каждый вечер по двадцать минут, неизменно на смертоубийственной громкости. Основное внимание уделялось разработке групповой ментальности, внутреннего словаря и так называемого “O-Mind” – коллективной вибрации (или наркотического ступора). Скоро у них появился собственный жаргон, порой раздражавший Джимми и Сьюзен, при всей их толерантности и уравновешенности. «Кто работает в больнице, может рассказать вам про полнолуние, когда происходит всякая фигня. Я присоединяюсь. Скоро я заметил, что каждое полнолуние они начинают повышенно хотеть того, что они называли “три в одном: торки, тутки и коголь” – наркотики, девки и алкоголь. С регулярностью прилива они начинали хотеть денег, чтоб вырубить кайф и все остальное. Меня это, в общем, доставало. На самом деле страшно доставало… Четыре таких бодрых чувака».

Временами Джим Остерберг бывал весьма вменяем и объяснял, что медленное продвижение оптимально, по крайней мере оно выносимо для его товарищей: если торопить и подталкивать, все распадется. Но в принципе он был не менее иррациональным ленивцем, чем они, и курил очень много травы, что провоцировало астму, которая становилась главной заботой Джимми и Сьюзен. Тогда они сажали его на макробиотическую диету, лечили чаем из корня лотоса и писали Дэнни Филдсу, прося отложить запись до выздоровления Игги.

После первого же аванса жизнь в «Фан-хаусе» стала сравнительно роскошной. Поделили территорию: Джим угнездился на чердаке, Джимми, Сьюзен и малютка Рэйчел, она же Банчи, в отдельной квартире на верхнем этаже, Скотт в соседней комнате, Рон и Дэйв на нижнем этаже, а рядом – общая гостиная с телевизором, украшенная портретами: Малкольм Икс, Элдридж Кливер, Брайан Джонс, Элвис Пресли и Адольф Гитлер, плюс постер прежней группы Рона The Chosen Few.

Осенью в подвале появился новый жилец: Джон Адамс, приятель Джимми Сильвера по Иллинойскому университету. Адамс происходил из богатой чикагской семьи, поднявшейся на железных дорогах; он был фанатом Дэймона Раньона, считал себя завзятым бильярдистом и восхищался всяческим «дном». «Как у [Джозефа] Конрада в “Сердце тьмы” – “чарующая сила в отвратительном”, – Джон был весь в этом», – говорит Джимми Сильвер. Он обнаружил, что со студенческих времен его друг успел подсесть на героин и слезть с него. Адамс был «весьма неглуп, чрезвычайно лоялен и очень хотел работать», так что ему было предоставлено пристанище и должность роуди – дорожного менеджера. Связавшись с группой, он отрастил рыжую проволочную гриву, за что получил кличку Кучерявый. «Я вообще никогда не видел, чтоб у человека было столько кличек, – замечает Билл Читэм, который тоже вскоре стал их роуди. – Мы называли его еще Хиппи-Гангстер, Гривенник, Арахис, Сфинкс, Голди и Приятель». К тому времени заработал дополнительную кличку и Джим – Скотт, Рон и Дэйв окрестили его Попом (никто из музыкантов, кстати, никогда не называл его Игги, разве что говоря о сценических выступлениях), когда он сбрил брови и стал якобы похож на одного анн-арборского персонажа по имени Джим Попп, у которого выпали волосы. Но как артист Джим чаще всего именовался Игги Студж.

В противоположность своим протеже, Филдс развил бешеную деятельность по технической подготовке записи MC5 и поискам продюсера для первого альбома The Stooges. Скоро ему на ум пришел Джон Кейл, только что создавший сногсшибательные аранжировки для The Marble Index, пластинки Нико: они оба когда-то подвизались в The Velvet Underground и оба покинули эту группу. Не понаслышке знакомый как с авангардом, так и с высокоэлектризованным рок-н-роллом, он казался самой подходящей кандидатурой, так что Филдс позвонил и пригласил его на запись MC5 в «Гранде». Через несколько дней Кейл был уже в Детройте и воочию увидел обе команды.

«Я возненавидел MC5! – восклицает он сегодня своим глубоким валлийским тоном. – От всей души! Не потому что это обычный рок-н-ролл, а потому что насилие. Нюрнбергская демонстрация какая-то! Вот они, блядь, ебаные нацисты, живы-здоровы». Другое дело разогрев: «Там в центре был этот вертлявый чувачок, грандиозное чувство юмора, на самом деле очень тонко, но агрессивно, – плюс самопародия, очень веселая!»

Как и надеялся Филдс, Кейл «врубился». Высокий нью-йоркский гость «врубился» в музыку The Stooges, хотя и был несколько шокирован их стилем жизни. Явившись в Анн-Арбор обсудить проект, он осмотрел «Фан-хаус», открыл холодильник и увидел «десятки бутылок пива “Bud”. Еды ноль. Я говорю: вы что вообще, блядь, едите? Да так, говорит Игги, что попало». Кейл был впечатлен их протопанковским обиходом; анн-арборскую команду, в свою очередь, поразили его интеллектуальные замашки и то, что он носил черные плавки и пил вино; обе детали подчеркивали, какая он столичная штучка. «С одной стороны, авторитет и умник, а с другой – эксцентрик и раздолбай, – говорит Сильвер. – У него была жена, [дизайнер] Бетси Джонсон, но он ухлестывал за девками, он пил и торчал, но точно так же мог не пить и не торчать, ему было все равно». Кейл распознал в молодом вокалисте родственную душу, особенно когда взял в руки гавайскую гитару, которая участвовала в дебютном концерте на Хеллоуин, и обнаружил, что все шесть струн настроены одинаково – техника, с которой «Вельветы» экспериментировали в ранней песне “The Ostrich”. Узнав, что Игги играл на ней обдолбанный, подключив к мощным «Маршаллам», темный князь нью-йоркского авангарда подумал: «Должно быть, звучало ужасающе!» И в то же время решил: «Да, вот это настоящая вещь. Поехали!»

Благодаря энтузиазму Джона Кейла и Дэнни Филдса The Stooges стали любимцами нью-йоркской богемы, и через пару недель после визита Кейла в Анн-Арбор команда полетела в Нью-Йорк, где Дэнни Филдс опрокинул на них рог изобилия радостей земных. Перед ними распахнулись все злачные места: «Фабрика» Энди Уорхола, ночной клуб Стива Пола “The Scene” и “Max’s Kansas City”, приют приспешников Энди Уорхола, художественных натур и сторонников экзотических сексуальных предпочтений всех мастей. Однако, по словам Дэнни, Игги не нуждался в особом представлении. «Хорошие мозги и уверенность в себе у него от природы. Он был звездой раньше, чем стал звездой. Он был Игги. В кулуарах “У Макса” его уже знали». Игги с легкостью дрейфовал по всем группировкам «Макса», главной из которых были «Дреллы» – тусовка Уорхола. Были еще «Бедняжки» (“The Miseries”) – «все эти худые беременные женщины в черном, с вечно несчастным видом», – говорит Филдс, а также «Бананы» – голубые кубинские беженцы, и «Фебы», – «“помощники официантов”; я причислял себя к “Фебам”». Кроме того, были загадочные персонажи неопределенного пола и ориентации из труппы «Театра странностей» (“Play House of the Ridiculous”) Джона Ваккаро и Чарлза Ладлема. Братья Эштоны, по признанию Рона, были не в восторге: «Мы простые парни со Среднего Запада и никогда не одобряли эту херню, когда всякое дерьмо и извращенцы считаются крутыми, так что мы с Игги и Скотти сразу такие: не, нахуй надо».

Другим модным местом была «Сцена», клуб Стива Пола – пугающе хитроумного дружка Дэнни Филдса, который всегда одевался в голубое. Именно там Игги встретил Нико, германскую снежную королеву, чей недавний альбом снискал аплодисменты критики, хотя продавался слабо. Очень скоро, говорит Джон Кейл, «Нико влюбилась в Игги. По тем же причинам, что и в Моррисона. Как всегда». Несмотря на разницу в происхождении и личной истории, они были в восторге друг от друга, хотя дружки-«студжи» фыркали при виде этой парочки: «Джим рядом с ней был похож на черного карлика!» – смеется Джимми Сильвер. Через несколько коротких ночей они стали звездной парой «Макса», где Игги был в центре всеобщего внимания, и у мальчиков, и у девочек. Лии Блэк Чайлдерс из команды Уорхола болтал с актером Джейми Эндрюсом, который впоследствии работал на MainMan, и они заметили, что Нико, стоя рядом с Игги, запустила руку ему в штаны. «Интересно, а мне можно?» – сказал Эндрюс Чайлдерсу и подошел к ним. Нико вынула руку, Эндрюс засунул свою. Игги стоял, довольный всеобщим вниманием.

Нико настолько увлеклась молодым вокалистом, что сказала ему: «Хочу уехать из города, хочу в Детройт». Через несколько недель она прилетела, и влюбленные провели две недели на чердаке «Фан-хауса». «Это было ужасно странно, – говорит Джимми Сильвер. – Это потрясающее царственное существо, совершенно нереальное, живет у нас на чердаке». В принципе, музыкантам не нравилось, что в их мужской клуб вторглась какая-то иностранка, но Нико подкупила их: она любовно готовила овощное карри и оставляла открытыми бутылки вина по 25 долларов, чтоб они попробовали. Несмотря на подозрительное отношение к манерным европейским штучкам, сердца их были завоеваны. Сам Джим весело признает: «Она развратила меня без особого труда» – в те невинные времена развращение состояло в питье европейского вина и обучении тонкостям орального секса. На последние несколько дней к Нико присоединился Франсуа де Мениль – наследник техасской династии нефтяных королей и коллекционеров искусства – с небольшой съемочной группой, чтобы снять в полях за домом промо-ленту для песни Нико “Evening Of Light”. Собственно, по словам де Мениля, трехминутный ролик был снят не столько по заказу лейбла, сколько для собственного удовольствия. Получилось нечто среднее между европейским арт-хаусом и малобюджетным ужастиком: хмурая снежная королева в стылом мичиганском пейзаже, среди расчлененных манекенов, Игги в своем прежнем образе с выбеленным под мима лицом, а усатый роуди Джон Адамс постапокалиптически таскает пылающий крест. Нико уехала, оставив Джимми и Сьюзен в благодарность за гостеприимство красивую индийскую шаль, и вскоре отбыла в Европу. Джим вернулся к беспечному холостяцкому житью. Примерно в то же время выяснилось, что он должен стать отцом, – рожать от него собралась Полетт Бенсон, подруга Сигрид Добат, девушки гитариста MC5 Фреда Смита. Сын Джима Эрик Бенсон родился 26 февраля 1969 года. По понятным причинам Полетт решила растить его без отца; она переехала в Калифорнию, и в течение следующих десяти лет Джим мало что знал о ребенке.


Всю весну 1969 года The Stooges старались произвести достаточное количество песен для альбома. Джон Кейл согласился быть продюсером при условии, что они «будут записывать пластинку и забудут, что они делали на сцене». Поэтому, кроме дразнящих намеков, от концертных записей тех лет ничего не осталось, и ранние вещи свободной формы, в том числе “I’m Sick”, “Asthma Attack”, “Goodbye Bozos” и “Dance Of Romance”, были отбракованы или переделаны. За три месяца двадцатиминутных репетиций из первичной материи изначальных риффов были по кусочкам слеплены какие-то минимальные песни.

Главный номер был сделан из фрагмента песни The Byrds “Tribal Gathering”, которую Рон впервые услышал во время того апрельского кислотного трипа. Идеальная иллюстрация максимы «талант заимствует, гений крадет»: двухнотная гитарная линия позаимствована полностью и легла в основу песни “1969”. Но в то время как любой другой ансамбль, включая The Byrds, ощутил бы необходимость как-то разнообразить настолько простой рифф, The Stooges раскрыли его бесхитростную красоту, просто оставив как есть. Песня замечательна не только тем, что в нее вошло, но и тем, что осталось за бортом; там, где вроде бы положено усложнить двухаккордную гармонию или хотя бы разрешить ее в третий аккорд, просто повторяется: “Another year for me and you. Another year with nothing to do”. Музыкальный тупик, ловушка из двух аккордов, как нельзя лучше отражает тоску и клаустрофобию, полностью соответствуя бесстрастному отчаянию этой песни.

“I Wanna Be Your Dog” получилась из другого риффа, который Рон начал играть в своей комнате; Джим тут же заметил: «это хороший». Простой мотив, напоминающий стандартный блюзовый рифф из “Eastern Market” Юсефа Латифа, которого часто слушали в «Фан-хаусе», но здесь он превращается в нечто элементарное, неумолимое и куда более злонамеренное. Позже Джим утверждал, что текст там скорее романтичный и выражает просто желание лежать у девушки на коленях, но садомазохистские обертона безошибочно выдают влияние «Венеры в мехах» The Velvet Underground. Песня “No Fun”, которую они к весне уже играли вживую, был построена на несложной гармонии из “96 Tears”, известного гаражного номера Question Mark and the Mysterians, правда, в этом случае несколько видоизмененной, чтобы сделать ее, по выражению Дэнни Филдса, «не-блюзовой». Что касается траурного “Dance Of Romance” (как сегодня сказали бы, «типичный стоунер»), то тут лиричное, романтическое вступление дало Джиму возможность спеть слова “I Love You”. Песня получила название “Ann”, отчасти в честь Энн Эштон с ее материнским терпением, – хотя, по словам «министра культуры Белых пантер» Гайаваты Бейли, на Хилл-стрит ходили слухи, что она посвящена Энн Опи Верер, харизматичной гранд-даме анн-арборского авангарда: «Она была без ноги, ей отняли ногу из-за рака, и когда Джим видел, что она зажата в толпе и не может пройти, он бросал свои дикарские повадки, брал ее на руки и бережно нес туда, куда ей нужно».

Пока The Stooges трудились с беспрецедентным для себя рвением, из Нью-Йорка поступали тревожные новости. В конце января Дэнни Филдс злословил в нью-йоркском офисе компании о ее вице-президенте Билле Харви, который всегда был его заклятым врагом: «Неплохой арт-директор, но последний человек на земле, которого я назвал бы привлекательным». Услышав, что Филдс говорит, будто предстоящая свадьба его дочери – брак поневоле, Билл не выдержал: «Он дал мне по башке! – рассказывает Филдс. – Он давно ждал повода [меня выгнать]». И выгнал.

С уходом Филдса на новую работу в “Atlantic” продвигать его главных протеже на «Электре» стало некому. Кроме того, 13 февраля Синклер дал в анн-арборской газете Argus объявление “fuck Hudsons” – в знак протеста против детройтского музыкального магазина, который снял с полок пластинку MC5 Kick Out The Jams, поскольку Джей-Си Кроуфорд употребляет там слово “motherfucker”. Хольцман заявил, что группа дискредитирует его компанию, и разорвал контракт. Это сыграло на руку «младшим братцам»: Джимми Сильвер сообразил, что Хольцман не захочет терять еще один перспективный коллектив, и решил поднять сумму аванса. «Джон Ландау, журналист, будущий продюсер MC5, приехал к ним на концерт в Анн-Арбор и вывел меня на фантастического юриста Алана Бомзера, прозванного за свою крутизну Бомзер-Момзер[10]». Сильвер с Бомзером полетели к Хольцману в Нью-Йорк, и когда тот начал пыхтеть насчет своей «ответственности перед акционерами», Бомзер попросил Сильвера выйти. «Через пять минут Бомзер приглашает меня обратно и сообщает, что Джек согласен на нашу сумму – 25 000 долларов. Уж не знаю, как он его уболтал. Может, у Алана было фото, где Джек трахает муравьеда!»

Многочисленных недоброжелателей The Stooges не удивило бы, что запись на нью-йоркской студии Hit Factory началась в День дурака, 1 апреля, в час дня. По словам Джима, студия находилась на Таймс-сквер, над помещением пип-шоу. Сразу возник конфликт: звукоинженер сказал, что их «Маршаллы» чересчур громкие, вот, мол, у соул-музыкантов, которых записывает тут хозяин студии Джерри Раговой, комбы гораздо меньше. Игги сразу пошел на скандал: «Набрал в грудь побольше воздуха и говорю: мне насрать, кто такой Джерри Раговой, а в этом вы не смыслите ни черта! Я с ними всегда так: молчать, пошел вон! И мы выставили полное усиление».

Рон Эштон вспоминает, что они устроили сидячую забастовку и сидели в углу, куря гашиш, пока Джон Кейл не предложил прибрать громкость с полной на девятку, чтобы на записи было меньше грязи. Но проблемы все равно были. «Очень трудно было держать темп, – вспоминает Игги. – На публике темпы держались сами, чисто на нервах. То есть мы каждый раз коллективно накладывали в штанишки. Но без публики трава побеждала». Наконец Игги с Кейлом поняли, что если вокалист будет танцевать в студии, пока записывается подкладка, музыканты смогут как-то преодолеть гашишный ступор.

Изначально у них были готовы “1969”, “No Fun”, “I Wanna Be Your Dog” и “Ann”; поняв, что этого не хватит, добавили похоронную “We Will Fall” на базе песнопений индийского гуру Свами Рамдаса, чью биографию Дэйв Александер взял почитать у Джимми Сильвера. Кроме того, был записан свободный джем, вполне возможно, версия «Астматического приступа», – хаотичная смесь из электрогитары с примочкой, барабанов и неразборчивых стонов, много лет пролежавшая в «Электре» на полке. К каждой песне полагался длинный расколбас, так что шести песен отлично хватало на полчаса с лишним, вполне достаточно для пластинки, считала группа. Но, отслушав первые миксы, Хольцман спросил, есть ли у них еще песни. «Есть», – сказал Рон, и они вернулись в отель «Челси», где написали “Little Doll”, “Not Right” и “Real Cool Time”, по его словам, «в течение часа». «Волшебное времечко The Stooges, когда я мог просто сесть и сочинить любую фигню». Все тексты были написаны на их домашнем жаргоне: «“Куколка”, “клевые дела”, мы так разговаривали». “Real Cool Time” и “Not Right” успешно развивают тему песни “I Wanna Be Your Dog”; бас “Little Doll” напрямую взят из середины композиции “Upper And Lower Egypt” Фэроу Сандерса, саксофониста и пионера нового джаза, который играл с Колтрейном и по совпадению разделял интерес Игги к Древнему Египту.

По словам Кейла, запись на Hit Factory происходила слишком лихорадочно, чтобы Нико могла приезжать надолго, но Джим вспоминает ее там: «Сидит такая свирепая в звукорежиссерской будке и вяжет, а рядом Кейл в трансильванском черном плаще. Это создавало атмосферу».

Кейл, при всем своем опыте, впервые рулил чужой записью и с непривычки немного нервничал: «Я в этом был новичок, и приходилось нелегко. Я ловил себя на том, что с большим удовольствием был бы просто участником группы». Джимми Сильвер вспоминает, что Кейл был увлечен, готов к диалогу и полон идей. «Джим рассказывает, какой он хочет звук, и Кейл сразу же: есть такой кубинский инструмент – гуиро, тут рядом круглосуточный музыкальный магазин, хочешь, пошлем за ним? И тут же они переключались на студжевскую ментальность: ой, да ладно, не будем заморачиваться».

Несмотря ни на что, Кейлу удалось зафиксировать на ленте их «односложный шумовой монолит» с примесью некоторого количества собственной европейской искушенности. Но когда он попытался поколдовать над миксом с целью придать голосу Игги больше «искусства» в духе Курта Вайля, то встретил яростное сопротивление. «Я пытался добавить вокалу характерности, сделать его более зловещим, – признается Кейл. – И стал крутить ручки [на пульте], к ужасу Джима, который сидел рядом и слушал, как его голос становится все тоньше и тоньше». Для новичка в студии Джим очень хорошо знал, чего хочет, – на самом деле сегодня он утверждает, что после крупной ссоры пересвел все сам, без Кейла, с помощью босса «Электры» Джека Хольцмана. Кейл вспоминает, что он бросил свои попытки, и звукоинженер Льюис Меренстин помог создать компромиссный вариант сведения. Сегодня Хольцман не может вспомнить ничего относительно пересведения, а Льюис Меренстин, знаменитый продюсер, который делал Astral Weeks Вэна Моррисона, подтверждает версию Кейла: «Все было, как говорит Джон. Я знаю наверняка, что без Джона альбома бы не было». Тем не менее Игги позже заявил: «Джон Кейл не имеет никакого отношения к саунду. Ему там вообще было не место», – каковое заявление Дэнни Филдс расценивает как «недостойное».

Как бы то ни было, Кейл проявил похвальную преданность делу, когда музыканты превысили пятидневный срок на Hit Factory, и им пришлось перебраться в студию Mastertone на 42-й улице. Ричард Босуорт и Jennifer’s Friends, записанные на это время, вынуждены были сидеть и ждать, пока The Stooges закончат затянувшуюся сессию. «Джон Кейл отказывался освободить студию! Его побаивались, и никто не смел с ним спорить. Но тут вышел серьезный конфликт, прямо драка, потому что Джон не хотел, чтобы им урезали время». Мнение Босуорта, который одним из первых вне круга The Stooges услышал их дебютную запись, предвосхитило реакцию большинства американской публики. «Это было нечто совершенно чужое. Ни на что не похожее, раздражающее, сырое, с визжащим вокалом. Полностью отличающееся от всего, что я когда-либо слышал. И, помню, я подумал: нет, такое вряд ли прокатит».

Последующий отказ Игги от Кейла был классическим проявлением эдипова комплекса, стремлением доказать, что он превзошел своих менторов. Однако во многих отношениях The Stooges, включая Джима, были далеко не так опытны, как хотелось бы. В начале мая Билл Харви нанял фотографа Джоэла Бродски снимать обложку. Прибывшие к нему в студию на 27-й улице ребята на контакт шли туго. Но он слыхал, что вокалист, Игги, «спортивный парень», и предложил ему сфотографироваться в прыжке. «Без проблем», – был ответ. Наконец Бродски сделал снимок: Игги парит в воздухе, не думая о том, как приземлится, а Рон и Скотт зажмурились, предвидя его неизбежное падение, – которое и случилось, и прямо лицом об пол. Бродски срочно повез вокалиста в неотложное отделение больницы «Сент-Винсент», где ему поставили пять швов на подбородок. На финальном варианте обложки, сильно напоминающем обложку первого «электровского» альбома The Doors, швы заретушированы.

Покончив с записью пластинки, выход которой был назначен на лето, команда вернулась в Анн-Арбор, ободренная тем, что в Нью-Йорке у них появилась группа поддержки: Джозефин Мори и Натали Шлоссман (вскоре она станет известна как Натали Студжлинг) из пресс-службы «Электры», а также Стив Харрис, вице-президент лейбла по промоушену и маркетингу. Тем летом Stooges стали регулярно появляться на фестивалях и впервые предстали перед публикой за пределами Детройта. 23 мая Бен Эдмондс, фанат MC5, слыхавший о Stooges от Дэнни Филдса, уговорил студенческий союз Делавара, штат Огайо, пригласить их в «Грей-Чепел», большой университетский зал на 2500 мест. Выйдя на сцену, группа обнаружила, что на концерт собралось человек двенадцать. «Волшебное было представление, – говорит Бен Эдмондс. – “Три балбеса” просто стоят на этой огромной сцене, а Игги носится туда-сюда, пытаясь понять, что же с этим делать».

В обрезанных по колено джинсах, со стрижкой под пажа, без рубашки, Игги пустился в танец, и горстка зрителей, никто из которых не слышал их раньше, застыла в изумлении. «Я не знал этой музыки, не мог различить ни одной песни, кроме той, которая “no fun, my babe”, – говорит Эдмондс, – но Игги меня полностью загипнотизировал. Я первый раз в жизни видел, чтобы кто-то так двигался». Сам вокалист, казалось, настолько впал в транс от первобытной музыки, что в какой-то момент схватил обломок барабанной палочки и стал почти бессознательно царапать себе грудь. «Все сильнее и сильнее, – вспоминает Эдмондс, – стали видны набухшие красные следы, закапала кровь. Я просто оцепенел».

После концерта Игги натянул белую майку, и Эдмондс увидел, как на ней проступает кровь: «Тут мне совсем стало дурно. По сравнению с тем, что он творил с собой потом, в общем-то, ерунда, но оказалось, что это был первый раз».

Была еще одна личность в зале, которая была шокирована зрелищем и потом подошла поговорить, – девятнадцатилетняя Венди Робин Вайсберг. Родом из богатого кливлендского пригорода, она была бывшей подругой Дэвида «Пантеры» Уайта, который и познакомил их с Джимом, когда тот учился в Мичиганском университете. Стройная девушка с длинными темными волосами сразу понравилась Джиму. Теперь он был профессиональным музыкантом с контрактом на пластинку, она была крайне заинтригована, и то, как он поранил себя на сцене, смутило и взбудоражило ее. Вскоре Джим выяснил, что она девственница: «Мне обязательно надо было ее заполучить».

В том, что произошло потом, как говорят Джимми и Сьюзен Сильвер, проявилась мания Джима непременно добиться желаемого: «В этом не было логики. Не забудьте, речь о человеке, который позже чуть не убил себя наркотиками и алкоголем, – совсем не тот, кто делает правильный жизненный выбор!» Джимми и Сьюзен поехали с Джимом в гости к Венди и ее родителям. «У них был прекрасный дом в богатом пригороде, и почему-то я помню, что ее отец дружил с Джейн Мэнсфилд».

Отец Венди, Луи, когда-то в молодости играл на саксофоне в биг-бэнде Теда Льюиса, а потом трудился в Американской мясной компании, прежде чем построить в Кливленде сеть из пятнадцати дисконтных магазинов «Гигантский тигр». Как и Джим, Луи увлекался гольфом, и оба они, Луи и его жена Джаннетт, поначалу подпали под обаяние энергичного, красноречивого певца, пока не стало ясно, что у него относительно их дочки крайне серьезные намерения. Через несколько недель Джим был без ума от Венди и возил ее загорать на мичиганский пляж Сильвер-Лейк, тот самый курорт, куда ездил с Линн Клавиттер; ясное дело, что он стал мишенью для насмешек «студжей». «Все смеялись, а она дулась. Милая была малышка, но думаю, все это было для нее немножко чересчур», – говорит Лора Сигер, жена роуди Роя Сигера. «Прикол в том, что просто так она бы ему не дала, – говорит Кэти Эштон. – Для этого он должен был на ней жениться, так что парни над ним здорово издевались».

Джимми Сильвер пытался отговорить своего питомца. «Мне казалось, что это дурь, мы с ним говорили об этом, но, как всегда, ему просто очень хотелось, и всё». Венди он тоже пытался отговорить. «По-моему, я сказал: ты вообще понимаешь, что собираешься жить на чердаке?» Но и Венди не отступала – прежде всего, думали Сильверы, в пику консервативным еврейским родителям. В конце концов организация свадьбы, как всегда, легла на плечи Джимми Сильвера, и он обратился в «Универсальную церковь жизни», которая предлагала свои услуги на последней странице журнала Rolling Stone. 12 июля 1969 года, соответствующим образом уполномоченный, он обвенчал счастливую чету, а Сьюзен устроила макробиотическое угощение на лужайке перед «Фан-хаусом». На свадьбе присутствовали The Stooges, MC5 со своим новым продюсером Джоном Ландау, а также мистер и миссис Остерберг. Вайсберги остались дома. Расс Гибб позвонил в «Фан-хаус» и пустил разговор в эфир своей радиопередачи. Шафером был Рон Эштон; из похвального уважения к еврейскому происхождению Венди он догадался повесить свою обычную для праздничных случаев эсэсовскую униформу в шкаф и нарядился в мундир офицера Люфтваффе («они были солдаты, а не политики») – в высоких сапогах, с кортиком и рыцарским крестом с дубовыми листьями.

Свадьба всем очень понравилась, правда, MC5 возмущались макробиотическим меню: ни тебе бургеров, ни стейков. «Мы все, конечно, напились вдрабадан, – говорит Рон. – Помню, я трахнул какую-то девицу, оделся опять в свой мундир и вырубился вместе с ней на парадном крыльце. Эпохальная была вечеринка». У Кэти Эштон были более удивительные достижения: «Я решила надеть платье. Вообще-то я платьев не носила. И вот как раз в день своей свадьбы Джим стал ко мне приставать. Я решила, что это нехороший знак!» С Дэйвом Александером пришел Билл Читэм. «Дэйв посмотрел на новые теннисные тапочки Джима и говорит: бьюсь об заклад, они продержатся дольше, чем этот брак».

Несколько недель Джим прожил на чердаке вместе с Венди, которая прибралась в неряшливом жилище и изящно обставила его плетеной мебелью из папиного магазина. Все это время «студжи» беспрестанно насмехались над ней, особенно когда выработали теорию, что она питается одной картошкой. «Это была симпатичная девушка, но они дразнили ее “картофельной женщиной” и говорили, что она похожа на картофелину», – говорит Сильвер. При этом, по словам Рона, Дэйв и Скотти шарили в комнате в отсутствие хозяев и тырили еду, зарабатывая враждебность злосчастной Венди. «Наконец Игги понял: или она, или ребята, и решил опять тусоваться с нами, так что ей надоело и она свалила». По воспоминаниям Эштонов, терпения у Венди хватило меньше чем на месяц; говорят, чтобы Джим Остерберг не претендовал на семейную собственность, Луи Вайсберг, когда стало ясно, что брак не удался, настоял на его аннулировании: «Под предлогом, будто [Джим] гомосексуалист и никакого брака на самом деле не было, – говорит Рон. – Чтоб ему не досталось никаких денег».

Вскоре после аннулирования своего брака Джим сидел с Кэти Эштон в телегостиной «Фан-хауса». Подождав, пока все разойдутся, они взялись за руки и поднялись на чердак. «И он был очень мил и очень нежен. Мы никому не сказали – чтобы не было проблем с братьями. Всегда был очень внимателен ко мне, один из немногих, на кого можно было положиться».

Кэти достаточно знала Джима, чтобы понимать, что длинный роман исключен. Они оставались друзьями, даже когда она видела, как он и ее братья катятся «во тьму». Но тогда, летом 1969 года, жизнь казалась безоблачной. Вся команда знала, что им завидуют, но было ощущение «неуязвимости», вспоминает Рон; даже недоумение или неуважение аудитории не могло разрушить эту магическую ауру, убежденность в уникальности собственной музыки и веру в то, что в один прекрасный день ее осознает весь мир.

Даже неудачи и проявления враждебности несли в себе долю комизма. В июле на фестивале “Delta Pops” в общественном колледже Дельты, к северу от Сэгиноу, штат Мичиган, был большой переполох, когда Игги повздорил с девушкой из публики, сгреб ее с сиденья и стал таскать по всему залу. Пит Эндрюс, организатор фестиваля, в котором участвовали MC5, SRC, Боб Сигер и другие, смотрел концерт, «стоя рядом с человеком из университетского начальства. И тут выясняется, что это его дочка». Эндрюс рассказывает, как прополз по полу, добрался до вокалиста, и состоялся вполне вменяемый диалог. «Я говорю: это вообще довольно серьезно, давай ты отпустишь ее и это прекратится? Он говорит: “Ой, прошу прощения”, – отпускает ее и возвращается на сцену». Несмотря на то, что он удержал с команды 300 долларов и университет впредь отказался от его групп, лично Эндрюс относился к ним вполне одобрительно: они превосходно выступали и никому не нанесли бы вреда. История с «дочкой декана» стала штампом в прессе про The Stooges; впоследствии Игги утверждал, будто «был возбужден девчонкой» настолько, что укусил ее, а колледж в конце концов отступил и уплатил им эти 300 долларов.

Когда дебютный альбом наконец достиг завода, настроение команды можно было бы охарактеризовать как осторожный оптимизм. «Мы были счастливы – важный шаг вперед», – говорит Джимми Сильвер, и этот оптимизм поддерживался рецензиями, в основном положительными. Одним из первых отозвался Ленни Кей, впоследствии известный журналист и гитарист Патти Смит. Он написал в журнале Fusion, что летаргичность и отсутствие корней[11] соответствуют духу времени, и «1969-й вполне может стать годом The Stooges». Рецензия в Rolling Stone, вышедшая в октябре, называла The Stooges доказательством «причинно-следственной связи между подростковой преступностью и рок-н-роллом» – скорее комплимент, чем критика, и рецензент, Эд Уорд, заключает: «Мне в целом понравилось», хотя редакцию ему убедить не удалось. Тем не менее американская радиоиндустрия, как и большинство публики, в основном игнорировала альбом, проданный за первый год в приличном, пусть и не рекордном, количестве 32 000 экземпляров и добравшийся до 106-го места в американских чартах.

Сейчас можно сказать, что дебютный альбом появился раньше своего времени, – артефакт, к которому отнеслись примерно как к африканской народной живописи на выставке прерафаэлитов. Выпущенный в неделю Вудстокского фестиваля в мир, который занимали главным образом внешние детали, техническое мастерство и peace’n’love, он воспринимался как регресс, каменный век. Позднее его стали превозносить как классику раннего панка. То и другое в равной степени упрощенчество. Ибо звучит он сегодня свежее и современнее большей части всего того панка, альтернативы, глэма и трэш-метала, родоначальником которых считается. Эта пластинка берет рок-музыку и раздевает до самой что ни на есть голой сути: простые риффы на трех аккордах, запоминающиеся мелодии, каменное лицо равнодушного разочарования. До них никто не пытался выразить в музыке такую аномию – апатию и распад. Замедленный темп делал брутально-примитивные вещи еще внушительнее. Не удивительно, что в те времена, когда рок-музыка стала явно склоняться к барочности, этот бесхитростный манифест был встречен в основном непониманием. Его значение раскрылось только лет через десять, когда Sex Pistols и другие британские панки начали записывать кавера на “No Fun” и так далее, и The Stooges стали для них учебником – и в музыке, и в текстах.

Говоря о дебютной пластинке The Stooges, критики часто используют выражение «тупая гениальность». Большую роль играли тексты; плоские, исполненные цинизма и скуки, они как нельзя лучше отражают анн-арборскую жизнь: “Last year I was twenty-one. Didn’t have a lot of fun” («В прошлом году мне стукнуло 21. Было не очень весело»). Тем не менее минимализм здесь порожден не нехваткой словарного запаса, а повышенными амбициями парня, чьи запоминающиеся фразы в свое время поражали одноклассников. Удивительна и музыка: Скотт Эштон (или Рок Экшн, как он тогда начал себя называть) замечательно нестандартен, рисунок ударных перекликается с вокальными линиями Игги, а не просто обозначает бит на четыре четверти. Уникальна гитара Рона Эштона: какие-то простые гармонии явно растут из гаражных корней команды, но звенящие, протяжные открытые ноты добавляют музыке клаустрофобии и монументальности, и там, где другой музыкант сменил бы аккорд, Рон подвешивает неразрешенную гармонию. Подметив у Рона эти нездешние обертона, Джон Кейл кое-где подчеркнул их протяжной партией альта или клавишами. Боб Шефф, ныне уважаемый авангардный композитор, известный под именем «Блю» Джин Тиранни, описывает результат следующим образом: «Настолько обогнать свое время! – там и блюзовая основа схвачена, но есть и весьма передовые минималистичные эффекты, например в “I Wanna Be Your Dog”. Напоминает подход таких композиторов, как Терри Райли».

Именно эта странная смесь из бессвязных загадочных тем (никогда еще ни один ансамбль не пел о желании стать собакой), простых монолитных риффов и необычных звуков обеспечила дебютному альбому The Stooges успех в самых разных кругах. Несмотря на лежащий в основе (в гораздо большей степени, чем обычно считается) интеллектуализм, запечатленное в нем смятение было, в общем, искренним. В нем ощущалась та растерянность, неопытность, которая вскоре развалит команду.


Ясная звездная ночь. От темного горизонта до темного горизонта клубится Млечный Путь, и ветер мягко ворошит листву деревьев, осеняющих скромные, среднего достатка домики западной части Анн-Арбора. Снаружи одного из деревянных двухэтажных зданий в безнадежном ожидании ремонта ржавеет «шевроле эльдорадо».

Внутри Рон Эштон до раннего утра смотрит телевизор, питаясь эклектичной культурной диетой из серийных убийц, военных кораблей, Третьего рейха и инопланетных пришельцев. Теплыми ночами он патрулирует окрестности, охотясь на пришельцев с китайским АК-47 («Серые такие, глаза здоровенные – они клевые, но вот которые насекомые, с теми лучше не связываться»). На дворе 1996 год, а Рон так и живет с матерью, Энн Эштон, и стиль его жизни не особо изменился с тех золотых денечков, когда The Stooges строили планы захвата мира. Сегодня, однако, от The Stooges осталась только память – сладкая и горькая. Каждые две недели он ездит в магазин на Паккард-авеню, напротив того места, где стоял «Фан-хаус», за своими любимыми канадскими сигаретами. Сидит в машине и вспоминает старые времена, когда он ждал тут Джима, Дэйва Александера или брата Скотти с ящиками пива “Miller High Life”.

Рон с энтузиазмом суетится вокруг, извиняясь, что наша встреча несколько месяцев откладывалась. Он, конечно, потолстел, но в нем вполне узнаваем нахальный юнец с обложки первых The Stooges. Он то славный, то стремный. Радушно угощает вас кофе, щедро предлагает траву и кокаин – и вдруг вытаскивает экспонат из своей внушительной коллекции автоматического оружия. Возится с кучей старых, страдающих недержанием кошек и при этом сообщает, что его героем был генерал СС Рейнхард Гейдрих. Хвастается, как молодо выглядит, и отводит глаза, когда из фотоальбома выпадает рекламная брошюрка поставщика париков.

Из всех людей, сыгравших решающую роль в карьере Игги, Рон – самый интересный и самый важный. Он участвовал в создании ансамбля, принесшего Игги известность, и многих основных песен, он разделил многие триумфы The Stooges. Но самое главное – наряду со своими друзьями Джимом Остербергом, Дэйвом Александером и братом Скотти стал одним из творцов Игги Попа. Рон кратко замечает, что Игги «дал выход всему, чем мы являемся. Игги – это то, что он впитал и взял от Дэйва Александера, от моего брата… наших личностей, наших ощущений, нашего взгляда на жизнь, нашего презрения к истеблишменту и ко всей фигне».

Порой он гневно повышает голос, сетуя, что Скотти подкатывал к бывшему вокалисту с предложениями о сотрудничестве, но был незаслуженно отвергнут. «Скотти был настоящий Марлон Брандо – а Игги мечтал быть Марлоном Брандо и Джеймсом Дином. Но максимум, кем он мог стать, – это моим братом и Дэйвом Александером. Он забрал у них энергию, как Дэвид Боуи забрал у Игги. Психические вампиры». А при этом, сокрушается он, такие люди, как Дэйв Александер, забыты и остались мелким шрифтом в примечаниях. «Он столько сделал для группы, настолько опередил свое время… Игги был примерный мальчик, щенок, выглаженный цивильный студентик, в то время как Дэйв Александер уже был настоящий, блядь, бунтарь. Дэйв Александер сыграл, блядь, огромную роль в нашем… я хотел сказать – совращении, да, наверно, так оно и есть».

Его голос смягчается, когда он вспоминает недавнюю встречу: «Эх, здорово было повидаться с Джимом», – и тут же замечает: «Люди верят в Игги, а не в Джима. Ему тяжело от этого». О Джиме Остерберге он говорит с любовью и сочувствием; упоминание Игги Попа неизменно отзывается горечью: «Когда [Джим] поверил в Игги Попа, группы не стало». Порой почти физически ощущается скорбь по Джиму Остербергу, который, подобно умершему товарищу Дэйву Александеру, безвозвратно потерян, и нет ему покоя, пока существует и дразнит его призрак Игги Попа. И чем дольше мы разговариваем, всю ночь до рассвета, когда Энн Эштон просыпается, чтобы ехать на ярмарку антиквариата в Иллинойсе, тем слабее надежда на примирение.

Несмотря на все дружелюбие, милые шутки и легкую сумасшедшинку, встреча с Роном производит скорее печальное впечатление: чувство утраты, потерянность, клаустрофобия. Он был одним из тех, кто помог выразить в музыке фрустрацию «очередного года, когда нечего делать» (“1969”), а теперь сам оказался не у дел. Несмотря на разговоры о возможном реюнионе The Stooges, перспектива зарастить трещину в личных взаимоотношениях вряд ли представляется осуществимой.

Глава 5. Fun House Part I: I Feel Alright

Ничего прекраснее Игги большинство женщин, да и мужчин, в жизни своей не видело. Казалось, он занимается любовью со всеми и каждым из них. За спиной у него, как автоматными очередями, поливали гитарными риффами Рон Эштон и Билл Читэм, а он был опьянен электризующей музыкой и собственной сексапильностью. Опять и опять он бросался в толпу, чтобы она сомкнулась над ним, и отдавался ей. Никто не знает, что там происходило, но многие были уверены, что это было нечто сексуальное.

Потом, поддержанный десятками рук, он поднялся над толпой в полный рост и двинулся вперед, принимая позы греческих статуй, ни на миг не оборачиваясь. Телекамеры запечатлевали момент, а за кулисами концертного зала Цинциннати застыли в восторге роуди и фанаты. «Это зенит», – сказал Лео Битти Дэйву Данлапу: оба знали, что альбом, который только что при них был записан, обеспечит им бессмертие. Поэтому они и перешли в эту команду. Поэтому могли выбирать себе самых красивых «групи» – рок-фанаток – штата Мичиган. Этому попытается подражать Дэвид Боуи, британская рок-звезда, но только грохнется наземь. Для этого был рожден Джим Остерберг: «Я понимаю, что только начал, – с почти религиозным напором говорил он людям, – но знаю, что всегда буду это делать, и это прекрасно».

Это прекрасное чувство продержалось два благословенных месяца. Через восемь недель Игги посмотрит вниз. И прыгнет. И будет падать – шесть долгих лет, а то и дольше.

В начале 1970 года The Stooges были теми людьми, с которыми хотели тусоваться абсолютно все. Многие местные музыканты посмеивались над группой, которая до сих пор казалась им безнадежно любительской, но девушки Анн-Арбора знали, кого выбирать. Как замечает Кэти Эштон: «Группе завидовали: некоторые музыканты считали, что они не умеют играть, но зато они умели повергать в восхищение. Все внимание на них, все девчонки с ними, они были крутые, люди тянулись к ним». Вскоре в их лагерь переметнулись двое роуди SRC, Зик Зеттнер и Эрик Хэддикс, а Лео Битти изменил с ними группе MC5, и это означало, что The Stooges вот-вот переплюнут «старших братцев». Они были непредсказуемее, интереснее и просто-напросто веселее. У них был специфический юмор с элементами самопародии и великолепная невозмутимая манера издеваться над теми, кто их не понимает. Добавочное развлечение – наблюдать, какой из девяти нацистских мундиров выберет на этот вечер Рон Эштон. «Девицы у “студжей” всегда были намного красивее и экзотичнее, чем у “пятерки”, – с удовольствием вспоминает Лео Битти. – Были модели, были культурные, интересные бабы. Игги как секс-символ привлекал их, и у Рона тоже были красотки. Здоровская была атмосфера. Мы все чувствовали, что обгоняем MC5. Все было как положено: Рон со своими риффами, Игги со своим сексапилом. Мы были уверены в большом успехе».

Оптимистическую, почти невинную атмосферу каким-то образом олицетворяла четырнадцатилетняя подружка Игги, Бетси Миккельсен. Это была блондинка, неглупая, начитанная и опытная. Рядом с Бетси Джим всегда казался по-детски искренним – настолько, что ему удалось завоевать расположение ее семьи. Доктор Миккельсен, проживавший в пяти минутах от них, в большом доме на Адэр-роуд, полностью одобрял этот союз, и не только ради семейного уюта; ведь если Джим вывез бы Бетси из штата Мичиган, он рисковал бы подпасть под «закон Манна» за перевозку несовершеннолетней девочки. Как отмечает один человек из окружения The Stooges, это означало, что «если [не хочешь], чтоб тебя арестовали, изволь сидеть с семейством и играть с папашей в карты, – и тогда они решат, что все о’кей». Для большинства сторонних наблюдателей доктор Миккельсен был очарован молодым артистом, хотя на самом деле у него, скорее всего, не было выбора: лучше пусть отношения между четырнадцатилетней дочерью и человеком, который на восемь лет старше, развиваются на виду, чем за спиной.

Несмотря на разницу в возрасте, Бетси во многом казалась взрослее Джима. «Она рулила отношениями, и ему это нравилось», – считает Рон Эштон. В группе Джим был за главного; с Бетси он мог расслабиться и вести себя как наивное дитя, они ходили за ручку и щебетали на почти младенческом языке. Вызвав ее гнев (в этих случаях она называла его не Джимом, а Игги), он искренне огорчался, а когда Бетси уходила к родителям после особенно серьезной ссоры, горе его было очевидно всему населению дома.

По большей части отношения Джима и Бетси казались идиллическими, и счастье от них распространялось по всему «Веселому дому». Жильцы дома не делились на фракции – что редко для рок-группы, – хотя роуди по неписаным правилам составляли более низкую касту. Джон Адамс по прозвищу Приятель возглавлял «подвальный» контингент – в английском доме он, без сомнения, был бы дворецким, – и полномочия его расширились, когда Джимми Сильвер, Сьюзен и Рэйчел в конце 1969 года переехали из своей квартирки на втором этаже в отдельный дом на Бруквуде, чтобы освободить место (и сбежать от оглушительных репетиций). Что касается основного населения, то Джим – или Поп, как прозвали его музыканты, – считался номинальным главой, а Рон, получивший кличку Каммингс, – независимым помощником, который мог устраивать репетиции независимо от Джима. Скотти, он же Рок Экшн, и Дэйв Александер, он же Дюд Арнет, были менее заметны, а с течением времени Александер, который всегда был застенчив, становился все более нелюдимым. Даже его подруга, Эстер Корински, признавала, что Дэйв «очень, очень замкнутый», – ему нравилось разводить вокруг себя таинственность, и он запрещал ей заглядывать в свои книги по оккультизму. Но музыкальный вклад его был ценен, особенно рифф к песне, которая превратилась в “Dirt”, а также кольцевая, повторяющаяся басовая линия, которая легла в основу песни “Fun House”.

Вообще, если над материалом для дебютного альбома The Stooges пришлось попотеть, то теперь песни полились широким потоком. И было зачем: «Мы поняли, что надо делать следующий альбом, – говорит Джим, – и я написал их подряд, одну за другой». “Down On The Beach”, изначально любовная песня для Венди, после ее ухода была переделана в “Down On The Street”, а бешеный гитарный рифф для “1970”, как и для “Loose”, принадлежит Рону. В наполеоновские моменты Игги, конечно, утверждал, что все до последней ноты написал сам, но позже признавал, что материал построен главным образом на «вариациях роновских тем». Хотя в тот период все композиции, как и стиль жизни в целом, были у них общие. Даже роуди Билл Читэм был вовлечен в музыкальную деятельность в качестве подмастерья Рона. Они вдвоем занимались на гитарах в помещении, перешедшем к Рону от Сильверов, где теперь красовались нацистские униформы, шлемы и штыки. Среди этих артефактов Третьего рейха они на пару разрабатывали замысловатые гитарные партии для будущего второго альбома.

С выпуском первой пластинки «Электра» не торопилась; теперь же, с потерей MC5, Джек Хольцман и Билл Харви стали уделять немного больше внимания их «младшим братцам» и запланировали запись на январь 1970 года. Продюсера найти было не так-то просто – Кейла вся группа во главе с Игги, что характерно для них, уже поносила за первый альбом, и первые две кандидатуры, предложенные «Электрой», после беглого рассмотрения тоже были отвергнуты: Джексон Браун и клавишник Стива Миллера Джим Питермэн. Третьим претендентом был недавно нанятый Хольцманом в отделение лейбла на Западном побережье Дон Галлуччи, который только что спродюсировал первый хит с группой Crabby Appleton. Дон, обаятельный маленький итальянец, носил дорогие костюмы и впечатлял словарным запасом, особенно если учесть, что начинал он в качестве клавишника на той самой классической протопанковской записи The Kingsmen “Louie Louie”.

В феврале 1970 года группа подписалась на два концерта в клубе “Ungano’s” на 70-й Западной улице, названном в честь его основателей, Арни и Ника Унгано. Это был первый концерт в Нью-Йорке с августа 69-го, но тогда в “State Pavilion” они выступали на вторых ролях, в тени MC5. Накануне, буквально за несколько дней, Джек Хольцман выслал Галлуччи билет на самолет, сообщив, что он должен посмотреть на один ансамбль. Никаких уточнений пока не поступило.

Ни Галлуччи, ни большая часть публики не представляли себе, что им предстоит. Были многие из “Max’s Kansas City” – пришли посмотреть на парня, которого встречали в задних комнатах. Всем им, и мальчикам, и девочкам, хотелось знать, каково было бы трахнуть это экзотическое существо. «Разве не здорово, что многим из них это удалось!» – смеется Лии Блэк Чайлдерс.

Вышли The Stooges, и Галлуччи был поражен стеной звука. До сих пор все группы, которые он слышал, украшали свою музыку разнообразием аккордов и виртуозными соло. Но это, думал он, звучит как «механическая музыка» – неделимый, минималистичный звуковой монолит. За последние четыре месяца команда сильно отточила свои навыки благодаря интенсивному концертному расписанию, которым занималось их новое детройтское агентство DMA, и инструментальный натиск Рона, Дэйва и Скотта был неумолим.

Игги в своем недавно устоявшемся сценическом костюме (потертые «левиса», черные сапоги и серебристые перчатки по локоть) с первых же минут вступил в конфликт с аудиторией. Когда группа завела “Loose”, пригласив толпу насладиться «чудесной музыкой», многих шокировала рискованность текста – “I’ll stick it deep inside”. Пока Игги танцевал спиной к публике, сексуальное напряжение росло; как писала потом журналистка East Village Other Карин Берг: можно наслаждаться представлением, наблюдая лишь игру мускулов на спине вокалиста. Не все критики, однако, были так благосклонны. Журналист Billboard с пивным брюхом, в костюме и очках, безучастно сидел напротив сцены; Игги подошел к нему, пощекотал под подбородком и уселся на колени, интимно положив голову на плечо. Через минуту он уже медленно тащил за ногу из публики какую-то девушку, потом схватил ее за голову, снова пустился в танец на столах, повисел на трубах под низким потолком, задним сальто соскочил со стола и запрыгнул обратно на сцену. Музыка то замолкала, то превращалась в сопровождение импровизированной мантры Игги: “I am you”. Атмосфера становилась то пугающей, то интенсивно-эротичной, и тут же скатывалась в фарс, когда Игги случайно разбил губу об микрофон и со смехом спел: “My pretty face is going to hell”.

Мнения публики разделились. Кому-то шумиха вокруг группы казалась отвратительной. Другие, как Берг, радовались, что она взрывает «тоску и скуку» белой Америки; Рита Редд и Джеки Кертис опубликовали в Gay Power восхищенную беседу по поводу концерта и заключили: «Рока больше нет… Доказательство тому – выступление Игги». Галлуччи был под большим впечатлением от живого концерта, но когда на следующий день Хольцман позвонил спросить, будет ли он их продюсировать, отказался с типичным для рекорд-компаний клише: «Здорово играют, но записать на пленку невозможно».

Ответ Хольцмана был прост: «Давайте сделаем». Поскольку Галлуччи состоял в штате «Электры», это означало, что хочет он или нет, а делать будет. К счастью, «студжи», будучи фанатами телевидения, отнеслись к этому с энтузиазмом, так как видели Галлуччи с его группой Don and the Good Times в шоу Дика Кларка Where The Action Is. К марту, постепенно добавляя новые песни, они уже располагали материалом на целую пластинку. «И наконец, – говорит Джим, – в “The Armoury” в Джексоне [Мичиган] мы сыграли все эти песни. Пару вещей, правда, залажали, но в принципе все выстроилось».

Джим подошел к предстоящей записи с почти мессианским рвением, тем более что они как раз сыграли несколько мощнейших концертов. 26 марта в Цинциннати группа вписалась в мощный лайн-ап (Джо Кокер, Mountain и другие) и должна была выходить сразу после MC5. Детройтский музыкант и друг Каб Кода болтал с ними перед выходом и видел, как они нервничают, а потом – как вышли и «всех порвали». Тогда Игги впервые прыгнул в публику, был поднят и в буквальном смысле пошел по рукам.

Несколько дней провел с группой Дэйв Марш, который писал о них статью для журнала Creem; драйв вокалиста показался ему поразительным. Иногда это была настоящая ментальная манипуляция: Игги оборачивал интервью против Марша и сам начинал задавать вопросы. Словесная стычка превратилась в целое представление, в котором Джим продемонстрировал гибкость ума и виртуозное умение общаться с людьми. Джим то становился отзывчивым и ранимым и в деталях рассказывал, как бессмысленна была его жизнь до встречи со «студжами», когда все «расцвело», то негодовал, клеймя тех, кто не понимает его дерзких амбиций. Марш был то растроган, то впечатлен, то полностью дезориентирован – по мере совместного потребления гашиша ощущения обострялись. Нет сомнений, что Игги отчасти мифологизировал свою историю, – «Но дело в том, что за все наши интервью я никогда не чувствовал, что он искажает факты, во всяком случае, это не имело значения, – отмечает Марш. – На каком-то уровне это всегда правда».

В марте 1970 года, когда Марш гостил в «Фан-хаусе», в орбиту Остерберга был втянут еще один анн-арборский музыкант. Это был Стив Маккей – самый востребованный саксофонист в городе. Он выступал с Биллом Кирхеном и Commander Cody, с Charging Rhinoceros of Soul Вивьен Шевитц, а еще у него был собственный авангардный дуэт Carnal Kitchen, где периодически играл бывший участник The Prime Movers и будущий «студж» Боб Шефф. Однажды, выступая на «Балу изящных искусств», он заметил в публике вокалиста The Stooges. Через несколько недель Джим пришел в “Discount Records”, где работал Маккей, и пригласил его на чашку кофе. «У него в голове уже был написан Fun House, он знал, где там нужен саксофон, и знал, что берет меня на запись в Лос-Анджелес, но я узнал об этом последним».

Маккей сыграл с ними один концерт и получил в обязательном порядке положенное прозвище: Стэн Сакс. В середине апреля Джим позвонил сказать, что через два дня они едут в Лос-Анджелес. Стив отложил экзамены в колледже, уверенный, что через пару недель вернется.

Для The Stooges, их окружения и пресс-агента запись Fun House была самым благословенным временем за все существование группы. В Лос-Анджелес полетели на двадцать третий день рождения Джима Остерберга, 21 апреля, и тут же заселились в «Тропикану» – вселенную секса, драгза и рок-н-ролла в виде дешевого мотеля.

Отель «Тропикана», или сокращенно «Троп», на бульваре Санта-Моника в самом сердце Сансет-Стрипа, принадлежал легендарному питчеру бейсбольной команды «Лос-Анджелес Доджерс» Сэнди Куфэксу. Это была главная из недорогих рок-н-ролльных гостиниц города. Там регулярно останавливался Энди Уорхол (в июле 1971 года он будет снимать там фильм Heat), только что, прожив два года, съехал Джим Моррисон, а в момент появления «студжей» Эд Сэндерс писал там книгу The Family – страшную, шокирующе подробную историю мэнсоновской «Семьи», прошлым летом взбудоражившей убийствами весь Лос-Анджелес. Четыре главных «студжа» заказали себе по номеру вокруг бассейна, где Джим работал по утрам над впечатляющим загаром. Остальные, то есть новичок Маккей, роуд-менеджер Джон Адамс и другие роуди, Билл Читэм, Лео Битти и Зик Зеттнер, ютились в дешевых шестидолларовых комнатах в конце мотеля. В первую ночь Скотти обнаружил у себя в комнате слэппер[12]; Джимми Сильвер нашел в арендованной машине пистолет. По вечерам, покончив с очередной утомительной сессией, бродили по неоновому Сансет-Стрипу или спускались на Лонг-Бич (где Скотти набил себе татуировку), сидели в забегаловках и снимали актрис, которые мечтали о голливудской славе, а пока платили за квартиру, снимаясь в порно. Однажды зашел поздороваться Энди Уорхол – Джим поддержал знакомство, хотя большая часть команды считала Энди стремным и старалась избегать. Кишмя кишели «групи», а также люди с хорошими (и «плохими») наркотиками. Кого ни встретишь, мальчика или девочку, – возможности неограниченные. «Выходишь на бульвар Санта-Моника кого-нибудь снять, говоришь: “У меня полно любого кайфа, пошли к тебе”, – с удовольствием вспоминает Дэнни Филдс, который продолжал помогать The Stooges как журналист, хотя и перешел в “Атлантик”. – Весь город был таким. Никакого напряга».

Каждый день группа брала под мышку гитары, палочки и саксофон и шагала за несколько кварталов в Западное отделение «Электры» на бульваре Ла-Сьенега. Дон Галлуччи, который сперва отказался писать The Stooges, работал с ними на совесть, начиная с подготовительных репетиций в студии SIR на Санта-Монике. А потом, вместе со звукоинженером Брайаном Росс-Майрингом, проявил героическую самоотверженность, выполняя миссию: записать незаписываемое.

Студия звукозаписи «Электры» внутри Западного отделения компании, уютное, отделанное выбеленным деревом помещение, отлично подходила задумчивым «электровским» фолк-трубадурам. Но для жесткого, грязного рок-н-ролла она не подходила совсем. На полу изящные коврики, на стенах специальные панели, чтобы звук не летал и можно было записать акустические инструменты с максимальной четкостью. Интерес Хольцмана к аудиофильским технологиям выразился также в том, что микшерский пульт представлял собой суперсовременное транзисторное устройство “Neve”, позволяющее добиться клинически чистого звука. Как только группа выставила свои «маршаллы» и грянула, Галлуччи содрогнулся и понял: «Какой кошмар!»

Галлуччи, разговорчивый, подвижный человек, сегодня говорит о своей «наивности»: «Я начал молодым и многое упустил в эмоциональном плане». Кроме того, он имел дело с крайне упертой, неподатливой компанией. Если обычно проводником между группой и окружающим миром выступал Джим Остерберг, то во время этих сессий Галлуччи общался главным образом с Роном Эштоном, а вокалист казался нервным и дерганым. Объяснение простое: Игги решил отмечать начало каждого дня записи таблеткой кислоты.

Интересно, что при таком недостатке взаимопонимания Галлуччи принял решение выкинуть в окно своды правил, а из студии – коврики и звукопоглощающие панели. После пары дней проб и ошибок он позволил команде составить все оборудование в одну комнату, чтобы они могли подпитываться друг от друга. И наконец, Галлуччи и Росс-Майринг пошли на беспрецедентный шаг: решили записывать всю банду разом, живьем, чтобы Игги пел, держа в руке микрофон, выведенный в колонки. В другом случае для Галлуччи и Росс-Майринга, уважаемого британского звукоинженера, только что закончившего запись Барбры Стрейзанд, это было бы недопустимо, но если бы они попытались записать эту группу обычным путем, «звучало бы просто глупо. Иначе не объяснишь». К этому моменту, по словам Джимми Сильвера, связь уже стала налаживаться благодаря жене Дона Галлуччи – «белой колдунье готического вида, раза в два выше Донни», – которая повела группу смотреть бывший дом Белы Лугоши. К 11 мая наблюдался прогресс – записали ряд многообещающих демо: грязный саунд способствовал возрастающей интенсивности звуковой атаки, при этом голос Игги стал просто электрическим, искаженным и пламенным, как чикагская блюзовая гармошка. После этого Галлуччи велел им записывать всем вместе по песне в день, как в джазе, в том же порядке, что на концерте.

Через пару дней после начала записи The Stooges поехали на выходные в Сан-Франциско сыграть два концерта в знаменитом зале “The New Old Fillmore” при поддержке Элиса Купера и The Flamin’ Groovies. Слух об Игги уже пошел по голубой тусовке, и в пятницу, 15 мая, зал заполнили участники скандальной театральной труппы «Кокетки». Они уселись на пол и как зачарованные смотрели на Игги в тесных джинсах и серебристых перчатках. Он, в свою очередь, был поражен их видом; как говорит основатель труппы Руми Миссабу, «играл только для нас, не сводил с нас глаз». После захватывающего выступления вокалист подошел познакомиться, правда, скоро выяснилось, что интерес его отчасти вызван спутницей Руми, Тиной Фантузи. Тина, царственная четырнадцатилетняя красавица смешанных скандинавско-латиноамериканских кровей, поселилась в доме «Кокеток» год назад. Восхищение Игги встретило взаимность: «Я впервые видела мужика, к которому меня бы так тянуло физически, – абсолютно прекрасное тело». Игги попытался увести Тину к себе в гостиницу, но старшие товарищи возразили: «Никак нельзя. Можешь быть с ней, но только у нас».

Таким образом, в тот вечер Игги Студж отправился с Тиной, Руми и другими в коммуну «Кокеток» на углу улиц Буш и Бейкер – такой экзотики на Среднем Западе не найдешь. К тому моменту «Кокетки» дали всего пару представлений, но уже летом вызывающе-непристойные костюмированные шоу снискали им скандальную известность. Вскоре Джим и Тина уединились в ее спальне для романтического свидания – «прямо школьный роман, очень романтично, он был ласковый, нежный, такой ранимый». Тина увидела в Джиме детскую непосредственность, и разница в возрасте не имела значения: «Возможно, он даже не знал, что мне четырнадцать, я могла показаться гораздо старше. Тогда все было иначе, отношение другое, люди заботились друг о друге, ничего в этом не было плохого».

Несмотря на «мир и любовь», все еще царившие в Сан-Франциско, после декабрьского убийства в Альтамонте настроение стало более хмурым, и к коктейлю веществ, доступных в городе, добавился героин. Коснулось это и коммуны «Кокеток», здесь с ним уже экспериментировали. «Это был “наркотик для субботнего вечера”, многие из нас заигрывали с ним, – говорит Тина, – и я думаю, что, к сожалению, на героин Джима посадили именно мы».

В доме на углу Буш и Бейкер, валяясь в чем мать родила в объятьях Тины и – впервые – в теплых объятиях героина, Джим стал объектом внимания «Кокеток», которые забредали, многие при параде, поглазеть на гостя. Глазеть было на что; Руми до сих пор помнит театральный шепот «Кокетки» Тахары (в сторону): «Вы только посмотрите на его размеры!» Восхитительный и возмутительный опыт, в полном соответствии с нараставшей интенсивностью музыки The Stooges.

В последнюю, самую жаркую неделю записи Тина приехала к Джиму в Лос-Анджелес, в «Тропикану». Несмотря на то, что музыканты порой сопротивлялись, когда Галлуччи настаивал на многочисленных дублях, в принципе они одобряли его рвение, и было много светлых моментов: на ленте остались шутки Росс-Майринга и скетчи в духе борца Реда Руди в исполнении Билла Читэма (вечерние сеансы борьбы, конечно же, входили в регулярное телеменю «студжей»). Но над всем этим, по словам Читэма, собирались черные тучи. Джимми и Сьюзен обзавелись теперь собственным бэби и несколько охладели к роли бэбиситтеров при двадцатилетних оболтусах, и в Лос-Анджелесе в основном проводили время за углом, в принадлежащей их друзьям макробиотической лавке “Erewhon” на Беверли. Вместов них на центральную роль выдвинулся «Приятель» – роуд-менеджер Джон Адамс. В Лос-Анджелесе его «очарованность отвратительным» получила новую пищу. Читэм, который делил с ним комнату, заметил, что его восхищают соседи по «Тропикане», немолодая голубая парочка, оба кокаинисты. «У одного из них была полностью сожжена носовая перегородка, – говорит Читэм, и его передергивает. – Джона это почему-то приводило в восторг. Он смотрел на этого старого чувака, который торчал многие годы, и, я думаю, хотел быть таким же». Адамс заявил, что и сам не отказался бы от дорожки кокаина; но тому ли, кто когда-то торчал на героине, ограничиваться одной дорожкой?

Тогда же Игги начал пробовать новые вещества. Когда в начале записи Дэнни Филдс впервые угостил его кокаином, он заявил: «Я вообще ничего не почувствовал!», но через несколько дней уже залез к Филдсу в окно мотеля за добавкой, а потом вынюхал все его запасы. Ближе к концу фотограф-фрилансер Эд Караефф пришел снимать группу для обложки и запечатлел их валяющимися на полу: «Типа: ага, хотите, чтоб мы были бодрыми в кадре, – говорит Стив Маккей, – так что мы снюхали целую гору кокса». Джим Остерберг до сих пор с симпатией вспоминает «славного хиппи-фотографа», а также его розовый перуанский кокаин и псилоцибин в таблетках (правда, сегодня Караефф ничего о кокаине на записи не помнит). Вскоре Игги и особенно Джон Адамс подсели на кокаин.

В понедельник 25 мая записали двенадцать дублей “Dirt”, решили остановиться на последнем и перешли к финальной вещи, свирепому расколбасу, который назывался у них между собой «хипповый финал» или “Freak”, а впоследствии получил название “LA Blues”. Хипповый финал обычно вытекал непосредственно из песни “Fun House”, но вместо того, чтобы пытаться записать двадцать минут материала в один присест, Галлуччи решил писать импровизацию отдельно. Чтобы прийти в соответствующее состояние и заодно отпраздновать окончание записи, все «студжи», за исключением Рона, закинулись кислотой. Росс-Майринг закатал рукава и встал за пульт. «У него, конечно, уже мигала красная лампочка, – говорит Галлуччи, – но все же он решил: раз уж вышли за флажки, надо идти до конца». Стив Маккей до сих пор помнит: он лежит на полу, дует в сакс и чувствует, что висит на волоске, смотрит на «Попа» и обламывается: «А вдруг он ненавидит меня, как страшно… всякое такое, знаете».

Наконец-то The Stooges записали то, что нельзя было записать.


В довершение сомнительного романа с Лос-Анджелесом, группа сыграла два концерта в “Whisky a Go-Go”. Чувство было взаимным. Их выступление, как и в “Ungano’s”, потрясло и шокировало аудиторию; даже Галлуччи был поражен, видя, как Игги хватает оплетенную бутыль из-под «кьянти», из тех, что служили в клубе подсвечниками, и льет себе на живот горячий воск. Фотограф Эд Караефф тоже был изумлен, но не настолько, чтобы не запечатлеть этот кадр. Случай стал легендарным, и фанаты в Нью-Йорке, Сан-Франциско и бесчисленных городах и весях стали утверждать, что видели такое в своих местных клубах. На самом деле это, видимо, произошло только тогда в “Whisky”, но, подобно множеству моментов в недолгой карьере The Stooges, обсасывалось десятилетиями.

Вскоре, на выходных (День поминовения), Дэйв, Скотт и Стив улетели обратно в Детройт, а Джим и Рон – на несколько дней позже. По возвращении Джим, загорелый и отдохнувший, выглядел лучше, чем когда-либо. Но, по словам некоторых обитателей «Веселого дома», одновременно с Джимом в Анн-Арборе, как по заказу, появился кокаин. (В некотором смысле так и было; в конце сентября 1969 года Никсон запустил операцию «Перехват» с целью перекрыть поставки марихуаны, так что мичиганские плановые бросились на поиск альтернатив: первоначально это был поступавший из Канады гашиш с добавлением опиума, затем кокаин и, наконец, героин.) Через несколько недель уже собственные музыканты прозвали Игги «кокаиновой шлюхой», когда он начал мыть посуду у местной дилерши Микки Б. в надежде вырубить бесплатную дозу белого порошка.

Все лето The Stooges казались неуязвимыми и непотопляемыми. Rolling Stone, Creem, Entertainment World, Crawdaddy и другие журналы посвящали большие статьи невероятному новому явлению. 13 июня на рок-фестивале “The Summer Pop” в Цинциннати, играя программу Fun House на пике интенсивности, группа достигла зенита. Никогда еще ни один артист не был таким открытым, таким уверенным, не вступал в такие близкие отношения с публикой. Игги в собачьем ошейнике (смесь невинности мальчика из хора с животной порочностью) снова и снова прыгает в народ в великолепном, захватывающем взаимодействии. Воздвигшись над толпой, он смеется, поет, позирует, швыряется арахисовым маслом из банки. Этот немыслимый трюк уже совершался в Цинциннати несколько месяцев назад, но теперь телекамеры могли запечатлеть его в доказательство, что это не плод возбужденного воображения фанатов. До обидного короткий кусок (всего пять минут), показанный в передаче NBC Midsummer Rock в конце августа, остается лучшей записью The Stooges в расцвете их карьеры.

Как бы скрепляя этот договор с фанатами, в августе вышел Fun House – серьезное высказывание оригинального состава The Stooges. Один из самых бескомпромиссных альбомов семидесятых, атака на чувства, которая в полной мере ощущается до сих пор. Густота и клаустрофобия саунда, искаженный вокал Игги сквозь почти фанковые риффы гитары и саксофона, то и дело взрывающиеся кульминацией. На смену каменному лицу дебютной пластинки пришла агрессивная, наглая экспансия. Для группы, никогда не блиставшей техническим мастерством, музыка весьма разнообразна: зловеще-готическая в “Dirt”, торжественная и грязная в “Fun House”, безголовая и бандитская в “1970”.

Сегодня Fun House – наиболее ценимый музыкантами альбом The Stooges. Джек Уайт из The White Stripes говорит: «Я считаю, что Fun House – величайшая из когда-либо сделанных рок-пластинок. Я всегда это буду чувствовать». Впоследствии эта музыка породила темный готический рок Nine Inch Nails и Jane’s Addiction, но для многих современников Fun House был показателем того, что команда просто сбилась с пути. Страстно поддержал их Лестер Бэнгс огромной статьей об альбоме (в двух номерах журнала Creem) и многие другие. Даже Billboard, библия музыкальной индустрии, высказался положительно, правда, подчеркнув ведущую роль «Стива Маккея с его волшебным саксофоном», на что вокалист мог и обидеться. Несмотря на все это, в целом альбом был отвергнут, особенно радиоиндустрией. Стив Харрис, старший вице-президент «Электры» по маркетингу, был фанатом The Stooges и всячески рекламировал пластинку, но везде встречал однозначную реакцию: «О Господи! “Электра” же выпускает такую прекрасную, такую классную музыку! Зачем им это

Глава 6. Fun House Part II: This Property is Condemned

Впереди маячил быстрый, но не безболезненный финал. Тому было несколько предзнаменований. Во-первых, в июне 1970-го пришло официальное письмо, что через год «Студж-Холл», он же «Фан-хаус», будет снесен, так как Эйзенхауэровское шоссе собираются расширять. В том же месяце Джимми Сильверу предложили работу в компании по поставке натуральных продуктов “Erewhon”, и он принял предложение, надеясь, что The Stooges на верном пути и под присмотром его старого друга Джона Адамса не пропадут.

Третьим предупреждением был «Гус-Лейк» («Гусиное Озеро»), адский фестиваль 7–9 августа 1970 года, недвусмысленно сигнализировавший, что шестидесятые кончились. Многие из тех, кто там был, описывают постапокалиптическую атмосферу, как в фильме «Безумный Макс». Билл Читэм, наконец дослужившийся до ритм-гитары, вспоминает: «Все как в тумане, дикое количество кокаина». Билл Уильямс, рок-фанат, работавший в секьюрити, видел открытую продажу героина с лотков, как продают мороженое в кино; за сценой «Ангелы Ада» торговали кайфом прямо с мотоциклов. Роуди Дэйв Данлап видел парня, который удолбался настолько, что ел землю; Лео Битти видел, как кто-то свалился с порталов, ударился оземь, подскочил и пустился в пляс.

The Stooges тоже были на грани: организаторы запретили вокалисту прыгать в толпу. Уильямсу вместе с другим девятнадцатилетним охранником было поручено не пускать его, и, когда Игги устремился к заграждению, отделявшему его от публики, они схватили его под руки и оттащили назад. Музыка стала совсем бешеной, Игги отступил на сцену и завизжал в микрофон: «Ломай! Ломай его!» Уильямс был в ужасе. «Двести тысяч человек, и все сошли с ума! Они ломают ограду, мы пытаемся ее держать, безумие!»

В какой-то момент – когда и как, никто точно не помнит – басист Дэйв Александер просто не выдержал и потерялся. Одни считают, что он вылетел из ритма, другие, в том числе Игги, – что просто забыл все песни. Вокалист чувствовал, что его предали, подставили, и после концерта решил уволить Дэйва. По словам Рона, они были против, но в конце концов сдались. Первый из “dum dum boys” был изгнан. Может, просто так совпало, но в то же время Джим Остерберг объявил, что его псевдоним отныне не Игги Студж, а Игги Поп.

Некоторые жильцы «Фан-хауса» считали провал Дэйва на фестивале «Гус-Лейк» всего лишь поводом: Джима раздражала замкнутость Александера и даже его физическая слабость. Через много лет, сидя в своем уютном садике в Майами, Игги размышляет об этом решении: «Мне неоднократно напоминали, что когда я сказал: “Всё, с Дэйвом я больше не работаю”, – все стало разваливаться. Но когда стоишь на сцене, а баса нету… у него просто крыша поехала, слишком обдолбался, вообще ничего не соображал. Тоже, между прочим, травма для человека, который… эээ, вообще-то я очень серьезно относился ко всей этой фигне. Ну и… – невесело заключает он, – после того случая группа как-то так и не смогла собраться».

11 августа, как раз когда Дэйв Александер был изгнан бывшими однокашниками, Игги выступал в передаче Дэна Карлайла на радио WKNR. На записи слышно, что обычно разговорчивый Джим Остерберг необщителен и расстроен, и тщетно Дэн Карлайл пытается расшевелить его. В ответ ничего, кроме апатии, голос тусклый, как в депрессии. Похоже, Джим уже во власти жестоких эмоциональных качелей, знакомых многим артистам: после невероятного, почти маниакального взлета – неизбежный упадок. Эти перепады, конечно, обострялись употреблением кислоты, гашиша и кокаина – последний, как замечает близко наблюдавший Игги журналист Ник Кент, был для него «безусловно, худшим из наркотиков, от которого он впадал в полное безумие».

Через несколько дней, в Нью-Йорке, обнаружилось еще кое-что, усугубившее зловещую атмосферу в коллективе. В середине августа группа должна была презентовать Fun House серией из четырех концертов в “Ungano’s” с роуди Зиком Зеттнером на басу – тихим, славным блондином, который часто играл спиной к публике. Когда они добрались до Нью-Йорка, оказалось, что главная и единственная цель действующего менеджера, Приятеля, – достать героин. Он больше ни о чем говорить не мог; младшие товарищи в основном отнеслись к этому без энтузиазма, но Приятель настаивал: «Да вы не понимаете. Это самый лучший кайф». Адамс расписывал достоинства героина, говорит Билли Читэм, «как будто это Кольридж. Ему ужасно туда хотелось».

В отеле «Челси» Приятель делил комнату со Стивом Маккеем. После заселения в отель насущных потребностей оказалось две: Игги хотел кокаина, Джон хотел героина. «Со мной произошла странная вещь, – сообщил саксофонисту Адамс. – Стою на углу, думаю, где бы вырубить кайфа. И вдруг срослось».

Тем вечером Джон Адамс вернулся в любящие объятия героина, поделившись «понюшкой» со Стивом Маккеем; в это время Игги явился в «Электру» к Биллу Харви и доложил, что если The Stooges предстоит играть, ему нужно 400 долларов на кокаин. Вообще Харви, как правило, относился к «мягким» веществам благосклонно – говорят, у него было даже официальное разрешение на приобретение травы. Но такая наглость не могла его не разгневать, тем более что он не являлся поклонником The Stooges. Харви неохотно выдал требуемую сумму; теперь деньги были, но дилер опаздывал. Время выхода пришло и прошло; наконец тянуть уже было нельзя и решили выходить так, но по дороге на сцену через кухню “Ungano’s” как раз столкнулись с дилером. «Вжжжик – обратно в гримерку», – говорит Маккей; там распаковали огромный завернутый в фольгу пакет, снюхали «гору» кокаина и только тогда вышли на сцену, с безнадежным опозданием. Концерт был, по многим отзывам, удачный («Все сверкало и переливалось», – говорит Маккей), с длинными импровизациями, сыграли и новую песню “Going To Egypt”.

Недавно обнаруженная запись одного из тех концертов в “Ungano’s” великолепна; следующие три, очевидно, тоже были весьма вдохновенными и запомнились не только видом той части тела, которой Игги помахал публике на прощанье. Примерно в тот же период The Stooges выступили хедлайнерами после MC5 в Эсбери-парке и размазали бывших «старших братьев» по стенке. Но, как рассказывает Скотти Эштон, тот вечер в Нью-Йорке наконец «разбудил [в Джоне] червяка. Отбойный молоток в голове, забыть невозможно, все покатилось под горку. Внезапно оказалось, что героин – это клево».

Осенью 1970 года в Детройт хлынул поток героина. По словам лидера MC5 Уэйна Крамера, «еще вчера героин был каким-то экзотическим веществом для джазовых музыкантов, а сегодня он уже был во всеобщем доступе – дешево. Его было полно, и он был мощный».

MC5 подружились с героином незадолго до The Stooges; Уэйну Крамеру это облегчило болезненное осознание того, что карьере его группы, всем мечтам и надеждам конец. Для Джима Остерберга героин был средством расслабиться. «Я всегда чувствовал, что группа может работать упорней… Я всегда чувствовал, что должен делать что-то для всех, и меня это возмущало. Это стало бременем. И предлогом, конечно. На самом деле были напряги, я много ел кислоты и все такое… как-то бременем лежало на душе, честно. А тут героин: гора с плеч. И героин был».

Когда группа только начиналась, именно Джим Остерберг приезжал на репетиции и вытаскивал из постели дружков-«студжей». Теперь роль наседки, собирающей цыплят, перешла к Рону. Первыми, еще в Нью-Йорке, отозвались на хмурый призыв героина Адамс и Маккей. Потом Приятель заказал пакет в «Фан-хаус», и за ними последовал Джим, продолжив начатое в Сан-Франциско знакомство. Следом отправились Скотти и Билл – «сначала нюхали, потом подкожно», – и в какой-то момент к ним присоединился Зик. Произошел неизбежный раскол, причем братья Эштоны оказались по разные стороны баррикад. Рон, казалось, необратимо отдалился от своего вокалиста и, что хуже всего, от родного брата. «Мы не общались, – говорит Рон. – Скотти был втянут в орбиту Игги. Я остался в полной изоляции, совершенно один».

Когда Джимми Сильвер передал финансовые бразды и текущий контроль перешел к Джону Адамсу, а Джонни Филдс присматривал за бюджетом из Нью-Йорка, на банковском счету The Stooges был серьезный плюс. За несколько недель деньги кончились, команде стали платить наркотиками: вместо 50 долларов наличными (в неделю) Маккей и Зеттнер стали получать по 15, плюс пакет травы и упаковка героина «китайский белый». Маккей, впрочем, не настолько торчал, чтобы не понимать, что его, вслед за Дэйвом, скоро выгонят. Но когда Поп позвонил, он испытал облегчение. «Ни с одной работы я так не мечтал быть уволенным, как с этой. Я нюхал героин каждый день, наверное, недели две, но с отставкой потерял источник. Два месяца потом спать не мог, руки ныли, но все равно, считай, легко переломался. Продержись я еще пару месяцев – подсел бы уже как следует». Как бы то ни было, Маккею удалось уговорить хозяина “Discount Records” Дэйва Уотермолдера принять его обратно на прежнюю работу.

После ухода Маккея некогда веселый «Фан-хаус» превратился в дом скорби. Рон приходил на репетицию и сидел там в мрачном одиночестве. Иногда за концерты, как правило, на выходных, им платили героином; бывало, вокалист играл с огнем, в открытую нюхая в самолете. Но Игги был неплохим актером. По телефону он всегда мог убедить Дэнни Филдса (который, хоть и работал на «Атлантик», все еще пытался тащить The Stooges), что он «чистый», и переключить разговор на новые песни. А песни были: «Даже распадаясь, мы продолжали выдавать отличные риффы», – подтверждает Игги. Одна из них – “I Got A Right”, гимн несгибаемому упрямству: “I got a right to sing any time I want” («Я имею право петь, когда хочу»). Это была одна из первых полностью сольных вещей Джима – если не считать соавтором Дока, нахального длиннохвостого попугая, сидевшего на плече, пока он работал над песней. По многим причинам, а главным образом потому, что один торчал, другой нет, вместе Рон с Джимом песни писать перестали. А в ноябре появился человек, заменивший Рона.

В разговорах с десятками людей, знавшими «студжей» в конце 1970 года, то и дело всплывает слово «темный». Иногда оно описывает общую атмосферу. Иногда конкретного человека – Джеймса Уильямсона, одаренного гитариста, который присоединился к группе как раз тогда, когда они на всех парах неслись к саморазрушению. Разные люди высказываются о нем с поразительным единодушием.


Натали Шлоссман: «С появлением Джеймса стало больше наркотиков, безумия, грима и вообще всяческой эксцентрики. The Stooges оказались в зоне эксцентрики».

Дэнни Филдс: «Мне он не нравился. Я не понимал, зачем он там. Братья Эштоны были такие славные, а тут такой контраст. Мне в этом чудилось что-то зловещее».

Скотт Эштон: «Я пригласил Джеймса на репетицию, на джем. Это я виноват. Лопни мои глаза, будь я проклят во веки веков…»


Джеймс Уильямсон был целеустремлен, неглуп, талантлив и неблагополучен. Он родился в Кастервилле (Техас) 29 октября 1949 года, в четыре года потерял отца; новый муж матери, полковник, ненавидел длинные волосы и рок-н-ролл. С переездом в Детройт Джеймс какое-то время играл в группе Скотта Ричардсона The Chosen Few, пока не получил от полковника ультиматум: «Или стригись – или приют». Фанат Боба Дилана, Джеймс поступил так, как, по его мнению, поступил бы Боб: послал полковника подальше. В приюте для трудных подростков наголо обрили в первый же день. Играть на гитаре Джеймс учился у оклахомского кантри-музыканта Расти Спаркса, который пригласил его в свое телешоу. Бунтовать научился в приюте, и к моменту встречи со «студжами» это был, по словам Скотта, уже «законченный уличный наркоман, хулиган и гитарный маньяк».

Честно говоря, когда Джеймс Уильямсон сменил Билла Читэма, вернувшегося к обязанностям роуди, на хребте у каждого участника психодрамы The Stooges сидел уже, как говорится, целый зоопарк обезьян. По словам Уильямсона, немногие из тех, кто видел в нем угрозу, знали его как следует, «а что касается героина, я попал уже на готовое – не я все это начал». Уильямсон не отрицает, что был «настойчив, сосредоточен на том, что нужно сделать. И все время подталкивал группу: надо делать лучше, играть лучше, быть лучше. Если поэтому считается, что я бандит, – что ж, так тому и быть. Я это вижу иначе». Именно Игги, отчаявшись в поисках пути вперед, усек, что техасский парень своей психотически-упертой гитарой может повести группу в новом направлении, и пригласил его на роль второго гитариста. Как говорил Игги позже, его напрягало, что Рон ленится, – на самом деле, несомненно, были для их разлада и более простые фармакологические причины. Даже в наркотическом угаре Игги настоял, чтобы Уильямсон разработал заикающийся, жесткий гитарный рифф, из которого выросла песня “Penetration”. На то Рождество Игги с магнитофоном, басом «Фрамус» и гитарой «Мосрайт» ненадолго съездил на Ямайку, пытаясь соскочить с героина и обновить репертуар.

К началу 1971 года отчуждение между Роном Эштоном и прочими усилилось, когда Скотти, Игги и Джеймс переселились в «Университетскую башню», новое высотное здание в центре Анн-Арбора, где удобно было встречаться с дилерами. Рон говорит, что стал «изгоем. Потому что не отправился с ними в этот смертельный трип». Зика Зеттнера уже выгнали, его сменил Джимми Рекка, игравший с Джеймсом в группе The Chosen Few. Лео Битти и Дэйв Данлап ушли еще в декабре, не получив рождественских подарков в виде банковских чеков, и вместо них были наняты роуди с лучшим выходом на дилеров. В то время как Рон и Джимми Рекка жили в буквальном смысле на бобах, на овощах с огорода, его брат и вся остальная группа осуществляли свои наркоманские рок-н-ролльные фантазии. Скотт и Джеймс спелись и делили комнату на седьмом этаже, а Игги жил на верхнем. «И клево, кстати, было, – говорит Скотт. – Отличное время. Раз в неделю приходили с уборкой две горничных, девки хоть куда, и мы с ними бурно трахались. Круто было, живешь на крыше мира. Ну не то чтобы на крыше… на седьмом этаже, тоже круто. И мы продолжали торчать».

Филдс регулярно звонил, неизменно получая от вокалиста доклады о блестящих успехах. Уличать кого-то в наркомании было тогда не принято, и все же Игги старался убедить Дэнни, что все идет прекрасно, и новый прорыв не за горами. Многие телефонные разговоры Дэнни, вполне в духе Уорхола, записывал; переслушивая их через много лет, он отметил один-единственный раз, когда Игги чуть не прокололся. Звонок раздался рано утром.


«Джим Остерберг: Мне необходимо с тобой поговорить. Вчера вечером прихожу с репетиции, а моя птица умирает. Такой облом!

Дэнни Филдз: Что случилось? У меня тоже была когда-то птица и умерла, мы так и не поняли почему.

ДО: Вот-вот, именно. Мы думали, он просто чуть приболел, ничего особенного. А тут нахохлился, глаза закрыл и вдруг хлоп – удар, наверное, или сердечный приступ, у птиц такое часто… Прямо камнем с жердочки на спину, лапки кверху, как мертвые муравьишки в рекламе «Рейда».

ДФ: Эээхх… Это попугай был?

ДО: Ну да, желтый длиннохвостый. Мы ему пытались водички дать, прямо в клювик вливать водичку, и он так [изображает звуки, как птица пьет воду], и минут через десять… я так обломался, я заплакал, прямо не знал, что делать, маме стал звонить. И наконец, ох, мы услышали тихое-тихое такое как бы кашлянье [изображает]. И все, умер. Так что ночью он пока тут лежит, а завтра пойдем хоронить.

ДФ: Кошмар. Ты сам-то как?

ДО. Да нормально, в принципе. Ночью тут полежит, а завтра похороним. Мы, кстати, репетировали, отлично все звучит, и, ээээ, к пятнадцатому все будет готово…»


В 2006 году, сидя в своей квартире в Гринвич-Виллидже, Дэнни Филдс качает головой: «За все те годы, сколько я помню, Джим единственный раз кого-то пожалел. Попугая пожалел».

На самом деле в течение всего 1971 года Игги, «неубиваемый сукин сын», как называли его в команде, преодолевал катастрофу за катастрофой. Вместе с Уэйном Крамером он наладил героиновый бизнес: у Крамера была «дырка» в Детройте, а Игги поставлял клиентов в виде собственных «соратников по героину». Как-то, вернувшись из тура MC5, Крамер обнаружил, что Игги в больнице после передоза, и ни денег, ни героина нет. Стремясь возместить убытки, он заманил Игги в Инкстер, криминальный район Детройта, и велел принести деньги; угрожая пистолетом, отобрал все и бросил его там на нуле, в бедственном положении (и, по непроверенным слухам, в розовой балетной юбочке). «Время было темное, – говорит Крамер. – Но так поступают люди с психическими отклонениями в виде наркозависимости». Много раз Игги валялся в конвульсиях на чужих квартирах, в том числе в почти смертельном передозе – у басиста MC5 Майкла Дэвиса. Часто на прицепе была Бетси – она тоже выглядела ужасно. Потом, в мае, был концерт в “The East Town Ballroom”, куда Скотт вез аппаратуру и решил проехать на 12-футовом арендованном грузовике под 10-футовым железнодорожным мостом на Вашингтон-авеню, прямо рядом с «Университетской башней». Верх грузовика снесло, как крышку от сардин, а Скотти с двумя роуди вылетели на дорогу. «Аж на два фута промахнулся – хрясь! – смеется Скотт. – Так долбанулись, что, только когда перестал катиться, понял, что произошло». Скотти оказался в больнице, и на барабаны пригласили Стива Маккея. Пытаясь сладить с чужой барабанной установкой и новыми песнями, саксофонист претерпел унижения от Игги Попа, который останавливался посреди каждой песни и наезжал на него. «А толпа-то своя, местная, – говорит Стив, – и все вопят: эй, Игги, торчок сраный, давай блевани, мудила».

«Трудно было вычленить мой собственный хаос из коллективного», – говорит Джеймс Уильямсон, в то же время жизнерадостно отмечая, что, несмотря на отчаянное положение The Stooges, поток женщин не иссякал. На чикагском концерте в апреле 1971 года Дэнни Филдса настиг момент истины. «Игги пора на сцену, выдергиваешь у него из вены иглу, и кровь брызжет тебе в лицо. При этом в той же гримерке Элис Купер с бандой наклеивают фальшивые ресницы и пудрят носы. И думаешь: вот Элис Купер и компания нашим в подметки не годятся, но они профи. Очень показательный пример. Обе группы получат по 1500 долларов, но у одной впереди звездный успех. А у другой – грязный пол в сортире».

Были преданные фанаты, которых эти финальные шоу восхищали. Лии Блэк Чайлдерс был в восторге от печально знаменитого концерта в нью-йоркском “Electric Circus” в мае 1971 года, где Игги, весь в детском масле и блестках, психовал как никогда. Джери Миллер (стрип-звезда, игравшая в фильмах Уорхола), крикнула ему своим мультяшным голоском: «Покажи, как ты блюешь!» «Он и блеванул, – смеется Лии, – прямо на нее!» Дэнни записал кое-что живьем, и на этих записях слышно, что когда группе удавалось сыграть, это было по-прежнему мощно; музыка строилась вокруг настойчивой, бешено энергичной гитары, и к тому времени была уже целая программа из нового материала, в том числе “You Don’t Want My Name”, “Fresh Rag”, “Big Time Bum”. Несмотря на то что «Электра» была в курсе, что у Игги проблемы с наркотиками, – Джек Хольцман в письме к Дэнни Филдсу советовал реабилитационную клинику, услугами которой, очевидно, пользовался кто-то из его артистов, – Дэнни все еще надеялся, что компания займется следующим альбомом The Stooges. Этого не случилось. Но коллективная подсадка группы на героин была тут практически ни при чем. Дело было не в героине, а в Третьем рейхе.


«Студжи» были уверены, что решение об их отставке было принято Биллом Харви, заклятым врагом Дэнни Филдса. В реальности, однако, оно исходило от другого служащего компании – по иронии судьбы, того самого продюсера, который вынянчил лучший альбом группы. Ибо, по словам Дона Галлуччи, ездившего с Биллом Харви в «Фан-хаус» отслушивать новый материал, именно он решил отказаться от работы с этим коллективом.

Сегодня Галлуччи успешно торгует недвижимостью, но продюсирование пластинки Fun House считает одним из высших моментов своей музыкальной карьеры. Правда, в 1971 году это ему особых дивидендов не принесло. Галлуччи поясняет: наивный в эмоциях, он был искусный политик. Он прекрасно понимал, что сведенный им альбом не поколебал биллбордовские чарты, но знал, что порицания не заслужил: Джек Хольцман сам нажал на кнопку. Но если бы он, Галлуччи, по собственному выбору взялся продюсировать их еще раз, вся ответственность за провал лежала бы уже на нем.

Прибывшие в Анн-Арбор на прослушивание Дон Галлуччи и Билл Харви уже знали, что группа злоупотребляет наркотиками. Они посадили Стива Маккея в машину и некоторое время катались с ним, пытаясь выудить какие-то дополнительные сведения о бывших товарищах. Маккей, однако, не раскололся, и Галлуччи, по его словам, даже не догадывался, что The Stooges употребляют что-то серьезнее гашиша, чему свидетелем он постоянно являлся во время записи.

Галлуччи совершенно не нравилось ни в Мичигане, который он считал проклятой Богом дырой, ни в разваливающемся деревенском доме с людьми, к которым не испытывал особого доверия. Но приличия надо было соблюсти, тем более что к Рону Эштону он как раз относился неплохо и считал самым контактным и толковым. Так что он был рад, когда Рон устроил ему экскурсию по «Фан-хаусу», – пока дело не дошло до комнаты самого Рона. Ловкий смекалистый продюсер в дорогом спортивном пиджаке пришел в настоящий ужас от нацистских мундиров, книг про концлагеря, свастик, эмблем с молниями и фотографий различных зверств, которыми изобиловала территория Рона. Шокированный, он спросил Рона, почему тот так интересуется нацистами. На что Рон отвечал: когда он был маленький, мама мыла ему голову и сушила феном. «И в шуме фена – ффшшш, фффшшшш… – мне слышалось: Зиг хайль… Зиг хайль…»

Это, наверное, был типичный эштоновский черный юмор, но он окончательно выбил Галлуччи из колеи. Потом они сели послушать живьем пару номеров. По воспоминаниям Джеймса Уильямсона, Харви и Галлуччи были «в ужасе» от услышанного, но продюсер утверждает: музыка не сильно отличалась от прежнего материала, только ему было не до музыки. «Мне казалось, что я попал в страну психов, я ненавидел эту проклятую мичиганскую глубинку и мечтал оттуда выбраться. Первый альбом провалился – и что теперь, приниматься за второй? И, по-моему, я сказал там при них Биллу Харви какую-то гадость, типа: Cream по сравнению с этим Лондонская филармония, что-то такое сволочное сказал».

Отказ Галлуччи дал Биллу Харви полное право сказать Дэнни Филдсу, что в новом материале он «ничего не слышит» и следующий альбом The Stooges фирма выпускать не будет. Более того, 21 июня «Электра» потребовала возврата аванса в размере 10 825 долларов. По словам Джима Остерберга, Джек Хольцман чувствовал себя виноватым и даже подарил ему на прощанье фотоаппарат «Никон». Однако в это же время Билл Харви писал Дэнни Филдсу, чтобы все гонорары за концерты перечислялись напрямую в «Электру» в возмещение долгов. Как выяснилось позднее, Хольцман был заинтересован в продолжении отношений с Игги в качестве соло-артиста, но лишение всех заработков от живых выступлений было для группы смертным приговором. На концерты в конце июня – начале июля группа просто не явилась; последний концерт на озере Уомплерс Рон, Скотт и Джимми Рекка сыграли без Игги – вместо него пел Стив Ричардс из Ривер-Вью (Мичиган); что касается Джеймса, то он серьезно заболел гепатитом и поехал лечиться к сестре в Детройт.

Когда состав окончательно распался, Игги с наркоманской изворотливостью продолжал строить планы. Несмотря на то что «Электра» закрыла им банковский счет, он регулярно ходил из «Университетской башни» в магазин “Discount Records”, размахивая чековой книжкой. Стоявший за прилавком Стив Маккей что-то подозревал, но Дэйл Уотермолдер считал своего бывшего работника звездой и позволял ему обналичивать чеки. Так продолжалось дней десять, и каждый раз он забирал порядка двухсот долларов, пока банк не известил Уотермолдера, что все эти чеки, на общую сумму больше двух тысяч, недействительны. В конце концов пристыженный Джим Остерберг явился с отцом, который уплатил все долги и спас сына от уголовной ответственности.

В июле 1971 года Джим Остерберг нашел приют на Адэр-роуд у Миккельсенов. По словам друга семьи Гайаваты Бейли, Игги прекрасно устроился в их комфортабельном доме и, развалясь, как фон-барон, на диване в обнимку с Бетси, милостивым жестом позволял доктору Миккельсену зайти пропустить рюмочку. Гайавата, служивший в агентстве “Trans Love”, получил от Игги задание пригнать старый, некогда принадлежавший The Up фургон «Шевроле». Выполнив его, он был приглашен на стакан вина из миккельсеновского бара. Потом Игги сказал: «Вот что я хочу. Я хочу, чтобы ты поехал в усадьбу “Студжей” [то есть “Фан-хаус”] и забрал там кое-какие вещи. Я хочу, чтоб ты забрал: “Маршаллы”, “Эхоретт”, барабаны…»

Гайавата делает паузу. «Когда он посылал меня туда… он посылал меня распустить The Stooges».

Через пару месяцев «Фан-хаус» был снесен бульдозерами.

Солнечным днем мы с Билли Читэмом валяемся на лужайке в центре Анн-Арбора, над нами медленно расчерчивают небо самолеты, и Билли объясняет, как устроен механизм героиновой зависимости. Будучи ближайшим помощником Джона Адамса, он непосредственно наблюдал, как вещество постепенно вступает в свои права, овладевая группой и чиня разрушения. Сам он потом лечился красным вином – одним из множества народных средств для преодоления «сестры Морфин». Билли – задумчивый, спокойный, полного сложения человек, он с симпатией вспоминает Дэйва Александера («бешеный чувак, но клевый»), а также Томми «Зика» Зеттнера и его брата Майлза – оба пали жертвами «проклятого героина». Мы оба скорбим по “dum dum boys”, и, увы, через несколько лет мне предстоит узнать о преждевременной смерти самого Билли.

Наверное, нет такой дружбы, которая пережила бы славу. И очень редко бывает, чтобы дружба пережила героин. Никто, наверное, не может быть героем для собственного роуди. Но когда разговор касается бывшего вокалиста, голос Билли становится холодным и четким. Состоя в одной команде, Билли и Игги нередко отправлялись в детройтские гетто на поиски кайфа. Но вместе не торчали. “Dum dum boys”, можно сказать, полегли в бою, а их лидер считал их заменимыми. «Есть такое кино Элии Казана “Лицо в толпе”, там Энди Гриффит становится радиозвездой и начинает карабкаться наверх, забирая все больше и больше силы и власти, и становится все уродливее и уродливее.

Я прямо видел, как то же самое происходит с Джимом: чем популярнее, тем меньше человечности и дружелюбия, тем меньше человеческого отношения к нему самому. Типа: я все делаю сам, а вы просто попутчики. Не знаю, что это: запах власти или наркотики, но я это видел. Ну и ладно, мне-то что».


Когда “dum dum boys” расползлись по домам зализывать раны, вокалист продолжал двигаться вперед. Как он сам говорит, «никакой драматической обреченности». Наоборот, он пытался извлечь выгоду из новых контактов, самым многообещающим из которых был, несомненно, Стив Пол, амбициозный и ловкий владелец нью-йоркского ночного клуба “The Scene”. Человек, как уже говорилось, из продвинутого гомосексуального круга Дэнни Филдса, он сколотил начальный капитал, если верить Игги, на средстве от прыщей, одевался только в голубое и мощно раскручивал Джонни Винтера, для начала добившись для техасского гитариста-альбиноса беспрецедентного аванса в 600 000 долларов от фирмы «Коламбия Рекордс». Пол оплатил Игги и Бетси дорогу до Нью-Йорка, чтобы обсудить перспективы. Продвинулись они в обсуждении настолько, что Пол решил поставить в известность своего близкого друга – и действующего менеджера Игги – Дэнни Филдса, который к тому моменту спустил все свои сбережения, пытаясь удержать на плаву Игги и его команду.

Беседа на холмике в Центральном парке не ладилась. Филдса снедали горе и ревность. Чувство, что его предали, усиливалось уверенностью, что Пол, при всей своей настойчивости и красноречии, раскручивает музыку отсталую и пустую – броскую гитарную мастурбацию. Решив для себя: «Если Стив сделает Игги звездой, каковой (я всегда знал) он может стать, – убью обоих», Филдс сказал Полу: делай что хочешь, мне все равно.

У Стива Пола был план: объединить Игги с другим своим подопечным, Риком Дерринджером. В семнадцать лет Дерринджер с группой The McCoys вышел на первое место в чартах с синглом “Hang On Sloopy”; теперь он был неплохим блюз-роковым гитаристом и играл в том числе с Джонни Винтером и его братом Эдгаром. Сегодня Пол отрицает какие бы то ни было амбиции относительно бывшего вокалиста The Stooges: «Никаких свенгальских планов. Просто честный инстинкт: найти ему подходящего гитариста». Дерринджер был вполне открыт для сотрудничества, правда, ему не понравилось, что, заселившись к нему в квартиру на 30-й улице, вокалист через пару дней свалил в Майами, якобы играть в гольф, – правда, оттуда он звонил своему агенту из DMA Дэйву Леоне и просил сто баксов на метадоновое лечение. (Леоне деньги выслал и велел больше не звонить.)

Дерринджер не беспокоился насчет героиновой зависимости Игги и нашел его приятным собеседником. Жена Рика, Лиз, хорошо отнеслась к его пятнадцатилетней подружке Бетси, такой юной и хрупкой, похожей на беспризорницу. Когда в конце августа парочка вернулась из Майами, Джим признался Лиз, что Бетси после аборта и ей надо отдохнуть, так что Дерринджеры пустили на постой и ее.

Лиз Дерринджер до сих пор переживает, вспоминая своих квартирантов. Через пару дней после их заселения Лиз с Риком пошли в кино и взяли с собой Игги, а Бетси оставили в постели, но неожиданно явилась и она. «Моя первая мысль была: “О Господи! Она же оставила дверь открытой. Мне надо вернуться”. Я знала, что дверь нараспашку, у нее ведь не было ключа. Захожу, смотрю: что-то не так. Назавтра или чуть позже стала искать свои украшения и не нашла».

Лиз недосчиталась ювелирного сердечка, звезды Давида, маленького бриллианта и некоторых колец. Уверенная, что их взяла Бетси, она пошла в “Max’s Kansas City” и стала всем рассказывать, до чего докатились Игги Поп и его подружка. Позже вечером Лиз, Рик и их подруга были дома, вдруг звонок в дверь. Посмотрели в глазок – Игги. «Я так испугалась! – говорит Лиз. – Глаза безумные, думаю: ну все, сейчас воткнет мне нож в сердце и убьет».

Но ее подруга Джеральдин все же открыла; выйдя из спальни, куда она было спряталась, Лиз услышала: «Расскажи мне, пожалуйста, в точности, что произошло». Лиз рассказала, что пропали украшения, и в деталях описала, какие именно. Устрашающе сосредоточенный, но вменяемый, Джим страшно извинялся и обещал, что все предметы будут найдены и возвращены. В течение нескольких дней он постоянно перезванивал Лиз, сообщая о своих успехах по розыску украденных вещей в нью-йоркских ломбардах. В конце концов большинство вещей он вернул, но, конечно, ни о каком сотрудничестве уже речи не было. Происшествие положило конец отношениям Игги и Бетси, и девушка вернулась в Анн-Арбор к родителям. Дальнейшую историю бедняжки Бетси отследить трудно, ибо она терниста и туманна; позже она звонила своему другу Гайавате Бейли, говорила, что у нее последняя стадия цирроза и что Джим – любовь всей ее жизни. Семья ее, по словам Бейли, испытывает к Джиму Остербергу неувядающую неприязнь и после ее смерти с посторонними беседовать отказывается.

В очередной раз брошенный на волю волн, Джим позвонил Дэнни Филдсу, и тот нашел ему пристанище у Терри Орка, который присматривал за элегантным пентхаусом в Верхнем Ист-cайде, и у него уже жил человек из круга Уорхола, Джерард Маланга, – тот, что так удачно фотографировал Эди Седжвик и, затянутый в кожу, танцевал с кнутом на выступлениях The Velvet Underground. Джим был идеальным постояльцем: багажа, кроме джинсов и футболки, никакого, приходил и уходил тихо; спал в одной из двух спален, а Джерард Маланга – на кушетке. Несколько дней на солнце, лившемся в широкие окна пентхауса, были краткой передышкой среди окружавшего его бедлама, и как-то поутру, выйдя из спальни, Джим плавно опустился на паркет и стал делать упражнения, растяжки, как раньше перед выходом на сцену. Наблюдая его в утреннем свете, Маланга взял свой «никон» и сделал четыре или пять кадров. Игги стянул майку; Маланга с камерой танцевал вокруг него, как в балете, а потом сказал: «Разденься полностью». Игги повиновался; голый, он невозмутимо позировал на фоне белой стены: худой, но крепкий, ранимый, но не сломленный, спокойный и уверенный перед лицом всех невзгод.

Через пару дней Джим переселился к Дэнни Филдсу, который был счастлив вернуться в привычный для обоих режим «не волнуйся, я обо всем позабочусь». 7 сентября 1971 года они смотрели телевизор, когда зазвонил телефон. Звонила Лиза Робинсон, рок-журналистка, – она и ее муж, продюсер Ричард, считались «У Макса» самой крутой рок-н-ролльной парой. «Мы тут с Дэвидом Боуи», – сообщила она.

«О, Дэвид Боуи, – протянул Филдс в ответ. – Единственный за пределами Штатов, кто слыхал про Игги». Дэнни смутно помнил: перед тем как отрубиться по дороге в “Max’s Kansas City”, он слышал от Дэвида, что тот хочет повстречаться с Игги.

Дэвид Боуи открыл для себя Игги в самый подходящий момент – прошлым февралем, во время своего первого визита в Америку, когда приземлился в Сан-Франциско, поразительно похожий на Лорен Бэколл, по словам журналиста Джона Мендельсона, которого приятель из Mercury Records уговорил написать об этом никому тогда не известном английском артисте. Мендельсон взял шефство над экзотическим хрупким созданием, таскал его чемодан и ездил с ним в Сан-Хосе на радиоинтервью. После краткого малоинтересного обмена репликами пренебрежительный хиппи-ведущий предложил Боуи выбрать песню для эфира; Мендельсон заметил дебютную пластинку The Stooges и посоветовал поставить “No Fun”. Боуи «сразу развеселился». В декабре того года в журнале Melody Maker он назвал Игги своим любимым певцом. Появившись в Нью-Йорке в сентябре, Боуи, по словам Робинсон, находившейся в центре событий, был «совершенно заинтригован» Игги.

Опять зазвонил телефон. Лиза и Ричард сообщали Дэнни, что ждут. Дэнни оторвал Игги от телевизора (показывали «Мистер Смит едет в Вашингтон»), уговаривая его: «Пошли, он с нами по-хорошему, давай и мы с ним по-хорошему». И они отправились к «Максу» – там пешком четыре квартала.

Глава 7. Street-walking Cheetah

В задних комнатах «У Макса» Игги чувствовал себя лучше всех. И когда он вошел, чтобы сесть за столик к Дэвиду Боуи, Тони Дефризу и Тони Занетте, под взглядами Ричарда и Лизы Робинсон, – не было сомнений в том, кто здесь главный аккумулятор высокого напряжения. Игги Поп жил, как кот, на чужих диванах по всему городу, пытаясь соскочить с героина; только что, после обвинения в краже драгоценностей, уехала его подружка. И при всем том он был на крыше мира. Он вошел в комнату, готовый произвести впечатление, по словам Тони Занетты: «Он знал, что его ждут. И он был К Этому Готов. Готов сразу же, с ходу быть интересным. Буквально чечетку отбивал». Впервые, но отнюдь не в последний раз Игги Поп показал, что не покорится пращам и стрелам яростной судьбы. На самом деле он умел извлечь пользу из своих злоключений, превратить их в историю, неустанным героем которой являлся.

В последний свой приезд в США Дэвид Боуи был еще одиноко путешествующим хрупким существом. На этот раз с ним была целая организация в лице Тони Дефриза, бывшего служащего адвокатской конторы, разработавшего блестящий стиль импровизационного менеджмента, которого в «Большом Яблоке» еще не видывали. У Дефриза был острый ум и бесстрашная техника ведения переговоров: не смущаясь никакими репутациями, он шел прямо к шефу любой компании и заключал серьезный договор – причем партнер тоже был доволен сделкой. Ранее тем же вечером Дефриз молнией блеснул на социальном небе Нью-Йорка, угощая в ресторане “Ginger Man” боссов RCA под руководством заправил всей нью-йоркской модной жизни Лизы Робинсон и ее мужа Ричарда, продюсера, который вел в RCA дела Боуи. Там же, в “Ginger Man”, Дефриз и Боуи встречались с другим американским любимчиком Дэвида, Лу Ридом, и обсуждали возможное сотрудничество.

Тем вечером «У Макса» рядом с Игги и Дефризом Дэвид Боуи держался скромно. Он был доброжелателен, любопытен, хорошо умел слушать: «очень осмотрительный; хладнокровный, при этом вряд ли недобрый» – вот первое впечатление Игги Попа. Дэвид задавал умные, проницательные вопросы, почти невинно вызывая на разговор своего менее удачливого коллегу. По сравнению с ним Игги казался более расчетливым, но это уравновешивалось его обаятельной искренностью. Ему просто нравилось очаровывать. Тони Занетте (который познакомился с Боуи и Дефризом несколько недель назад, исполняя роль Энди Уорхола в лондонской постановке пьесы Pork, и тут же был втянут в тот круг, что вскоре станет называться MainMan) казалось, что Дэвид хочет поразить Дефриза этой экзотической, интересной личностью, как будто Игги – произведение искусства, которое они могли бы добавить в коллекцию.

Задним числом эта встреча многим казалась заранее просчитанной: сотрудничество через взаимное использование. Ей суждено было глубоко повлиять на жизнь обоих: и Дэвида Джонса, и Джима Остерберга. На деле два двадцатичетырехлетних человека встретились совершенно без задней мысли – одного, казалось, постиг крах, другой шел в гору. У Боуи был почти наивный энтузиазм, восхищение рок-н-роллом и театром – а Игги успешно объединял в себе то и другое. Самого его привлекала прежде всего возможность «убежать с цирком» и посмотреть, что из этого выйдет. Так что когда Дефриз и Боуи пригласили его на завтрашний завтрак в номер на десятом этаже отеля «Уорвик», он с готовностью согласился. (Знаменитый такими постояльцами, как Элизабет Тейлор и Кэри Грант, «Уорвик» был выбран Дефризом еще и символически: там останавливались «Битлз» во время своего первого американского тура.)

Наутро, во время обычного своего растянутого английского завтрака – он сидел полуодетый, курил сигары, разговаривал одновременно по нескольким телефонам – Дефриз сделал ход. Игги выступал классически, не хуже, чем в “Ungano’s” или в “The Electric Circus”. Дефриз был башней силы, он свое дело знал туго и никому не позволил бы в этом усомниться; Игги был интересным человеком, он инстинктивно понимал, как сыграть на интересе Боуи и Дефриза к «американе», рассказывал про детство в трейлерном парке, в деталях описывал, как лечился метадоном. Боуи, в свою очередь, говорил о музыке и о том, что может найти в Лондоне новый сопровождающий состав для Игги. Не успев даже полностью одеться, Дефриз гарантировал, что займется новой пластинкой, и Игги согласился на контракт с Gem, менеджмент-компанией, с которой тот сотрудничал. Дефриз велел Джиму возвращаться в Анн-Арбор и продолжать метадоновое лечение, а когда придет пора, его «вызовут».

Связываться с Боуи и Дефризом было рискованно: в Англии у Боуи был всего один и довольно причудливый хитовый сингл – “Space Oddity”, и в Америке звездный статус такому нестандартному артисту был далеко не гарантирован. Но в Дефризе была такая неотразимая энергичность, он так любил шоуменство, так верил, что может опрокинуть систему… А шоумен шоумена видит издалека.

По иронии судьбы, в конце сентября Джим Остерберг через Дэнни Филдса получил письмо от Билла Харви, где говорилось, что «Электра» намеревается продолжать работать с ним как с соло-артистом. Возможно, это была реакция на интерес Дефриза, но к тому моменту, как Дэнни получил письмо, оно было уже не актуально. Джим уже был в Анн-Арборе и делился планами с Джеймсом Уильямсоном. Рон Эштон узнал новости уже через несколько дней, когда поехал в город на фильм Феллини, однако вместо этого оказался на вечеринке SRC. Были там и его друзья Джеймс и Джим, но говорить с ним избегали. Позже тем вечером он услышал, что у Игги новый контракт с людьми Дэвида Боуи, и сказал на это: «Возьмите кто-нибудь ружье и отстрелите мне голову». И всю дорогу домой плакал.

Для Рона и многих его анн-арборских приятелей это было хладнокровное предательство, обида на десятки лет вперед. С этого момента Игги из участника группы превратился в соло-артиста. Отчасти это было спровоцировано Тони Дефризом, который занимался только соло-артистами; он планировал создать студию звезд вроде MGM, где музыканты были бы заменяемыми и выполняли бы чисто техническую роль. Для Игги уход от Эштонов был чисто прагматическим решением; ему нужно было продвигать собственный музыкальный манифест. Есть тут, конечно, и отголосок школьных лет, когда амбициозный паренек отказывался от приятелей с истекшим сроком годности. При этом Джим объединился с Джеймсом; на том сентябрьском завтраке Игги Уильямсона не упоминал, но они вдвоем решили, что Игги должен уговорить Дефриза кооптировать его как соавтора.

К концу осени Дефриз подыскал Игги издателя: лучшей кандидатурой оказался Клайв Дэвис из «Коламбии». Дэвис постепенно становился легендой американской музыкальной индустрии. Он удвоил рыночную долю «Коламбии» с помощью ряда новых контрактов, в том числе с Сантаной и Дженис Джоплин, а в дальнейшем ему предстояло основать лейбл Arista Records. Продать Игги было легко: он был хорошо известен в Нью-Йорке, а идея (возможно, закинутая Дефризом) насчет того, что у Клайва Дэвиса может получиться то, что не получилось у Джека Хольцмана, апеллировала к амбициям босса «Коламбии». Дефриз прислал Джиму билет на самолет в Нью-Йорк, чтобы Дэвис мог встретиться с ним лично. Игги потом часто рассказывал, как он покорил Дэвиса. А именно:


Дэвис: «Будете петь Саймона и Гарфанкела?»

Поп: «Нет, не буду».

Дэвис: «Будете мелодичнее?»

Поп: «Нет, не буду».

Дэвис: «Будете делать, что попросят?»

Поп: «Нет, не буду… но я умею петь, хотите, спою?»


С этими словами он растянулся на столе и замурлыкал “The Shadow Of Your Smile”. Игги утверждал, что в этот момент Дэвис кликнул агентов и велел подготовить бумаги, но, по словам присутствовавшего там Занетты, «встреча была чистой формальностью. Никаких особых деловых качеств Игги проявлять не пришлось. Когда мы вошли, ощущение было такое, что все уже готово, Дефриз с Клайвом Дэвисом все уже решили заранее». Сумма аванса от «Коламбии» – для одного Игги Попа лично, без упоминания The Stooges – составила 100 000 долларов, и это широко разглашалось, но было типичным для Дефриза преувеличением: речь, конечно, шла об авансе за несколько альбомов.

Пару дней Занетта был ответственным за Игги в «Уорвике», пока Дефриз занимался другими делами; не особо заинтересованный его музыкой, Дефриз решил подчеркнуть его звездность и выдал Занетте 500 долларов на серебряные кожаные штаны для Игги, которые заметил в витрине на Норт-бич. Пару дней они вдвоем сидели в отеле и ждали, пока Дефриз покончит с делами и найдет время на Игги. Видимо, тогда он и убедил менеджера, что Джеймса Уильямсона («это единственный, кто меня понимает») тоже надо взять в Лондон в начале будущего года.


Лондон весной 1972 года был восхитителен, блистателен, гламурен, обдолбан «мандраксом» и обкурен гашишом. Дэвид Боуи и Марк Болан наводили последние штрихи марафета на то, что станет называться «глэмом», чарты наводняла помпезная эксцентрика для студентов вроде Jethro Tull, в клубах бурлил «триповый», но крутой хиппи-рок типа The Pink Fairies и Hawkwind. Новичок Игги Поп ходил по улицам, уверенный, что он лучше их всех. Журналист New Musical Express Ник Кент, ярый поклонник The Stooges с тех самых пор, как услышал их первый альбом в программе Джона Пила на «Радио 1» ВВС, добился знакомства и заключил, что вера в себя у него «небывалая. Вот он ходит по Лондону, строя планы захвата вселенной. Он из таких. Он верит, что ему суждено отбросить тень поперек всего мира на самом серьезном уровне».

Ясное дело, что именно Джеймс Уильямсон, в отличие от славных увальней Эштонов, мог стать компаньоном в этой новой атаке на ничего не подозревающую музыкальную индустрию. Подобно Игги, в последние дни The Stooges он стал только энергичнее и твердо вознамерился оставить след в истории. Высокий худой брюнет, с шрамами от подростковых угрей на бледном лице, Джеймс кое-кому казался двойником Кита Ричардса, только еще маниакальнее и порочнее. Он вырос далеко не в тепличных условиях и хотел взять реванш. У него не было послужного списка, но он был полон адской решимости его создать.

Игги и Джеймса заселили в один номер отеля «Кенсингтон-Гарденс», утопающего в зелени и украшенного лепниной викторианского здания в западной части Лондона. Одинаково увлеченно они писали песни, гонялись за школьницами и смотрели телевизор. Пару раз были приглашены в изящную ставку Дэвида и Энджи Боуи в лондонском пригороде Бекенхэм; эта эклектичная «Арт-лаборатория» произвела на Джима большое впечатление. Что касается Энджи, то на нее произвел некоторое впечатление Джеймс Уильямсон, правда, постепенно ее стало раздражать, что Джим претендует на время Дефриза и, как ей казалось, деньги Дэвида. Иногда Джеймс и Джим посещали вечеринки или концерты, но в целом относились к лондонской «контркультуре» пренебрежительно и на всех своих музыкальных соперников, кроме Марка Болана, смотрели сверху вниз. Вернувшись в отель, Уильямсон усаживался в комнате, хватал свой акустический «гибсон В25» и без устали плевался риффами, извергая шестиструнный поток сознания. Когда выходило что-нибудь стоящее, он показывал Джиму, и они вместе делали из этого песню. С детства мастер запоминающихся фраз, Джим продолжал сочинять цеплючие тексты, но стиль у него поменялся: он стал менее необычным, но более напряженным, накачанным мощной образностью. Верный своему слову, Дэвид Боуи обзванивал ведущие лондонские ритм-секции, приглашая их на прослушивание к Игги; некоторым из тех, кто отозвался (например, барабанщику The Pink Fairies Твинку), говорили, что вакансия уже занята, – ибо ни одна из английских ритм-секций, по крайней мере на вкус Уильямсона, не была достаточно агрессивной.

Когда в начале 1972 года Майкл Де Барр, актер, прославившийся еще в детстве[13], готовил в подземном репетиционном комплексе АСМ на Кингс-роуд свой грандиозный рок-н-ролльный проект Silverhead, он как-то повстречал Игги в студийном коридоре. «Хочешь посмотреть мою репетицию?» – с величественной наглостью предложил Игги. Де Барр вошел в сырое, тускло освещенное помещение с отклеивающимися от стен старыми постерами The Pink Fairies и был совершенно ошарашен. «Момент, изменивший мою жизнь. В одних джинсах, без майки, он схватил микрофон и… весь этот рев, весь этот объемный грохот обрушился на меня». Лондонская богемная тусовка культивировала декадентство, эдакий эдвардианский дендизм, но тут было куда более крутое зрелище, поданное с беспрецедентной звуковой брутальностью. «Все остальное на этом фоне как-то выцвело, показалось изнеженным и слабым». Поразил Де Барра и Уильямсон: «Невероятный был гитарист. И, кстати, прибор у него был здоровенный, “студжи” вообще по этой части отличались. За это их бабы и любили».

Многие, кто встречал их в Лондоне, отмечают, что Уильямсон был высокомернее, чем его вокалист. По словам Джима, именно Уильямсон браковал всех музыкантов, которых предлагал Боуи: «Эти англичане только наряжаться умеют. Это что – музыканты? Где грув?» Только что, с выходом альбома Hunky Dory, начался взлет Дэвида Боуи, и Дефриз бесил их невнимательностью, возился с собственными артистами, в первую очередь с Боуи, и с запуском MainMan – филиала компании Gem, в котором владелец Gem Лоуренс Майерс сохранял за собой часть выручки. Но в начале лета MainMan планировал презентацию всех своих артистов, где концерт Игги Попа шел бы бок о бок с первым лондонским выступлением Лу Рида. И тут Джеймсу пришла судьбоносная идея: привезти в Лондон Рона и Скотта Эштонов. Джеймс ведь дружил со Скоттом – в конце концов, торчали вместе в «Университетской башне» – и ценил его (правда, брата его не ценил). «И тогда я предложил пересадить Рона на бас, – говорит Уильямсон. – Так что с его стороны, конечно, была ревность. Но при этом он был страшно рад, что есть работа».

Для лидер-гитариста переход на бас – катастрофа: «Мы с братом оказались в дураках, сессионными музыкантами в собственной группе». Но это положило начало периоду бешеной творческой активности. 6 июня Рон и Скотт прилетели из Детройта (Скотт вез запас туалетной бумаги, уверенный, что в Лондоне с этим туго). Несмотря на заблуждения относительно лондонской канализации и сложные взаимоотношения в команде, братьям в городе понравилось; группа временно заселилась в дом Лоуренса Майерса в Литл-Венис (где, разумеется, моментально развела бардак) и к концу месяца уже лихорадочно репетировала в студии Underhill в Гринвиче, излюбленном месте Gem благодаря удобному расположению – по дороге к Боуи в Бекенхэм. В том же месяце там репетировал Лу Рид со своим новым составом The Tots, а также готовились к июльским концертам The Spiders From Mars. В соседнем помещении репетировал лондонский коллектив England’s Glory, и барабанщик Джон Ньюи удивлялся неизвестной группе: «Сразу видно – не англичане. Английская ритм-секция не может быть такой агрессивной. Они играли с таким нажимом, так настойчиво, отточенно повторяли одни и те же супертяжелые риффы».

За день до первого концерта Игги за пределами США на той же площадке, “King’s Cross Cinema”, состоялся дебютный концерт Лу Рида в Лондоне. Джеймс и Игги пошли посмотреть, как выступает их соперник, на чье шоу пожаловали Roxy Music и прочая гламурная публика. Лу Рид был явно под транквилизаторами, или алкоголем, или каким-то сочетанием того и другого; можно было заметить, как Игги и Джеймс пересмеиваются, особенно когда с Лу стали сваливаться штаны в блестках. «Они подталкивали друг друга, переглядывались, – говорит Ник Кент. – Типа: ха-ха, Лу, не такой уж ты крутой. Мы тебе жопу-то надерем».

Первый выход Игги состоялся на следующий вечер, 15 июля 1972 года. В согласии с установкой, что MainMan занимается звездами, а не коллективами, на афише значилось: “Iggy Pop, ex Iggy and the Stooges”. Дэйв Марш из журнала Creem, в числе нескольких журналистов, приглашенных на концерт Боуи в Эйлсбери, одно из первых мероприятий MainMan, попал и на Игги. Он видел The Stooges и прежде, но это представление в черных стенах клуба, только что переделанного из сомнительной порнокиношки, показалось ему гораздо более мрачным и враждебным. «Все, что я никогда не принимал в себе всерьез, весь мой “Id” полез наружу. И не было рядом Баффи, чтобы уничтожить вампиров».

Многие зрители испытали потрясение, возмущение, вдохновение. Мик Рок, в то время еще начинающий фотограф, преследовал вокалиста, в серебряных кожаных штанах и с серебристыми волосами, как большого кота в домашней обстановке: он был поражен внешним видом и поведением артиста не меньше, чем мощью сырого звука. Народу было меньше, чем на Лу Риде, но можно сказать, что народ был непростой. Там был шестнадцатилетний парень по имени Джон Лайдон со своим другом Джоном Греем; был Мик Джонс, впоследствии основатель The Clash, который сравнил их с «огнеметами». Пресс-атташе музыкальной индустрии Ричард Огден благосклонно наблюдал шоу со своего кресла на балконе, как вдруг Игги вскарабкался туда и плюхнулся к нему на коленки, продолжая реветь в микрофон, дергая окаменевшую от ужаса жертву за волосы и орошая потом и растаявшим гримом, на радость лондонским журналистам. Порой гитарная игра Уильямсона была жестковата, но в целом Ник Кент чувствовал: это самое сногсшибательное из всего, что он когда-либо видел, настоящий катаклизм. «В тот вечер зародилось много новых жанров. В одной из песен я впервые услышал то, что потом назовут “трэш-металом”. Именно тогда я понял, что такое рок-н-ролл, он прямо капал у них с пальцев».

Через пару дней после концерта в “King’s Cross” The Stooges опять отправились записывать репетиции – в лондонскую студию Olympic, со звукоинженером Китом Харвудом. Вкупе с предыдущими демозаписями, сделанными на Trident Studios и репетиционной студии R&G Jones, где они начинали в полночь и играли до утра, эти пленки запечатлели период напряженной творческой активности и саунд, в корне отличающийся от прежнего. Ни арт-роком, ни авангардом там уже не пахнет, их сменила менее необычная, но значительно более агрессивная гитарная атака. Порой все превращается просто в белый шум, и голос Игги тонет в вагнерианском грохоте Уильямсона, взять хотя бы “I Got A Right” – именно она показалась Нику Кенту зарождением «трэш-метала». А есть вещи простые и благозвучные, например “Sick Of You”, где Игги с крунерской интонацией расчленяет Бетси: “sick of hanging round your pad; sick of your mom and sick of your dad” («надоело зависать у тебя дома, надоели твои мама с папой»), – поверх прозрачных арпеджио, вселяющих в слушателя чувство ложной безопасности, пока на него не обрушивается мощный гитарный обвал; по сравнению с этой песней роллинговская “Under My Thumb” – нечто трогательное и ласковое.

Записи эти, при всем своем великолепии, запечатлели работу человека, который почти в буквальном смысле маниакально стремится по скорости, громкости и пронзительности превзойти все, что способна принять магнитофонная пленка; сам Джим Остерберг недавно сказал об этом: «Планка моего безумия была тогда так высока, что для меня ничего не могло быть слишком».

Для других «студжей» эти первые дни в Лондоне были почти идиллией. Рон, несмотря на перемену роли, радовался воссоединению ансамбля и все свободное время проводил в Имперском военном музее в Ламбете. Скотт припоминает эклектичный набор веществ: изредка перепадала гранула чистого коричневого героина («сильнее и лучше никогда не пробовал»), а так в основном пиво, гашиш, мандракс, кваалюд да валиум. По словам Рона, Уильямсон также одобрял факт свободной продажи кодеина в британских аптеках. Частенько вызывали лимузин и ездили к Дефризу на Гантер-гроув. Квартира-студия с просторной антресолью и, понятное дело, весьма пестрыми обитателями была центром мэйнмэновской империи, куда входили уже и Mott the Hoople, и Дана Гиллеспи, и Уэйн Каунти. Однако, несмотря на весь цирк, действовал MainMan весьма неторопливо. В январе Дэвид впервые выступил в образе Зигги Стардаста; образ грандиозного рок-супергероя был откровенно построен на основе личности Игги, и это был лестный факт, равно как и то, что в феврале Зигги в подражание своему прототипу попытался пройтись по рукам публики на концерте в Империал-колледже, но только грохнулся на пол. Но со дня выпуска альбома Ziggy Stardust (6 июня), к огорчению живых людей, оставшихся за бортом, все внимание Дефриза было безраздельно отдано этому вымышленному существу. Уэйн Каунти, который бесконечными неделями зависал в «Мэйнмэне», видя, как безнадежно тормозит его карьера, рассуждает о том, почему этого не случилось с Игги: «Была такая шутка: Тони [Дефриз] дал Игги Дэвиду поиграться. Но Игги не позволял себя использовать. Он мог быть милейшим человеком в мире, но если чуял, что кто-то хочет прокатиться на нем, на его жизни, на его карьере, – хрен тебе, где сядешь, там и слезешь».

Сегодня Энджи Боуи усматривает в том, как ее тогдашний супруг продвигал Игги, циничные мотивы: «Если все крутые с ним, значит, он круче самых крутых, верно же?» Многие другие считали, что Боуи гораздо более искренне относится к музыке Игги, но в тот момент он был прежде всего занят продвижением собственной телеги, так что The Stooges на некоторое время остались без присмотра. Директор «Мэйнмэна» Хью Эттвул забил для них репетиционные базы, но везде был лимит времени, а компании, которая обожает смотреть по ночам «Ночь живых мертвецов», британский образ жизни – телепередачи, между прочим, заканчивались тогда в пол-одиннадцатого – представлялся бесчеловечно жестоким. Те, кто тогда впервые встретился со «студжами», говорят, что держались они оптимистично, «бодрячком». Но Ник Кент, один из регулярных посетителей Джима и Джеймса с самого их приезда, заметил, что, несмотря на отказ от тяжелых наркотиков, «Джим любил поговорить о героине, да и Джеймс тоже… видно было, что они как-то скучают по нему». Кент был уверен, что Игги вернется на эту дорожку, и он был прав.

В июле Энджи Боуи было поручено подыскать для «студжей» новое жилище, и она выбрала дом номер 19 по Сеймур-уок в Кенсингтоне, в пяти минутах от офиса «Мэйнмэна», принадлежавший писателю Фредерику Рафаэлю; кроме того, Энджи проявила деловые качества, наняв горничную, которая была еще и специалистом по макробиотической кухне. Летними вечерами Игги гулял по Гайд-парку в темных очках и кожаной куртке с портретом оскаленного гепарда на спине и читал журналы. Как-то в начале сентября в журнале «Тайм» ему попался заголовок “Search and Destroy” – «Найти и уничтожить». Занюхав несколько гранул китайского коричневого героина, Игги понял, что это отличное название для песни. Тема песни – миссии «найти и уничтожить» во вьетнамской войне, не сходившие с первых страниц тогдашней прессы. По иронии судьбы, та статья была как раз про глобальное распространение и вред героина.

Автор-персонаж песни – “a street-walking cheetah with a heart full of napalm” («гуляющий по улице гепард с сердцем, полным напалма»). Слова прекрасно ложились на убойный рифф, который Джеймс Уильямсон придумал в R&G Jones (и подкреплял восклицанием: «мочи косоглазых!». «“Студжи” – страшные люди, политкорректности ноль», – смеется Джим). То был настоящий манифест, боевой клич «забытого миром парня». Но для автора подтекст был ясен. Миссии «найти и уничтожить», как известно, потерпели провал. Несмотря на всю браваду, Джим Остерберг чувствовал, что его новое предприятие на грани краха: «Я знал, что все катится к черту и что всем наплевать, – говорит он сегодня. – Потому что разные там были слабости… Песня “Death Trip” как раз об этом: я знаю, что с нами происходит, я знаю, что мы творим, поэтому все вот так… И об этом я спою».

Когда Игги только прибыл в Лондон, Дэвид Боуи предложил себя в качестве продюсера его будущего сольного дебюта, но Игги отказался от сотрудничества – а ведь мог бы получиться хит, как у Mott the Hoople из песни Боуи “All The Young Dudes”. Но Игги решил продюсировать сам, вместе с Уильямсоном. Сегодня Уильямсон считает, что это была ошибка. Ни тот, ни другой – несмотря на заявления Игги, будто первые два альбома он делал сам, а вовсе не Джон Кейл и не Дон Галлуччи, – опыта студийной работы не имели и допустили много серьезных ошибок и звуковых дефектов. Но с самого начала записи – а стартовала она 10 сентября в студии CBS на Уитфилд-стрит, прямо под футуристической, сверкающей огнями телебашней, – группа собралась, сконцентрировалась и работала на совесть: пусть даже это последний шанс, они были полны решимости не сдаваться без боя.

Теперь, конечно, понятно, что в альбоме, который получил название Raw Power, Игги и The Stooges пытались соблюдать какие-то условности. К сожалению – по крайней мере для коммерческой стороны дела, – на это они были попросту не способны. Порядок песен выстроен по формуле, предложенной, очевидно, Тони Дефризом: каждая из сторон открывается быстрой вещью, вслед за ней как бы романтическая баллада, потом классический рок и мрачный, значительный финальный номер. В целом традиционных элементов гораздо больше, чем в двух предыдущих альбомах: двенадцатитактовые блюзовые формы, отсылки к рокабилли и качающие риффы, напоминающие Марка Болана. И все равно The Stooges не лезли ни в какие ворота. Романтичная “Gimme Danger” основана на красивом и сложном роллингообразном гитарном риффе, но поется там о желании «ощутить твою болезнь». Другая почти глэмовым шагом могла бы напомнить T. Rex, но там, где у Болана “get it on, bang a gong”, – у Игги “your pretty face is going to hell” («твое красивое лицо катится к черту»), и «вокал» совершенно невменяемый. Вторую сторону открывает “Raw Power”, но перед ней – явственная отрыжка, и только потом врубается отбойный молоток Джеймса Уильямсона. Заключительная вещь, “Death Trip”, почти документально отражает прошлое и настоящее автора: “I’ll stick you, you’ll stick me, we’re going down in history” («Я зарежу тебя, ты меня, попадем в историю»). Это была музыка на краю. Болан или Боуи наслаждались налетом декаданса, стремясь обновить музыкальную структуру, основанную на The Yardbirds и водевильности а-ля Лайонел Барт (композитор рок-оперы «Оливер» и тоже клиент Дефриза). The Stooges были декаденты до глубины своей прекрасной среднезападной души.

6 октября альбом Raw Power был готов – но ничего не произошло. 10 сентября Дэвид Боуи уплыл в Нью-Йорк на океанском лайнере “QE2” («Королева Елизавета II») – летать он, как известно, боялся после того, как в декабре 1971 года по дороге с Кипра попал в грозу с молниями. Через несколько дней вслед за ним улетел Тони Дефриз, дабы рулить его туром из нью-йоркского офиса «Мэйнмэна», оформленного (буквально, включая покраску стен и обои) Тони Занеттой. В том же месяце прибыла заниматься пиаром Черри Ванилла, тоже игравшая в пьесе Pork; по словам Занетты, единственный человек в «Мэйнмэне», который что-то смыслил в бизнесе. Центр «Мэйнмэна» сместился в США, и, похоже, навсегда.

Решив, что пришла пора chercher la femme, Джим в погоне за Боуи полетел в Детройт, где его встретил Лии Чайлдерс, кооптированный в «Мэйнмэн» в качестве фотографа, менеджера и няньки и носивший теперь титул «вице-президента “Мэйнмэна” в США». Через несколько дней, посетив родителей Джима и встретившись с Боуи, который выступал в детройтском Фишер-театре, Лии с Джимом полетели в Лос-Анджелес, где присоединились к Боуи и его свите: все они устроились в отеле «Беверли-хиллс» и типично по-мэйнмэновски записывали рестораны, лимузины и покупки на счет RCA. Все треволнения, связанные с записью пластинки, были позади, Джим приехал ясноглазым счастливым блондином на здоровой вегетарианской диете. Совсем другим, чем был поначалу, более уверенным, менее наивным. Спокойным и оптимистичным. Увы, ненадолго.

Глава 8. She Creatures of the Hollywood Hills

Много невзгод претерпели «студжи» на протяжении своей короткой бестолковой карьеры. Были и насмешки, и враждебность, но наплевательства в свой адрес они перенести не могли. Так что они озверели, как тоскующие домохозяйки в пригороде, где-нибудь на Голливудских холмах.

Оставшиеся «студжи» первыми испытали судьбу бывших работников «Мэйнмэна», выпавших из его поля зрения. Перед тем как Джим улетел на поиски Боуи, им велели «продолжать репетиции» – и попросту кинули. Пару дней они еще ездили в Блэкхит на репетиционную базу в подвале, а потом решили остаться дома и заторчать. Изящное жилище Фредерика Рафаэля было предано запустению, ковры прожжены бычками и загажены неидентифицированными субстанциями – Хью Эттвулу пришлось успокаивать разъяренного писателя; наконец Энджи Боуи сжалилась над ребятами и за денежки RCA отправила их обратно в Анн-Арбор. У нее с Джеймсом случился кратковременный роман: «Мне нравился Джеймс. Рон был миляга, а Джеймс – умница. Он всегда знал, когда пора заткнуться. Если заходила речь о каких-то песнях с дэвидовского нового альбома, всегда находил что-то положительное, а об отрицательном помалкивал. То же самое – в разговорах про Игги. Благодаря этому и уцелел».

В Анн-Арборе Энджи Боуи влюбилась в Скотта Ричардсона из SRC и взяла его с собой в Англию (где, по словам Энджи, Скотт с Дэвидом спелись на почве кокаина). Через несколько дней «студжи» настигли своего вокалиста в отеле «Беверли-хиллс»: Джеймс как раз застал Джима и Дэвида на сведении Raw Power в голливудской студии Western Sound.

Впоследствии Боуи и Игги устроили публичную разборку насчет этого сведения. Игги, который через пару лет покатился по наклонной и вообще чуть не выбыл из игры, заявлял, что «проклятый рыжий, морковная башка» (that fuckin’ carrot-top) нарочно испортил его альбом. Боуи, со своей стороны, подсмеивался над продюсерской «техникой» Игги – на мастер-ленте из 24 каналов было использовано всего три: на одном вокал, на другом лидер-гитара, на третьем мешанина из всего остального. Без сомнений, версия Боуи ближе к истине; и на миксе, сделанном до Боуи, и на ремиксе, который выпустил Игги в 1997 году, приблизительно одна и та же мутная путаница, ритм-секция Рона и Скотта погребена под слоями сражающихся гитар и вокалов. По всем установленным стандартам получилась каша; как говорит Каб Кода, «было совершенно непонятно, каким образом можно, даже при таком количестве наркотиков, так плохо записать пластинку, – да еще и издать».

Дебют The Stooges был шедевром минимализма и прекрасной ясности, подобно почеркушке Пикассо на аккуратно обрамленном белом листе. По сравнению с ним Raw Power – безудержно распанаханное полотно в духе абстрактного экспрессионизма, где каждый квадратный сантиметр заляпан звуком. Raw Power больше, чем какой бы то ни было альбом, повлиял на возникновение панк-рока, чей нечленораздельный наезд, грубое возбуждение и азарт берутся от несоответствия между избытком идейного размаха и недостатком выразительных средств. С помощью экзотического прибора под названием “The Time Tube” Боуи надел на голос задержку, вывел бэк-вокал на первый план и тем самым придал всей этой мешанине некую вызывающую странность. И, как понятно теперь, правильно сделал – больше там ничего не сделаешь, говорит Джеймс Уильямсон: «Самого этого парня [Боуи] я на дух не переносил… но тут он как раз правильно выступил. Мне тогда микс тоже не понравился, но, оглядываясь назад, я скажу: он сделал все, что мог».

Теперь в цейтнот попал и Боуи, которому пришлось втискивать трехдневную работу над пересведением в крайне густое расписание: выступления были в произвольном порядке раскиданы по всем Штатам, вплоть до 10 декабря, когда он отчалил в Англию на океанском лайнере «Эллинис». Поездка оказалась плодотворной: с одной стороны, вызвала огромный интерес прессы, заложивший основы его будущей суперзвездности, с другой – вдохновила на новый альбом Aladdin Sane с такими песнями, как “Panic In Detroit” (на основе рассказов Джима о детройтском бунте 1967 года) и “The Jean Genie”, прототипом которой отчасти являлся его все более хлопотный протеже.

Когда Боуи и Дефриз уехали, в RCA наконец осознали, какие непомерные гостиничные счета числятся за «студжами», и дали им от ворот поворот. Выведенный на чистую воду Дефриз распорядился, чтобы Лии Блэк Чайлдерс «нашел для Игги с группой какое-то жилье – квартиру. Потому что мы собираемся открывать отделение “Мэйнмэна” на Западном побережье».

Чайлдерс стал искать подходящее помещение, причем Игги говорил: «Если я буду репетировать, мне нужен бассейн. Я не могу писать песни без бассейна». Подумав: ну ладно, Калифорния же, в конце концов, – Чайлдерс ездил смотреть какие-то жилые комплексы, но Игги резонно заметил, что могут возникнуть проблемы из-за шума, и сам нашел большой пятиспаленный дом на Торрисон-драйв за 900 долларов в месяц. К рождеству Джим, Джеймс, Рон, Скотт и Лии ко всеобщей радости устроились в невысоком, но просторном здании на Голливудских холмах, с видом на мерцающие внизу огни Лос-Анджелеса. У каждого была отдельная комната, а Чайлдерс мог следить за приездами и отъездами из своей спальни над гаражом. Позади дома находился бассейн, вокруг которого в основном и кипела жизнь. Рядом находился бывший дом знаменитого актера Эррола Флинна, номер 3100 по Торрисон, специально построенный для него в сороковые годы, со спальней, снабженной прозрачными зеркалами, чтобы Флинн мог наблюдать сексуальные приключения гостей. Сам он описывал свой дом в терминах, вполне подходящих для его будущих соседей: «Странные люди карабкались на этот холм; были среди них сутенеры, бродяги, спившиеся актеры, голубые, спортсмены, зеваки, судебные курьеры, придурки, коммивояжеры – кого только не было».

Вот уже пять лет Игги был в постоянном движении; нередко отвлекаясь, откликаясь на призыв гашиша, кислоты или героина, он все же никогда не изменял вектору, влекущему его вперед с тех самых пор, когда ранний автобус вез его из трейлерного парка будить Рона и Скотта. Теперь же, имея на руках готовый к выпуску альбом и новый материал, он вынужден был сидеть без дела. Много вечеров до глубокой ночи проговорил он с Чайлдерсом, анализируя свое положение. Непонятно было, балуют его или наказывают. В самом начале Дефриз взывал к природному высокомерию Игги и Джеймса: «Учитесь быть недоступными. Учитесь быть таинственными», но чем дальше, тем менее убедительной становилась эта история.

Тем временем The Stooges приступили к репетициям в Studio Instrument Rentals, огромном комплексе на бульваре Санта-Моника, где Лии выбил у хозяев солидную скидку для знаменитостей. Каждый день они залезали в мэйнмэновский «кадиллак» и за пятнадцать минут добирались по Малхолланд-драйв до студии, где часами репетировали на сцене в шесть футов вышиной, перед огромным зеркалом. Трогательно, что эти люди с постепенно утверждающейся репутацией прирожденных неудачников не сложили оружие: только что записанный альбом лежит и ждет, а они уже работают над новым. К вечеру они выныривали оттуда и отправлялись в клуб “Rodney’s English Disco” – пара минут по Сансет-бульвару – порокенролить немножко.

Наверное, из всех бывших и будущих клубов именно “English Disco” Родни Бингенхеймера лучше всего воплощал в себе типично голливудское переплетение невинности с пороком. Благодаря своему бесхитростному восторгу перед миром гламурных знаменитостей Родни, едва явившись в Голливуд, попал в лапки девочек с Сансет-Стрипа, а потом на побегушки к Сонни и Шер. Работая пиарщиком на Mercury Records, он одним из первых стал продвигать Дэвида Боуи в Лос-Анджелесе и так зафанател от английского глэм-рока, что открыл на Сансет-бульваре, 7561, клуб и окрестил его “English Disco”. Клуб гордился зеркальным танцполом и разливным английским пивом «Уотнис», а также был единственным местом в Калифорнии, где подавали небывалый английский деликатес – сосиски в тесте (по словам работавшей там Энни Эппл, «совершенно ужасные»); короче, все было сделано для того, чтобы гастролирующие британские артисты могли чувствовать себя как в доброй старушке Англии. Вскоре там уже зависали все девочки из Долины, у которых были туфли на платформе, и Родни стал, по выражению его завсегдатая Майкла де Барра, «пасти стадо мохнаток» (the gatekeeper ‘of a posse of pussy’).

У Родни тусовались или хулиганки из богатеньких, или уличные оторвы, и «особой разницы между ними не было», по словам Кэти Хеллер, принадлежавшей к первому из этих разрядов. Кто-то прихлебывал кока-колу, кто-то вмазывался героином в крошечных туалетных кабинках. Кому-то нравилось просто зависать с английскими рок-звездами, кого-то интересовало, что у них в штанах. В конце 1972 года, когда появились Игги и The Stooges, там царила Сейбл Шилдс, она же Сейбл Старр, пятнадцатилетняя «групи», наследница богатого семейства, проживавшего в Палос-Вердес, на юго-востоке Лос-Анджелеса. Она часто появлялась вдвоем с сестрой Корел, поскромнее, но тоже красоткой; Сейбл с копной белокурых кудряшек и Корел с длинными темными волосами сравнивали с Беляночкой и Розочкой из сказки Братьев Гримм. С Джимом и Джеймсом они познакомились, вероятно, через свою подружку Эвиту Ардуру – Джеймс заметил ее как-то раз, проезжая на мэйнмэновском лимузине мимо Холливуд-хай, школы, которую вынуждена была посещать бедняжка, и завоевал ее сердце тем, что отвез ее саму, Корел и Сейбл в Диснейленд; несмотря на ненависть к подобного рода развлечениям, он очаровал девиц своей могучей и таинственной личностью. Вместе с еще одной подружкой, Лори Мэддокс, этих усердных посетительниц крохотной, с почтовую марку, вип-зоны “English Disco” неудержимо тянуло к западному отделению «Мэйнмэна», самой модной английской менеджерской рок-конторы. Лии Чайлдерс обнаружил, что его обязанности «няньки» расширились и усложнились. Одной из важнейших задач вице-президента «Мэйнмэна» было следить, чтоб никаких наркотиков; в частности, на него была возложена унизительная обязанность обыскивать комнаты своих подопечных, пока они на репетиции. И чем дальше, тем больше он находил грязных ложек и прочих улик.

Даже пытаясь скрасить наркотиками зеленую тоску заброшенности на этих холмах, Джим, Джеймс, Рон и Скотти трудились упорнее, чем когда-либо. Наконец было объявлено, что в конце марта «Мэйнмэн» устраивает в Детройте презентацию. Весной 1973 года они продолжали работать над такими вещами, как “Head On The Curb” (она построена на замысловатом риффе, напоминающем дорзовскую “LA Woman”) и “Cock In My Pocket” (быстрый номер в духе Эдди Кокрэна с непристойным текстом и традиционной блюзовой структурой, может быть, единственная у них композиция, явно заимствованная у Боуи и The Spiders). Позже появилась “Johanna”, песня об основной подружке Игги, с которой он был втянут в странный героиновый тройственный союз, а также мрачное эпическое произведение “Open Up And Bleed”. Можно сравнить его с роллинговской песней “Sympathy For The Devil”, только если Мик ассоциировал себя с дьяволом, то Джим, наоборот, с Иисусом Христом. В ранних интервью Джим как-то уже сравнивал свою публику с первыми христианами, отверженными мира сего. Теперь он выступал совсем по-мессиански, предлагая себя в качестве очистительной жертвы во имя своей музыки. Но предназначение это не вызывало у Джима Остерберга жалости к себе. «Раскисал только когда выпьет, – говорит Чайлдерс, – и то не в смысле “за что?”, а в смысле несовершенства мира».

С течением дней у «студжей» наладился какой-никакой быт. Из своей комнаты над гаражом Лии наблюдал подобие голливудской съемочной площадки: повсюду носятся девчонки, гостей кидают в бассейн, приезжают и уезжают наркодилеры и беглые подростки. Из всех девчонок громче и возмутительнее всех вела себя Сейбл, слава о которой уже шла по всему Голливуду. Между прочим, она мечтала когда-нибудь стать нормальной домохозяйкой, так что порой можно было видеть, как самая знаменитая «групи» Голливуда перемывает гору скопившейся на кухне грязной посуды.

«Тогда все были влюблены в Джима, – говорит Лори Мэддокс, часто заходившая к ним вместе с Сейбл и Корел, – вообще было довольно безумное время, подружки шли потоком, приходили, уходили». Джим было зацепился с Сейбл, потом переключился на Корел, которая была очень ответственным ребенком и зачастую присматривала за сестрой. Сейбл была «забавная, всегда наготове, за словом в карман не лезла, поэтому мужики ее любили, – говорит Лори, – но ей могло взбрести в голову все что угодно, ну например, среди ночи одеться в голливудское белье и пояс с чулками и носиться по городу на машине. Такое вытворяла – никто бы не решился, Корел ни за что бы не стала так делать. Совершенно бешеная, тогда она и прославилась». В то же время у Джима были сложные отношения с Джоанной. «Наркоманские дела, – вспоминает Рон Эштон. – Ее приятель торговал кайфом, Игги у него покупал. Я вообще держался в стороне. Ему нравится такая херня. Он прется от хаоса».

Разжалованные в рядовые участники группы, Эштоны, казалось, сложили с себя ответственность за своего вокалиста и много раз бесстрастно наблюдали, как плавает в бассейне бесчувственное тело Игги. Понимая, что спасение главной звезды «Мэйнмэна» лежит на нем, Лии Чайлдерс вытаскивал его из бассейна и удостоверялся, что он дышит. За двенадцать недель это происходило так часто, что в процессе Лии научился плавать.

К началу марта слухи о безобразном поведении группы дошли до нью-йоркского офиса «Мэйнмэна»; финансовые запросы на новое оборудование и прочие расходы росли, и Черри Ванилла заподозрила неладное. Даже Уэйн Каунти, привычный к эксцессам с закулисных времен «У Макса», заехав к ним, счел картину совершенно сюрреалистической. Причем Лии его предупредил: «Делай что хочешь, только не вези наркотики. Не давай Игги денег. Не давай ему алкоголя. Не давай ему ничего».

Заглянув в неприветливую темноту дома, Уэйн обнаружил «студжей», сидящих рядком на диване; они были неподвижны и ни на что не реагировали. Одна только Сейбл проявляла живость, вертелась и игриво хохотала; постепенно Уэйну стало ясно, что она хочет только «трахаться, трахаться, трахаться – с кем угодно, даже со мной!» «Это вы, милочка, не по адресу», – известил он ее в изящном тоне а-ля Бланш Дюбуа и спокойно смотрел, как знаменитая «групи» режет вены и мелодраматично бросается в пруд. В хорошем настроении от пары колес кваалюда, Уэйн наблюдал, как она барахтается, пока ее не выудил, выполняя привычные обязанности спасателя, Лии Чайлдерс. Порезы оказались не страшные, поверхностные, и Лии постарался усмирить задетое самолюбие Сейбл, объяснив: «Уэйн не то что, как Боуи или Игги, они, конечно, фрики, но с ними можно, а это настоящий трансвестит (queen), не переживай!» В дальнейшем Уэйн и Сейбл подружились, делились косметикой и секретничали.

Уэйн Каунти недолго пробыл на Торрисон-драйв, но уже встревожился за своего друга Лии – останется ли тот цел и невредим. Что касается Игги, которого он некогда любил и уважал как культурного интеллигентного человека, – теперь он был просто «псих. Обаятельный, симпатичный, но определенно псих».

Группе было ясно, что поведение Игги, все менее адекватное, связано просто с недостатком внимания и желанием его привлечь, – на репетициях в студии он все еще был вполне нормален. Но Ник Кент из Лондона, с которым Джим всегда был откровенен, в середине марта добравшись до Лос-Анджелеса с целью взять интервью у своего героя, был шокирован представшим перед ним зрелищем. Физически Игги был в отличной форме: загорелый, с обесцвеченными волосами на прямой пробор, нечто вроде калифорнийского Брайана Джонса. Но, по наблюдениям Кента, Игги был «в страшном состоянии. Дело даже не в количестве веществ. Иногда хватало таблетки кваалюда, чтобы полностью свернуть ему мозги, а в другой раз двадцать колес – и никакого эффекта. Нервная система расшатана, а поправить ее он не успевал».

Видевшие Игги на Сансете вспоминают, как он зависал на собственном отражении в зеркалах “English Disco”, виясь, как змея, погруженный в нарциссическую дрему или отлетевший на планету Героин. Вещество не делало его лучше. На людях он часто впадал в паранойю, бывал недружелюбен и высокомерен. «Але, я Игги Поп. Запомните. Я главный», – как говорит Кент. Эвита вспоминает, что он вел себя «как испорченный ребенок. Не то чтобы нарочно… он любил Корел, а трахался с ее сестрой, просто потому что давали. Ради наркотиков пошел бы с кем угодно». Многие из девочек Родни вспоминают, что Джим был обаятелен, «скромен» или даже «джентльмен». Но если копнуть, обнаруживаются темные истории, например, Лонни, подружка Корел, рассказывает, как Игги с неизменной детской наивностью маленького лорда Фаунтлероя попытался врубить ее в героин: «Они с моей подругой часто этим занимались. И вот в каком-то клубе отвели меня в туалет, перетянули руку этой резиновой штукой и вкололи мне тоже. Потом всю ночь тошнило, и на автостоянке, и в туалете».

Психическое состояние Джима постепенно выходило из-под контроля, и все окружение так или иначе попадало под воздействие тревожащих перепадов его настроения. Единственное, чем он еще дорожил, – это музыка. В феврале он позвонил Бобу Шеффу, бывшему клавишнику The Prime Movers, а ныне преподавателю музыкального колледжа в Беркли, и предложил ему пополнить состав The Stooges, добавить корневого звучания. Теперь Шефф должен был готовиться к возвращению в Детройт 31 марта, первому из трех или четырех запланированных концертов. Из долгой беседы с видом на дом Эррола Флинна было ясно, что у Джима серьезные музыкальные амбиции, хотя заходила речь и о героиновых соблазнах.

Весь март команда напряженно работала в репетиционной студии. В некоторых песнях они явно пытались двинуть музыку в направлении, противоположном изначальному, а именно к тяжелому блюз-року, – свидетельство готовности к эксперименту, а может, и отчаяния. Джим был очень возбужден предстоящим выходом Raw Power и даже носил свой первый микс на детройтское радио, чтобы там его впервые поставили в эфир. 18 марта Джим с группой были уже в Анн-Арборе и репетировали в студии на Морган-роуд (которую группа SRC благоразумно приобрела на первый аванс от фирмы Capitol), готовясь въехать в детройтский “Ford Auditorium” на белом коне.

А белый конь бил копытом, несмотря на тягостное ожидание, пока наконец заскрипит, неохотно приходя в движение, машина «Мэйнмэна». Черри Ванилла рассылала ацетатные копии нового альбома, а за пару дней до концерта Игги появился в радиопередаче Марка Паренто на радио WABX, чтобы предварительно представить альбом.

Игги предстал перед Марком крайне бодрым и веселым, и после пары песен начал подпевать записи, которую он так давно уже мечтал обнародовать. В промежутках между песнями они болтали и дурачились в крохотной, переделанной из зубоврачебного кабинета студии на 33-м этаже небоскреба «Дэвид Стотт». Через две-три песни Игги расстегнул свои ярко-красные штаны (белья на нем, как выяснилось, не было), выскочил из них и принялся танцевать. Паренто невольно захихикал – мужское достоинство Игги болталось туда-сюда и хлопало по животу, что было отлично слышно в эфире. Намекая слушателям, что происходит, он видел, как начальство и другие служащие WABX пялятся в студию сквозь узкую полоску дверного стекла. По окончании передачи Паренто пришлось безропотно принять нагоняй от генерального менеджера Джона Детца: чтоб ноги этого артиста здесь больше не было.

Представителям «Мэйнмэна» в Детройте, хорошо знавшим, чем занимались «студжи» в Голливуде, передача лишний раз доказала, что Игги доверять нельзя. Черри Ванилла, уже сообщавшая Дефризу о торрисонских фортелях, заметила, что владыка «Мэйнмэна» порастерял энтузиазм насчет «нашего Ига», как он его некогда любовно прозвал. Джим и Джеймс решили сами ускорить процесс. По словам Джима, Джеймс заставил его прямо перед концертом в “Ford Auditorium” подойти к Дефризу и сказать: «Джеймс сидит на героине, и мы хотели бы переехать во Флориду [где проживала мать Джеймса], потому что мы все подсели и хотим соскочить». Сегодня Джеймс считает это заявление крайне странным. «Я не сидел, и тем более моя мама жила со Злым Полковником, он в жизни не стал бы нам помогать». Лии Чайлдерс, ненавидевший гитариста, уверен, что Уильямсон нарочно испортил отношения группы с «Мэйнмэном», вообще был человек тяжелый и вел себя непрофессионально. Мало кто из очевидцев разделяет этот взгляд, в последнее время Уильямсон как раз производил впечатление наиболее вменяемого из всей компании, но вскоре Чайлдерсу предстояло взять верх.

Кто видел, в один голос утверждает, что тот концерт был триумфальным возвращением к толпе страстных поклонников (были там и мистер и миссис Остерберг), заполнивших роскошный сидячий зал с деревянной обшивкой и канделябрами, где обычно выступал Детройтский Симфонический оркестр. Обогащенная клавишами Боба Шеффа, с Джеймсом Уильямсоном в полном мик-ронсоновском обмундировании, включая башнеподобные, до самых бедер серебристые сапоги на платформе, команда играла в основном песни с Raw Power, плюс добавленную ради праздничка “Cock In My Pocket” – причем Игги объявил, что написал ее «в соавторстве с мамой». Игги выглядел гибким и подтянутым, и присутствие Тони Дефриза его несколько приструнило, хотя он все равно непристойно обжимался с девицей из первого ряда, плевался в фанатов и, говорят, много «выражался». В результате все были в экстазе, правда, когда The Stooges (по настоянию Дефриза) не вышли на бис, некоторые обиделись и даже свистели.

Игги и сам был раздражен, что его не выпустили на бис, и, возможно, это несколько отравило атмосферу пышной вечеринки после концерта. Дефриз вел себя как крупный политик или местный профсоюзный босс; Ник смотрел, как Игги общается с поклонниками. Потом одна девица, слегка выпившая, подошла к нему, воркуя: «Игги, какой ты красивый!» – и попыталась обнять своего героя, и тут он оттолкнул ее (а рядом была лестница). «Да так, что она пролетела чуть ли не целый пролет, – говорит Кент. – Возник некоторый переполох, потому что это оказалась подруга одного из тех, кто закатил вечеринку. И вообще, я считаю, это отвратительно, так не делают».

Дефриз был в ужасе от поведения Игги, которое чуть было не испортило впечатление от триумфального шоу. Но козлом отпущения стал Джеймс Уильямсон. Лии Чайлдерс и так терпеть не мог гитариста, а когда от него еще залетела Сиринда Фокс, с которой Лии был в хороших отношениях, и последовала некрасивая разборка, Чайлдерс и вовсе решил снять с него скальп. По возвращении группы в Лос-Анджелес Чайлдерс убедил Дефриза, что Уильямсон – заводила всех безобразий, и глава «Мэйнмэна» поставил Джиму ультиматум: или он увольняет гитариста, или теряет контракт. Оставшиеся «студжи» и Лии Чайлдерс должны были голосовать: первым поднял руку Лии, за ним безропотно проголосовали против своего заклятого врага Эштоны. В конце концов Игги согласился уволить своего друга и соавтора. Джеймса выгнали из дома, не позволив даже забрать гитары и сапоги на платформе. Вне себя от горя, преданный другом, который его «толкнул под автобус ради собственной карьеры», Джеймс отправился в Голливуд, где получил в центре занятости работу киномеханика порнокиношки.

Игги, казалось, отнесся к потере соавтора равнодушно. Рикки Фрайстэк играл в блюзовом ансамбле Moonfleet и был однокашником Дэнни Шугермена в школе Вестчестер-хай. Шугермен, восемнадцатилетний парень с быстрой речью, сначала тусовался в офисе The Doors, потом стал помогать с прессой; по словам Рикки, он «очень рвался» сотрудничать с «Мэйнмэном» и притащил приятеля на прослушивание к Игги. После краткой беседы Игги предложил Фрайстэку прийти с гитарой. В назначенный день, явившись к Игги, Рикки нашел его возлежащим у бассейна со стаканчиком «курвуазье» под рев огромных динамиков: на немыслимой громкости играл альбом Сан Ра Atlantis. «Я аж прозрел, – говорит Фрайстэк. – Мы поджемовали часа два и потом зависали еще несколько часов». Игги был в своем репертуаре, «совершенно счастлив», настоящая рок-звездная житуха у бассейна.

На самом деле Игги многих тогда прощупывал в поисках нового партнера. Еще в марте Тони Дефриз говорил с Кимом Фаули. Похожий на Ларча из «Семейки Аддамс», Ким был музыкальным продюсером и завсегдатаем “Rodney’s English Disco”, и шли туманные разговоры о его возможном участии в новом альбоме Игги. Некоторое время они общались и работали над рядом песен, из которых мог бы получиться второй альбом Игги для «Мэйнмэна», в том числе над новой композицией “She Creatures Of The Hollywood Hills” («Женский пол Голливудских холмов»). Фаули было поручено поискать замену Уильямсону. Выбор пал на Уоррена Клейна, скромно засветившегося на рок-сцене Лос-Анджелеса с группой Fraternity of Man, психоделически-блюзовым составом в духе Moby Grape; главным их достижением считалась песня, попавшая в знаменитый фильм Easy Rider. Клейн, по отзыву Фаули, был человеком «с внешностью Тони Кертиса и личностью продавца обуви»; он помалкивал, но, когда лидер-вокалист говорил, смеялся во всех правильных местах. Это качество, наряду с квалификацией корневого блюзового гитариста, должно было обеспечить Клейну работу в The Stooges. Чтобы придать Уоррену блеска, его наскоро переименовали в Торнадо Тернера и спешно записали в группу. Но если Тони Дефриз был уверен, что с удалением Джеймса Уильямсона «студжи» начнут хорошо себя вести, он глубоко ошибался. В начале апреля Дефриз вместе с Тони Занеттой поехал в Японию – сопровождать Боуи в туре, и плохие новости с Торрисон-драйв хлынули бурным потоком. Сообщали, например, что их ограбили (грабеж был подстроен с целью вымутить денег на кайф) или что требуются средства на аборт для одной из иггиных малюток (почти наверняка выдумка, хотя в точности установить невозможно). «Что ни звонок, то катастрофа».

В конце концов Игги Поп, американский паренек, который когда-то очаровал Тони Дефриза, окончательно достал его. По словам Чайлдерса, «Тони всегда немного влюблялся в людей, с которыми работал. Постепенно, как во всяком романе, любовь проходит, и помидоры вянут со страшной скоростью. Дальше мы наблюдаем месть отвергнутого менеджера». В Детройте Дефриз мало что мог поделать: он подписал Игги по наущению Боуи и без согласия Боуи отписать не мог. Теперь, в первые же дни своего первого, весьма беспокойного японского тура, Дэвид был вынужден сидеть и слушать, почему менеджер хочет разорвать контракт с его товарищем. «Дефриз все говорил и говорил об этом, – вспоминает Занетта. – И Дэвид переживал, ему очень не хотелось принимать такое решение. Но там, в Японии, он был все время на грани, думал совсем о другом – и ничего не мог возразить. Так что пришлось ему, с большой неохотой, согласиться».

Вернувшись в Лос-Анджелес, Лии Чайлдерс сообщил «студжам», что контракт разорван. Он был готов к скандалу. Но, подобно нашалившим детям, которые знают, за что наказаны, они приняли это как должное – никто даже не пикнул. Лии прыгнул в бассейн и одиноко плавал там, наблюдая, как они собирают манатки и уходят.

Глава 9. Beating a Dead Horse

Рон Эштон: «Все это была нескончаемая пытка. Топтаться на месте в надежде, что что-то улучшится… вот действительно – лупить дохлую лошадь, пока не превратится в прах».

Джим Остерберг: «В том, как мы показывали себя тогда, была некоторая извращенная гордость, но нет. Это не были хорошие концерты. Нам нужен был в качестве менеджера большой человек, а Дефриза мы потеряли… ну и всё».

Скотт Эштон: «Они все подряд бросали. Фотоаппараты, пакеты с травой, таблетки, деньги, любую фигню… не только бутылки».

Скотт Тёрстон: «Все знали, что это обречено. Но группа была очень сильная, и стоять там с ними рядом и проходить через все это – очень сильный опыт. Все по-серьезному».

Джеймс Уильямсон: «Говорят, сумасшествие – это когда повторяешь одно и то же действие и думаешь, что получишь другой результат».


Медленная, болезненная, героическая смерть The Stooges началась с унижения, а кончилась градом бутылок. Унижение было больнее.

В начале 1973 года в Голливуде еще оставались какие-то поклонники Игги, и в их числе Дэнни Шугермен. Смерть Джима Моррисона в июле 1971 года оставила в его жизни пробел, Игги мог его собой заполнить, и когда их вышибли из «Мэйнмэна», Дэнни был готов взвалить группу на себя. Кроме того, им повезло найти сверхмощного концертного менеджера в лице компактного (5 футов 6 дюймов) и задиристого Джеффа Уолда, которого вывела на Игги рок-журналистка Лилиан Роксон. Уолд был мужем и менеджером певицы Хелен Редди, – как и ее подруга Лилиан, она приехала из Австралии и была убежденной феминисткой. Супруг же ее Джефф был, наоборот, крутой кокаиновый чувак из Бронкса, а деловые переговоры обычно начинал так: «Со мной шутки плохи – покалечу».

Однако перед тем, как подписать контракт с Уолдом, Джиму пришлось пройти через ритуальное унижение от рук Эйба Сомерса, юриста The Doors, который заверял контракт. «Вы счастливы должны быть, что вами согласился заниматься такой уважаемый бизнесмен, как мистер Уолд, – заявил он бессловесному Джиму. – Вы ему ноги целовать недостойны!» После такой тирады легендарное обаяние изменило артисту. Впервые в жизни, рассказывал Шугермен друзьям, он увидел, как Джим плачет. Психический ущерб от подобных унижений был очевиден; Ник Кент, в частности, считает, что весна 1973 года принесла Джиму нервный срыв: «На него свалилось столько дряни, что нервная система попросту не выдержала». В прекращении финансирования из «Мэйнмэна» была одна положительная сторона: денег на поддержку возобновленного романа с героином больше не было. Плохо то, что постепенно он стал «помоечным» наркоманом и употреблял все, что можно было достать дешево или бесплатно, прежде всего кваалюд, без проблем доступный в Голливуде.

Еще одним унижением был чикагский концерт 15 июня, организованный, видимо, «Мэйнмэном», с новым гитаристом Торнадо Тернером. Очевидцы с трудом вспоминают то выступление, исключительно профессиональное и невероятно унылое. Бен Эдмондс, который тогда работал редактором в журнале Creem, фанат The Stooges, специально приехал на машине в «Арагон», потрепанный зальчик вроде «Гранда». Концерт был такой скучный, что не запомнился ничем, кроме усов Торнадо Тернера: «Вообще полный ноль. Похоже на плохой кавер-бэнд». Но для поддержки штанов, как моральной, так и материальной, надо было работать, и, осознав, что с появлением Тернера вся магия The Stooges ушла, Джим развил бурную деятельность. Пока Джефф Уолд висел на телефоне, забивая концерты и добиваясь от Клайва Дэвиса подтверждения, что «Коламбия» до сих пор готова заниматься группой, Джим наступил на горло своему самолюбию и позвонил Джеймсу Уильямсону, проживавшему в тот момент с Эвитой у ее мамы. Джеймс сохранил веру в эту музыку, хотя по-человечески между ними было все кончено. «Никаких извинений, просто сразу к делу. Ну и я так же. Но с тех пор я держал ухо востро».

Когда Боб Шефф получил известие, что The Stooges опять играют, он без особых объяснений понял, что теперь все иначе. Встретившись с Джимом через несколько дней, он заметил, что его старый друг устал. Прекрасный дом был утрачен, большинство пятнадцатилетних героиновых мотыльков разлетелось, шли разговоры о долгах перед рекорд-компанией, а концертный менеджер взял привычку ходить в банк обналичивать чеки с пистолетом в кармане пиджака. Музыкантов теперь селили в паршивую комнатку в «Тропикане», а потом в еще худшую, с безвкусно-яркими обоями, в заштатном мотеле «Ривьера», полном шлюх и прочих темных личностей; однажды у Джеймса с Эвитой, пока они спали, украли кошельки. И все же после всего, что было, Джеймс Уильямсон чувствовал себя неплохо. Гитарист с подругой угостили Боба обедом, говорили с ним про астрологию, прогресс в репетициях и предстоящий тур, который должен был начаться с серии вечеров в клубе “Whisky a Go-Go” на Сансет-бульваре. Если во времена “Ford Auditorium” всем заправлял Игги, то сейчас, казалось, ответственность взял на себя Джеймс.

Концерты в “Whisky a Go-Go” начались 20 июня, по два за вечер. Последний раз они играли на Западном побережье три года назад, и с тех пор, похоже, наросло много новой публики, так что в первый вечер клуб переполнил молодняк – будущая основа лос-анджелесской панк-тусовки. Многие были ошеломлены увиденным и услышанным: группа была на излете, но мощь ее никуда не делась.

В первый вечер Боб Шефф решил явить миру собственное альтер эго – авангардное существо под названием «Блю» Джин Тиранни. На нем была рваная одежда, а в волосах светились красные лампочки; два обдолбанных персонажа за кулисами перепугались, что у него загорелась голова, и бросились тушить. Он первым вышел на сцену и на приткнувшемся в углу разбитом пианино завел вступление к “Raw Power”. Потом по проходу за экраном, на котором немо крутился закольцованный эпизод из фильма «Убийцы», где Ли Марвин убивает Рональда Рейгана, вышли Уильямсон, Эштоны и Игги. Гитаристы и барабанщик присоединились к Шеффу в чудовищном монотонном риффе. Игги стоял на авансцене, а перед ним пресмыкались две девицы, лапая его за плавки и их содержимое. Пресытившись их вниманием, он просто оттолкнул ногой одну из них, потом взял микрофон и запел. Жизнь подражала искусству. Он писал, что был бы обречен, если бы не драйвовый рок-н-ролльный бит, и теперь воплощал это в жизнь.

Но одним битом сыт не будешь. Предполагалось, что они будут играть каждый вечер по два раза, и через день-другой Игги просто слишком умаялся, чтобы закончить второй сет. На второй вечер Боб Шефф понял, что раздал товарищам по команде все деньги, едва осталось на обратный самолет в Беркли. Шефф попросил у менеджера Джона Майерса расчет за концерт: иначе придется лететь домой, пока он не застрял тут с ними навеки. В ответ Майерс предложил подвезти его в аэропорт. Шефф спасся бегством и больше никогда не разговаривал с Игги; следующие три вечера играли без пианиста.

Отзывы о последних концертах путаные, как вести с фронта, но кое-какие картинки уцелели. Одна такая: Игги продевает микрофонную стойку через плавки и минут пятнадцать сношается с ней, не издавая ни звука; за это время толпа рассасывается, остается человек двадцать. Другая: публика в экстазе передает Игги по рукам, в веселую память о легендарном концерте в Цинциннати. Следующий кадр: Игги отъехал в гримерке, уткнувшись головой в колени Сейбл Старр, «студжи» молча сидят каждый в своем углу, давно пора на сцену. «Мы уже так замучились ждать второго сета, что пошли за кулисы, – вспоминает Дон Уоллер, верный посетитель практически всех концертов в “Whisky”. – Чесали в затылке, не могли сообразить, что происходит. Мы не врубались, в каком они состоянии, насколько Уильямсон и Игги обторчанные».

В мае «Коламбия» наконец выпустила Raw Power, но без связи с серьезным концертным агентством вроде «Мэйнмэна» не горела желанием раскручивать альбом. Стив Харрис, который когда-то занимался промоушеном The Stooges на «Электре», обнаружил, что история повторяется: теперь он стал вице-президентом «Коламбии» и опять пытался расшевелить индифферентных сотрудников. Только на этот раз общая реакция была еще хуже: «Ха-ха, Игги – этот шут гороховый» (“Ha ha, Iggy – the guy’s a joke”). «Коламбия» больше зарабатывала на трехлетней давности пластинке Bridge Over Troubled Water, зачем ей какие-то The Stooges. Но Харрис был настойчив; он решил, что единственный способ заставить нью-йоркские радиостанции заметить The Stooges – устроить серию концертов под названием «Игги “У Макса” в полночь». Поначалу Джефф Уолд усомнился: «Ты что, хочешь, чтоб я отправил его в Нью-Йорк? В эту наркоманскую помойку?» Только когда Харрис уверил его, что будет следить за каждым шагом артиста, он согласился, и начало серии из четырех концертов было назначено на 30 июля.

Эта серия плюс несколько выступлений на Среднем Западе и в Канаде – с горем пополам получался тур, для которого решили найти замену Бобу Шеффу. Это снова взял на себя Джеймс Уильямсон: позвонил Скотту Тёрстону, клавишнику, с которым познакомился в студии Capitol за время изгнания из группы, встретился с ним в Лос-Анджелесе, наскоро прогнал какие-то песни и вручил пластинку Raw Power. Через несколько дней Тёрстон уже летел с роуд-менеджером Джоном Майерсом на Ледовую арену на озере Сент-Клер к северу от Детройта. Первая встреча с группой произошла по дороге на площадку; в тот вечер он впервые выступал с Игги (вся одежда которого состояла из плавок и высоких сапог). Он был ошарашен. Некоторое время так и оставался ошарашенным. По мнению многих знатоков The Stooges, с того концерта начался сплошной цирк. Хаотичные концерты давали возможность насладиться как дурацким нарядом и вызывающим поведением солиста, так и в разной степени захватывающей музыкой. «Жутко смешно было, просто до истерики, – вспоминает Майкл Типтон, друг и фанат, сохранивший записи многих из этих последних концертов. – Можно тысячу страниц исписать, и все же не передашь всего безумия». Сами музыканты не особо обращали внимание на проблемы своего солиста, считая, что он сам виноват, но другие очевидцы, такие как Типтон и Натали Шлоссман, постепенно стали понимать, что у этой комедии черная изнанка. «Стало ясно, что Игги нуждается в профессиональной помощи, – говорит Типтон. – Дошло до того, что люди уже стали его бояться».

В Сент-Клере Игги нарядился в черные обтягивающие трусы, приобретенные некогда в туристических прогулках по лондонскому Сохо. Стояла жара, в гримерке ели арбузы. Пока группа, уже с Тёрстоном, лупила вступление к “Raw Power”, Игги догадался запустить в публику арбузом; арбуз попал какой-то девушке в голову, в результате – сотрясение мозга и проблемы с промоутером. Через несколько песен Игги столкнулся с неотложной необходимостью опорожниться и заскочил за «маршаллы», а потом, говорит Типтон, выскочил обратно и швырялся «этим делом» в толпу. Когда снаряды кончились, он схватил стакан со льдом и опрокинул себе в трусы, а потом вылавливал льдинки и сосал их, и тоже швырялся.

Тёрстон был в полнейшем шоке от своего дебюта, в восторге от мощи живого выступления группы и в ужасе от безнадежности предприятия. Он держался поближе к Джеймсу Уильямсону, единственному, кто еще пытался сохранять какую-то конструктивность. «Он выстраивал фургоны в круг, как в вестернах перед боем. В таких вестернах, где каждый получит пулю, но и сам, погибая, можешь кого-нибудь застрелить». Но никто, даже Джеймс, не был в силах изменить дорожку, по которой катились The Stooges. «Никто не контролировал ситуацию. Полная анархия». Постепенно Тёрстон привык к блеску и обреченности своей новой преступной жизни: прибываешь на площадку без оборудования, занимаешь усилители у разогревающей группы, бросаешь арендованные «маршаллы» в клубе, чтоб не платить за аренду, и сматываешься из отеля через заднюю дверь.

Однако, когда около 28 июля команда добралась до Нью-Йорка, было ощущение, будто вернулись старые добрые времена. «Коламбия» безвозмездно предоставила свою репетиционную базу, уютное утешительное помещение в центре города под присмотром профсоюзного сторожа, который бесстрастно наблюдал, как Игги пляшет на рояле. В процессе подготовки к престижному выступлению «У Макса» появлялись старые друзья: пришла Натали Шлоссман с подругой Пэт, положившей глаз на Рона, прилетели подруга Джеймса Эвита из Лос-Анджелеса и подруга Скотти Эстер Корински из Детройта, а также ее бывший дружок, утраченный “dum dum boy” Дэйв Александер. Дэйв хорошо выглядел, приходил на репетиции и рассказывал, что отлично зарабатывает на бирже. Вскоре был подготовлен сет: к материалу Raw Power добавились новые песни, в том числе “Heavy Liquid” и “Open Up And Bleed”, в которую Тёрстон вставил рыдающую губную гармошку. Сам Джим, казалось, был в хорошей форме и, полный оптимизма, работал вместе со всеми над новым материалом, хотя не обошлось без упущений. Он обещал перед концертом встретить Корел Шилдс в аэропорту Кеннеди, но забыл. На свое счастье, Корел (в панике, без денег на дорогу до Манхэттена и без малейшего представления, где найти группу) повстречала белого рыцаря в лице гитариста Led Zeppelin Джимми Пейджа, которого знала по лос-анджелесскому “English Disco”. Пейдж как раз летел обратно в Лондон после триумфального летнего тура, завершенного тремя аншлагами в «Мэдисон Сквер Гардене», и уговорил Корел лететь вместе с ним. В Лондоне Корел говорила (в частности, Нику Кенту), что разочаровалась в Джиме Остерберге: ему наркотики дороже, чем живые люди.

В первый вечер зал был набит битком. Явились старые знакомые – Дэнни Филдс, Лии Блэк Чайлдерс, Ленни Кей, Элис Купер, Лиза Робинсон; перед клубом выстроилась огромная очередь. Были некоторые проблемы с порталами, так что голос Игги еле пробивался сквозь толстую стену звука, воздвигнутую арендованными комбами, и гитара у Джеймса иногда не строила. Некоторые давнишние друзья фыркали на стандартный грим и смехотворные костюмы, детище голливудского дизайнера Билла Уиттена: Джеймс наряжен космонавтом из сериала «Звездный путь», Игги в образе гладиатора. Несмотря на технические неполадки, команда была великолепна. Боб Чайковски, он же Найт Боб, был нанят на эти четыре вечера следить за бэклайном; задача была добиться «лязга» – жесткого звонкого шума для физического подчинения аудитории. Найт Боб присутствовал на всех репетициях и концертах «У Макса» и понимал: «несмотря на то что все было очень сырое, ясно было, что там все есть. Поэтому с ними хотелось работать. Это тебе не какие-нибудь вялые груверы, обреченные на забвение».

Нью-йоркская публика теснилась «У Макса», охваченная восторгом и ужасом: ведь, как замечает Биби Бьюэлл, модель агентства «Форд» и знаменитая подруга Тодда Рандгрена, «был элемент опасности: все знали, как он ведет себя на сцене». На вторую ночь клуб был опять переполнен, и когда Игги пошел по столам и стульям, зыркая в толпу, случилась беда: стул покачнулся (или его нарочно отодвинули), Игги оступился и грохнулся на уставленный стаканами стол. Когда он поднялся, Найт Боб увидел, что грудь и подбородок у него изрезаны битым стеклом, а под ребром колотая рана; покачнувшись, Игги прислонился к нему и запачкал его кровью. «Стоп, стоп! – крикнул Боб. – Прекратите концерт, так нельзя!»

Окровавленный Игги продолжал петь. Он обнаружил, что если отвести левую руку назад, кровь хлещет струей. «Ужас, прямо римская арена, – говорит Уэйн Каунти. – Я взбегал по лестнице посмотреть – “аааааххх!” – и обратно». Биби Бьюэлл вспоминает: «Мы не видели, как он упал, но когда он встал, было жуткое количество крови; с наших мест казалось, что там огромная рана». Найт Боб замечает: «У нас была такая поговорка: все что угодно можно починить с помощью куска изоленты. Но тут кровищи столько, что даже изоленту не прилепишь».

Как объясняет сегодня Джим Остерберг, «это просто так вышло. Случайно». (Единственная из всех свидетелей, Эвита уверена, что он поранился нарочно, от горя и вины, что Корел уехала в Англию.) Но вместо того, чтобы уйти со сцены, как сделал бы любой другой артист, Игги завершил сет из семи песен, и струящаяся по груди кровь стала определяющим образом в его карьере.

Это кровопускание было кульминацией процесса, начало которому положил концерт в апреле 1968 года, когда Игги был впервые освистан фанатами Cream. В те времена конфликт с аудиторией напоминал физиологический «театр жестокости» Антонена Арто – как и Игги, он верил: если жестко конфликтовать с бесчувственной публикой, брать ее на испуг, можно достигнуть некоторой чистоты. Но теперь, упиваясь своими физическими повреждениями, Игги, кажется, пошел дальше и вторгся в сферу перформанса, приближаясь к таким художникам, как Крис Берден, чье произведение «Выстрел», как известно, состояло в том, что ассистент выстрелил в него из ружья. (Впоследствии Берден был воспет в песне Боуи “Joe the Lion” с альбома “Heroes”.) Без сомнения, некий расчет в поведении Игги был, но при тогдашнем его нестабильном психическом состоянии было неизвестно, чем кончится этот нарастающий конфликт.

Через несколько дней пошел слух, будто бы Игги поранил себя от роковой любви к Биби Бьюэлл. По мнению некоторых давних поклонников, например Дэйва Марша, шумиха вокруг кровопускания – «пошлятина (fucking cliché). Типа: вот до чего мы дошли!» Скотт Тёрстон вспоминает реакцию команды: «Шок… Мне было жалко Джима, и я немного злился. Какой-то протест против самого себя». После этой инициации Тёрстон понял, что «в группе как-то принято было хранить спокойствие в любой ситуации. Паники не было… но неприятно, конечно, плохой момент. Но впереди еще много было плохих моментов».

Когда все кончилось, Элис Купер протолкался в гримерку и, настояв, чтобы Игги была оказана медицинская помощь, отрядил своего пресс-агента Эшли Пэндла отвезти его в больницу. Ночью, весь в бинтах и швах, Джим вернулся в клуб – вполне возможно, повидать Биби Бьюэлл; позже фотограф Линн Голдсмит запечатлела их вместе: Джим с явным одобрением глядит на эталонную американскую красавицу. Более чем вероятно, что ранимый артист воспользовался увечьями, дабы завоевать ее симпатию, и вряд ли препятствовал слухам о своей неразделенной любви как причине этих увечий, – что, конечно, уже чересчур, если учесть, что познакомились они только после концерта. Как бы то ни было, он тут же включил по отношению к новой пассии свой фирменный режим: неустанное обаяние и некоторое хитроумие.

В результате повреждений следующие два концерта были отложены, но нет чтобы лечиться и восстанавливаться – на следующий же вечер раненый отправился на концерт New York Dolls в “Madison Square Garden’s Felt Forum”. “The Dolls” быстро набирали силу, претендуя на замещение The Stooges в роли главных икон декаданса. В тот вечер Игги выглядел жалко; он еще столкнулся со стеклянной дверью, упал и повредил голову, а нью-йоркская гламурная тусовка буквальным образом со смехом перешагивала через него. К счастью, на этот концерт Биби Бьюэлл затащила Рандгрена – она-то и увидела поверженного героя, склонилась над ним и вытирала кровь влажным полотенцем из гримерки, невзирая на хихиканье своих спутниц Сиринды Фокс и Синди Лэнг и раздражение Тодда. Раздражался он вполне обоснованно – к тому моменту Бьюэлл уже решила, что Игги «абсолютно fucking великолепен. Сложен, как Адонис. Да еще эти синие глазищи, прямо как блюдца. Ходячая секс-машина, честное слово. Немножко поломанная, не совсем на ходу, но любая девушка задумалась бы: “Хм, интересно, как это работает после душа и хорошего сна?”»

В конце концов Рандгрен уволок шатающуюся на своих платформах Бьюэлл, но в краткой беседе Биби успела назвать свой адрес, уверенная, что Джим в таком состоянии вряд ли что-то запомнит. Как бы не так: назавтра, через две минуты после того, как Тодд вышел из квартиры в Гринвич-Виллидже пополнить запас носков перед поездкой в Сан-Диего, раздался стук в дверь. Биби подбежала к двери, думая, что это ее приятель забыл кошелек, – но там, в тонкой футболке и штанах, уже пританцовывал от нетерпения Джим Остерберг, улыбаясь: «Ты сказала – Горацио 51, правильно?»

Усевшись, он с почти избыточной вежливостью объяснил, насколько у него нет денег и негде жить, и тут же вернулся из магазина Тодд. Подозрительность его только усилилась, но отменять поездку было уже поздно – тем более что (по предположениям Биби) в этой поездке его, известного продюсера и мультиинструменталиста, ожидали собственные романтические приключения. Единственное, что ему оставалось, – это строго-настрого наказать ей: «Ни под каким видом не оставляй его одного. Он проторчит все наши вещи. И ни в коем случае не отпирай третий этаж и не подпускай его туда даже близко».

Биби попрощалась с Тоддом, заверив его, что волноваться не стоит и что к третьему этажу, где он хранил гитары и ценное студийное оборудование, Джим подпущен не будет. И началась романтика: они ходили в кино на «Бумажную луну», гуляли по Гринвич-Виллиджу, сидели в парке, ели бургеры с соусом табаско в “PJ Clarke’s” – обитом красным деревом оживленном заведении в Верхнем Ист-Сайде. Джиму повезло: он был сложен примерно как Тодд, правда, не такой длинный, так что, обрезав их на несколько дюймов, Биби выдала ему джинсы долговязого гитариста, чтобы у ее нового красавчика были свежие штаны.

6 августа The Stooges вернулись в “Max’s Kansas City” доиграть два концерта. За это время Найт Боб поменял порталы, так что голос теперь стало слышно, да и группа как с цепи сорвалась – подача стала настолько жесткой, что в небольшом верхнем помещении звуковое давление было почти невыносимым. Рона, конечно, по-прежнему не радовала смена инструмента, но басистом он оказался превосходным; мелодически изобретательный, безжалостно агрессивный, он безошибочно совпадал с братом в едином «штурм унд дранге», и бас его вел длинные инструментальные пассажи в непрерывную адреналиновую атаку. В те две ночи, невзирая на все свои беды, The Stooges предстали во всем великолепии. «Они были на пике взлета, прямо американские “Роллинги” периода Exile On Main Street», – говорит Боб Чайковски. При этом продолжалось становление нового материала – они все еще планировали новый альбом для «Коламбии»; к последней ночи “Open Up And Bleed” с новым переработанным текстом зазвучала как гимн этой бурной серии концертов. «Это было что-то особенное, – утверждает Стив Харрис: в этих концертах, которым суждено было стать последним появлением команды на Манхэттене, ему понравилось практически все. – Причем, что характерно, совершить прорыв в смысле продажи пластинок так и не удалось».

И тем не менее это был триумф, расхваленный критикой (прессу Джим всегда внимательно изучал), хотя некоторые журналисты, в частности Ленни Кей, восприняли эти концерты как показатель того, что группе «дальше идти некуда… разве что самих себя калечить». Были и не совсем восторженные отзывы; в модном, полном фотографий журнале Rock Scene, основанном Лизой Робинсон, была допущена знаменательная ошибка – по ней можно было судить об отношении издателя к Джеймсу Уильямсону: его фото было подписано «Джонс Уильямсон»[14]. Что же касается Джима, то он в полной мере насладился великолепным нью-йоркским летом с Биби Бьюэлл на Горацио-стрит. Первые пару дней они просто разговаривали, не могли остановиться; Джим в своем милом щенячьем амплуа вел себя с Биби как с какой-нибудь скандинавской принцессой крови – пока не случилось неизбежное и Биби не рухнула в свою первую измену с тех пор, как стала жить с Тоддом: «Когда мы наконец занялись любовью, это было… не хочу соплей, но это было невероятно прекрасно, просто сказка. И мы такие: О Господи! Мы только и делали, что трахались, по семь раз на дню, где угодно, как угодно».

Тодд был влиятельной фигурой нью-йоркской музыкальной индустрии, но Джим и Биби позабыли о его неизбежном гневе. Они, как изумленные подростки, наслаждались моментами редкостной чистоты среди того хаоса, который грозил поглотить Игги. По утрам Биби сидела с ним на огромном круглом водяном матрасе, восхищаясь его балетным телом – «дух захватывало, произведение искусства», – а он импровизировал ей серенады своим лучшим синатровским баритоном. В эти утренние часы Джим Остерберг был лучшим в мире гостем: готовил омлеты, пылесосил, убирал, ухаживал за двумя собачками Биби, – правда, с течением времени Биби обнаружила, что иногда вечерами Джим уходит с кем-то встретиться, и вместо него возвращается Игги. А Игги мог быть «мерзким, злым и вредным». Бьюэлл казалось, что Джим может с легкостью «включить Игги», а вот выключить не всегда: «В том-то и дело: призвать демона легко, избавиться от него сложнее».

Однажды утром Биби рано ушла по своим модельным делам; Джим был настолько беспроблемным гостем, что она решила махнуть рукой на предостережения Тодда и оставила Джима спать дома. Вернувшись к вечеру, она не обнаружила Игги: наверное, ушел на очередную встречу. Биби решила воспользоваться случаем и хорошенько отдохнуть. Поднялась в спальню на втором этаже, растянулась на большом круглом водяном матрасе и в ту же секунду заснула.

Довольно скоро она проснулась от того, что на нее что-то льется: с потолка капала вода. Метнувшись по лестнице на запретный третий этаж, она ворвалась в ванную и увидела Джима в ванне. Он крепко спал, голова нежилась на надувной подушке, ступня перекрывала верхний слив, а на плечах уютно устроились обе собачки: одна на правом, другая на левом, и обе в полном отрубе.

Биби освободила слив и вдруг заметила на туалетном бачке аккуратный ряд синеньких таблеток. Тут она стала тормошить его:

– Джим, что ты сделал?

– Ничего, – отвечал он сонно, – просто немножко валиума, отдохнуть…

– Что с Паппетом и Фербургером?

– Я им дал немножко валиума…

Вне себя от гнева и страха за собак, Биби влепила Игги пощечину, похватала зверей под мышки и помчалась в скорую помощь. Через две минуты она была уже в больнице Сент-Винсент.

– Помогите! Помогите! У моих собачек передоз!

– Мы тут собак не лечим, барышня. Это скорая помощь. Это для людей… А что они принимали?

– По два с половиной миллиграмма валиума.

– Не волнуйтесь, они не умрут, – утешил ее добрый доктор. – Несите домой, поспят – проснутся.

Возвратившись на Горацио-стрит, Биби напустилась на Джима: он же мог погубить ее драгоценных песиков! «Да я обожаю собак, – уверял он. – Я вообще с животными на “ты”».

Чуть поостыв, Биби сообразила, что Джим действительно что-то понимает в собачьей анестезии. И сегодня она вспоминает, до чего было милое зрелище – спящий Джим с мохнатыми друзьями на обоих плечах. Проснулись они, правда, только на следующее утро, но, к счастью, оба живые и здоровые, и все их функции полностью восстановились. Дэнни Филдс нашел мастера починить потолок, и Тодд так и не узнал, что новый соперник вторгался в его святая святых.

Через день-другой Джим отбыл на гастроли по Канаде и Аризоне; связь держали по телефону, за счет Тодда, – за что, конечно, тоже должно было влететь, – и договорились на 19 августа о свидании перед концертом в Кеннеди-центре в Вашингтоне. Несколько человек знали от Джима, что Биби собирается на концерт, и это их тревожило, ибо, как замечает Натали Шлоссман, «это была игра с огнем. Я волновалась. Все знали, что Тодд очень влиятельный человек». Кеннеди-центр был прекрасным престижным залом; на концерт собиралась мама Биби Доротея; хедлайнерами были заявлены Mott the Hoople, а The Stooges наслаждались тем фактом, что их поселили в гостиничном комплексе «Уотергейт», том самом, где Ричард Никсон пытался установить подслушку в штаб-квартире Демократической партии. Биби с Джимом решили вместе ехать на поезде из Манхэттена – этот план особенно привлекал Джима, как считает Бьюэлл, так как он мечтал о запретном трахе в поезде. Увы, Биби прибыла не одна, а с девушкой, с которой ее познакомила подружка Элиса Купера Синди Лэнг.

Прибыв в шикарный современный театральный комплекс, Джим был еще раздражен, что ему не дали воплотить в жизнь смелые железнодорожные фантазии; когда подруга Синди вошла в гримерку, он зарычал на нее: «А ты хули тут делаешь?» Может быть, как раз в надежде смягчить его и проявить какую-то полезность непрошеная гостья насыпала ему щедрую дорожку чего-то с виду похожего на кокаин, и он моментально занюхал его, не осознав, что это на самом деле ТГК. И тут же упал, бормоча что-то в ответ на неведомо какие видения, а мощный синтетический галлюциноген набирал силу. Биби и роуд-менеджер Крис Эринг били его по щекам, пытались прогуливать по гримерке, давали пить, но все тщетно. Остальные «студжи» курили, разглядывая своего бесчувственного лидера. Тут вошел Дон Лоу – промоутер концерта, восходящая звезда местного музыкального бизнеса – напомнить, что они уже на час задерживают начало, и умолял выйти на сцену; наконец, поняв, что Джим даже ходить не может, Лоу потерял самообладание, расстегнул свой «ролекс» и швырнул об стену с криком: «Вы fucking guys в этих местах больше не играете!» «Студжи» только плечами пожали: они уже привыкли.

Мало-помалу Джим оклемался и сообщил, что в состоянии петь. Группа выскочила на сцену и начала молотить вступление к “Raw Power”. Они повторяли его опять и опять… и опять; Тёрстон уверен, что это продолжалось минут пятнадцать, пока наконец Крис Эринг не вынес на сцену Игги и не сгрузил его там. Кое-как Игги запел, с трудом выговаривая слова вдвое медленнее, чем надо, потом решил выйти в публику, в большинстве своем наряженную в жатый бархат и совершенно равнодушную к представшему перед ней странному зрелищу. Игги попытался залезть обратно на сцену. Музыканты смеялись над его жалкими попытками, пока Тёрстон не подошел помочь – и в ужасе отшатнулся: «Мне показалось, что он как-то страшно покалечился, мясо свисало прямо кусками, кошмар». В ужасе и отвращении он вернулся за пианино; Эринг рванулся проверить и вскоре уже хохотал: плоть и кровь оказались на самом деле арахисовым маслом и желе с бутерброда, который кто-то об Игги размазал.

Еще один сюрреалистический эпизод в драме The Stooges, которой уже маячил скорый и неутешительный конец. Он тоже сработал на репутацию, из-за которой их скоро станут снимать с тура только за то, что кто-то из них съел пирожок, предназначенный для J. Geils Band. Несмотря на весь хаос (в котором, как в случае с ТГК, не всегда был виноват Игги), группа не растеряла свое среднезападное трудолюбие, хотя число залов, где их хотели видеть, таяло. Боб Чайковски, впоследствии работавший с рядом крупных ансамблей, в том числе Aerosmith и Limp Bizkit, считает The Stooges одной из самых трудолюбивых групп, когда-либо ему попадавшихся. «Было желание. Было большое желание играть, изо всех сил; они хотели что-то сказать в музыке. Была своего рода чистота. Дело было не в бизнесе, а в музыке, себе в ущерб». Даже когда все уже разваливалось, не было никакой жалости к себе. «Рон, например, несмотря на терки с Джеймсом, всегда сохранял конструктивный, позитивный подход. Ко всему относился с юмором: “Ой, знаете, тут у нас вокалист встать не может, барабаны загорелись, и брат мой куда-то делся, ну а что, обычный день из жизни Студжа”». Даже когда все вообще летело к черту, говорит Джеймс Уильямсон, на это не принято было обращать внимание: «Просто мы были молодые и ничего лучшего не видали. И вообще, ну а что еще делать?»

Доиграв около дюжины концертов по Восточному побережью и Канаде, The Stooges вернулись в Лос-Анджелес. Но базы для работы у них не было, жизнь не налаживалась, Игги болтался без пристанища, пока не осел в отеле «Хайятт Континентал» (известном благодаря разрушительному июньскому постою Led Zeppelin); когда 29 августа в город приехали New York Dolls, он стал зависать там с Джонни Сандерсом. Всю неделю постоянной партнершей Джонни была Сейбл Старр, а Корел вернулась из Лондона и снова подружилась с Джимом, так что Джонни и Игги были теперь вроде как рок-н-ролльные родственники. Скрепило семейные узы, по словам Сила Сильвейна из “The Dolls”, знакомство Джонни с героином. «Игги и Джонни постоянно сидели у Джонни в комнате, и там я впервые увидел Джонни под героином. Они все на нем торчали. Именно тогда он изменился и никогда больше не был таким, как раньше».

Подсадка на героин у Сандерса была значительно более серьезная, чем у Игги, всегда похвалявшегося своей физической несокрушимостью. Вскоре жизнь Сандерса покатилась под откос, он уже не слезал с героина или метадона и умер в Новом Орлеане в возрасте тридцати восьми лет.

На тот момент у Игги главная забота была – вырубить героин. Однажды поздно вечером у Энни Эппл, знакомой Игги по заведению Родни, зазвонил телефон: «Привет, думаю, ты меня знаешь, я Игги Поп». Получив утвердительный ответ, он, с легкостью пользуясь своей известностью, спросил, есть ли у нее деньги. В три часа ночи он постучался в дверь «Коронета», некогда роскошного здания в стиле «средиземноморское возрождение», где в 1930-е годы находился шикарный бордель. Теперь это был притон, набитый драгдилерами, шлюхами и артистами, в двух шагах от «Хайятта». С ним явились Стэн Ли, позже гитарист местной панк-группы The Dickies, и ухоженный, элегантный европеец Макс, знаменитый голливудский драгдилер. Как оказалось, Игги хотел за 25 долларов продать ей знаменитую куртку «с гепардом», запечатленную на обложке Raw Power, и Энни уже протянула деньги, но тут Макс понял, что происходит: «Только не куртку!» Он забрал куртку и вернул Энни 25 долларов. «Спасибо, что помогла», – вежливо сказал Игги, и все трое исчезли в голливудской ночи. (Куртку с гепардом Ли таскал в Лос-Анджелесе много лет. Она была ему слегка мала и постепенно разлезлась по швам.)

Все уже знали, что Игги попрошайка – бытовала даже городская легенда, будто он стоит на Сансет-стрипе под огромным биллбордом «Коламбии» с рекламой Raw Power и, указывая на свое фото, клянчит на кайф, – но умственные способности он не проторчал. За краткий визит к Эппл он успел разглядеть в «Коронете» определенный потенциал; это место называлось также “Piazza Del Sol”, а заведовал им Джерри Флэнаган, эксцентричный тип, изящным почерком писавший постояльцам устрашающие послания за подписью «Корпорация». Эппл как раз собиралась выезжать из своей квартиры под номером 404, но, вернувшись из недолгой поездки в Сан-Франциско и открыв свою входную дверь, выкрашенную в небесно-голубой цвет с веселыми белыми облачками, обнаружила, что Флэнаган уже отдал ключи Рону Эштону. Некоторые скудные пожитки ей удалось забрать, но пришлось оставить «студжам» кастрюли и сковородки, и даже спальный мешок младшего братишки – им завладел Джим, спавший прямо на фанерном полу. Так что у нее был предлог время от времени заходить и поглядывать, что там происходит. Когда Джеймс Уильямсон с Эвитой въехали в отдельную квартиру номер 306, ветхое здание стало основной базой команды.

3 сентября, после двухнедельного отпуска, The Stooges вернулись в “Whisky” сыграть серию концертов, но ходили на них плохо, если верить Дону Уоллеру и приятелю-фанату Фаст Фредди Паттерсону, который издавал журнал Back Door Man. «Когда осенью он вернулся, народу было несравнимо меньше, – говорит Паттерсон. – Иногда придешь, а там кроме нас еще пара человек, и всё». Если раньше был такой биток, что хоть по головам ходи, теперь Игги мог танцевать на танцполе, а вокруг всего несколько зрителей. «Но все равно он делал все свои иггипопские штуки», – говорит Паттерсон; в какой-то момент Игги даже покапал на себя горячим воском от свечи, как в прежние времена. И все же, по словам Уоллера, Паттерсона и прочих, команда зажигала, играли новые вещи, в том числе “Heavy Liquid”, и зачастую провоцировали публику. Как-то раз Игги объявил: «Нас нельзя купить, даже в этом городе. Нас не купят никакие пидарасы в мире. Даже за все деньги Израиля». Есть соблазн предположить, что еврейский контингент в тот вечер был представлен Дэнни Шугерменом и Джеффом Уолдом; во всяком случае, Уолд принял решение сразу по окончании этой серии разорвать контракт; он говорит, что его раздражало вызывающее поведение Игги, и, кроме того, не хотелось быть запятнанным укрепляющейся за ними репутацией неудачников. «О человеке судят по успеху, а где тут успех? Я не хотел, чтобы они становились моей визитной карточкой, чтобы по этим артистам судили о моих организаторских способностях. Можете считать, что это жестокое решение… Я бы скорее сказал – рациональное».

Уолд всегда предпочитал увольнять лично – это был не тот человек, который посылает на подобные жестокие задания подчиненных, – и вспоминает, что Джим отреагировал сдержанно и даже не слишком удивился. Тем не менее было намечено еще много концертов по всей стране, и через несколько дней группа вернулась на родную детройтскую землю, чтобы сыграть два концерта в “Michigan Palace”, первый – 5 октября.

Общая атмосфера зала группе не очень понравилась, но народу в старом театре собралось много, и тут команда была в своей тарелке. Детройтская публика больше, чем какая-либо, понимала и принимала их отчаянную агрессию из серии «прямо в морду» и «пленных не берем», и в тот вечер они были встречены бурным энтузиазмом, а под конец публика заполонила всю сцену. В какой-то момент Игги пригласил всех желающих в отель «Детройт Хилтон», где они остановились, – наверное, на самую безудержно-разнузданную вечеринку за всю историю группы.

Майкл Типтон и Натали Шлоссман, двое ближайших друзей группы, тоже ночевали в «Хилтоне», но, как и большинству гостей в ту ночь, поспать не особо удалось. Майкл Типтон болтал у себя комнате со Скотти Тёрстоном, как вдруг заявился Джеймс Уильямсон с двумя разнополыми друзьями: его комната занята, и нельзя ли воспользоваться ванной? – после чего они втроем там закрылись. Минут через двадцать в поисках Джеймса зашла Натали Шлоссман; она постучалась в ванную, и после паузы Джеймс с друзьями вылезли оттуда, извиняясь за беспорядок. Заглянув туда, Типтон увидел, что стены заляпаны кровью.

Через пару часов Натали позвонил Рон Эштон: надо поговорить. Она как раз собралась в душ, отвлеклась и спустилась не сразу. Когда она постучалась, дверь распахнулась, и Рон сказал: «Заходи, тут клево». Рон и Скотти Тёрстон, оба без штанов, занимались одной дамой, на которой ничего не было, кроме экзотического парика.

Ближе к утру Натали слышала два звонка; набрав оператора, она обнаружила сообщения от Джима: «Спускайся, забери меня и пошли поедим». Она уже собиралась на завтрак с Майклом Типтоном, и по пути вниз они зашли к Джиму. В номере находилось человек двадцать в самых разнообразных позах; одна парочка пристроилась у стеклянной двери в ванную и долбилась об нее с такой силой, что дверь, казалось, вот-вот треснет. Джим в майке, но без штанов, стоял перед девушкой, державшей его за ноги. «Извините, – вежливо сказал он вошедшим, – я передумал, я, наверное, буду дрыхнуть».

Через десять минут Джим ввалился в ресторан и сел завтракать, шепнув уткнувшимся в утренний кофе Типтону и Шлоссман: «Я от них смылся».

На следующий вечер концерт тоже был триумфальный; в Детройте новую утяжеленную программу принимали лучше, чем в сравнительно сдержанном “Ford Auditorium” полгода назад. Один из детройтских фанатов, фотограф Роберт Мэтью, вспоминает: «Нам всем страшно понравилась песня “Cock In My Pocket”, на какое-то время стала прямо местным гимном». Через несколько дней группа подписалась на серию концертов с 8 по 13 октября в маленьком клубе “Richards» в Атланте (Джорджия) – Джеймс Уильямсон считает их лучшими. Несколько фанатов, в том числе Бен Эдмондс из журнала Creem, сговорились устроить сюрприз для поднятия настроения и пригласили Элтона Джона.

Элтон тогда с огромным успехом катал по стране грандиозный тур, значительно обогнав своего друга и соперника Дэвида Боуи. Ради прикола он взял напрокат костюм гориллы и решил устроить «вторжение обезьяны».

Creem приготовил фотографа, дабы запечатлеть событие. Увы, никто не удосужился приготовить Игги. А он тем временем приготовился сам: предыдущую ночь провел у очередной «богатой сучки» (“Rich Bitch”), как ласково называли «студжи» подобных девушек, и рано утром она привезла его в гостиницу в бесчувственном состоянии: он сожрал у нее весь запас кваалюда. Скотт Эштон с приятелем команды Дугом Карри извлекли мертвое тело из ее «корвета», занесли в гостиницу, сгрузили на какой-то средиземноморский кустик и не могли удержаться от смеха, глядя, как их лидер мирно спит на колючей подстилке.

К вечеру Дуг и Скотти транспортировали его, так и не очнувшегося, в клуб («Один Бог знает, что подумал бедный хозяин!» – смеется Карри), и после краткого военного совета Дуг объявил, что у него есть подходящее лекарство. Джеймс Уильямсон раздобыл шприц, и они старательно надвигали вокалиста сульфатом метамфетамина.

Не удивительно, что на сцену, где Элтон Джон собрался устроить свой веселый розыгрыш, Игги вышел, по собственным словам, «в практически неизлечимо упоротом виде, так что перепугался до смерти». Когда Элтон появился из-за кулис в горильем костюме, Игги решил, что у него галлюцинации – или что это настоящая горилла. Фотография у корреспондента получилась очень смешная – Джеймс Уильямсон пронзает дерзкого пришельца красноречивым взглядом: «Еще немного, и прибил бы. К счастью, он вовремя догадался снять горилью голову и показать свою».

Когда Элтон, сияя, явил свое истинное лицо, Игги понял, что происходит, и протанцевал с мохнатым гостем пару песен; событие было надлежащим образом освещено в Creem, с прямой речью Игги: «Элтон – клевый чувак». (Не для протокола он говорил, что Элтон затеял все это с дальним прицелом залезть в штаны к крутому гитаристу Джеймсу Уильямсону.) Несмотря на переговоры с менеджером Элтона Джоном Ридом и его лейблом Rocket, поднять боевой дух «студжей» так и не удалось, и чем дальше, тем яснее было, насколько они вымотаны. Кажется, именно в то время у них появились трогательные талисманы. У Игги – вязаный зайчик. У барабанщика Скотта – счастливое полотенце, которым он повязывал голову в критических случаях. У гитариста Рона – драгоценная подушечка с маминой вышивкой, и он зверел, если кто-то из приятелей ее прятал.

К концу года концерты иссякли, и The Stooges связались с нью-йоркским агентством ATI. Пошел слух, что они распадаются или уже распались. В Лос-Анджелесе завсегдатаи “Rodney’s English Disco” поговаривали, что Игги запросил у нью-йоркского промоутера миллион долларов за то, что покончит с собой прямо на сцене «Мэдисон Сквер Гардена»; Энди Уорхол звонил своей приятельнице Энн Верер и сказал, что слышал, будто это произойдет на новогоднем концерте в нью-йоркской «Музыкальной академии». Слухи дошли до самих музыкантов, но реакция, по словам Боба Чайковски, была вялая: «Вряд ли у него хватит духу». Вечер запомнился другим: каждую песню Игги объявлял как “Heavy Liquid”. К этому моменту уже никто – ни музыканты, ни техники – не знал, прикалывается он, или под чем-то, или в самом деле сошел с ума.

Все чаще посторонние, видя перед концертом невменяемого вокалиста, спрашивали: «Думаете, у него получится?» «Вроде всегда получалось», – отвечали им. Но тот новогодний концерт оказался поворотной точкой, говорит Найт Боб. «До того все было как бы весело. А теперь стало совсем не весело. Впереди как будто маячил дорожный знак: “Конец Близок”». Весть о том, что Зик Зеттнер, бывший роуди и одно время басист The Stooges, 10 ноября умер от героинового передоза, еще сильнее омрачила общее настроение. В последнее время единственной тягловой силой оставался Джеймс Уильямсон, но и тот уже иссякал. «Я, конечно, и так уже знал, но, наверное, урок надо было повторить несколько раз: на Игги полагаться нельзя. Такая группа, такой мог бы быть [успех]… а вышел полный провал».

К январю 1974 года, когда The Stooges вернулись на Западное побережье сыграть четыре концерта в сан-францисском клубе “Bimbo’s”, толпа сильно поредела: в зале, рассчитанном на 700 человек, кучковалось возле сцены всего несколько десятков. Джоэл Селвин, корреспондент Chronicle, вспоминает, что, несмотря на недостаток публики, группа, изрядно потрепанная, рубилась как полагается, и Игги выкладывался по полной. Когда он сиганул в зал, кто-то стянул с него плавки, и все услышали прямой репортаж в микрофон: «Происходит отсос, происходит отсос!» (“Somebody’s sucking my dick, somebody’s sucking my dick!”) Наконец ему это надоело, он заорал: «Отдай обратно, сука!» – и продолжил выступление. Селвин включил в отчет этот случай, обильно пользуясь «звездочками». «Но я, так сказать, гендеризовал эту историю, – говорит он, – я написал: дескать, одна девушка, и так далее. На следующий день звонит мне какой-то тип и говорит: “Никакая не девушка, это были мы, я и мой кузен Фрэнки!”» Энни Эппл тоже была на концерте и думает, что Игги вообще не отсёк, что происходит, и вряд ли получил удовольствие, просто «с волками жить, по-волчьи выть».

Когда The Stooges вернулись на Средний Запад, состояние Джима, несмотря на поддержку таких помощников, как Натали Шлоссман, еще ухудшилось. Физически он был в неплохой форме, по-прежнему строен – держался на бургерах с соусом «табаско», а то и просто на сыром мясе, которое обожал заказывать в ресторанах, ужасая официанток. Лицо у него, однако, стало опухшее и изможденное; под гримом, с высветленными волосами, он выглядел не андрогинно, а скорее просто страшно. Им овладели усталось и апатия. «Коламбия» записала новогодний концерт в “Academy of Music”, чтобы издать живой альбом, но в январе было решено, что издавать это не стоит, да и контракт продлевать тоже. В Толедо (штат Огайо) пришлось разогревать Slade – старый добрый глэм-рок для рабочего класса; The Stooges они, понятное дело, презирали. Для начала их техники-«брамми»[15] нахамили Натали и ее подруге Пэт, но Рок Экшн пугнул их, и они ретировались. Когда дошло до дела, Игги (в белом гриме и маленьком галстуке-бабочке) дважды прыгал в толпу, но толпа расступалась, аки Чермное море, и пренебрежительно смотрела, как он грохается на пол.

Равнодушие публики обломало всю команду, особенно Джима, и в ту ночь Рон попросил Натали последить за ним и уложить спать. Одежду Джима он спрятал, надеясь, что это удержит его от всегдашнего ночного шатания по коридорам в поисках веществ. Натали как-то умудрилась убаюкать Джима, подождала для верности минут двадцать и ушла. Через полтора часа Майкл Типтон и Скотт Эштон выскочили на шум в коридоре: Джим, голый, съежился в углу, а техники Slade кидались в него выдранными из лифта флюоресцентными трубками.

Рон называет эти последние месяцы «нескончаемой пыткой». Что касается Джима Остерберга, сегодня он вспоминает эти физические и ментальные испытания без особых эмоций. Но тогда, в январе 1974 года, все, даже ближайшие товарищи по команде, видели: этот некогда амбициозный, увлеченный человек – неудачник и банкрот. И что бы он ни принимал, говорит Майкл Типтон, Джим всегда осознавал, что происходит, и страдал гораздо сильнее, чем могла предполагать группа. «Все думают, что он не в себе, – а он все сечет, этот человечек. Все он понимал».

Следующие две недели The Stooges метались по Северной Америке: из Висконсина в Торонто, из Торонто на Лонг-Айленд. Через несколько дней, в понедельник, 4 февраля, было назначено выступление в крохотном клубе на окраине детройтского Вест-сайда, по дороге в Ипсиланти. Это был бар “Rock and Roll Farm” в Уэйне (Мичиган) человек на 120, где, как правило, играли традиционный блюз и рок-н-ролл. Увидев, в какое пространство придется впихивать громоздкую аппаратуру, техники сразу заныли; кучка приехавших заранее фанатов оценила количество припаркованных мотоциклов и поняла: дело пахнет керосином. Роберт Мэтью стоял на парковке, курил на морозце и прикидывал, как бесплатно просочиться в клуб. На большинство детройтских концертов он брал фотоаппарат, но тут, зная, куда едет, предпочел оставить его дома. Он знал: «это не то место, куда люди приезжают на чей-то концерт. Скорее так: The Stooges приехали играть в ихний бар».

Прибыл заранее и Боб Бейкер – он занял удобный наблюдательный пункт справа от сцены, на краю танцпола. Его тоже встревожило количество заполонивших бар байкеров. Несколько десятков рассеялось по залу, человек шесть-семь сгрудилось на танцполе: могучие бородатые парни лет по тридцать, большинство в темных джинсовых куртках, некоторые с символикой «Скорпионов», мотобанды детройтского Вест-сайда.

Бейкер любил The Stooges; последний раз он был на их концерте в “Ford Auditorium”. С тех пор их музыка стала мрачнее и жестче, да и внешний вид экстремальнее: Игги в гимнастическом трико, Джеймс Уильямсон тоже в странно-андрогинном образе – «По пьяни и не поймешь, мужчина или нет»; в общем, далеко не то, что могло бы понравиться типичному мичиганскому байкеру. Программу по-прежнему открывала “Raw Power”, но добавились и новые песни, в том числе еще один отчаянный гимн обреченности, “I Got Nothing”. В задних рядах со старта началась потасовка. До Роберта Мэтью и его друга Марка доносились угрозы, со сцены прозвучало слово “motherfucker” – «а это не то слово, которое можно говорить байкеру. Потому что он ведь может и обидеться». В толпе то и дело вспыхивали драки, невозможно было рассмотреть, что происходит; Мэтью с Марком решили, что с них хватит, и свалили. В какой-то момент компания байкеров достала упаковку яиц и стала швыряться ими на сцену.

Дальнейшие события подверглись мощной мифологизации, в основном усилиями лидера The Stooges. Реальность, по свидетельству Боба Бейкера, находившегося в паре метров, была, наверное, еще страшнее. Он видел, как Игги бросился в толпу и направился прямо к этой компании. В позднейшем изложении самого Игги эта встреча носит чуть ли не ритуальный оттенок: толпа расступается, дабы явить ему врага в шипастых перчатках, подобного Голиафу, вышедшему против Давида. С точки зрения Бейкера, все произошло гораздо быстрее, страшнее и жестче. «Игги спустился в зал и пошел прямо на одного из байкеров. Здоровенный такой тип. И он тут же ударил Игги прямо в лицо, и тот отлетел назад в толпу. Простой закон физики: если весишь 300 фунтов[16], у тебя удар гораздо мощнее, чем у того, кто весит 100. Так что Игги просто улетел через весь зал, как в кино. И они все засмеялись».

«Я слыхал, будто у того байкера были перчатки с шипами или кастет, – говорит Скип Гилдерслив, юным фанатом видевший это поражение любимого артиста. – Не было ничего такого. Просто незачем».

Забравшись обратно на сцену, Игги крикнул: «Все, мы уходим» – и они с боем покинули помещение. «Мы все думали, что умрем», – говорит Эвита, приезжавшая на концерт; кого-то из байкеров по пути из гримерки, однако, удалось уложить.

Сегодня Игги вспоминает этот страшный случай скорее философски: он столько раз нападал на публику, что неизбежно должен был когда-нибудь получить обратку. Но друзья-«студжи», верившие в его непобедимость, испытали глубокое потрясение. «Все изменилось, – говорит Джеймс Уильямсон. – Наша непобедимость пошла прахом. Подумать, сколько раз мы выступали, и каждый раз Игги наезжал на толпу. А тут кто-то взял и отправил его в нокдаун. И весь наш мир рухнул».

Это был понедельник – просто небольшой попутный концерт с целью немножко подзаработать перед серьезным выступлением в “Michigan Palace”, некогда шикарном, а ныне быстро ветшающем кинотеатре 1920-х годов на Бейли, неподалеку от Гранд-ривер-авеню, в субботу, 9 февраля. За эти несколько дней телефонные линии Детройта раскалились: кто-то опять предсказывал самоубийство, кто-то хвалился, что The Stooges подписывают себе в защиту другую мотобанду, кто-то вообще сомневался, что они выйдут на сцену. На самом деле никаких сомнений быть не могло: все они, и музыканты, и техники, отчаянно нуждались в тех 5000 долларов, плюс процент от входа, которые им причитались. Позже могло казаться, что движущей силой тут был героизм, а на самом деле, скорее, нищета. Группа была растеряна, напугана и просто-напросто сыта по горло; тем не менее они появились на детройтском радио WABX и в эфире пригласили «Скорпионов» в “Michigan Palace”.

Джим Остерберг славился физической храбростью. И он, без сомнения, вышел бы на поединок со своим недругом так же бесстрашно, как в детстве заступался за ребят, которых травили в школе. Но он знал, что его уже выносит на обочину. Все предыдущие пять лет, даже когда приходилось, вроде бы для пользы дела, кидать друзей (и Рона Эштона, и Джеймса Уильямсона), он оставался верен своей музыке и не шел на компромиссы, даже если это облегчило бы ему жизнь. Теперь Джим лучше, чем кто-либо, понимал, что его музыка превращается в самопародию. Были, конечно, и проблески, например “I Got Nothing”, но были и такие вещи, которые следовало забыть, как дурную шутку, вроде “Rich Bitch” (“when your cunt’s so big you could drive through a truck”). Но если верить слухам, то глядеть реальности в глаза приходилось нечасто. Майкл Типтон: «Мы слышали, что, когда они вернулись домой отдохнуть перед лебединой песней, Игги уболтал каких-то ребят из Мичиганского университета, которые давали обезьянам кокаин с целью медицинских исследований. Он забрал весь обезьяний кокаин и весь употребил. И остались обезьяны жить на сахарной водице. Там потом всех поувольняли».

Перед злосчастным “Rock and Roll Farm” общее настроение «студжей» по отношению к своему вокалисту было, наверное, ближе всего к презрению. Много лет он так властно командовал ими, а теперь заваливал концерт за концертом. Но с приближением субботы былая симпатия, казалось, возвращается. Джеймс Уильямсон, человек достаточно амбициозный, был свидетелем того, как Игги отправил в мусор все свои шансы на большой успех. Несмотря на всю внешнюю браваду, Уильямсон и себя ощущал неудачником. Но, готовясь к выступлению в “Michigan Palace”, он понимал: Джиму еще гораздо хуже, чем ему. И так же, как и он, чувствовал: с меня довольно. «Нам всем этот рок-н-ролл уже был поперек горла. Месяц за месяцем, месяц за месяцем на гастролях, сжав зубы, и – не работает. Думаю, все мы уже понимали: хватит». Скотти Тёрстон тоже говорит о том, что все были «потерянные. Потерянные люди, без всякого ментального, финансового и физического ресурса, чтобы снова собраться и сделать что-нибудь».

Но все это было не важно, когда они вышли на сцену. Все было по-прежнему: на Джеймсе тот же аляповатый космический наряд от Билла Уиттена, правда, теперь уже засаленный и поношенный; Джим в трико и балетках, с шалью вокруг талии. Вечер был промозглый, мрачный, тротуары Гранд-ривер-авеню покрыты жидкой грязью, и все же зал на 1200 мест был полон, то есть гонорар был уже обеспечен. Сотни поклонников The Stooges собрались поддержать группу, которая, после медленной и бестолковой кончины MC5 в Англии, оставалась последней большой надеждой Детройта.

Никакие «Скорпионы» не появились, так что на своем финальном шоу The Stooges лишены были даже возможности гордо встретить грудью неприятеля, готового их уничтожить. А те, кто пришел, поддерживали детройтскую «фак-ю»-традицию чисто для порядка. «Черт-те что, – говорит Скип Гилдерслив, который так и ездил за группой с самого “Ford Auditorium”. – Пришли какие-то персонажи, которые как будто в лесу все время сидят и только изредка вылезают. Какие-то прямо последователи Чарли Мэнсона. В “Michigan Palace” тогда были проблемы со звуком, сеть вырубалась, отопление слабое. Холодно, страшно». Ни психоделиков, ни травы, которыми сопровождалась синклеровская попытка революции, больше не было. Те, кто уцелел, грызлись, накачанные виски “Jack Daniels” и кваалюдом. «У детройтских байкеров принято было давать девочкам кваалюд, а самим пить “Jack Daniels”, – говорит Роберт Мэтью, отмечая также, что более продвинутые клиенты потребляли ТГК: – От него здорово перло. По-моему, изначально это был конский транквилизатор».

Мероприятие было стремное даже по детройтским меркам, но The Stooges подписали байкерскую банду из Ипсиланти “God’s Children”, чей лидер Джон Коул частенько помогал Джону Синклеру и корпорации “Trans Love”. Коул хладнокровно наблюдал разворачивающуюся бойню; видал он и похлеще. Некоторым фанатам, например Гайавате Бейли, даже понравилось, когда с началом “Raw Power” запахло опасностью и над головами засвистели стаканы и другие предметы. Роберт Мэтью поднялся на балкон и оттуда смотрел, как в Игги летят снаряды, а он швыряет их обратно. «Скоро это превратилось в целый театр. Игги явно готовился». К счастью, благодаря размерам сцены попасть в музыканта бутылкой было сложно, хотя Скотт Эштон и Скотти Тёрстон, будучи сидячими мишенями, рисковали сильнее. Именно тогда Рону в лоб угодила монета, оставив шрам на всю жизнь.

Майкл Типтон, записывавший звук на пленку, был уверен, что Игги знает: это конец. «И потому он особенно тащился от этой битвы с толпой». За последние несколько месяцев все уже привыкли: если в аудитории есть представитель рекорд-лейбла, Игги гарантированно залажает концерт. Теперь, разгуливая по сцене в своем шутовском наряде, он упивался ненавистью: по крайней мере половина зала жаждала его крови. Звук был хреновый, пение – просто крик, музыка – примитивный аудиобандитизм, но настоящее представление содержалось в непрерывном потоке изрыгаемых в публику проклятий. Всякий летящий в него снаряд, будь то монета, кубик льда или яйцо, вызывал новый взрыв красноречия. Бросали и подарки: Бейли швырнул старинное бархатное колье, принятое как «сертифицированное кольцо для болта», и четверть фунта травы, которую Джон Коул спрятал в бас-бочку. Видя, как Игги не дрогнув отражает атаку, некоторые в публике решили, что группа все же выживет. Другие, как, например, Боб Бейкер, который в Уэйне тоже присутствовал, были уверены, что все кончено. «Я был чрезвычайно подавлен. Точно известно не было, но чувствовалось, что это его прощальный концерт. Очень враждебная обстановка, люди явно хотели размозжить ему голову… Я думал: вряд ли этот парень доживет до старости».

«Я решил, что они сдались, – говорит Скип Гилдерслив. – Кончалось что-то по-настоящему хорошее».

«С одной стороны, печаль и вина, – вспоминает Скотт Тёрстон, – видишь, как гибнет нечто, что наверняка заслуживало лучшей участи. А с другой – просто боишься получить бутылкой по башке».

Ненадолго покинув сцену, The Stooges вернулись сыграть последний номер, “Louie Louie”: дескать, что-то более утонченное – бисер перед свиньями, не поймут. Игги на ходу сочинял новый непристойный текст на гаражный стандарт, с которого начинал еще в «Игуанах». С последним аккордом на сцену полетел финальный град снарядов, в том числе большая бутылка рома “Stroh”, которая грохнулась Скотти на пианино. «Вы чуть не убили меня, но опять промахнулись, – ухмыльнулся Игги, – так что на следующей неделе цельтесь лучше».

Но никакой следующей недели не было.

Глава 10. Kill City

Никаких решений. Никаких планов. Джим дрейфовал, как обломок кораблекрушения, болтался туда-сюда по воле волн, подчиняясь желаниям окружающих; даже презирая кого-то, он сознавал, что без них не было бы ни человеческого тепла, ни наркотиков, ни крыши над головой. Хуже всего, что, до сих пор влюбленный в грубую силу (raw power) The Stooges, он был уверен: над ними тяготеет проклятие. Затянувшийся крах прощальных гастролей и сознание того, что он сам виноват в провале группы, оставили глубокие шрамы на небоскребе его самолюбия. Пришло то время, когда остается только хвататься за любой подвернувшийся шанс.

Весь 1974 и 1975 год Джим прожил милостью ближних. Скитания его были бесцельны, он просто находил убежище у кого получится – будь то знакомый музыкант, начинающий менеджер, добросердечная групи или богатенькая наследница. Какую-то структуру его жизнь обрела только в психлечебнице, куда он попал с подачи лос-анджелесской полиции. Но сначала требовалось покончить с остатками собственного достоинства.

В феврале 1974 года, когда Джим вернулся в Лос-Анджелес и угнездился в «Коронете» у Джеймса Уильямсона, он еще не полностью расстался с идеей The Stooges; причем, по традиционной иронии судьбы, через несколько недель они попали на обложку журнала Creem, где их давний сторонник Лестер Бэнгс объявлял, что вот наконец пришло их время, – как раз тогда, когда стало известно, что они наконец распались. Но отношения Джима с обоими бывшими соавторами были испорчены взаимными подозрениями. Рон Эштон, все еще уязвленный унижением, которому подверг его старый товарищ, оставил брата Скотти в Анн-Арборе и вернулся в «Коронет» собирать собственную группу New Order. Джеймс Уильямсон тоже задумывал что-то новое, а что касается Джима, он был рад, что есть куда бросить кости, хотя сам подозревал Уильямсона в стремлении под конец сделать Stooges своей вотчиной.

Однако надежда на возрождение группы еще оставалась – пока Джеймс не влетел с наркотой, по-серьезному. Полиция установила слежку за домом драгдилера в Лорел-Кэньоне; Джеймс поехал туда пополнить запасы, а на обратном пути его взяли с пачкой сигарет “Old Gold”, в которой был спрятан сдутый воздушный шарик, набитый героином. Из тюрьмы, без денег на залог или юриста, Джеймс позвонил Эвите. «До того я никогда не видала его испуганным. Его ломало, он сказал: я умираю, ты должна мне помочь».

Мама Эвиты, либеральный юрист, в 1973 году согласилась, чтобы ее шестнадцатилетняя дочь жила с Джеймсом, только пусть каждый день возит ее в Голливуд-хай-скул. Он продержался две недели, после чего Эвита школу бросила. Миссис Ардура согласилась защищать Джеймса при условии, что они расстанутся и ее дочь вернется в школу. Пришлось согласиться, и Ардура даже заложила дом, чтобы внести за него деньги. Ей удалось изменить формулировку обвинения на «хранение», и скоро Джеймс вернулся в «Коронет», уже один. По крайней мере, этот скорбный опыт избавил его от зависимости, но теперь, до окончания испытательного срока, надо было соблюдать повышенную осторожность с Игги.

Голливуд обожает победителей, но проигравшие в этом городе обречены на исчезновение в сумерках второго плана. И все же Джим бросился играть в лузера с тем же увлечением, с каким представлял из себя гламурную звезду «Мэйнмэна». На краю мрачной бездны, безусловно, есть определенное упоение, и Джим, как некогда его героиновый приятель Джон Адамс, с восторгом тонул в страницах романа в стиле «нуар». Весь следующий год его основное амплуа – «содержанец». Майкл Де Барр, спускавшийся на дно примерно в то же время, что и его любимый артист, отчасти наблюдал его падение и отмечает, что даже тогда в нем было нечто величественное. «Рок-звезда на содержании – это очень по-семидесятному: люди платили за тебя, чтобы как-то оправдать свое существование. При этом он оставался все тем же гибким красавчиком». Порой можно было застать Игги в элитных местах типа отеля «Сансет Маркиз» за чтением Wall Street Journal или плаванием в бассейне, на берегу коего его ожидала прекрасная блондинка с пакетом кокаина, сцена почти мифологически совершенная (блондинка была довольно известным на Сансет-Стрипе персонажем: она сбежала от мужа из Нью-Джерси в Лос-Анджелес якшаться с рок-н-ролльщиками; через несколько месяцев деньги кончились, и муженек явился ее забрать). И наоборот – пародийный вариант сценария: одной малолетке из “English Disco” удалось за пару колес кваалюда заманить Джима на свидание. Очевидно, из чистого расчета он для начала скормил ей ее собственные запасы, по неопытности она вскоре завалилась и ушибла голову об дверь машины, после чего Игги оттащил ее к Энни Эппл, предупредив папашу Энни: «Видите ли, сэр, тут девушка таблеток наелась», – и отбыл, предварительно обчистив ее сумочку на предмет остатков кваалюда. «Она была в полном отчаянии, – говорит Энни Эппл. – Так давно мечтала о нем и теперь сама все испортила, упустила свой великий шанс, а предмет кинул ее на всю наркоту и смотался!»

Другие действующие лица этой все более мрачной драмы надеялись, что есть какие-то простые способы исправить ситуацию. Скотти Тёрстон нашел Джиму квартиру на Венис-бич в двух шагах от своей и пытался работать с ним над новым материалом. Клавишник думал: немного стабильности и сосредоточенности, и Джим поймет, что происходит. «Я старался. Но я был наивен. Проблемы были гораздо глубже».

Роль нового апологета Игги взял на себя другой лос-анджелесский персонаж, у которого были свои серьезные проблемы. Дэнни Шугермен с четырнадцати лет крутился в штаб-квартире The Doors, иногда писал что-то для Creem, издавал на мимеографе собственный фэнзин Heavy Metal Digest и уже замахнулся на большую карьеру в шоу-бизнесе, став менеджером бывшего клавишника The Doors Рэя Манзарека. Игги нужны музыканты: что может быть лучше, чем взять его под крыло и объединить с Манзареком? Замечательный план, правда, сам Шугермен уже подсел на наркотики и далеко не обладал той эмоциональной зрелостью, которая позволила бы справиться с двадцатисемилетним артистом.

К весне 1974 года Джим уже время от времени репетировал с группой Манзарека на Уандерленд-авеню, в двухэтажном испанском домишке из кирпича-сырца: это был офис и репетиционная база Манзарека, а также жилище Шугермена и все чаще – Джима, которого Манзарек одно время содержал. Они неплохо ладили; в Джиме Остерберге Манзарек нашел хорошо воспитанного интеллектуального собеседника, а в Игги Попе высоко ценил «дионисийское начало». Вокруг них собрался небольшой ансамбль модных голливудских музыкантов: братья Сэйлсы – барабанщик Хант и басист Тони, неистовые сыновья комика Супи Сэйлса (они профессионально выступали дуэтом с хантовых четырнадцати лет), а также Найджел Харрисон, оставшийся не у дел с тех пор, как развалился и погорел проект Майкла Де Барра Silverhead. Работали над сложным приджазованным материалом в духе дорзовских “Riders On The Storm”. Манзарека особенно восхищала способность Джима импровизировать слова, материал выстраивался в рекордные сроки. В числе песен были “Ah-Moon’s Café”, про странных персонажей в кафе “Venice”, любимом заведении Джима Моррисона, и “Line 91” (автобусный маршрут Венис-бич – Голливуд). Манзарек считал Джима приятным, интеллигентным человеком – пока он не начинал «игговать» (Iggy out). По мнению Манзарека, это был шанс освободить Джима Остерберга, с его вокальными возможностями и высоким интеллектом, от его взбесившегося альтер эго. Но Игги, как оказалось, так просто не возьмешь.

«Иггование» проявлялось в разных формах, но неизменно требовалось одно: чтобы кто-то пришел и спас. Типичный пример – поездки на север, в Сан-Франциско, где он тусовался с собственным фан-клубом «Поп-патруль», состоявшим из завсегдатаев “Bimbo’s”и «Кокеток». Возвращался он оттуда, как правило, «феминизированным», по выражению Дэнни Шугермена: в макияже и платьице, с перекрашенными в черный волосами. Ладно бы платье, главное, что сан-францисские почитатели накачивали его героином и кваалюдом. Как-то раз Манзареку позвонил Шугермен, умоляя поехать с ним вместе в голливудскую тюрьму, чтобы выкупить нового вокалиста. Прибыв туда, они обнаружили среди обычного контингента, торчков и шлюх, Джима Остерберга – в длинном платье, босиком, с размазанной вокруг глаз тушью, бормочущего какую-то чепуху. Необходимая сумма была только у Манзарека, и он его выкупил.

«Иггование» проявилось и в общении с Биби Бьюэлл, которая прилетела к нему в апреле и повезла в арендованной открытой машине в “Hamburger Hamlet”. Пока машина заправлялась, Игги успел насыпать на туалетный бачок полосочку чего-то, что она сочла кокаином и мигом занюхала, – и только тогда он сообщил ей, что на самом деле это героин. Они поехали к Бену Эдмондсу, где Биби тошнило в ванной, Джим заботливо мыл ее, а Бен кричал из гостиной: «Вы мне сейчас водопровод забьете, черти!» Джим пытался извиняться, но Биби послала его подальше (“Go fuck yourself”), села в машину и уехала.

Еще один характерный трюк: заявиться на репетицию с опозданием на два часа, причем совершенно голым. Иногда это случалось, когда Рэй прослушивал нового музыканта, например Дика Вагнера, бывшего гитариста Элиса Купера. В другой раз Дэнни Шугермен уговорил Клайва Дэвиса приехать послушать, какой у Рэя замечательный новый состав. Дэвис приехал, как договаривались, в два часа дня и стал беседовать с Рэем. Игги нет. Беседуют час, другой – Игги нет. «Наконец становится пять часов, у Рэя уже кончились все дорзовские байки, – говорит Найджел Харрисон. – Вдруг подъезжает желтое такси, что в Лос-Анджелесе редкость, и вот он Игги – в одних трусах и совершенно обшарабаненный».

Клайв Дэвис глянул на Манзарека и улыбнулся: «Да, Рэй, некоторые вещи никогда не меняются».

Рэй Манзарек усматривает за поведением Джима и Игги простую психологическую мотивацию. «Вопрос стоит так: кто ты такой? То есть: я Игги Поп, безумный дикарь и любимец «Кокеток», или я Джим Остерберг, хороший поэт, хороший певец? Он должен был выложить обе личности перед Клайвом Дэвисом и сделать выбор. А я думаю, чем такой выбор, легче вообще не появляться».

Иногда Джим ночевал на Уандерленд-авеню, а иногда где попало. Несмотря на дикие перепады настроения и эксцентричные выходки, он, как правило, хорошо знал, что сойдет с рук, а что нет. Некоторые считают, что, несмотря на мутное состояние, он попросту использовал Манзарека и Шугермена, пока не подвернется что-нибудь получше. «Он часто лыка не вязал, – говорит журналист и продюсер Харви Куберник, который несколько недель вписывался в одном доме с Джимом, – но иногда было впечатление, что наблюдаешь за Роммелем, расставляющим танки». Куберник жил в Лорел-Кэньоне у своего приятеля Боба Шермана, и Джим интуитивно понял, что Куберник с Шерманом мечтают попасть в музыкальный бизнес. Не то чтобы он их использовал, но явно хмурил, и когда он весело встречал Шермана словами: «Эй, Боб, пошли по мясу и пиву!», – Шермана совершенно не расстраивал тот факт, что платить за угощение в “Harry’s Open Pit BBQ” на Сансет-бульваре опять придется ему.

К лету 1974 года Манзарек не скрывал, что собирается продюсировать альбом Игги, он говорил об этом журналу Rolling Stone, а Шугермен старался представить своего нового подопечного ответственным, исправившимся человеком – несмотря на массу доказательств обратного. В июне и июле Игги пару раз выступал на концертах Манзарека в “Whisky”, пел старые вещи The Doors – “LA Woman”, “Back Door Man” – и выглядел на сцене вполне прилично, а вне сцены – потерянно и печально. Однажды ночью рок-фанат Джим Пэрретт и его жена Диди увидели, как со ступенек “Whisky” скатился клубок из рук, ног и розового меха. Ударившись оземь, он развернулся, подскочил и обратился к ним с широкой улыбкой: «Привет, я Игги!» Через пару дней он подкатил к Диди за кулисами: «Хочешь, сальто сделаю?» – и сделал, а потом по-детски хвастался: «На самом деле ничего особенного, двойная фигня». В другой раз Ким Фаули пригласил Игги представить на сцене “Whisky” свое последнее детище, The Hollywood Stars. Игги, в своих розовых перышках, велел барабанщику играть ритм и разразился импровизированным монологом: «Я не любил The Hollywood Stars, я любил The New York Dolls, но я услышал, как они играют “Satisfaction”, и теперь я хочу с ними спать». Толпе понравилось, но скоро стало ясно, что уходить со сцены он не собирается; тщетно техники The Hollywood Stars пытались отодрать его от микрофонной стойки – группе пришлось сдаться и позволить ему спеть пару номеров. После концерта, с одутловатым, помятым лицом, он опять подъехал к Джиму и Диди: «Хотите, покажу, что у меня в штанах? Фотографируйте сколько хотите и посылайте в Лондон. Меня там любят, денег заработаете».

Пэрретты взяли у Джима интервью для своего фанзина Denim Delinquent; говорил он вполне адекватно, но настроение у него было подавленное и пораженческое, одна надежда, что возьмут в возрожденный состав The Doors. «Он казался таким ранимым, хотелось обнять его, защитить, несмотря на все попытки храбриться», – говорит Джим Пэрретт; он почувствовал, что Игги рассердился на то, как представлен в этом интервью, но ничего не мог поделать.

Насколько глубоко Джим затонул, лучше всего показал его первый после распада отдельный концерт. Джим и Рэй работали над многочастной композицией в свободной форме, в духе дорзовского Soft Parade. «Там могло быть сценическое действие, разговоры, девушки на сцене, – говорит Манзарек. – Можно было добавлять новые идеи, ничем себя не ограничивая». Впервые об этой необычной постановке стало известно, когда Игги заявился к Найджелу Харрисону, который жил в двух шагах от “Whisky”, ранним утром («что означало, конечно, что он всю ночь на чем-то торчал и не ложился», – говорит Харрисон) 11 августа. Он сел на край матраса, где пытались спать Найджел и его подруга, похожая на Боуи блондинка, заставил Найджела взять бас и долбить фа-диез, а сам начал напевать несложный рифф. Оказалось, они с Рэем начали делать эту песню – которая напоминала вельветовскую “Some Kinda Love” и вертелась вокруг строчки “put jelly on your shoulder”, – но Рэй отказался участвовать в этой «преждевременной творческой эякуляции». Игги велел Найджелу появиться в “Rodney’s English Disco” в девять вечера, сказал, что он еще должен найти гитариста, ударника и загадочную «девственницу», и умчался на Стрип.

Гитариста он нашел в «Коронете»: постучался в небесную дверь под номером 404, разбудил Рона Эштона и сказал: «У тебя еще сохранилась немецкая форма? Отлично, бери с собой, и хлыст тоже бери, будешь меня истязать».

Неизвестно, где Игги раздобыл ударника, но девственницы, что не удивительно, найти не получилось, пришлось удовольствоваться голубым парнишкой, который обедал в “Denny’s”, прямо рядом с “Rodney’s”. При этом он распорядился, чтобы Дэнни Шугермен обзванивал всех знакомых журналистов и приглашал их сегодня вечером на «эпохальное представление» в “Rodney’s” под названием «Убийство девственницы»[17]. Шугермен несколько часов висел на телефоне, сообщая всем: «Вы в списке, приходите обязательно, другого раза не будет», – и тем самым вновь инспирируя восхитительное предвкушение самоубийства Игги на сцене.

Родни Бингенхеймер был в восторге от того, что Игги собирается выступить у него в клубе, – артист сказал ему, что «покажет всей этой глиттер-публике, что такое настоящий рок-н-ролл», и возжелал, как когда-то, заняться радиорекламой. Родни честно посадил его в свой открытый черный «кадиллак» и отвез на радио KNAC, где они тщетно нажимали на кнопку звонка, – ответ был один: Игги Попа в здание не пустят.

Перед заведением стояла очередь, и внутри была давка, но само действие было видно только тем, кто стоял на самом краю зеркального танцпола, где Игги в одолженных у Дэнни Шугермена кожаных штанах Моррисона стоял перед огромной ударной установкой и что-то декламировал. Найджел Харрисон играл ритмичный пульс, а Рон Эштон в мундире Африканского корпуса, со свастикой на рукаве, размахивал «хлыстом», который старательно сделал из электрического провода. «Девственник», облаченный в нечто вроде белой жертвенной рубахи, явно нервничал, но вскоре обнаружилось, что жертвой будет собственно Игги. Для этого он обзавелся петлей висельника и кухонным ножом, тоже взятым напрокат у Шугермена.

– Вы хотите крови? – крикнул он голливудской толпе.

– ДАААА! – отвечали они.

– Вы действительно хотите крови?! – повторил он.

– ДААА, МЫ ХОТИМ КРОВИ! – закричали все.

«Бей меня кнутом! – скомандовал он Рону, который вместо этого подтянул петлю и слегка придушил его. – Нет, ты бей, хлещи меня!» – настаивал он, и Рону пришлось подчиниться. «Потом подходит к какому-то черному, – говорит Рон, – просит, чтоб тот его ударил этим ржавым ножиком. Но он отказался, так что Игги сделал это сам».

«Полоснул себя по груди крест-накрест, – рассказывает Найджел Харрисон. – Я всерьез испугался, ведь он говорил, что собирается грохнуть Игги Попа. Кроме того, я боялся, что он заляпает кровью мою новую майку в горошек с Кенсингтон-Маркет».

«Нас тогда не так-то просто было шокировать, – говорит Памела Де Барр, – но это был реальный шок. Мы все страшно взволновались. Хотя для Игги это был естественный ход – поделиться с нами всей своей злостью и раздражением».

Через пятнадцать минут все было кончено. «Сложили его в брезентовый мешок, вынесли из клуба и выкинули в сточную канаву, – говорит Рон. – Жуткое дело. Он спекся».

«Я вообще-то не планировал кровь, – говорит Джим сегодня. – А потом уже, ближе к делу, решил пустить в ход нож. Не нужно этого было делать. На самом деле и не сработало… это была плохая кровь, “У Макса” кровь была лучше, не такая циничная. Я был в отчаянии».

Когда Джим Остерберг создал Игги Попа, альтер эго было посредником, помогавшим ему передавать людям музыку. Теперь Игги стал собственно сообщением, и музыка отошла на второй план по сравнению с ритуальным членовредительством; на том уровне, до которого он докатился, он больше ничего не мог предложить.

«Он принес себя перед нами в жертву на алтаре рок-н-ролла, – говорит Ким Фаули. – Так в римском Колизее львы каждое воскресенье пожирали христиан. А Игги Поп – лев и христианин в одном лице».

Дэнни Шугермен, который пиарил это событие, отвез Джима на пляж. «Чтоб он нырнул в Тихий океан и омыл свои раны. Я подождал около часа, но он не возвращался. Что мне было делать? Не плавать же туда за ним. Так что я вернулся домой, принял пару колес кваалюда и лег спать».

На следующее утро, по словам Шугермена, его разбудил телефонный звонок: какая-то девушка в истерике визжала, что Игги с тесаком напал на «Мазерати» ее папы. Попутно Шугермену пришлось разбираться с собственными проблемами. Но когда Манзарек позвонил спросить, как прошло представление, Дэнни сказал: «Отлично!»

После того злосчастного спектакля жизнь Игги потекла своим чередом: неустроенность, случайные женщины, предоставлявшие ему кров, порой ночевки у знакомых музыкантов, уже привыкших к тому, что на пороге регулярно возникает накачанный кваалюдом Игги. «Он появлялся в желтом мини-платье, из-под которого болталось его хозяйство, заводил свою песенку: “холодно, жрать хочу”, и опустошал холодильник. А через минуту, глядишь, уже заползает к нам с подругой в постель. Причем норовит залезть между нами. Вот примерно так», – смеется Найджел Харрисон. Даже когда Игги везло и он попадал в более роскошные обстоятельства, например к богатой даме по имени Алекс, у который был хороший дом в Стоун-кэньоне, он проявлял творческий подход к мошенничеству: отчаливая, вспоминает Харрисон, клеил на лицо пластырь, чтобы сидеть на Рэйнбоу-бульваре и ныть: «Меня избили два пуэрториканца, у меня нет денег!» – в надежде выклянчить монету или наркотики.

К сожалению, вскоре реальная жизнь догнала игру – когда в начале сентября Джим приехал в лос-анджелесский “Universal Amphitheater” повидать Дэвида Боуи. Однажды ему уже пришлось пережить унижение – он упросил приятеля Рона, Дуга Карри, отвезти его в отель «Беверли-хиллс» на поиски своего бывшего апологета, но нигде не смог его найти. Теперь, по дороге через парковку, они наткнулись на двух серферов, которые заманили Джима в тихий уголок, якобы предложить наркотиков, и избили обоих. Следующим утром Рон Эштон видел Джима на Уандерленд-авеню: он лишился переднего зуба и жаловался, что Шугермен бросил его на произвол судьбы. Этим унижения не ограничились. Осенью Игги необдуманно сунулся на радиопрограмму Фло и Эдди. Эти ведущие KROQ славились тем, что остроумно вышучивали своих гостей, и когда Игги зашел поболтать и попеть под пластинки, стало ясно, что дни, когда он мог мгновенно парировать любые шутки, миновали. Фло и Эдди, крутой дуэт, выступавший с The Turtles и Фрэнком Заппой, посмеялись не с ним, а над ним. То же самое происходило и в других местах: “Rodney’s”, “The Whisky”, “The Rainbow” – «где бы мы ни встречали Джима, – говорит Джим Пэрретт, – все, даже те, кто в каком-то смысле уважал его, над ним смеялись».

В октябре прилетел повидать своего героя Ник Кент и был в полном шоке, поняв, что у Игги теперь «как будто на лбу татуировка: “неудачник”. Я им всем повторял: “Этот парень не неудачник. Это король мира. Вы еще этого не поняли, но он создал такую музыку, которая изменит лицо мира!”» Когда они сели поговорить, Джим был вполне вменяем, но поведал Кенту, что напуган всеми несчастьями, свалившимися на группу, и уверен: на ней лежит проклятие. Кент был в ужасе от того, в каком Джим состоянии, от того, что он спит где попало, отрубается где-нибудь на парковке, в женском платье, наглотавшись кваалюда в неведомых количествах. Бывало, Джим и сам плакал над тем, во что он превратился. Но слезы эти могли быть вызваны как экзистенциальным отчаянием, так и невозможностью найти наркоту. Страшно расстроенный обстоятельствами, в которых нашел своего героя, Кент решил помочь ему и забрал магнитофонную запись катастрофического концерта в “Michigan Palace”, в надежде, что в Европе на ней можно будет что-то заработать.

Каков бы ни был предмет разногласий Джима с Уильямсоном, но к тому моменту они, кажется, опять помирились. Вообще понять мотивы его отношений с людьми в тот период было невозможно, говорит Тони Сэйлс, который тогда дружил с Джеймсом и Эвитой. «Я уверен, что Джим тогда доверял Джеймсу. И при этом посылал его на хуй. И со мной то же самое: то нормально, то посылает. Зачастую в нем говорила наркота. Эта дрянь все меняет: ценности, интеллект, способность общаться с людьми; трудно определить, как все обстоит [на самом деле]». Джим заселился к Джеймсу в «Коронет», номер 306, и это привнесло в его жизнь какую-то стабильность, хотя многие из тамошних обитателей, проститутки и мечтавшие о Голливуде неудачники, промышлявшие торговлей героином и кваалюдом, с ним не разговаривали, так как он не возвращал долги. В начале 1974 года он опустился до того, что подумывал о работе в сборных командах на голливудских частных вечеринках. Договорился даже о прослушивании в качестве вокалиста Kiss, но продинамил встречу. Однако был смертельно оскорблен, когда Ник Кент спросил, не думал ли он поставить свой внушительный прибор на службу знаменитой голливудской порноиндустрии. К осени он уже склонялся к тому, чтобы возродить дух Stooges и вновь объединиться с Джеймсом – тем самым расстаться с Манзареком, потому что вместе Манзареку с Уильямсоном было никак, ни музыкально, ни по-человечески. Правда, на один концерт «супергруппы» Манзарека/Игги, которую пытался продвигать Дэнни Шугермен, Уильямсон по настоянию Игги все же был кооптирован, несмотря на опасения Манзарека. По случаю этого концерта Игги даже вставил себе новехонький зуб, очевидно, на средства Шугермена или Манзарека.

Устроенное Шугерменом престижное действо взбудоражило рок-н-ролльное сообщество Голливуда. “The Hollywood Street Revival and Trash Dance” 9 октября на сцене “Hollywood Palladium” было заявлено как «Смерть глиттер-рока»: ведущий Ким Фаули и прочие решили, что это должен быть современный ответ символической церемонии «Смерти хиппи» на Хейт-Эшбери в октябре 1967 года. В центре события находились New York Dolls – собирались выступить и «Кокетки», но их отменил, сочтя непристойными, комик Лоуренс Уэлк, – и Игги был полон решимости показать этим выскочкам, что такое настоящий рок. Увы, торопливая репетиция на Уандерленд-Авеню за день до концерта позволила лишь худо-бедно накидать несколько кавер-версий. Сыграли умело и напористо, но многие фанаты были разочарованы. Когда Манзарек, Уильямсон, Скотт Морган (бывший вокалист The Rationals, он тоже оказался в Лос-Анджелесе, и его пригласили на гармошку), Найджел Харрисон и барабанщик Гэри Мэллабер жгли рок-хиты – “Route 66”, “Subterranean Homesick Blues”, “Everybody Needs Somebody To Love”, – были высокие моменты (Игги пинком под зад отправил выскочившую на сцену девицу обратно в публику), и Манзарек был в восторге: они «дали оторваться»[18]. Но это выступление знаменовало скорее конец, чем начало. Манзарек заявил, что не может работать с Уильямсоном: «Он не оставлял звукового пространства, уровень громкости вывернут на 11, как у Spinal Tap», – а Джим сказал, что без Уильямсона он потеряет свою аудиторию. На что Манзарек, естественно, спросил: «Какую аудиторию?»

Перед концертом Игги был очень возбужден и энергичен. За несколько часов до выхода на сцену он обнаружил, что Скотт Морган не может добраться до своих гармошек, они заперты в его комнате в «Коронете». Пока все обсуждали, как взломать дверь, Игги забрался в соседний номер на третьем этаже, перебрался через вентиляционную шахту и вызволил инструменты. После концерта он в компании Энни Эппл, Фреда Смита и Джонни Сандерса отправился на прогулку по голливудским холмам, а на рассвете они вдвоем с Сандерсом соскочили, поймали такси и помчались к Сандерсу в отель “Hollywood Inn”, очевидно, торчать.

Для Дэнни Шугермена, который устроил сотрудничество Джима с Рэем Манзареком, прекращение этого сотрудничества было очередным примером того, как Игги умеет вырвать поражение из челюстей победы. Но на этом его идеи иссякли, тем более что попутно приходилось бороться с тем, как распадается его собственная жизнь под возрастающим натиском кваалюда и героина. Вскоре после концерта в “Palladium” на Уандерленд-авеню зазвонил телефон.

– Здравствуйте. Это доктор Цукер.

– Мне кажется, я не знаком с доктором Цукером.

– Знаю. Прошу прощения. Я работаю в Нейропсихиатрической клинике Лос-Анджелесского университета, я сегодня дежурю. Ко мне поступили два Иисуса Христа, один Наполеон Бонапарт и один альбинос, который считает себя Санта-Клаусом, а вот сейчас полиция привезла человека, который заявляет, что он Игги Поп, а вы его менеджер.

Далее в разговоре выяснилось, что Джим опять попал в полицию – по вызову кассира бургерной, где объевшийся кваалюда артист буянил и приставал к посетителям. В полиции его уже хорошо знали и забирали за переодевание в женское платье. На сей раз ему был предложен выбор: тюремная камера или психиатрическая палата. Игги был достаточно нормален, чтобы выбрать последнее, и когда Шугермен приехал в Нейропсихиатрический институт (NPI) на Вествуд-плаза завезти одежду и другие необходимые вещи, он почувствовал облегчение. Наконец-то можно было сгрузить ответственность за друга на кого-то, кто знал, что делает. Что касается Джима, который так долго бунтовал против властей и установленного порядка, сдаться и наконец повернуться лицом к проблемам собственной психики было освобождением. Не исключено, что он мог отказаться от помещения в психбольницу. Однако он ухватился за эту возможность.

Джиму Остербергу повезло: он оказался в одной из ведущих психиатрических клиник мира. Несколько следующих недель он провел в условиях строгого, но бодрящего режима. Простая комната четыре на восемь футов, деревянная койка, одна подушка, одна простыня и одно одеяло. Обстановка спартанская, больничная, удобства общие, в коридоре. По утрам Джим, как правило, рано вставал и отправлялся в общую комнату, где ему разрешалось слушать пластинки; его гимном в те дни был альбом Джеймса Брауна Sex Machine, и он крутил его постоянно. На завтрак овсяные хлопья, а потом – групповая терапия, психоанализ, прогулки в саду, баскетбол.

Большинства врачей NPI Джим старался избегать, но с Мюрреем Цукером, тем самым, который принял его в качестве дежурного, общался. Цукер был молод, неглуп, открыт и любознателен; ему нравился Джим, его интеллект и творческое начало, и впоследствии он внимательно следил за его карьерой. Мюррей нашел пациента «чрезвычайно симпатичным» – причем не из-за бравады, как могли бы предполагать те, кто знают его музыку, а как «очень славного, обаятельного, восприимчивого человека с отличным чувством юмора. Всегда весь внимание. И какая-то в нем была детскость, о нем хотелось заботиться».

Никто из психиатров NPI не мог диагностировать Джима, пока он не пришел в норму и остатки наркотиков не выветрились из организма; когда же это произошло, был поставлен диагноз: гипомания, биполярное расстройство, характеризующееся чередованием эйфорического состояния (или перевозбужденного, иррационального поведения) с депрессивным. Для таких людей характерна эйфоричность, харизматичность, энергичность, склонность к мании величия, гиперсексуальность и нереальные амбиции – список, практически совпадающий с перечнем черт характера Игги. Биполярные расстройства передаются генетически, и многие считают, что это состояние отражает эволюцию человечества. Среди ведущих американских специалистов по биполярным расстройствам – доктор Кэй Джемисон, профессор психиатрии в Университете им. Джона Хопкинса, которая сама прошла через это состояние, была практиканткой Калифорнийского университета в то время, когда Джим содержался в клинике, и позже написала потрясающие мемуары о своем опыте в NPI. Доктор Джемисон подробно говорит о связях между творческим началом и аффективным расстройством, приводя в пример поэтов от Уильяма Блейка до Эзры Паунда, писателей от Толстого до Теннесси Уильямса и художников от Микеланджело до Ван Гога: считается, что все они страдали биполярным и другими аффективными расстройствами. Маниакальное или гипоманиакальное поведение, повергая человека в экзальтацию, имеет грандиозные положительные стороны, – но есть множество историй болезни, иллюстрирующих отрицательные стороны: депрессию, заключение в психиатрическую лечебницу и самоубийство.

Несмотря на все испытания, зависимость от различных веществ, дикие перепады настроения и отчаяние, вызванное крахом его музыкальной карьеры, – ни по собственным, ни по чьим-либо воспоминаниям, никакой жалости к себе Джим в NPI не испытывал. Наоборот, он до сих пор с сочувствием вспоминает товарищей по несчастью, среди которых, говорит он, была пара бредящих подростков, двое с настоящим маниакально-депрессивным психозом, бейсболист, который вышел из окна под ЛСД, и «самое печальное – множество американских домохозяек, которые просто не выдержали. Это главная психиатрическая беда США: они просто не выдерживают одиночества и того, что их полностью игнорируют, подсаживаются на таблетки или алкоголь и в один прекрасный день просто теряют ориентацию».

Доктор Цукер по сей день прекрасно помнит своего бывшего пациента; но, что интересно, тот диагноз – гипоманию, которая с возрастом должна усугубляться, – он сейчас подвергает сомнению и считает, что проблемы Джима были скорее связаны с потреблением наркотиков, творческим стилем жизни и сложностями с обузданием живущих в нем личностей. «Порой казалось, что он полностью контролирует включение той или иной личности, которые у него в мозгу на выбор, – говорит Мюррей. – А в другой раз возникало ощущение, что он их не контролирует, а его просто швыряет туда-сюда. И дело было не в отсутствии дисциплины, и не обязательно в биполярке – Бог его знает, что это было!»

Джим представлял собой такой редкостный психологический случай, что его пригласили на так называемый «Большой круг», когда приезжий профессор беседовал с самыми интересными пациентами NPI. «Это было невероятное зрелище, – вспоминает Мюррей, – сидит этот профессор с мировым именем, маленький такой человечек, очень внимательный, нос к носу с Джимом и задает ему психоаналитические вопросы».

Большой мастер манипулировать интервьюерами, Джим был весь обаяние и готовность, а Мюррей с восторгом наблюдал, как профессор ставит перед ним «сложнейшие психоаналитические вопросы. Невероятно интересно было смотреть, как этот шоумен, такой яркий, обаятельный и восприимчивый, парирующий любую ситуацию и меняющий личности, как перчатки, разговаривает со всемирно известным аналитиком, который на все это не ведется».

Само собой, психоанализ затронул и вопрос о нарциссизме, в связи с чем доктор Цукер отмечает: то, что для обычного человека слишком, для артиста – нормальное явление. Как бы то ни было, предложенное Мюрреем объяснение нарциссизма – «эта бесконечная, неутолимая эмоциональная жажда внимания» – впоследствии вдохновило Игги на песню “I Need More”: «блестящее исследование предмета», – говорит Цукер.

Помощь доктора Цукера и вынужденный отказ от наркотиков запустили процесс выздоровления, который занял многие годы. Без сомнения, Цукер помог Джиму преодолеть преследовавшее его ощущение провала, справиться с собственной избыточностью, превратиться из того, кто поет о путешествии в смерть, death trip, в того, кто прославляет любовь к жизни – lust for life. Но жизнь в NPI была, конечно, не очень веселая, и посетителей, изредка разнообразивших ее, было немного. Пытались навестить своего ушибленного героя Дон Уоллер, Фаст Фредди и какие-то друзья из журнала Back Door Man, но на входе доброжелателей Джима сочли драгдилерами и не пустили – не удалось даже букет цветов передать: а вдруг там кроются запретные вещества? Одним из немногих допущенных был Дэвид Боуи – доктора склонились перед его звездным статусом, но, по словам Джима, на нем лица не было; он был в космическом наряде и в компании актера Дина Стокуэлла.

Но это был уже не тот прилежный работяга Боуи, которого Джим знал по Лондону. Первым делом он спросил: «Нюхать будешь?» Следующий визит был менее безумным; на сей раз с Дэвидом была часто сопровождавшая его Ола Хадсон – дизайнер по костюмам фильма «Человек, который упал на Землю» – с девятилетним сыном Солом (впоследствии гитарист Слэш, основатель группы Guns N’ Roses). Ясно было, что сам Боуи не без проблем, но его сочувствие и уважение стали для Джима важными факторами восстановления пошатнувшегося чувства собственного достоинства.

В целом можно сказать, что благодаря вмешательству полиции и пребыванию в клинике Джим был спасен от полного психического коллапса, а возможно, и от смерти. Была и другая, не менее важная терапия, свидетелем которой явился Дуг Карри осенью 1974 года у Джеймса Уильямсона в «Коронете»: Игги спел штук восемь песен под аккомпанемент Уильямсона на “Gibson Les Paul Custom”, включенном в крошечный комбик “Pignose”. Даже в сыром, необработанном виде песни были прекрасные. Некоторые из них, в том числе “I Got Nothing” и “Johanna”, были известны по концертам Stooges, но теперь в них появилась новая простота и сосредоточенность. Новые песни без прикрас изображали жизнь на краю в Лос-Анджелесе, как она есть. “Beyond The Law”, по словам Джима, имеет отношение к его союзу с Манзареком («всем нормальным ненавистны наши звуки»), а “Kill City” – беспристрастное описание собственных обстоятельств: «где развалины встречаются с морем. Игровая площадка для богатых, заряженное ружье для меня». Эти мощные, бескомпромиссные вещи много лет оставались неизданными, но явились иллюстрацией того, как, даже в отсутствие всякого интереса со стороны окружающего мира, Джим Остерберг был просто обязан делать музыку – и превращать собственную жизнь, со всем ее вдохновением, идиотизмом и страданием, в великое искусство.

Примерно тогда же они вдвоем сыграли эти песни Джону Кейлу, который записал их акустику на маленький кассетный магнитофон и обещал, что попробует найти для них контракт. Это дело сильно затянулось, а тем временем Бен Эдмондс, давнишний поклонник The Stooges, недавно перебравшийся в Лос-Анджелес бывший редактор журнала Creem, предложил профинансировать запись. Эдмондс был уверен, что Уильямсон и Поп могут записать отличную пластинку, которая унаследовала бы лучшие качества The Stooges и при этом «показала бы публике, что Stooges способны сделать нечто похожее на музыку»; он был отчасти пресс-агентом Джимми Уэбба, автора, в частности, таких песен, как “McArthur Park” и “Wichita Lineman”, и ему удалось снять домашную студию Уэбба практически даром; единственное, кому надо было платить, – это Гэри, брат Джимми, который был звукоинженером.

По сравнению с прошлым Джим присмирел, но честно старался доказать, что на него можно положиться; в обед они с Беном встречались в кафе возле магазина “Record World”, где находился офис Эдмондса, и работали над текстами или обсуждали аранжировки. Были, правда, и черные полосы, когда Джима одолевали сомнения; как-то раз он отправился в «Макдональдс» рядом с квартирой на Пико-бульваре, которую сняла ему его тогдашняя подруга, и взял анкету для поступления на работу. Он ее, конечно, не заполнил, а решил, видимо, что полежать еще раз в дурдоме полезнее, чем переворачивать котлеты, и добровольно сдался в NPI, дабы прийти в себя. Так что записью демо рулил Джеймс, а Игги, на день отлучаясь из клиники, записывал вокальные партии. К счастью, Луэлла Остерберг, которая вместе с Джимом-старшим продолжала беспокоиться о здоровье сына и регулярно высылала ему деньги, сохранила страховку «Синего Креста», которая покрыла его пребывание в NPI.

Записались быстро; Джеймс и Скотт Тёрстон обзвонили всех знакомых музыкантов и сколотили небольшой ансамбль. Скотти играл на клавишах и басу в половине вещей, кроме того, участвовали басист Стив Трэнио и английский барабанщик Брайан Гласкок, друг Скотти, позже игравший в группе The Motels. В паре треков играли также друзья Джеймса Хант и Тони Сэйлс. Все они работали бесплатно. В те два или три дня, что Игги записывал голос, Джеймс забирал его из клиники и вечером отвозил обратно на свежеприобретенном ветхом синем “MG Midget” – недавно он получил страховку и теперь мог спокойно заниматься только музыкой. Иногда у Игги кружилась голова, поскольку доктора экспериментировали с дозировкой лекарства (очевидно, это был литий), но теперь слышно, что все спето замечательно, а некоторое утомление и нотки отчаяния как нельзя больше подходят к материалу; по словам Бена Эдмондса, первые миксы, сырые и грубые, получились потрясающе. Однажды вечером во время сведения, по пути к своему приятелю Джимми Уэббу, в студию зашел Арт Гарфанкел и прослушал пару вещей. Эдмондс долго еще вспоминал, как уважительно покачивалась его одуванчиковая голова в такт безумным звукам заблудших мичиганских душ, чья карьера казалась полной противоположностью его собственной.

Несмотря на отсутствие немедленной реакции от лейбла Rocket, на который они прежде всего рассчитывали, Эдмондс возлагал на эти пленки большие надежды, особенно после того, как в январе 1975 года прокрутил их Сеймуру Стайну. Стайн и тогда уже был известным человеком в бизнесе, а впоследствии еще больше прославился: подписал контракт с Ramones, а потом «открыл» Мадонну. Стайну запись очень понравилась. «Это не демо – это альбом!» – сказал он Эдмондсу. Но, вернувшись в Лос-Анджелес, Эдмондс обнаружил, что Уильямсон с Попом типично по-студжевски решили сами себе все испортить и свистнули из студии мастер-ленту.

Сегодня Уильямсон утверждает, что на похищение ленты их подбил некто Беннет Глоцер, юрист, который занимался шоу-бизнесом и собирался стать менеджером Игги. «Беннет говорит: поезжайте и заберите пленки, а я постараюсь их продать. Ну, мы и поехали к Джимми Уэббу и говорим: привет, можно мы заберем свою запись? Они говорят: да пожалуйста». Вскоре, однако, Глоцер отчаялся иметь дело с Игги: «слишком бешеный». А Эдмондс, между прочим, вложил в эту историю все, что откладывал со своей скудной журналистской зарплаты, и ничего не получил взамен – хотя, с завидным самообладанием, негодует не на это, а прежде всего на вялость ремикса, обнародованного Уильямсоном через пару лет.

Но неудача с Глоцером померкла перед еще более мрачной новостью. 11 февраля 1975 года Джиму позвонили: вчера в анн-арборской благотворительной больнице св. Иосифа скончался Дэйв Александер. Джим помчался к Рону: «Зандер помер, а мне плевать!» Рон рассвирепел и полез было в драку; его утихомирил Джеймс, сам в шоке от новости. Реакция Джима, конечно, была отрицанием, смерть Александера глубоко взволновала его. «Он любил делать вид, что никаких эмоций, кроме самых поверхностных, не испытывает, – замечает Майкл Типтон, который много говорил с Джимом об умершем «студже», – но ясно было, что ему далеко не все равно, и он очень переживает». Смерть наступила от отека легких, вызванного панкреатитом – воспалением поджелудочной железы, зачастую возникающим от злоупотребления алкоголем. Да и печень, как показало вскрытие, была серьезно повреждена алкоголем.

К лету 1975 года Уильямсон снова отдалился от Джима, возможно, после спора по поводу контракта на ту запись в студии Уэбба. Джеймс вообще решил, что с игры на гитаре ему не прожить; во время жестокой ссоры на записи у Элиса Купера он сильно порезал руку, «пришлось долго лечить, очередное звено в долгой цепи всякого дерьма». Не теряя времени даром, он стал учиться на звукорежиссера в студии Paramount, а музыкальные амбиции Джима, похоже, опять переключились на Дэвида Боуи.

Дэвид на тот момент, по словам Энджи, «полностью съехал. Да и любой нормальный человек съехал бы при такой нагрузке, таких напрягах и обломах». За последние четыре года Боуи чуть себя в могилу не свел работой, но никакого особенного дохода от огромных сумм, циркулирующих в громоздкой машине «Мэйнмэна», видно не было. Как говорит Тони Занетта, «Дэвид всегда держал себя в руках. А потом решил отпустить», – и с упоением обрушился в наркозависимость. В конце 1974 года, на Рождество, он переехал в Нью-Йорк и тут же, с помощью Черри Ваниллы, связался с одним из главных в городе кокаиновых дилеров. Между прочим, среди основных различий в характере Джима Остерберга и Дэвида Джонса – то, что Игги Поп под кокаином впадал в манию величия, а Дэвид Боуи, наоборот, в паранойю и предчувствие конца света. В марте 1975 года Боуи перебрался в Лос-Анджелес, вначале к вокалисту Deep Purple Гленну Хьюзу, а затем к Майклу Липпману, юристу, который помогал ему выбраться из контракта с «Мэйнмэном».

Под безжалостным лос-анджелесским солнцем ехал он, откинувшись на заднем сиденье длиннющего лимузина, как вдруг заметил, как по Сансет-бульвару топает несколько потерянная знакомая фигурка. Он велел водителю притормозить, открыл окно и крикнул: «Эй, Джим, иди сюда!» Джим нашел его худым и бледным, «но прежде всего счастливым, по крайней мере, что касается работы». Счастлив он, конечно, был и встрече со старым другом – и немедленно пригласил его в гости. Дэвид был полон энергии, по всему полу валялись книги, в том числе книжечка про фальшивые высадки на Марс, по которой Дэвид хотел снять кино; приходили и уходили разные личности вроде Денниса Хоппера, и Дэвид делал последние приготовления к роли в фильме Николаса Роуга «Человек, который упал на Землю». Боуи предложил снять четырехканальную студию и поработать над каким-нибудь материалом.

Очевидцем одной из сессий в голливудской студии Oz в мае 1975 года стал журналист из Rolling Stone Кэмерон Кроу, когда брал ряд интервью, запечатлевших портрет маниакального, увлеченного, распадающегося на части Боуи лос-анджелесского периода. Игги и Боуи уже записали несколько треков, в том числе песню, из которой позже получится “Turn Blue”. Поверх интенсивного инструментального трека, над которым Дэвид девять часов работал в студии, Игги начитал импровизированный текст в режиме потока сознания. Дэвид с гордостью обозвал его «Ленни fucking Брюс и Джеймс Дин», но тут подруга утащила Игги из студии, да так и не вернула. Через несколько недель Кэмерон опять встречался с Боуи и узнал, что на следующий день Игги проспал, а через несколько дней позвонил ночью пьяный, и Дэвид велел ему «сгинуть», – он и сгинул. «Надеюсь, что он не умер, – сказал Боуи. – Было бы жалко, хороший артист».

Джим опять пустился в странствия, спал где попало и с кем попало – какая же “LA Woman” откажется понянчиться с падшей рок-звездой. Полезным местом оказалась Парк-Сансет-плаза прямо напротив «Коронета», где богатые голливудские бизнемены селили своих любовниц. У дам, понятное дело, было много свободного времени. Более того, теперь у Джима появилось постоянное пристанище в виде огромного дома на берегу океана в Ла-Джолле близ Сан-Диего. Однажды сан-диегский музыкант Майк Пейдж привез свою подругу Лизу Леггет в Лос-Анджелес на Мелроз-авеню за покупками, и общий друг познакомил их с Игги, который ночевал у него на кушетке. За несколько минут, пока Майк отлучился в ванную, Лиза успела пригласить Джима пожить в доме своих родителей в Сан-Диего. Джим смекнул, что это не обычная квартира, и вскоре стал регулярно бывать у Леггеттов. Дом, выстроенный основателем сети гостиниц «Ройял-Иннз» Эрлом Гагосяном, выглядел весьма безвкусно, как «Рамада-Инн»-переросток. Майк Пейдж вел с обнищавшим, но очаровательным Остербергом длинные серьезные дискуссии о блюзовой музыке и только позже понял, что, приезжая в Лос-Анджелес, Лиза приглашала Игги в их номер в отеле Шато-Мармонт, где он заказывал шампанское «Дом Периньон» и свысока покрикивал на нее. «Когда друзья рассказали мне, что он путается с Лизой, да еще и помыкает ею, мое сердце было разбито, – говорит Пейдж, правда, добавляет: – Возможно, Джим не знал, что мы с ней давно уже пара».

Однако по возвращении в Голливуд Джима опять начинало «засасывать». К концу 1975 года он уже ночевал в гараже на пляжном матрасе, который стырил в соседнем магазине. Приютил его там некто Брюс, промышлявший продажей своего тела на Селма-авеню; заработав денег, он тут же тратил их на кваалюд, которым делился с Джимом. Однажды, закинувшись парой колес, Джим попытался украсть в магазине «Мэйфер» на Фрэнклин-авеню немного сыра и яблок, опять угодил в полицию и на этот раз уже в тюрьму. К тому моменту единственным, кто согласился его выкупить, оказался Фредди Сесслер, любимец рок-н-ролльной тусовки, выживший в Холокосте, друг Кита Ричардса, знаменитый, по словам Джима, как «чувак, который всегда может устроить праздник».

Сесслер был в ужасе от того, в каком положении находится Джим, и предложил ему работу. Увлекательный рассказчик, похожий на Чико Маркса, Сесслер много чем занимался; последнее его предприятие, несколько теневое, имело отношение к телекоммуникациям. Он раздобыл список бизнес-клиентов телефонной компании «Вестингауз», снял офис в Лос-Анджелесе и посадил разношерстную компанию обзванивать мотели и семейные магазинчики Восточного побережья и сообщать им, что «Вестингауз» в их регионе закрывается, но есть новая компания, которая обеспечит им эксклюзивное обслуживание. Несколько недолгих дней Джим подвизался в качестве служащего телефонной компании. Несмотря на неотразимый тембр и убедительную манеру, Джим потерпел «страшное фиаско», поскольку на работу требовалось выходить в пять часов утра. Сесслер был великодушен: «Забудь об этом, Джим. Я тебе скажу, что я сделаю. Я позвоню Дэвиду. Ты знаешь, что он тебя любит. И он хочет с тобой работать».

Джим был слишком гордый, чтобы обращаться к Боуи за помощью, и вместо этого сбежал в Сан-Диего, где Лиза Леггет, дабы помочь ему встать на ноги, оплатила ему трехдневный мотивационный курс «Успех и перевоплощение» (600 баксов), пока Сесслер пытался связаться с Боуи. (Неплохой, должно быть, был курс.) По счастливой случайности (особенно для того, кто вступает на путь Успеха и Перевоплощения), Дэвид Боуи как раз оказался в городе в процессе своего тура Station To Station.

13 февраля Джим навестил Дэвида в отеле. Дэвид поставил ему демо новой песни, над которой работал со своим гитаристом Карлосом Аломаром, под названием “Sister Midnight”.

– Хочешь, давай запишем? – предложил Дэвид. – Может, сразу после тура выстроим вокруг нее альбом?

– Да, черт возьми (“Hell, yeah”), – был ответ.

Джиму было сказано, чтоб собрал рюкзак и назавтра к девяти утра, как некий «рок-н-ролльный призывник», был готов присоединиться к туру. Так начался один из самых трудных, познавательных, счастливых и продуктивных периодов его жизни. То же самое можно сказать и о Дэвиде Боуи. Нервный, постоянно под кокаином, он жил в непрерывном стрессе и, по словам многих из тех, с кем пришлось поссориться, в отношениях с людьми был эгоистичен и безжалостен. В то же время к Джиму, который когда-то обзывал его «проклятой морковной башкой», Дэвид Боуи проявлял, как говорит Карлос Аломар, «понимание, сочувствие и деликатность». Эта дружба продержалась гораздо дольше, чем можно себе представить, и легла в основу самой великой из всей музыки, которую удалось создать и Игги, и Боуи.

Глава 11. The Passenger

Стояло лето 1977 года, и Дэвид Боуи с Игги Попом уже порядком друг другу поднадоели. Уже около года они жили, как говорится, друг у друга в кармане: вместе ходили по музеям, вместе ездили на поезде, читали одни и те же книги, жили в одном и то же доме, одинаково стриглись. Теперь шла война.

Военные действия происходили следующим образом. Дэвид вылавливает в телевизоре какую-то мелодию, превращает в запоминающийся рифф и показывает кучке друзей на укулеле. Игги моментально приделывает к ней непристойный или просто дурацкий текст и излагает с серьезным видом как крутой поток сознания – попробуй не засмейся. А Сэйлсы, два вдохновенных братца-маньяка, то и дело впадающие в паранойю, как бы из них тут в Берлине не сделали абажуры, вцепляются в песню, придают ей ритм и новое направление, причем звук такой, будто барабанная установка высотой 50 футов.

Сидя с прямой спиной за пультом в выложенной камнем студии, в грандиозном, но покалеченном войной берлинском масонском замке, Дэвид Боуи вступал в открытое соревновение с человеком, чью карьеру своими руками реанимировал. Его напрягало рок-н-ролльное актерство Игги, при этом перло как никогда. Да и сам Игги тащился, с маниакальным хохотом заваливая, как в арм-рестлинге, руку товарища в борьбе за контроль над собственной музыкой. У него было отдельное жилище, он существовал на кокаине, гашише, красном вине и немецких сосисках, он каждое утро принимал холодный душ – или по крайней мере собирался принять. И икогда в жизни не был так счастлив.

Но по ночам мечтал о реванше.


Ступив на борт тура Station To Station, он оказался в команде, которая была гораздо меньше, чем можно предположить. То, что снаружи могло показаться огромной, по-фашистски четко управляемой организацией, на самом деле было семейным предприятием: Дэвид, Коко Шваб, Джим, пресс-агент Барбара де Витт и ее муж Тим, концертный менеджер Пэт Гиббонс и фотограф Эндрю Кент. Каждый день одно и то же: самолет, саундчек, короткий перерыв, концерт, хороший ужин, ночлег. Даже в таком жестком режиме Боуи находил время проверить каждую деталь, разобрать по косточкам выступление и просмотреть слайды для прессы, довольный, что на смену бесконтрольному левиафану «Мэйнмэна» пришла маневренная яхта.

Еще до начала тура, который начался в Ванкувере 2 февраля 1976 года, было ясно, что Боуи решил вытащить Джима Остерберга. Уже на репетициях перед туром они с Беном Эдмондсом говорили о падшей рок-звезде. Перелетая, как слепень, от одной темы к другой, Боуи то и дело с симпатией вспоминает Джима: «Он не такой крутой, не всезнайка, не циник. Он не всегда рулит… но бывают прозрения».

Могло показаться: на человека, с которым проведет следующие полтора года, Боуи смотрит свысока. Многие тогда считали, что Боуи хладнокровный манипулятор и кооптировал Игги чисто ради престижа, – так, организатор немецкого фан-клуба The Stooges Харальд Инхюльзен позже обвинил Боуи, что тот якобы похитил Игги, дабы использовать в музыкальных и извращенно-сексуальных целях, и держал его «под каблуком». Приверженцы этой теории игнорировали тот факт, что Боуи искренне восхищался Игги, человеком, способным на чудеса и подвиги, которых он сам совершать не умеет. Они недооценивали и жизнестойкость самого Игги, его веру в себя. Когда Джим присоединился к туру Station To Station в Сан-Диего 13 февраля, даже люди близкого круга, такие как Эндрю Кент и Карлос Аломар, были изумлены, насколько свободно держится Джим в новых обстоятельствах, и конкретно со своим так называемым спасителем. «Никакого низкопоклонства, – говорит Аломар. – Просто по-дружески, на равных. Впервые встретив Игги [в феврале], я вообще не понял, почему они дружат. Не то чтобы это были музыкальные соратники – просто… друзья».

Правда, если Аломар увидел в этом партнерство на равных, то его предшественник, Мик Ронсон, считал, что Боуи без ума от Игги. Это обнаружилось, когда мы с ним обсуждали голос Боуи. Я говорил, что у Дэвида изменилась подача, в 1974–1976 годах он переключился в более низкий регистр, и тут Мик, испытующе глянув на меня, перебил: «А все почему?»

– Почему голос изменился? [Пауза] Эээ… потому что на него кто-то повлиял?

– Именно!

– То есть Дэвид хотел звучать, как Игги?

– Звучать, как Игги? – рассмеялся Ронсон. – Да он хотел быть Игги!

Через несколько лет в ответ на мой вопрос насчет этого предположения Ронсона Игги расплылся в улыбке: «Все хотят быть Игги!» Вслед за чем попросил прощения за «банальность» – и уточнил: «Если такое желание и было, то обоюдное». На самом деле, признавая, что в конце 1975 года находился в довольно жалком состоянии, он намекает, что даже тогда у него оставались «кое-какие ресурсы». Совершенно ясно, что держался он в то время на практически непоколебимой уверенности (Ник Кент называет это «эго размером с небоскреб»): придет день, когда его музыка удостоится признания. Крошечные сообщества друзей-поклонников в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Лондоне, Париже и Германии давали ему ощущение, что «имя им легион». Что же касается Джима Остерберга, чуткого, общительного, обаятельного человека, который любил устроиться в кресле с хорошей книжкой, то у него было гораздо больше общего с Дэвидом Джонсом, чем может показаться на поверхностный взгляд: то же кокетство, почти игривость, то же умение с ходу просекать распределение силовых линий в социальных ситуациях, тот же детский энтузиазм, та же неистощимая энергия.

С первой же встречи на Джима произвела впечатление водевильная английская эстетика Боуи и забавная манера сбивать людей с толку – то прическу какую-нибудь невероятную себе наворотит, то Рона Эштона в губы поцелует. Теперь, когда крепко сбитая маленькая команда продвигалась из Калифорнии через Средний Запад в Канаду и так далее, все по автодорогам и на поездах, Джим по-новому зауважал Боуи за «внутренний стержень», за то, как этот хрупкий с виду человек играет концерт за концертом, следит за финансовыми делами (что было не так уж просто после ухода нового менеджера Майкла Липпмана) и при этом бурлит творческой энергией. «А после концерта он ехал с нами в клуб и до четырех утра творил все то же, что и мы. И никогда мы не видели его не в форме, ни разу». В общении с людьми он бывал чудаковат – «странность, театральность, некоторая мания величия», – но вряд ли это могло беспокоить Джима: ведь и Игги был склонен к подобному поведению.

В свою очередь, команда Боуи, в частности Карлос Аломар и Эндрю Кент, с удивлением наблюдали, как цивилизованно и самодостаточно пресловутый рок-н-ролльный зверюга влился в тур, как он вовлекает в беседу их сверхзагруженного работодателя, а то и сидит, очочки на носу, прихлебывая эспрессо и просматривая политические колонки утренних газет. Боуи все время спокойно напоминал: «Мы должны что-то сделать для Игги», и никто не возражал, даже когда Игги была отдана одна из лучших композиций Карлоса Аломара, свеженькая “Sister Midnight”, добавленная в программу на репетициях в Ванкувере. Изначально это была плотная, упругая вещь, типичный пример «голубоглазого соула», которым Боуи тогда увлекался, но даже на той стадии в механистических повторах был некий новый минимализм. В долгих автомобильных и железнодорожных путешествиях по Америке Дэвид ставил Джиму на кассетном магнитофоне альбом Kraftwerk Radioactivity, а также Тома Уэйтса и Ramones, и они обсуждали возможность продюсирования Дэвидом альбома Игги на мюнхенской студии Джорджио Мородера Musicland. Отвергнув идею работы с Рэем Манзареком из опасений, что потеряет «студжевскую» аудиторию, Джим тем не менее обеими руками ухватился за возможность сделать экспериментальный электронный альбом; он сразу понял: «Он хочет дать мне музыку, и в ней есть сила». Показывая Джиму сырую демозапись “Sister Midnight” (сделанную, видимо, во время записи саундтрека к «Человеку, который упал на Землю»), Дэвид даже пояснил, что ему могут не позволить выпустить такую жесткую экспериментальную вещь под собственным именем; в этом был важный для честолюбия Джима смысл: продюсируя его альбом, Дэвид не просто делает ему одолжение, – но Джим, в свою очередь, делает одолжение ему.

В этом беспримерном сотрудничестве за невероятно короткий срок было создано четыре альбома, знаменовавшие радикальные перемены не только в творчестве обоих, но и во всем пейзаже популярной музыки следующего десятилетия. Два альбома Игги доказали, что он и без Stooges может производить замечательную музыку; два альбома Дэвида укрепили его репутацию артиста мирового класса, который счастлив существовать на переднем краю современных музыкальных тенденций. Впервые с тех пор, когда Ван Гог с Гогеном провели два месяца в «Желтом доме» в Арле, два артиста такого уровня, каждый со своим особенным стилем, сотрудничали настолько близко, с таким удачным и значительным результатом. Но если для двоих художников череда творческих побед закончилась сумасшествием и разрывом, то великая новаторская совместная работа Боуи и Игги способствовала исцелению двух серьезно поврежденных индивидуальностей.

Все более очевидный личный и музыкальный союз двух звезд постепенно породил упорные слухи о том, что отношения между ними не просто дружеские. Еще в январе 1972 года в журнале Melody Maker Боуи сделал скандальное заявление о своей гомосексуальности, да и Игги, как известно, ходил в любимцах сан-францисского гомосообщества, едва ли не все члены коего претендовали на честь совершения знаменитого акта в клубе “Bimbo’s” в 1974 году. Многие убеждены, что эта парочка занималась черным делом, и рады поделиться занимательными деталями. К огорчению для тех из нас, кто фантазировал на эту тему, очевидцы свидетельствуют об обратном. Сам Джим, соглашаясь, что «всегда здорово попробовать что-то новое», безоговорочно отрицает подобные слухи. Что еще более убедительно, Энджи Боуи, которая постоянно соперничала со своим супругом в сексуальных подвигах, а когда они расстались, охотно предоставляла желающим волнительные отчеты о его гомо-приключениях, утверждает, что ничего подобного в данном случае не было. «Нет. Я совершенно уверена. А иначе я вынуждена спросить: кто из них был бы сверху?»

В конце марта американский тур Station To Station завершился прекрасным представлением в “Madison Square Garden” и последующей звездной вечеринкой в клубе “Penn Plaza”, большую часть которой Дэвид провел, уединившись с Джимом, – иногда к ним подходили старые знакомые вроде Джона Кейла. Джим так и лучился здоровьем; на нем был костюм, специально купленный за день до того, чтобы предстать перед судом Рочестера, штат Нью-Йорк, вместе с Боуи, в качестве ответчика по делу (позже закрытому) об аресте за марихуану в отеле “American” городка Флэгшип, четырьмя днями раньше. Публичное появление Игги было первым подтверждением: он возвращается из небытия.

27 марта Боуи отбыл на океанском лайнере из Нью-Йорка в Канны, а Игги на пару дней остался в Нью-Йорке, в отеле “Seymour”, и впервые заподозрил, что его жизнь скоро изменится. Он наконец осознал, что новое поколение рок-музыкантов именует себя «панками» и подражает его имиджу. В те выходные он дал интервью Пэм Браун для заглавной статьи четвертого номера журнала Punk и, как водится, понарассказал ей кучу невероятных историй – в основном, конечно, чистую правду. Примерно тогда же он явился на прием в свою честь в “CBGB”, клубе Хилли Кристала на Бауэри, который стал колыбелью панка в США, а после пригласил главного редактора Punk с фотографом Робертой Бейли на лобстера в кафе “Phoebe’s”. Перед тем как улететь в Италию, он попросил Роберту послать по почте Эрику, его сыну, купленные на Таймс-сквер наручники. За прошедший год он почти не виделся с сыном, а тут, прежде чем пуститься в берлинские приключения, вдруг решил побыть «хорошим папой». Последняя черта под его хаотическим прошлым, перед началом чего-то нового, была подведена еще пару дней назад, на джеме с Джонни Сандерсом и Силом Силвейном в одном нью-йоркском лофте; Джонни спросил, не желает ли он подогреться. Впервые в жизни Игги ответил: нет.


Боуи проявлял удивительную жизнестойкость – особенно если учесть, в каком стрессе он провел последний год, какую душевную муку и паранойю пережил в Лос-Анджелесе, городе, который он (а вслед за ним и Джим) считал дьявольским, вампирским. Джим видел, что ему плохо, что ему нужен настоящий друг, только он этого не показывает. Наконец в апреле они остановились в Швейцарии перевести дух, и тогда Боуи начал раскрываться. Говорил он, конечно, и о своем браке с Энджи, удивительно неформатном партнерстве, на котором сказались постоянные расставания; это был свободный союз, но Энджи страшно ревновала ко всем, с кем у Дэвида возникала интеллектуальная близость. Это касалось и Джима, к которому у Энджи было противоречивое отношение, и особенно Коко Шваб. Коко (Коринну) Шваб, личность исключительно способную и организованную, Хью Эттвул нанял секретарем еще в мэйнмэновские времена, летом 1973 года. Через пару месяцев Хью взял отпуск и, как он сам говорит, по возвращении обнаружил, что Коко за 36 часов научилась делать всю его работу. В результате Тони Дефриз решил его уволить. Теперь Коко контролировала доступ к Дэвиду, она освободила психически перегруженную звезду от огромного количества обязанностей, но приводила в ярость всех, от кого он отморозился, и прежде всего Энджи.

Следующий важный общий опыт, который способствовал укреплению дружбы между Джимом и Дэвидом, – секретная поездка в Москву, организованная на ходу, чтоб заполнить «окно» между Цюрихом и Хельсинки. Эндрю Кент, который лучше всех знал французский, пару дней мотался между Цюрихом и Базелем, добывая необходимые транзитные визы для грандиозного железнодорожного путешествия, которое намеревались предпринять он, Джим, Дэвид, Коко и Пэт Гиббонс. Поезд тарахтел через Польшу, то и дело они выходили на остановках пополнить запасы супа или пива, видели здания, еще в отметинах от пуль и снарядов, и пейзажи с воронками от бомб; в Варшаве, тащась бок о бок с товарным поездом, заметили рабочего, разгружающего уголь под серым ледяным дождем, и эта пронизывающе-тоскливая картина позже вдохновила Боуи на прекрасный мрачный инструментал “Warszawa” с альбома Low. Проехав около 700 миль, группа впервые столкнулась с бюрократическими рогатками в Бресте, древнем славянском городе в нынешней Белоруссии, – в 1976 году это была граница СССР. Пока меняли колеса, приспосабливая состав к ширококолейным путям, все должны были выйти из вагонов, и, как вспоминает Кент, альбинос-кагебешник встретил их угрожающей фразой: «Мы вас не ждали». Огромный чемодан с книгами, который вез Боуи, подвергся обыску, и некоторые из книг подозрительного содержания (имеющие отношение к Третьему рейху) были конфискованы; по другим воспоминаниям, интерес КГБ к их компании был вызван тем, что Джим бросился раздаривать цветы, которых было полно у них в купе, что было расценено как попытка взятки.

Все это было страшно, но недолго, и впечатление о вездесущести КГБ развеялось, когда по прибытии в Москву компания обнаружила, что обещание товарища из органов «вас кто-нибудь встретит» оказалось пустым. Поняв, что слежки нет и можно свободно гулять по городу, они кинули багаж в гостинице «Метрополь» и отправились на Красную площадь, где маршировали войска, а Джим и Дэвид хохотали как счастливые школьники. Потом они осмотрели ГУМ, потом был роскошный обед в «Метрополе» – прекрасном здании в стиле арт-нуво с украшениями работы Михаила Врубеля, где проходило несколько съездов Советов при участии Ленина, а также действие зловещего романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Через семь часов после прибытия в город отважные путешественники вновь погрузились в поезд и отправились в Хельсинки, где их встретили газетные заголовки: «Боуи пропал в России».

Тур продолжился в Хельсинки, затем последовал ряд скандинавских концертов, а потом Лондон, где, возможно, была сделана какая-то предварительная запись “Sister Midnight”, – и тут на Боуи обрушилась грандиозная кампания в прессе: его обвиняли в симпатиях к фашистам, ибо в одном из стокгольмских интервью он допустил неосторожное высказывание насчет того, что Британии «не повредил бы фашистский лидер». Хорошо еще, что британской прессе не попались на глаза фотографии его товарища, которого топчет некто в униформе Африканского корпуса со свастикой на рукаве. Наконец 15 мая в Париже тур был завершен. Практически всю вечеринку по поводу его окончания Боуи прообнимался с Роми Хааг, эффектной транс-дивой, воплощением берлинского гламура и декаданса. Говорят, тогда Роми и пригласила Дэвида к себе в Берлин.

Пару дней по окончании тура Дэвид с Джимом провели в Париже; около 18 мая Лорану Тибо позвонила встревоженная Коко Шваб и сказала, что Дэвиду надо где-то укрыться от натиска фанатов. Тибо, известный в качестве басиста французской прог-рок-группы Magma, незадолго до того стал директором шикарной ультрасовременной жилой студии Château d’Hérouville. Это было огромное, бестолково-романтическое здание в 25 милях от Парижа, где, по слухам, водились привидения бывших жильцов – Фредерика Шопена и его любовницы Жорж Санд. Дэвид прибыл тем же вечером – с Джимом, Коко, сыном Зоуи и двумя его няньками – и остался на пару дней. Он притащил два огромных ящика с пластинками и аппаратурой и попросил расставить свой проигрыватель с колонками в огромной комнате с деревянными балками под потолком. В первый день Дэвид с Джимом проверяли студию, где Дэвид в 1973 году записывал Pin-Ups. На второй вечер он допоздна ставил Тибо пластинки из своих ящиков, в том числе первый альбом «Магмы» (который раскритиковал), а в три часа ночи объявил, что собирается записать здесь в замке «альбом Джимми», где Тибо будет играть на басу. (Еще один плюс записи в жилом замке – то, что RCA взяла бы на себя бытовые расходы на Боуи и все его окружение, тем самым отчасти решая хроническую финансовую проблему, которая преследовала Боуи с момента разрыва с «Мэйнмэном».)

В конце мая, как договорились, Боуи, Джим и Коко приехали, привезли с собой электропиано Дэвида «Болдуин», плексигласовую гитару «Дэн Армстронг», синтезатор «Арп Экс» и усилитель «Маршалл» – и принялись за работу. Многие песни Дэвид привез с собой на кассете, а теперь он записал некоторые клавишные партии и только потом спросил Тибо, нет ли у него на примете барабанщика. «Он хотел очень четкого, очень жесткого, – говорит Тибо, – и я сказал: да, именно такого я знаю».

Тибо позвонил Мишелю Сантанжели, который играл со многими французскими артистами, включая Алана Стивелла и Жака Ижлена; Мишель прибыл через пару дней и сперва страшно испугался – он ведь думал, что Лоран пошутил, приглашая его поиграть с Дэвидом Боуи. На следующий день началась работа: Боуи сидел за пианино и поверх звукоизолирующих щитов подавал знаки Сантанжели, которому пришлось учить партии прямо на ходу. Джим сидел в аппаратной, яростно исписывая горы бумаги импрессионистической лирикой, в которой зачастую сплетались два взгляда на мир, его собственный и Дэвида; в песнях первое лицо то и дело выступает во множественном числе – “hey baby, we like your lips” – как выражение некоего коллективного сознания.

Прослушав первые дубли, Мишель занервничал и сказал Тибо: «Окей, я понял, чего мы хотим, готов записать как следует». Дэвид ничего не ответил – он внимательно слушал, стоя на коленках в кресле аппаратной. Потом объявил: «Следующий номер! Suivons!»[19] – и они приступили к следующей вещи, несмотря на возражения Сантанжели, что он еще не знает песен и даже барабаны не настроил. За тот и следующий день записали ударные и пианино к семи песням или около того, после чего Сантанжели был отправлен обратно в Бретань в полном ужасе, что он все неправильно записал и даже не смог поговорить с Боуи. Еще через несколько дней, добавив к скелетам композиций электрогитару, Боуи исчез отдыхать и попросил Тибо дописать бас. Тибо получил не больше инструкций, чем Сантанжели, но штук пять песен на своем «Рикенбекере» записал; результаты были сочтены приемлемыми, кроме одной песни, под названием “Borderline”, для которой Дэвид напел новую басовую линию, которую Тибо честно воспроизвел. Таким прихотливым, бессистемным образом продолжалась запись, без исправлений, случайности инкорпорировались в финальный результат. Под конец Дэвид пригласил басиста Джорджа Мюррея и барабанщика Денниса Дэвиса (оба играли на Station To Station) переписать кое-где ритм-секцию, в том числе на “Sister Midnight” и “Mass Production”.

Дэвид и Джим работали на пересменку: пока один прогуливался в окрестностях или по гигантскому запутанному зданию, другой записывался. Иногда по одному ездили в Париж; Джим навестил там свою старинную пассию Нико. В замке часто гостили друзья хозяина, Мишеля Маня; тем летом в крыле, где жил Мань, проживал известный французский левый актер и певец Жак Ижлен с подругой Куэлан Нгуен и их четырехлетним сыном Кеном. Ижлену прекрасно жилось в роскошном помещении, и к концу августа он записал в замке альбом Alertez Les Bébés, с которым впервые добился коммерческого успеха.

Однажды Куэлан с удивлением обнаружила, что в дальней гостиной играет на пианино американский музыкант. Он ей сразу понравился – блондин, похож на викинга; поскольку он не говорил по-французски, а она не знала английского, то с помощью жестов как-то выяснила, что его зовут Джимми, и пригласила на день рождения, который устраивала няне сына. В тот вечер Джимми в танце ворвался в комнату, перепрыгивая через стулья и столы, подошел к Куэлан и просто положил ей голову на плечо. Начался сюрреалистический диалог, состоящий из жестов, мимики и случайных слов. Начался роман, который в романтических декорациях замка напоминал куртуазные, несбыточные взаимоотношения восемнадцатого столетия. «Настоящий роман, – говорит Куэлан, – только неосуществимый».

Ижлен вообще-то был за свободную любовь, но тут обнаружил, что вторжение «прекрасного блондина» вызывает у него все более серьезную ревность. Сначала Куэлан не знала, что Джим музыкант; потом как-то ночью услышала доносящийся из его окна дикарский боевой клич: «Игги Поп, Игги Поп!» При этом Ижлен умолял ее остаться и послушать песню, которую написал для нее. К моменту, когда Куэлан сумела выбраться к Джиму, он уже напился от волнения, как влюбленный школьник, и выпалил, что это он написал для нее песню, добавив на хромом пиджин-френче: “Je fais abattoir de la terre entière if you leave me”[20]. Куэлан посмотрела ему в глаза, поднесла палец к губам и произнесла: «шшшш», – как будто унимая дитя. «Я сказала “тшш”, чтоб его успокоить. Наполовину смеясь, наполовину боясь, что он над собой что-нибудь сделает». Той ночью она услышала песню “Borderline”, которую написали Джим и его друг Дэвид, причем Дэвид подыграл, притворяясь, что тоже от нее без ума. Когда Джим записывал вокал к этой вещи, именовавшейся теперь “China Girl”, там уже был ответ Куэлан: “Shhh, shut your mouth”. Простоту романтической влюбленности – “I’m just a mess without my China Girl” – приятно разнообразило принятие собственной некондиционности и признание в мании величия: “I’ll give you men who want to rule the world”. В подтексте – прерванная любовь, что соответствует действительности: в итоге Куэлан решила остаться с сыном и семьей, а через два года они с Ижленом поженились.

Большая часть июля была отдана записи, но затем Дэвиду, Джимми, Коко и Лорану пришлось уступить студию группе Bad Company и перекочевать в Мюнхен писать вокальные партии и сводить альбом. Студия Musicland представляла собой обшитый панелями подвал, напоминающий бункер; сам город, колыбель нацизма, тоже производил мрачное впечатление. Однажды вечером пара гостей, явившись в студию, приветствовала Боуи нацистским салютом; он сделал вид, что не заметил, но, когда они уже не слышали, пробормотал Тибо ругательство в их адрес. Вся компания проживала на двадцать первом этаже отеля «Шератон»; днем, как правило, спали. Однажды наблюдали грандиозную летнюю грозу: вид на молнии сверху, стекла дрожат при каждом ударе грома.

Следующим близко познакомился с методами работы Боуи молодой британский гитарист Фил Палмер. В два часа ночи зазвонил телефон, и мать Фила постучала ему в спальню: «Тебя там какой-то мистер Боуи!» Мистер Боуи заверил Фила, что это не розыгрыш, что Фила рекомендовал ему продюсер Тони Висконти, и велел срочно собирать рюкзак и вылетать в Мюнхен, где они с Игги Попом записываются.

Палмер явился на полуночную запись в студию, устроенную в заброшенном супермаркете. Было похоже на судно «Мария Целеста», везде раскиданы гитары и барабаны, принадлежащие группе Thin Lizzy, которая записывалась в дневную смену. Дэвид Боуи с Игги Попом сидели в аппаратной и были вполне приветливы, но в целом атмосфера жутковатая, и гитарист, в общем-то, оробел, а Боуи тем временем уже записывал. Пять дней Фил экспериментировал со звуком, подключая свой «Телекастер» к разным усилителям, в том числе позаимствованным у Thin Lizzy, и на своем опыте убедился, как гениально раскрывает Боуи творческий потенциал музыканта. Игги и Дэвид вели себя «вежливо. Но странно». Требования их порой были загадочны. Когда Палмер стал записывать гитару на “Nightclubbing”, кто-то из них сказал: «Представь себе, что ты идешь по Уордор-стрит. Теперь сыграй музыку, которая слышна из дверей каждого клуба». В других случаях они были более конкретны. Когда Палмер перезаписывал мрачные гитарные арпеджио Боуи на “Dum Dum Days”, Боуи заставлял его опять и опять повторять вступление, объясняя: «Тут подтяжку сделай, потяни сильнее». Очень в духе всей этой записи, довольно нестандартной. Через некоторое время Палмер почувствовал, что охвачен общим творческим порывом, но в целом опыт был обескураживающий, а Дэвид то сообщит, что собирается заказать бараньи мозги и, мол, не хочет ли Фил присоединиться, то возбужденно листает альбом Эриха Хеккеля и спрашивает, какого Фил о нем мнения. Однажды он пришел раньше, чем нужно, и стал свидетелем некрасивой сцены: били одного из техников Thin Lizzy за то, что куда-то девался запас кокаина. Боуи и Игги были, конечно, малость «не в себе», но открытого употребления веществ не замечалось, и оба крайне сосредоточенно занимались делом. Самое большое впечатление произвел на него тот факт, что ни Игги, ни Дэвида он никогда не видал при дневном свете. «Одно слово – вампиры».

Тибо тоже был несколько дезориентирован этими обстоятельствами. Дэвид переживал, что никак не найдет правильный саунд для песни “Mass Production”, и тогда бывший басист «Магмы» записал на ленту перегруженные индустриальные шумы и закольцевал ее в гигантскую петлю, которая шла через всю студию. Он помнит, как Боуи сидел молча какое-то время, которое казалось бесконечным, и зачарованно смотрел, как ползает по кругу белая монтажная метка, – так ребенок смотрит на игрушечную железную дорогу.


В начале августа Тибо вернулся в Париж записываться с Жаком Ижленом, а Дэвид и Игги уехали в Берлин закончить сведение на студии «Ганза» на Курфюрстендамм. Студия находилась на четвертом этаже офисного здания, порекомендовал ее Дэвиду Эдгар Фрёзе из Tangerine Dream. Сводить основу и руководить записью финальных овердабов Боуи пригласил своего старого приятеля Тони Висконти, с которым в последний раз работал над Young Americans. К тому моменту Боуи с Игги уже переехали в квартиру, которую нашла для них Коко Шваб, на Хауптштрассе, 155, в берлинском районе Шёнеберг; прибыв туда, Висконти был поражен, насколько Боуи улучшился физически и психологически, – он радикально изменился по сравнению с истощенным существом времен Young Americans, – а зная, что Дэвид теперь работает с анималистическим американцем Игги Попом, еще больше удивился, найдя обходительного, приветливого и вполне цивилизованного Джима Остерберга.

Работа была непростая – у Висконти сложилось впечатление, что весь материал остервенело свален в кучу в едином творческом порыве, – но через пару недель они втроем разгребли запись, создав «великолепный новаторский ландшафт, – говорит Висконти, – полный тревоги и муки». (Похоже, что изначальные миксы, сделанные Тибо, сохранились на “Sister Midnight” и “Mass Production”.) Позже пластинка получила название The Idiot – в честь мудрого, но сумасшедшего князя Мышкина, героя романа Достоевского, который оба часто называли в числе любимых книг, – и знаменовала радикальные перемены для обоих своих архитекторов, причем надо сказать, что гений Боуи проявился, как всегда, и в выборе подходящего партнера. Было совершенно ясно, что мир будет шокирован, увидев упертого рокера, того самого, кто кромсал себя битым стеклом и пачкался арахисовым маслом, в роли фронтмена такого напряженно-минималистичного, электронного, восхитительно европейского произведения. Но и Джим интуитивно понимал и весьма ценил этот эксперимент, ведь он к авангардной музыке питал не менее глубокий интерес, чем Дэвид. Ну и что, что последний его культурный опыт состоял в ночевках в гараже на пару с мужчиной-проститутом, – но ведь это именно Джим вышел из продвинутого университетского кампуса, выступал с соратником Гордона Маммы и Роберта Эшли, видел второй выход в свет уорхоловского шоу Exploding Plastic Inevitable еще в марте 1966 года и уже десять лет назад имел представление о концертах, где «голая женщина играет на виолончели, пока кто-то лупит молотками по струнам рояля», – по сравнению с этим послужной список Боуи выглядел довольно провинциально.

Джим был открыт для самых что ни на есть смелых идей Боуи, и они его вдохновляли. «Он только подгонял мне отличные мячи, и я ловил каждый», – говорит он сегодня, хотя, порывшись в памяти, все же выкапывает один номер, от которого отказался, – забавную дразнилку, которую Боуи спел ему под акустическую гитару: “Iggy Pop, Iggy Pop, when are you going to stop?” (Песенка, однако, записана и валяется где-то на полке.) В остальных случаях они понимали друг друга буквально с полуслова, причем Боуи советовал Игги почаще применять низкий баритон, известный по пластинке Fun House, и экспериментировать с повествовательными текстами вроде “Dum Dum Boys” (в замке эта песня еще носила название “Dum Dum Days”). Некоторые приемы уже известны по пластинкам The Stooges, например, когда четкая структура песни несколько отходит в сторону, следуя за воспоминаниями Игги, – как он впервые увидел Скотта и Рона Эштонов возле аптеки “Marshall’s” и был «крайне впечатлен… а кроме меня никто, вообще никто…» (“most impressed… no one else was impressed, not at all…”).

Позже «берлинская» трилогия Боуи – или, как он ее называл, «триптих» – будет воспринята как «холодная», практически ледовитая. Что касается ее предшественника-«Идиота», то, невзирая на весь сурово-изысканный модернизм, он как раз демонстрирует человечность, вплоть до юмористического дурачества. “Nightclubbing” – вся такая германская, роботоподобно-медленная, до невозможности позерская, пока не распознаешь музыкальную цитату из старинного соперника Боуи по глэму Гэри Глиттера, а в “Tiny Girls” отсылка в другую сторону – к “Ne Me Quitte Pas” Жака Бреля. В песне “China Girl” в полной мере проявляется умение Боуи создать духоподъемный музыкальный бридж – строчка “I’ll give you television” предвосхищает аналогичный прием в других его вещах, например “feel all the hard time” в “Absolute Beginners”. И тут же текст Джима подрывает несложность сообщения, когда он грозится разрушить все своими западными привычками и мегаломанией. Несколько напоминая своей мрачной палитрой Fun House, The Idiot тем не менее представляет собой решительный уход от той музыки, которую Игги делал со своей группой, – что, безусловно, не случайно. Так же как и Fun House, The Idiot останется пластинкой, которую скорее уважают, чем любят, рецензии на нее выйдут в основном нейтральные, – пока не станет ясно, что альбом, выпущенный аккурат перед тем, как нахлынула волна панка, предвосхитил исторически следующий саунд, саунд пост-панка.

Летом 1976 года, когда Дэвид и Джим работали над «Идиотом», их личная дружеская близость соответствовала музыкальным взаимоотношениям. В какой-то момент был заключен неформальный пакт насчет обоюдного избавления от наркотической зависимости. Возможно, они уговорились притормозить с кокаином; почти наверняка Джим пообещал покончить с героином. Не то чтобы прямо полностью, в последующий год оба не раз употребляли кокаин и алкоголь в героических количествах, но берлинская жизнь стала для них обоих возможностью покрепче укорениться и избавиться от ложных помощников, приводивших к эксцессам. Бывали и срывы; как-то ночью Боуи взял такси до Хауптштрассе, 155, таксист узнал его и, пока тот, собираясь выходить, возился с мелочью, сообщил: «Кстати, скажите Игги: дудж [героин], что он заказывал, прибыл». Боуи тут же предупредил таксиста, что если он будет снабжать Джима героином, то он, Боуи, лично позаботится о том, чтоб у него, таксиста, были проблемы. Таксист умчался, крайне напуганный, а Дэвид никогда не рассказывал об этом разговоре Джиму, не желая унижать его контролем.

Особенно нравилась Боуи предоставленная Берлином (казалось бы) анонимность, и только через несколько месяцев берлинцы заметили, кто у них тут поселился, – причем, даже заметив, старались делать вид, что не замечают. Боуи любил посещать музыкальные магазины – “Zip” на Курфюрстендамм или у “Gedächtniskirche”; с поднятым воротником, довольный, что его не узнают, он набирал пачку пластинок и уходил, и тут же покупатели бросались к прилавку: “Was hat Bowie gekauft?”[21]. Но продавцы, охраняя его личное пространство, не выдавали тайну.

И Боуи, и Джим высоко ценят берлинский период: Дэвид вспоминает «радость жизни, прекрасное чувство освобождения и исцеления», Джим говорит, что был «счастливее, чем когда-либо». В жизни обоих была простота и распорядок, «причем всегда, – отмечает Джим, – вела какая-то идея, мы старались чему-то научиться». Пока еще не было контракта на пластинку, у Джима был добавочный дисциплинирующий фактор: Боуи выдавал ему по десять марок в день, и он привык укладываться в эту сумму. Квартира, где жили Боуи, Джим и Коко, на Хауптштрассе, 155, располагалась в большом доме над магазином автозапчастей на двусторонней проезжей улице, усаженной деревьями. Квартира довольно элегантная, потолки высокие, но без особых примет, в Берлине этот стиль, первая половина 20 века, называют Altbau[22]; обстановка изящная, но минимальная. У Джима в комнате был простой матрас на полу и больше почти ничего. У Дэвида в основной комнате – множество книг и огромный рулон бумаги, на которой он делал заметки и записывал тексты; в другой комнате жил его сын Зоуи, в Берлине он пошел в школу. Квартира без особых примет и недорогая, что тоже хорошо: после дорогостоящего разрыва с «Мэйнмэном», перед очередной юридической битвой, Боуи надо было соблюдать аккуратность с финансами. Коко придирчиво следила за его расходами; однажды вечером в Мюнхене Лоран Тибо с изумлением наблюдал, как Коко распекает Боуи за новый джемпер, а он, всемирно известная рок-звезда, оправдывается: «Честное слово, всего двадцать марок!»

Хорошо и то, что в Шёнеберге было легко хранить анонимность. Целая россыпь баров и книжных магазинов, в десяти минутах ходьбы рынок под Матиас-кирхе (протестантской церковью св. Матфея), к северу, ближе к Ноллендорф-платц – «голубой» квартал, где до 1933 года проживал Кристофер Ишервуд; на станции метро (U-Bahn) – бронзовый памятник берлинским гомосексуалам, погибшим в концлагерях. По дороге – зловещий монолит бомбоубежища, не поддавшегося послевоенному сносу, теперь вокруг него построили современный жилой дом. По утрам Джим подолгу бродил в одиночку, проходя пешком многие мили, пока не истоптал этот город, как потом говорил, «своими ногами – каждый дюйм». Однажды вернулся с прогулки в большом возбуждении и поведал Дэвиду и Коко, что в одной из «дворовых мастерских», каких много было на задних дворах, – научился доить корову! В отличие от Дэвида он совершенно уверенно заходил один в бары и магазины, знакомился с людьми, болтал с ними по-английски или с помощью немногих известных ему немецких слов и смотрел, что получится. Вечерами Джим и Дэвид часто посещали антикварный развал на Винтерфельдплатц или ездили на S-Bahn (наземном метро) ужинать в Ваннзее, идиллическую с виду курортную местность на реке Хафель, где Гиммлер обнародовал проект «окончательного решения» еврейского вопроса. Однажды купили акриловые краски, и Дэвид показал Джиму, как грунтовать холст; целый день они занимались живописью, и потом еще не раз возвращались к этому занятию. Дэвид написал портрет Игги в стиле экспрессионистов, которых часто ходил смотреть в «Брюкке» – музей группы «Мост».

По ночам Джим, Дэвид и Коко часто ужинали в “Café Exil” в Кройцберге, с видом на Ландвер-канал, или зависали там в задней комнате, где было вечно накурено и полно, как говорит Боуи, «интеллектуалов и битников». Другие постоянные места – “Dschungel 2”, ресторан “Asibini” и бар “Paris” на Кантштрассе; в прекрасном, хоть и запущенном Schlosshotel[23] “Gerhus”, где Боуи и Джим вначале остановились, селили музыкантов и приезжих друзей. На Хауптштрассе благодаря Боуи возникла новая достопримечательность: в одном из соседних домов открылось «голубое» кафе “Anderes Ufer”, где Боуи часто завтракал; однажды гомофобы разбили там витрину, и Дэвид заплатил за ремонт, правда, настаивал, чтобы его помощь сохранили в тайне.

Прежде чем повести Боуи в новое кафе или ресторан, Коко с Джимом вначале шли на разведку – подойдет ли оно ему. Однажды они попали таким образом на модный показ в “Fabrikneu”, лофт, который держали представители местной богемы, в том числе барабанщик Tangerine Dream Клаус Крюгер и фотограф, позже художник Мартин Киппенбергер. Киппенбергер вместе с другим фотографом, Эстер Фридман, устроили фотоколлаж на полу: напечатали тысячи снимков и уклеили ими импровизированный подиум. Войдя со своим приятелем Норбертом в стеклянную дверь лофта, Эстер увидела беседующего с Крюгером Джима, и это было, говорит она, «как удар молнии». Джим попросил Крюгера познакомить их и через несколько дней пригласил Эстер на Хауптштрассе послушать первые миксы «Идиота».

Живая, умная, дерзкая, похожая на мальчишку Эстер родилась в Гейдельберге, но большую часть юности провела в Америке. Ей было всего десять лет, когда умерла ее мать, пару раз она ездила в Германию к тете, наконец вернулась насовсем и поступила в университет, где обучалась под руководством фотографа Ганса Пилера. Постепенно она станет первой долгоиграющей подругой Джима, но пока разрывалась между ним и Норбертом и поначалу вызывала подозрения Дэвида и Коко, которые в каждой подружке Джима видели потенциальную опасность. Вдобавок она была свидетелем некрасивого разрыва Джима с его бывшей девушкой, художником-гримером Хайди Моравец; все это говорило ей, что связываться с ним – безумие.

Позже в августе Дэвид вернулся вместе с Джимом в «Шато д’Эрувиль» работать над альбомом, который получит название Low, вместе с Тони Висконти, Брайаном Ино и своей группой – Аломаром, Джорджем Мюрреем и Деннисом Дэвисом. Атмосфера на записи была очень творческая, но не особо веселая, поскольку Дэвиду приходилось постоянно мотаться в Париж на юридические разборки с Майклом Липпманом. Часто, по словам Тони Висконти, он возвращался чуть не плача, и тут Джим проявлял мудрость и понимание – ведь он сам прошел через мясорубку и остался жив. Тем летом в замке было мрачно, большинство обслуги разъехалось на каникулы, на ужин, говорит Висконти, все время одно и то же. Кроме того, возникла напряженность между Тибо и Боуи, который был недоволен, что Тибо протек французскому журналу Rock&Folk насчет участия Мишеля Сантанжели в записи «Идиота»; между Висконти и Тибо тоже не все было гладко. Работа в студии была «радостью», по словам Боуи: «все старое, привычное, удобное», но сам по себе замок был весьма зловещий, и там, как считали музыканты, водились привидения Шопена и Жорж Санд. «Брайан Ино каждое утро просыпался часов в пять от того, что кто-то легонько похлопывает его по плечу, – с содроганием вспоминает Тони Висконти, – но никого рядом не было». С целью развеять мрак Джим пару раз выступал в разговорном жанре: становился перед микрофоном и импровизировал длинные трагикомические байки из жизни «студжей», так что Боуи, Ино и Висконти катались от хохота: про живописные крушения фургонов, про протарчивание по частям барабанных установок, про вторжение горилл на сцену. Постепенно, однако, всем, особенно Висконти, надоела унылая кормежка и отсутствие техперсонала, так что к 21 августа они снялись и переместились в Hansa Tonstudio 2, более крупный комплекс на Кётенерштрассе недалеко от Потсдамер-платц, в поисках, как говорит Висконти, «немецкого качества».

«Ганза под стеной» была воплощением разрушенного берлинского величия и подпитывала своим духом записи Джима и Дэвида весь следующий год. Здание, так называемый “Meistersaal”, было построено в 1912 году для берлинской гильдии «вольных каменщиков», чему в полной мере соответствовал представительный классический фасад. В 1973 году его купила издательская династия Майзель, и с тех пор его постоянно перестраивали и реставрировали, а внутри было оборудовано две студии в дополнение к существующей «Студии 1» на Курфюрстендамм. Но тогда, в 1976 году, здание имело еще полуразрушенный вид: треугольный фронтон оторван взрывом, на ионических колоннах с канелюрами царапины и выбоины от снарядов, многие окна заложены кирпичом, и там гнездятся голуби, примыкающий сквер на четверть в руинах.

Кётенерштрассе выходила на Потсдамер-платц, угрюмую ничейную землю под Берлинской стеной. Из аппаратной «Студии 2», поверх разрушенного дома, открывался отличный вид на саму стену. За стеной, на восточной стороне, на высоком здании была будка, а в ней два ГДР-овских пограничника с автоматами и биноклями. Эду Майера, звукооператора Low, Lust For Life и “Heroes”, бесило их присутствие. Однажды в сумерках он показал Боуи и Висконти, что пограничники смотрят на них в бинокль, схватил лампу и направил туда – оба они, Боуи и Висконти, вскочили и бросились спасаться под пульт. Однако в некотором смысле присутствие Стены добавляло романтизма и оптимизма – это означало, что в городе на задворках западного мира Джиму с Дэвидом обеспечено спокойствие социальной анонимности. «Стена была прекрасна, – говорит Джим. – Благодаря ей образовался удивительный остров – как вулканы образуют острова в море. Противоположные давления создали это место, которое все старательно [игнорировали], и никто тебя не трогал. Замечательно было».

Периодически предпринимали вылазки в Восточный Берлин, где все же находились основные городские красоты и музеи; Тони Висконти постриг обоих под армейский ежик, и как-то при проезде через пропускной пункт «Чарли» пограничники, обычно суровые, согнулись пополам от смеха, сравнивая пару приличных дяденек в макинтошах со снимками в паспортах, на которых оба с рок-звездными патлами. Иногда Дэвид, Джим и Коко забирались в дэвидовский мерседес и ехали «на Восток» на несколько дней или отправлялись в Шварцвальд, останавливаясь в понравившихся деревушках.

В какой-то момент, уже по окончании записи Low, Энджи Боуи приехала навестить своего супруга, который, похоже, не собирался переезжать в дом, подысканный ею для семьи в Корсье-сюр-Веве близ Монтрё. Энджи была не в восторге от «занудной» музыки, которую они делали; еще больше раздражал ее их «культурный колониализм»: «Эти два простофили думали, что изобрели велосипед. Культурное блядство». В один из визитов Энджи Дэвид сообщил ей, что хочет развестись; Энджи пошла в комнату Коко, собрала все вещи, которые ей когда-либо покупала, и выкинула в окно. И отчалила. «Вот мое мнение насчет Берлина». Так разрешился давно назревший конфликт, Дэвид заметно повеселел, и на Хауптштрассе воцарилось почти домашнее умиротворение. Джим регулярно ходил в гости к Эстер и пел там Синатру, например “My Funny Valentine”, а Норберт, сосудистый хирург и, как оказалось, неплохой пианист, ему аккомпанировал. Когда пришла пора сниматься на обложку «Идиота», Джим одолжил у Эстер пиджачок. Дэвид купил права на воспроизведение картины Эриха Хеккеля “Roquairol”, портрет душевнобольного Эрнста Кирхнера, но в последний момент решили, что лучше пусть Джим подражает его позе, а его сфотографирует Эндрю Кент. Этот угловатый фотопортрет в эстеровском двубортном пиджачке, с крашеными в черный (специально по такому случаю) волосами, знаменовал радикальные перемены в музыке Игги Попа.

Дэвид взял на себя руководство первым сольным альбомом друга. Он нашел рекорд-компанию, RCA, и помог договориться. Организовал ему первый сольный тур и набрал ансамбль – наверно, единственный в мире, который мог переплюнуть The Stooges. Ядром его были два безумных братца, уже встречавшиеся Игги в потерянные лос-анджелесские годы.

Хант и Тони Сэйлс с детства привыкли к компании Фрэнка Синатры и других крутых чуваков. С подросткового возраста работали с Roulette, лейблом Мориса Леви, который был связан с мафией; первый альбом записали с Тоддом Рандгреном, когда барабанщику Ханту было шестнадцать, а басисту Тони – девятнадцать, затем перебрались в Лос-Анджелес. Дэвид был знаком с братьями с Нью-Йорка, с 1972 года, а потом они прислали ему свои демо-записи, и теперь он решил пригласить их. В феврале 1977 года они прилетели в Берлин и приступили к репетициям, готовясь к туру в поддержку «Идиота».

На рубеже 1976 и 1977 годов на Хауптштрассе, по всем отзывам, царили спокойствие, оптимизм и ощущение, что все душевные болезни побеждены. Появление братцев, однако, сопряжено в этих отзывах с учащением эпитетов «безумный» и «маниакальный». С их прибытием в “Schlosshotel Gerhus” на шкале интенсивности включились красные лампочки, да так и остались гореть. Хант Сэйлс вспоминает, что бодрствовали сутками: репетировали до глубокой ночи, возвращались в отель поспать минут двадцать, потом пили и торчали – и сразу опять на репетицию. «Напоминало обложку The Doors Strange Days, где все эти богемные бродяги. Сидишь ночью где-нибудь в “Tribe Bar”, а на стойке карлик пляшет с девицей».

На пианино играл Боуи, на гитаре – невозмутимый профессионал Рикки Гардинер, уже игравший на альбоме Low. Репетировали на гигантской полузаброшенной киностудии UFA, где еще сохранились шкафы, набитые документами времен нацизма, начинали около одиннадцати ночи – и до пяти утра. После смены одним из излюбленных мест был темный клуб под названием “Café Kees”, где вокруг танцпола были отдельные кабинки, снабженные телефонами: в тридцатые годы оттуда, по словам Тони Сэйлса, офицеры СС назначали свидания своим любовницам. Несмотря на еврейское происхождение и дурацкие шуточки насчет абажуров, Тони и Хант разделяли восхищение Боуи насыщенной и суровой атмосферой Берлина, и маленький отряд мгновенно сплотился. Из двух творческих лидеров Боуи казался более общительным и эмоциональным, ему нравилось быть частью семьи. Джим относился ко всему более философски, не стремился к контролю, ему достаточно было участвовать в происходящем, говорит Тони: «Мол, что хотите, то и делайте. Он не особо возражал против импровизаций. Вроде как в джазе».

После всего, что с ним было за эти четыре года, не удивительно, что Джим был равнодушно готов и к провалу, и к успеху. Каждый из предыдущих альбомов зачинался в эйфорическом приступе мании величия – чтобы кануть в забвение с разрушительной для души неизбежностью. И вот сейчас, когда Джим Остерберг обрел хладнокровие, выяснилось, что эти, казалось бы, безвозвратно канувшие альбомы как раз вдохновили новое поколение музыкантов – тех, для кого музыка Игги была такой же иконоборческой, как для ее создателя.

Глава 12. Here Comes My Chinese Rug

Понемногу последователи The Stooges, рассеиваясь по лицу земли, несли свое слово. В Нью-Йорке Ленни Кей, гитарист и журналист, автор одной из первых положительных рецензий на дебютный альбом The Stooges 1969 года, собрал группу с Патти Смит – они с Патти еще в 1974 году приезжали знакомиться к Игги и Джеймсу в «Коронет», а на следующий год выпустили собственный потрясающий дебют, пластинку Horses. Ramones, почти все, тоже когда-то приобрели первый Stooges и в мае 71-го были на концерте в “Electric Circus”, а теперь под началом Дэнни Филдса записали первый альбом в феврале 76-го. Были верные поклонники в Германии и Париже: Гаральд Инхюльзен, издатель фэнзина Honey That Ain’t No Romance (где часто появлялись снимки его подруги Мехтильд Хоппе, голой, но прикрытой в стратегических местах фотографиями «студжей»), Марк Зермати, хозяин парижского пластиночного магазина “Open Market”, а также фотограф и журналист Филипп Моган, основатель французского фан-клуба Stooges. В Лондоне влияние The Stooges проникло еще глубже. Брайан Джеймс, впервые услышав Fun House в 1971 году, отправился на поиски. В начале 1976 года, встретив вокалиста Дэйва Ваньяна, он писал другу: «Я наконец нашёл своего Игги!» Вместе они собрали The Damned, играли на концертах песню “1970” и в октябре 76-го выпустили первый британский панк-сингл “New Rose”. Летом того же года Мик Джонс, который был на концерте в “King’s Cross” и некоторое время играл с Брайаном Джеймсом в группе London SS, вместе с Джо Страммером, бывшим вокалистом паб-рок-команды The 101ers, основал The Clash. Был в “King’s Cross” и Джон Лайдон. С лета 75-го он стал зависать в модном магазине “Sex” на Кингс-роуд; там заправлял Малкольм Макларен и постоянно звучала пластинка Raw Power. Лайдон присоединился к группе The Swankers, которую раскручивал Макларен; группу преименовали в Sex Pistols, а сам Лайдон стал Джонни Роттеном. “No Fun” станет у них гвоздем концертной программы и второй стороной третьего сингла “Pretty Vacant”.

Впервые Джим узнал о том, что позже назовут панк-движением, в апреле 1976 года в клубе “CBGB” (сам он считает, что термин запустил Ленни Кей, назвавший дебют Stooges «музыкой панков, идущих за бургерами»). Там он впервые почуял: «что-то будет», и ощущение укрепилось от записей Sex Pistols и The Damned.

Но пока на рынок пробивались первые панк-синглы, у Игги вышел альбом, на котором адептам было показано, как это делается. Metallic KO, мучительный последний концерт The Stooges в “Michigan Palace”, увидел свет благодаря Нику Кенту и Марку Зермати. В конце 1974 года Ник забрал запись, сделанную Майклом Типтоном, у Джеймса Уильямсона. Зермати в мае 1973 года открыл свой собственный лейбл Skydog, выпустив мини-альбом Grease группы Flamin’ Groovies; некоторое время спустя он заполучил запись более раннего концерта в “Michigan Palace” и смонтировал из двух пленок один альбом на 39 минут, который и был выпущен в сентябре 1976 года. Для многих он остается панк-альбомом номер один: кривой, как и у многих тогда, жалкий в своей горделивой нечленораздельности (“One, two, fuck you pricks”), но невыразимо величественный, когда группа играет в полную силу – “Raw Power” или “Louie Louie”. Для Питера Хука, басиста манчестерской группы, что позже назовется Joy Division, Metallic KO – и источник влияния, и веха на пути, по которому он стремился. «Они звучат так, как мы сами в начале, – на лезвии ножа. И этим он крут, охрененный альбом, лучшая живая запись в истории, не то что все эти концертники с аплодисментами». Негативный, разрушительный заряд Metallic KO, несомненно, повлиял на зарождающийся британский панк, научил его кидаться бутылками и плеваться; а для самого Джима, по словам Ника Кента, «это мрачный альбом. Я знаю, что Игги от него было не по себе».

Как бы то ни было, именно мрачный Metallic KO стал первым альбомом The Stooges, к которому мир наконец-то оказался готов. Оба ведущих музыкальных еженедельника Великобритании, NME и Sounds, пережили обновление на поднимающейся волне панка, и оба, в лице Ника Кента из NME и Джованни Дадомо из Sounds, неизменно поддерживали и пластинку, и ее вокалиста. Правда, Тони Дефриз писал Зермати страшные письма, угрожая судебным иском, ведь The Stooges были все еще связаны контрактом с MainMan, и все же этот трехлетней давности альбом стал ключевым для панка (особенно в Великобритании) и разошелся тиражом более 100 000 экземпляров. Вскоре вышел сингл Stooges “I Got A Right” – демо-запись времен «Мэйнмэна», которую тоже предоставил Джеймс Уильямсон. Забойнейший трек, некогда отвергнутый и забытый, был выпущен в марте лейблом Филиппа Могана Siamese Dog и с небывалым восторгом принят в Европе.

Пока Англия воздавала должное прошлому Джима, он прилетел продемонстрировать свое настоящее: 1 марта 1977 года открыл тур в поддержку The Idiot выступлением в небольшом клубе “Aylesbury Friars” в часе езды от Лондона – Дэвид Боуи любил обкатывать там программу перед большими лондонскими концертами. Тур был организован агентством Боуи MAM под руководством Джона Гиддингса и Иэна Райта; промоутеру “Aylesbury Friars” Дэвиду Стоппсу сообщили, что на клавишах будет Боуи, но это секрет. Все музыканты были напряжены, Игги явно нервничал, зато Дэвид Боуи, в коричневых вельветовых штанах, клетчатой рубахе и кепке, был само дружелюбие и невозмутимость. Он приветствовал Стоппса как старого знакомого («Что такой умный молодой человек до сих пор делает в этой дыре?»), сохранял спокойствие, когда аппарат группы задержали на таможне, и велел промоутеру открыть двери и впустить публику, хотя времени на саундчек толком не хватило. «Дэвид определенно играл вторую скрипку, – вспоминает Стоппс, – и наслаждался, что ответственность не давит».

В зал набилась лондонская панк-аристократия: Брайан Джеймс из The Damned, Джонни Сандерс и Билли Рат из The Heartbreakers, Глен Мэтлок из Sex Pistols и верный Ник Кент, а также музыканты из Generation X и The Adverts, – все увидели это ладноскроенное шоу, построенное на материале трех альбомов The Stooges, плюс The Idiot. Когда все поняли, кто на клавишах, с той стороны сцены, где был Боуи, толпа сгустилась. Что касается легендарного вокалиста, иконы агрессии и эксцесса, все были страшно рады, что он жив-здоров, но отчасти разочарованы: ведь он отказался от некоторых сценических приемов, которые чуть было не свели его в могилу. «[Игги] нас загипнотизировал», – говорит Брайан Джеймс, причем Дэвид Боуи на клавишах его слегка напряг; а Крис Нидс в рецензии для журнала Roxette назвал Игги «захватывающим – но не тем Детройтским Демоном, которого мы надеялись увидеть». После концерта Брайан Джеймс спорил с Джонни Сандерсом, который посетовал, что Игги в компании Боуи «превращается в кабаре».

Ту же сдержанно-положительную реакцию вызвали следующие концерты и сам альбом The Idiot – он появился в продаже чуть позже и рекламировался в тандеме с январским альбомом Боуи Low. Многие ждали, что новая пластинка Игги будет как предыдущая, и горевали по высокооктановой гитаре Джеймса Уильямсона, но верных сторонников у Игги хватило, чтобы обеспечить альбому попадание в верхние десятки чартов: в Великобритании The Idiot занял достойное 30-е место (а позже в США – 72-е). Большинство слушателей лишь задним числом осознают темную мощь таких песен, как “Nightclubbing” и “Dum Dum Boys”, предвосхитивших саунд восьмидесятых. Эти сочные синтезаторы, мрачный вокал и готические гитары определят звуковую палитру Siouxsie and the Banshees, Magazine, The Birthday Party, Bauhaus. С The Idiot связана и трагическая история: он стал любимой пластинкой Иэна Кёртиса из Joy Division и еще крутился на проигрывателе, когда в мае 1980 года Иэн повесился. «Хотя, – говорит друг и басист Кёртиса Питер Хук с состраданием, но не без черного юмора, – я не думаю, что Игги тут виной».

По ходу тура Игги совершал все более отчаянные подвиги, и концерт в лондонском “Rainbow”, не без помощи неугомонных братьев Сэйлс, бил не в бровь, а в глаз (за кулисы потом заходил Джонни Роттен – выразить почтение). Забавно, что новоявленные панк-консерваторы все равно ворчали: основатель фэнзина Sniffin Glue Марк Пи на страницах Melody Maker жаловался, что Игги «в публику не прыгал и стульев не ломал». Особенно часто от критиков доставалось Рикки Гардинеру – за недостаток агрессии, – хотя так и было задумано: звонкий «стратокастер» Гардинера и электропиано Боуи должны были внести новую прозрачность, чтобы просторнее было голосу Игги. Но если на первых концертах группа вела себя не по-панковски, то на всех двадцати шести шоу – все шесть недель – закулисных безобразий хватало, чтобы уравновесить сценический профессионализм. Тони Сэйлс регулярно «ходил по коридорам голый и обдолбанный, причем не ради праздника. Просто переутомление, а чтобы победить его, добавляешь кокаина, и он уже перестает действовать». Хант и Тони Сэйлс подсчитали, что за шесть недель потеряли по двадцать пять фунтов веса. Тони вспоминает, как Игги залез на мониторы и грохнулся спиной вперед прямо на сцену. «Он был в таком состоянии, что вообще ничего не почувствовал». Боуи замечает: «Наркотиков употреблялось невероятное количество, и я знал, что меня это убивает, вот в чем была сложность». Хант Сэйлс говорит, что к Америке они уже «выгорели», а вокалист стал «непредсказуемым, одержимым, никогда не знаешь, кто перед тобой в данный момент». Впрочем, Хант подчеркивает, что, несмотря на все мании, которые кого-то бесили, кого-то смущали, Игги «честно воевал. Прекрасно работал каждый концерт».

Были и у Джима Остерберга удачные выступления, прежде всего в дневном ток-шоу у Дайны Шор 15 апреля – на пару, как ни странно, с Боуи. Программу снимали на студии CBS рядом с Беверли-бульваром, Игги представили как «прародителя панк-рока», а затем он с блеском исполнил две песни, “Sister Midnight” и “Funtime”, – сгусток атлетической энергии, которую он искусно сдерживал до крышесносной кульминации каждой песни. Но именно Джим Остерберг, застенчивый мальчишка с оленьими глазами, завоевал сердце Дайны Шор: она ахает в ужасе от того, что Игги может (физически) сделать с собой, а Джим лукаво перебивает: «и с другими»; он хлопает накрашенными ресницами, и голос у него как у Джимми Стюарта, а нахальная улыбка как у Дональда Сазерленда. То же лукавое обаяние – на множестве встреч с прессой во время первого его настоящего, профессионально организованного мирового тура. Все эти интервью объединяют две вещи: во-первых, открытое признание своих многочисленных недостатков и готовность над собой посмеяться; во-вторых, несгибаемая вера в свою музыку, ощущение, что ему суждено добиться успеха, и глубокая убежденность в том, что его музыка изменит мир.


Может быть, именно это ощущение предначертанной судьбы сподвигло Игги на следующее свершение. Возможно, дело также в интенсивности берлинской художественной среды, в прекрасном музыкальном уровне его группы, в зарождающемся творческом соперничестве с Дэвидом Боуи. Но все, кто участвовал в записи Lust For Life, согласны в одном: их тащило, несло течением, гораздо более великим, чем они сами, и умом этого не понять. «Словно сон, – говорит Тони Сэйлс. – Мы были как лунатики».

Перед тем как Игги записал Lust For Life, Джим должен был пройти инициацию: самостоятельно снять квартиру. Тур в поддержку The Idiot закончился в Лос-Анджелесе, где он валялся на пляже, крутил роман с журналисткой Плезант Гейман и отвисал в “Whisky a Go-Go” – тут-то ему и стукнуло тридцать. Вернувшись в Берлин, Джим подписал договор аренды с Розой Морат, хозяйкой квартиры Дэвида Боуи. Казалось бы, невероятно, но Джим впервые сам, на свое имя, снял жилье на длительный срок и за собственные деньги – благодаря авансу от RCA (25 000 долларов), контракт с которыми был заключен в январе. Квартира находилась во внутреннем дворе того же дома 155 по Хауптштрассе: в таких скромных квартирах с чуть менее высокими потолками когда-то селили прислугу или размещали конторы. Всего 184 марки в месяц – дешево, ибо без горячей воды, что отлично подходило для новой жизни: никакой роскоши и много работы. Начало чего-то нового, и Джим Остерберг «чувствовал себя превосходно».

Для записи The Idiot студию снимал Дэвид Боуи, и он же, по словам Джима, владел мастер-лентами, то есть был в позиции силы. Теперь Джим считал, что Дэвиду надоел рок-н-ролльный балаган Игги, а самому Джиму «был уже поперек горла этот Боуи, так что были всякие трения». Но обоих вдохновлял новый проект, и взаимное раздражение все же сочеталось с уважением: как говорит Джим, «конфликты идейные, а не личные».

Тут же началось соревнование: кто больше песен напишет. Боуи позвонил Карлосу Аломару и попросил стать музыкальным директором группы, что в случае с братьями Сэйлс, да, наверное, и с самими Боуи и Игги, было все равно что укрощать крайне нервного чистокровного жеребца. Аломар с удовольствием взялся совладать с их, как он выразился, «безграничной разнузданностью»: по заказу включать и выключать неуемных Сэйлсов вряд ли получится, но в нужное русло их энергию направить все же можно.

И для Боуи, и для Игги Lust For Life стал первым чисто берлинским проектом, и берлинская атмосфера крепко въелась в самые бороздки этой пластинки. Оба, как и братья Сэйлс, уже погружались в пучину декаданса в Лос-Анджелесе, но в Калифорнии это была просто бесцельная саморастрата, а Берлин давал возможность обратить ее в искусство. В Берлине был другой, высший класс декаданса, он не высасывал энергию, а фокусировал. И при этом постоянное присутствие Берлинской стены; Карлос Аломар вспоминает, как прекрасно видно ее было из студии номер 3: прямо на уровне глаз будка с вооруженными солдатами, «а за ней – пустая мерзость, возможно, минные поля, и на горизонте силуэты зданий. Мрак, уныние и безнадежность». Это наложит отпечаток и на следующий альбом Боуи, “Heroes”, с его напряженной, колючей музыкой. Но на Lust For Life призрак Стены проявится в плотской страсти и радости – подобно тому, как Лондон и Берлин во время войны были затоплены сексуальной энергией. В этом аванпосте западного мира они, прежде всего Джим, нашли особенный, странноватый покой: «Я жил на коксе, гашише, красном вине, пиве и немецких сосисках, у меня была отдельная квартирка, я спал на раскладушке и принимал холодный душ». Да и Игги, по словам Тони Сэйлса, «выложился».

К началу записи в июне Дэвид уже подготовил несколько черновиков: что-то записал на кассету, что-то сыграл музыкантам на электропиано, но в студии все песни были радикально переработаны, а другие возникли с нуля. Тон задал заглавный трек; аккорды, с которых начинается “Lust For Life”, вдохновило стаккато немецкого духового оркестра с телеканала американских вооруженных сил, и песня, по словам Джима, была сочинена на укулеле в квартире Дэвида. За нее немедленно ухватился Хант Сэйлс, выдал узнаваемый жизнелюбивый ритм, и за ним потянулась вся команда. «К такому ритму контрапункт не сыграешь, – говорит Аломар. – Оставалось только следовать за ним». Такие ритмы еще с 80-х годов 19 века тарабанили на холмах севера Миссисипи освобожденные черные американцы, оповещая о празднике соседей на много миль вокруг.

Для Игги эта запись стала серьезным испытанием, проверкой, может ли он импровизировать тексты и мелодии так же быстро, как музыканты справляются со своими партиями. Но, как и заметил Тони Сэйлс, он действительно выложился. Текст “Lust For Life”, как вспоминают почти все, он будто из воздуха достал. Герой песни легко опознается как сам Игги, но в данном случае фигурирует под именем Джонни Йен – как персонаж Уильяма Берроуза из романа «Билет, который лопнул»; далее следует череда ярких образов, совершенно спонтанных. «Кто, кроме Игги, посмеет сказать: “I’ve had it in the ear before” (“Меня уже в ухо имели”)? – спрашивает Аломар. – Что он, черт, имеет в виду? Он в чем-то сомневается? Нет. А Дэвид сомневается, включать ли это в пластинку? Нет, черт возьми».

Многие песни сочинялись прямо на месте. В начале года Рикки Гардинеру повезло испытать момент вордсвортовского вдохновения – он бродил за городом, «в поле, возле сада – великолепный весенний день, деревья в цвету». У него родилась последовательность аккордов – цикличная, очень узнаваемая. Когда Дэвид Боуи спросил, нет ли у Рикки музыкальных идей, он вспомнил тот рифф, и Игги ухватился за него так же, как некогда за услышанные от Рона Эштона аккорды “I Wanna Be Your Dog”. Как почти во всех вещах на альбоме, текст написан то ли прямо в студии, то ли в ночь перед очередной сессией записи; он посвящен берлинским автобусам и подземке – едешь и едешь, смотришь на звезды, на потрепанную изнанку города (позже Игги заявит, что источник настроения и названия песни – стихотворение Джима Моррисона). Как и “Lust For Life”, “The Passenger” – простой гимн радости жизни, долгим прогулкам, когда впитываешь все окружающее, как в детстве в Ипсиланти; примирение с большеглазым мальчиком по имени Джим Остерберг и отстранение от Игги Попа, того, кто пел о «путешествии в смерть» (“Death Trip”).

Несмотря на соперничество вплоть до одержимости, по крайней мере со стороны Игги, между ним и Дэвидом в студии ощущалась прежде всего «взаимная любовь», как говорят Аломар и братья Сэйлс. Дэвид вел Игги уверенной рукой, но инстинктивно понимал, как направлять поток творчества, и был готов отложить любые насущные задачи, если Игги приходила в голову идея, которую надо записать. Иногда Игги настаивал на своем; недовольный изначальной мелодией Дэвида в песне “Success” (ее можно услышать в ответной партии гитары), которую он обозвал «слишком сладкой» (“a damn crooning thing”), пришел на студию пораньше, с братьями Сэйлс для поддержки, и переделал песню, добавив оптимистическую мелодию из шести нот и подкупающе простой текст: “Here comes success… here comes my Chinese rug” («А вот и успех… вот и мой китайский коврик»). Текст отчасти, конечно, ироничный, но и искренний тоже: Джим как раз закупил несколько китайских ковриков для своей бедной квартирки без горячей воды и в целом находился в приятном ожидании: вот-вот его, как он сам говорит, «орущего и брыкающегося, дотащат до победного конца». В “Success”, как и в других песнях, ощутимо присутствие Эстер Фридман – последние полгода Джим постоянно ей названивал, хотя она все еще жила со своим хирургом Норбертом. Прямо идеальная женщина и муза: “In the last ditch I think of you” («В последней канаве я думаю о тебе»[24]). Заразительный энтузиазм Игги поддерживают веселые подпевки Ханта и Тони: они записали их в тот же день, вместе, с одного дубля, и, видимо, только тогда впервые расслышали текст – хорошо заметно, с каким радостным изумлением они повторяют за ним: «А вот и мое лицо – что и говорить, странное» (“Here comes my face… it’s plain bizarre”). Боуи позднее расскажет, как перенял у Игги спонтанность в подходе к текстам: на альбоме “Heroes” записывал несколько опорных слов, а остальное импровизировал. Электризованность атмосферы усилил Эду Майер, придумавший воткнуть микрофон Игги в гитарный усилитель “Music Man”, стоявший за дверями аппаратной: так в голосе появился стеклянный призвук перегруза.

Бурлящая, неукротимая энергия пронизывала запись на всем ее протяжении. “Some Weird Sin” и “Tonight”, обе на музыку Боуи, сочиненную во время тура The Idiot, и “Sixteen”, на музыку Игги, не уступают в уверенной лихости первому треку; правда, “Turn Blue”, которую Игги и Боуи сочинили в мае 1975 года с помощью Уоррена Писа, теперь кажется бесформенной кашей – единственный проседающий момент на альбоме. Замыкающая “Fall In Love With Me” тоже написана прямо в студии, причем Хант взял бас, Тони гитару, а Рикки Гардинер сел за барабаны. Эта сдержанная задумчивая песня, в которой слышно, как все устали к концу записи, несколько меркнет на фоне остального, такого сильного, материала, но ее трогательное обаяние позже проявилось во всей красе – в фильме «Рабы Нью-Йорка» (1989). Здесь снова возникает образ Эстер Фридман: “the way your eyes are black, the way your hair is black” («как глаза твои черны, как волосы твои черны»), и Джим с восторгом предвкушает: любовь, как и успех, – совсем близко, только за угол поверни.

Ближе к концу все уже были свято уверены, что совершили нечто выдающееся. Карлос Аломар говорит, что ему невероятно повезло видеть, как работают вместе Боуи и Игги: «бок о бок – как будто атом расщепили и получилась пара близнецов». Дэвиду, похоже, удалось вытащить из Игги нечто новое: его умную, цивилизованную, интеллектуальную, космополитичную сторону. Собственно говоря, выпустил на волю Джима Остерберга и заставил Игги разделить с ним славу. Что и подчеркивает фотография на обложке Lust For Life, сделанная Эндрю Кентом в марте, во время британского тура, пока Джим сидел в гримерке на студии BBC, готовясь очаровать интервьюера. «Удачный снимок, большое везение, – говорит Кент. – Это был Джимми. Отличный парень, с которым хочется дружить».

Но Игги еще отомстит.


Почему Игги Поп снова и снова пускал собственную карьеру под откос? Ведь именно это Игги снова устроил в конце 1977 года. На этот вопрос есть два ответа: сложный и простой. Сложный касается психологии: можно рассуждать о неуверенности в себе, о боязни успеха, о депрессии, которая часто набрасывается на творческого человека, когда он только что закончил свою лучшую работу. Простое же объяснение – кокаин. Получив в руки пластинку Lust For Life, Игги Поп заперся в отеле «Герхус», сказочном замке, выстроенном коллекционером искусства Вальтером фон Панвицем; теперь внутри была разношерстная мебель 60-х годов, а снаружи – руины разбомбленных зданий. Он все смотрел и смотрел на обложку, понемногу всасывая горку кокаина, ждал, когда ему понравится фотография, и наконец решил, что она никуда не годится. Снова и снова слушал “The Passenger” и ждал, когда она зазвучит побыстрее; этого не случилось, и он решил, что песня тоже дрянь. Это была сплошная невыносимая пытка, и он продолжал себя мучить. Кончилось вмешательством со стороны: Дэвид узнал, что происходит, и попросил Барбару и Тима де Витта срочно увезти Джима отдыхать на Капри. Но все равно Игги вырвался на волю, и уже невозможно было загнать его обратно и спасти Джима Остерберга.

Глава 13. Missing in Action

«Нам просто нужен Дэвид Боуи». Эти слова часто произносил Чарльз Левисон, босс лейбла Arista Records, когда обсуждал карьеру Джима со специалистами по маркетингу и сотрудниками A&R – Отдела артистов и репертуара. Чарльзу нравился Джим – он даже не возражал, когда в три часа ночи тот от скуки или беспокойства звонил ему обсудить какую-нибудь мелочь. Но даже стойкого Левисона изматывало постоянное давление собственного начальства – Клайва Дэвиса, который фонтанировал идеями, обожал диско и был суров: коллеги прозвали его «крестным отцом». Чарльз виду не подавал, но его офис постепенно охватила паника. Дэвис был убежден, что этот артист – неудачник, пролабавший уже несколько шансов добиться успеха. Чарльз с командой были намерены во что бы то ни стало доказать, что Дэвис ошибается. Пока что не получалось. Слухи, доходившие до штаб-квартиры «Аристы» у Гровенор-сквер, были почти всегда неутешительные: рассказывали о вечных технических проблемах, об огнестрельном оружии в студии, а хуже всего – Игги, похоже, растерял самоуверенность. Он боялся петь. Чарльз был убежден, что если и есть человек, способный вытащить Игги из болота, то это Дэвид.

Роковой звонок раздался не в три часа ночи. В совершенно разумное время, около обеда, Чарльзу позвонили сообщить, что Дэвид Боуи откликнулся на призыв и прибыл на ферму в Уэльсе, где шла запись. Но когда Джули Хукер, посланная туда контролировать процесс, закончила свой рассказ, к Левисону пришло холодное осознание: судя по всему, произошла катастрофа. Причем Чарльз толком не мог понять, что случилось, хотя Джули повторила свою повесть несколько раз. Злоупотребление кокаином и всяческая паранойя – этим музыкальную индустрию не удивишь. Истории о том, что все музыканты перегрызлись, тоже в порядке вещей. Даже страшилки о музыкантах под дулом пистолета – и такое бывало. Но каким образом столь важная для карьеры Джима запись пошла к чертям из-за наряженного Алым Пимпернелем Дэвида Боуи, принцессы Маргарет и ист-эндского гангстера с огромным прибором?


Нелегко объяснить, почему сотрудничество Игги Попа с RCA, на которое возлагали столько надежд, потерпело такой бесславный крах. Многим сотрудникам лейбла Джим Остерберг казался идеальным артистом – конструктивный, энергичный, возможно, даже еще обаятельнее, чем его друг Дэвид. Далеко не все они, однако, врубались в то, что он делает, а Игги вел себя непредсказуемо и этим усложнял отношения с лейблом. Однако похоже, что главный виновник неудачи – другой музыкант, его коллега по RCA: Элвис Пресли.

Забавно, что RCA заключили контракт с Дэвидом Боуи как раз с целью освободиться от заклятия Элвиса Пресли – из-за него RCA, можно сказать, проморгали все шестидесятые. Почти двадцать лет Элвис создавал своему лейблу репутацию фирмы замшелой и не классной – настолько замшелой, что, как любил шутить Тони Дефриз, их стиральные машины были популярнее их пластинок. Но 16 августа 1977 года Элвис умер прямо в туалете «Грейсленда» – его мощное сердце наконец не выдержало двойного натиска чизбургеров и кодеина. «Король» неожиданно снова оказался главным артистом RCA, и теперь они день и ночь штамповали его пластинки – весь каталог. В этой суматохе и затерялся Lust For Life. К его выпуску 7 сентября был загодя напечатан приличный тираж, и альбом занял 28-е место в британских чартах – вполне себе хит. Но когда этот первый тираж был распродан, допечатывать его было некому: «Lust For Life просто исчез из магазинов, – вспоминает Тони Сэйлс, – и на этом все кончилось».

Если на The Idiot пресса откликнулась щедро, то рецензий на Lust For Life было маловато – хотя это был самый коммерческий альбом Игги Попа, его радостное возвращение к здоровью и счастью. А потом Игги устроил скандал – в приступе мании величия заявил журналисту: «[Элвис умер – ] велика беда, теперь я Элвис!», – после чего нассал в корзину для бумаг, стоявшую под столом в арендованном для интервью офисе.

При сравнительном равнодушии критиков оставался один способ рекламировать альбом – гастроли. Ядро группы снова составили братья Сэйлс, к ним присоединился гитарист Стейси Хейдон, а бывший «студж» Скотти Тёрстон сел за клавиши вместо Дэвида, который той осенью был занят продвижением собственного альбома “Heroes”. В тур поехала и Эстер, которой досталась роль официального фотографа. При крайне напряженном графике (сорок дат за восемь с лишним недель) концерты, по общему мнению, получились фантастические.

За кулисами теперь все было иначе. Джиму исполнилось тридцать, и вид он имел спокойный, рассудительный, чуть ли не университетский: темные волосы на косой пробор, для чтения – очки. Симпатичный имидж, который подчеркивал ум и остроумие – качества, которые помнили одноклассники. Эстер это очень нравилось. Игги Поп тоже выглядел шикарно, порой выходил в белом гриме, похожий на злого европейского мима, носил кожаные штаны и примотанный широким кожаным поясом хвост. Он впервые катал тур по Европе, где его явно заждались: знали по фэнзинам, по официальной музыкальной прессе, а то и через Дэвида Боуи. Группа была крепко сбита и почти всегда звучала очень жестко и слаженно, при том, что очевидный профессионализм и ковбойские замашки могли даже раздражать блюстителей панк-эстетики.

Казалось, времена Metallic KO давно прошли. Но для Скотти Тёрстона, который последний раз играл с Игги как раз во время того легендарно-катастрофического тура, мало что изменилось. Организовано все было лучше, чем у Stooges, концерты неизменно на уровне, Игги каждый раз способен был выйти на сцену. Братьев Сэйлс он называет «очень одаренными. И вполне сумасшедшими. Особенно вдвоем». Не было уже ни героина, ни кваалюда, и вокалист не терял сознание. Но, говорит Тёрстон, «была эпоха кокса – а это не лучшее лекарство для вокалиста». Скотти прекрасно относился к Джиму: «Чудный парень, одно удовольствие общаться». Он был свидетелем несчастий, выпавших на долю Игги, и теперь очень радовался его успеху. Но не мог не заметить, что в следующем году Джим «стал вести себя как-то грубо и по-детски. Радости мало». Во времена Stooges Джим не жалел себя и не плакался на недостаток успеха. Когда перевалило за тридцать, эта стойкость куда-то делась: даже Скотти, человек справедливый и великодушный, говорит, что Джим часто бывал «капризен. А тогда лучше держаться подальше».

Жестокая ирония судьбы. Много лет Игги был слишком оригинален, слишком опережал свое время, за это над ним смеялись. Но он остался несгибаем и не сломлен. Теперь же, когда замаячил успех, когда его влияние начали признавать (как раз той осенью к нему стали клеить почетное прозвище «крестный отец панка»), он, похоже, вдруг сдал под грузом былых переживаний. В начале 1978 года Эстер Фридман наконец ушла от Норберта: собрала вещи, чтобы поехать в тур, обещала вернуться через две недели, а вернулась через семь лет. Эстер любила Джима; «Я теперь думаю, – говорит она, – может, это и была любовь всей моей жизни». Он был чувствительный, забавный, умный – «мыслитель». Но зачастую, говорит Эстер, «сам себя сводил с ума – своими мыслями».

Они прекрасно проводили время, то отрывались по полной, то радовались тихим вечерам в квартирке во внутреннем дворе на Хауптштрассе, 155, куда Эстер вскоре переехала. Но слишком часто Джим казался попросту печальным. Рассмешить его было непросто, «а я как раз пыталась, – говорит Эстер. – Целые маленькие представления устраивала, чтобы он засмеялся. Потому что он был какой-то грустный». Не последнюю роль играли вещества: то кокаин, то алкоголь, то вверх, то вниз. А еще деньги – точнее, их нехватка. Джим с деньгами никогда не дружил, чем больше получал, тем больше тратил, причем в основном на дело. В первый квартал 1978 года, как сообщал ему бухгалтер-англичанин, приход составил 71 436 фунтов, считая авансы от лейбла и концертные заработки. Расход же – главным образом гонорары музыкантам и оплата студийного времени – 75 892 фунта.

Вдобавок ко всему Дэвид делал заметные успехи, и с этим надо было мириться. Джим был рад за Дэвида, а тот неизменно был добр и внимателен, но иногда именно из-за этой доброты Джим еще сильнее чувствовал, что проигрывает. «Дэвид, наверное, никогда не был так знаменит, как в то время, а с Джимом общался как ни в чем не бывало, – говорит Эстер, – но иногда от доброго отношения становится еще хуже». Дэвид приглашал Джима съездить куда-нибудь отдохнуть и брал расходы на себя, а Джима с его эго – размером с небоскреб – напрягала такая щедрость. К сложному коктейлю чувств примешивалось убеждение, что у него-то музыка покруче, чем у Дэвида.

Не приходится сомневаться, что во взаимном уважении Джима и Дэвида был элемент взаимной зависти. Дэвид восхищался интуицией Игги, его энергией и непринужденной естественностью; Джим понимал, что у Дэвида гораздо больше профессиональных навыков, а ему самому еще учиться и учиться. При этом Дэвиду прекрасно удалось перенять кое-что у Игги – прежде всего вспомним восхитительно свободный вокал в песне “Heroes”: эти шесть славных минут окончательно похоронили популярное заблуждение, что Дэвид – музыкант ловкий, но неглубокий; Игги же никак не удавалось овладеть главным талантом Дэвида – самодостаточностью, не говоря уже об умении делать деньги. Они оставались друзьями еще много лет, хотя время больших берлинских тусовок прошло: последней стал идиллический рождественский ужин у Дэвида, когда Коко запекла исполинского гуся и пришли чуть ли не все их берлинские друзья, в том числе Эду Майер. Почти весь 1978 год Боуи провел на гастролях, наконец весной 79-го покинул Хауптштрассе и стал делить свое время между Швейцарией, Нью-Йорком и Лондоном.

Во время записи The Idiot и Lust For Life Джима, по собственному признанию, мучили фантазии о «реванше. Каждую ночь ложился с одной мыслью: дайте срок, и все у меня будет, и эта у меня попляшет, и этот тоже». Наверное, эти мстительные фантазии и заставили его продешевить, совершить шаг, разом похеривший все с трудом заработанные карьерные перспективы: он записал за копейки и выпустил концертный альбом, просто чтоб освободиться от контракта с RCA и по-быстрому срубить капусты.

На RCA Игги всегда считали какой-то диковинной зверушкой. Вот Дэвида Боуи уважали: он гарантированно приносил доход, а команда его внушала всем восхищение и робость. Но панк-революцию они рассматривали как отклонение и полностью игнорировали, а самым перспективным вложением 1977 года считали контракт с софт-рок-группой Sad Café. Альбом The Idiot еще как-то постарались раскрутить, но когда пресс-агент Игги, Робин Эггар, услышал тестовый пресс Lust For Life и стал убеждать начальство выпустить на сингле “The Passenger”, суля верный хит, его никто не послушал. «Думаю, Игги понимал, что на RCA фишку не секут, – вспоминает он, – и подозреваю, что он с большим удовольствием над ними издевался». Выпустив концертную пластинку, Игги мог разделаться с обязательствами перед RCA и при этом получить полноценный аванс за новый альбом – чем не реванш. TV Eye Live, лебединая песня Игги на RCA, вышел в мае 1978 года; он был собран из пультовых записей, взятых с туров The Idiot и Lust For Life и несколько причесанных Эду Майером на студии Hansa. Вскоре Игги уже во всеуслышание хвастался, как потратил на альбом всего 5000 долларов, а получил целых 90 000 (похоже, преувеличивал). Когда в ноябре 77-го лейблы Bomp Records в США и Radar в Великобритании собрали пластинку Kill City из пленок, которые им продал Джеймс Уильямсон, Игги публично возмущался ее «неудовлетворительным качеством». Однако если и был у него альбом, сварганенный исключительно ради денег, то это именно TV Eye. Сыграно все хорошо, но очевидно, что Игги просто решил дешево отделаться от RCA, – а со стороны это выглядело как творческий застой.

Еще в начале 1978 года Джим решил уволить братьев Сэйлс. Играли они здорово, но люди были упертые и никого не слушали: «С ними не соскучишься», – говорит Эстер Фридман. По словам Тони, Игги говорил с ним откровенно и жестко: «Игги позвонил мне в конце тура. И это после сотен концертов, чего только не было, два года жизни вместе провели. “Вы мне не нужны!” Я говорю: “Надеюсь, это шутка?” А он: “Вы, братья Сэйлс, как героин – обойдусь без вас”».

Хант тоже был травмирован. «Он всех кинул. Иду по Сансет-стрипу, смотрю, в витрине пластинка – TV Eye. Мне о ней ничего не говорили, мне за нее не заплатили. Удивительно, когда человек, который столько пережил, вдруг сам так обходится с людьми».

Эстер Фридман подчеркивает, как щедр был Джим в берлинские времена, как щепетильно платил музыкантам; на самом деле он ухватился за идею с TV Eye Live, чтобы выкарабкаться из отчаянного положения. Но то, как безжалостно он разделался с братьями Сэйлс, отчасти было, похоже, очередным эпизодом карьерного мазохизма и самосаботажа. Если так, то он получил сполна, наняв новых музыкантов – Sonic’s Rendezvous Band (SRB). Это была настоящая детройтская супергруппа, которая прошла практически незамеченной, выпустив единственный легендарный сингл “City Slang”. Собрал ее гитарист MC5 Фред Смит: вокалист Скотт Морган из The Rationals, на барабанах “dum dum boy” Скотти Эштон и бывший басист The Up Гэри Расмуссен. В 1977 году, проезжая через Детройт, Игги сыграл с ними джем; теперь он позвал их в тур по Европе в поддержку TV Eye Live, и они согласились, а Скотта Моргана оставили на лето околачивать груши в Анн-Арборе. С SRB Игги получил прекрасную возможность вернуться к детройтскому гитарному звучанию. При этом Фред Смит, чертовски талантливый гитарист, но человек несговорчивый и гордый, записи слушать отказался, настаивая, что надо делать все заново, с нуля. «Столкнулись лбами, – говорит Скотти Тёрстон, которому поручили отрепетировать с группой материал в промозглой студии в Бэттерси, на юге Лондона. – Если бы встретиться, обсудить нормально, приличная бы вышла команда… Но ничего такого не было».

В результате для изматывающего европейского тура была сделана бескомпромиссная пост-«студжевская» программа, причем с песнями периода RCA обошлись безжалостно; “Lust For Life” и даже “I Wanna Be Your Dog” превратились в скучные, безликие рок-номера, зато “Kill City” и новая песня “Five Foot One” звучали неистово. Между Игги и Фредом Смитом было постоянное трение, и на предложение SRB поработать с ним в Америке Джим получил отказ. Это расстроило Скотта Эштона: «У нас намечался отпуск, а я давно не был дома. Но если бы я знал, как это важно, – клянусь Богом, я бы остался». Пройдет двадцать лет, прежде чем Игги снова сыграет с тем, кого часто называл своим любимым барабанщиком; а соперничество с Фредом Смитом обострилось, когда он узнал, что Фред приходил к Эстер слушать пластинки. Через некоторое время, когда Эстер не было дома, Игги пробрался в квартиру и учинил, как говорит Эстер, разгром: «Взял бритвы и везде повтыкал – в абажуры, в стены за зеркалами, везде».

За следующие несколько лет Эстер научилась мириться с подобной паранойей и комплексами, а также с девицами-групи на гастролях: «Через некоторое время понимаешь, что все это часть личности Игги», – говорит она, подчеркивая, что Джим Остерберг, с которым она чаще имела дело, был нежен и внимателен. Если у него были деньги, он делился; он был интеллектуал, романтик, часто дарил ей цветы или еще что-нибудь. При необходимости бывал очаровательно скромным. Однажды после крупной ссоры Эстер услышала, как открывается дверь, и увидела, как по прихожей семенит заводная кукла – такой китч, что даже весело, – с песенкой: «Детка, вернись. Детка, вернись». «Ну как тут устоять? – смеется Эстер. – Помирились, конечно. Прямо не верится: специально пошел, нашел где-то эту дурацкую куклу».

К осени 1978 года у них дома было уже вполне уютно; Эстер со вкусом украсила квартиру подушками и картинами. Для Джима это был первый опыт постоянной жизни с женщиной: покупать продукты, готовить, проводить вместе время, ходить в гости к друзьям на воскресный обед, например к Мартину Киппенбергеру. В гостиной торжественно поместился написанный Дэвидом портрет Игги – рядом с проигрывателем, магнитофоном, телевизором и новеньким «телекастером», с которого еще даже не сняли ценник. Игги часами придумывал риффы, для вдохновения слушал пластинку «Роллингов» Some Girls и кушал «Штерн» – легальный мягкий стимулятор, на котором немецкие школьники любили сдавать экзамены. Благодаря авансу за TV Eye Live денег хватало, а еще у Джима появился новый менеджер, который нашел ему новый контракт. Питер Дэвис ушел с высокой должности в международном отделении RCA в Лондоне, чтобы заниматься делами Игги. Это был приятный, вполне респектабельный человек, беззаветно преданный музыке Игги, и скоро он нашел поддержку в лице Бена Эдмондса, того, что раньше работал в журнале Creem, – теперь он возглавил отдел артистов и репертуара на лейбле Arista. Чарльз Левисон с января стал в «Аристе» директором. Оба очень хотели подписать Игги. Эдмондс еще со времен Kill City верил, что Игги может записать великолепный альбом – коммерческий и при этом агрессивный; Левисон говорил о нем: «Стопроцентно настоящий и потрясающе харизматичный; интересная, сложная личность, один из самых ярких и умных музыкантов, которых я когда-либо встречал».

Одна проблема: основатель «Аристы» Клайв Дэвис, которого еще в 1971 году убедили взять Игги на «Коламбию», не хотел опять наступать на те же грабли. По словам Левисона, дело не в личных особенностях Игги: «Клайв знал, что такое рок-н-ролл, ему было не привыкать. Возражения были исключительно коммерческого плана». Левисону поручили ведать делами «Аристы» за пределами США, так что после бурных споров Дэвис уступил. Но мнения своего не изменил и не упускал случая об этом напомнить, так что Левисон и Игги постоянно находились под давлением.

Скепсис Клайва Дэвиса означал, что в Америке у альбомов Игги неясные перспективы, но Arista выдала аванс, песни сочинялись, Джим очень радовался, что подписал договор на своих условиях, и с головой ушел в работу. Осенью в Берлин прилетел Скотт Тёрстон помочь с материалом, и получилось весьма плодотворно: они сочинили не меньше семи новых песен, три из которых были вскоре записаны, и воскресили две, которые не смогли закончить в злосчастный период Kill City: “Angel” и “Curiosity”. Некоторые из новых вещей были в конце концов отвергнуты: если верить Тёрстону, особенно хороша была “Hey Coco”, посвященная, очевидно, Коко Шваб. Скотт, который в дальнейшем работал с Джексоном Брауном и Томом Петти, признается, что лишь много лет спустя по-настоящему оценил творческий потенциал Игги. «Вообще говоря, он великолепен. Просто фантастика. Но я, наверное, не оценил его тогда так, как оценил бы сегодня». Теперь Тёрстон предполагает, что ему самому просто «не хватало сочинительского мастерства», чтобы сотрудничать с Игги на должном уровне, а про результаты партнерства говорит, что получилось «не то чтобы плохо. Но и не то чтобы вполне успешно». Это мнение разделяют почти все, кто работал над альбомом, получившим название New Values.

Барабанщика нашел Дэвид Боуи – позвонил Клаусу Крюгеру, приятелю Мартина Киппенбергера; он был знаком Дэвиду и Джиму по берлинским клубам и только что на студии Hansa сыграл на альбоме Tangerine Dream Force Majeure. Питер Дэвис с Джимом тут же позвонили Джеймсу Уильямсону и назначили его продюсером, к восторгу Бена Эдмондса, хотя Уильямсон в 1974 году и сбежал с мастер-лентами альбома Kill City. «Я не стал ему напоминать, – говорит Бен, давший денег на ту запись. – Вот болван!» (Впрочем, он отмечает, что на тот момент пленки коммерческой ценности не имели.) Скотти Тёрстон привел басиста Джеки Кларка, с которым недавно работал у Айка и Тины Тернер.

Собравшись в Лос-Анджелесе, они стали репетировать в студии SIR и в подвале у Скотти Тёрстона, и все срасталось прекрасно. Смешно, насколько они были разные: серьезный Клаус играл четко и хлестко и не вылезал из наушников – слушал метроном; Джеки Кларк раньше играл исключительно ритм-энд-блюз, но моментально врубился и стал носить пиджак со стразами и шляпу «стетсон», как кантри-музыканты; Скотти был, как всегда, мил, покладист и полон энтузиазма. Уильямсон тоже очень старался, ходил в элегантных костюмах и всячески проявлял организованность и профессионализм. За новым имиджем Уильямсон прятал ранимую натуру – его самооценка была непоправимо подорвана крушением The Stooges, и с гитарой он уже практически завязал. «Раньше мне нравилось играть на гитаре, но это был эмоциональный выплеск, – говорит он теперь и сдержанно добавляет: – С этим связаны определенные воспоминания». В чистосердечие Джима он, конечно, больше не верил. В конце 1978 года связь между ними сохранялась только через Питера Дэвиса, который регулярно звонил Уильямсону, осуждая его намерение издать Kill City. Затем альбом вышел (с двумя именами на обложке) и рецензентам понравился; теперь имя Уильямсона обрело некий коммерческий потенциал, и голос Дэвиса в телефонной трубке зазвучал гораздо дружелюбнее. «Джим надеялся, что я вернусь осуществлять рок-н-ролльную мечту, – говорит Джеймс. – Но к тому времени мои взгляды на жизнь изменились». Личных отношений с бывшим другом он решил избегать: «Строго профессиональное сотрудничество».

Когда три пятых Stooges снова оказались под одной крышей, вернулись и некоторые особенности их прежней жизни. Например, их вышибли из отеля «Тропикана» за толпу девчонок и за шум: в три часа ночи Игги сидел в номере совершенно голый, если не считать «телекастера», и играл на умопомрачительной громкости. Питер Дэвис приехал со своей девушкой Клэр, которая подружилась с Эстер и составляла ей компанию, когда Игги отправлялся по бабам. Дэвис безукоризненно все организовал, но, по словам Эстер, продержался недолго: «Поначалу Питер был очень деловой, но, к сожалению, скоро увлекся кокаином и пропал – а все из-за нас. Прежде он к кокаину близко не подходил».

Команду выгоняли из одного отеля, из другого, каждый раз они находили место попроще и в конце концов оказались в «Вигваме» – аляповатом комплексе 30-х годов в виде отдельных домиков-«вигвамов» из ярко раскрашенного, уже крошащегося бетона. Контингент соответствующий: проститутки и их клиенты, оплата почасовая.

Альбом New Values записывали в студии Paramount, где Джеймс когда-то учился звукорежиссерскому делу. Несмотря на горы кокаина, работали хорошо и быстро: Тёрстон рулил составом, а Джеймс сосредоточился на текстах и вокале Игги. Лучшие песни – “Five Foot One” и “I’m Bored” – звучат упруго и лаконично, как у «Роллингов» на Some Girls, только жестче и агрессивнее. В вокале Игги появилась сдержанность, оттенявшая его мощь, которую он как бы держал про запас; были на пластинке и интересные минималистичные эксперименты вроде “The Endless Sea”. Остальные вещи могли получиться не хуже, но были смазаны невыразительным сведением, топорными духовыми пачками и бэк-вокалом. Как сказал Бен Эдмондс, «Джеймс был неплохой продюсер, но настолько рвался козырнуть профессионализмом, что смешивал звук, как тасуют смешанный картон» (“…he mixed the songs like he was mixing cardboard”). Несмотря ни на что, альбом New Values, выпущенный в апреле 1979 года, произвел впечатление и даже имел некоторый успех – 60-е место в британских чартах, а песню “I’m Bored” активно крутили по радио в Европе, да и в США тоже, особенно на Восточном побережье (например, на бостонской станции WBCN). Но Клайв Дэвис отдавал предпочтение собственным артистам, таким как Уитни Хьюстон и Барри Мэнилоу, и в Америке отложил выпуск New Values на осень; время было упущено, и в американских чартах альбом не смог подняться выше 180-й строчки.

Снова оказалось, что лучший способ продвигать пластинку – это играть концерты, и Игги опять отправился в дорогу. Следующие четыре года порой казалось, что этой дороге нет конца.

Как-то бывший «секс-пистол» Глен Мэтлок сидел у себя дома в Мейда-Вейл; только что развалилась его группа Rich Kids, и он думал, что делать дальше. Вдруг звонит телефон, и Питер Дэвис спрашивает, не хочет ли он поговорить с Игги Попом. Через несколько дней они с Джимом Остербергом пообедали в отеле «Атенеум» в Мейфэре, и Глен подписался на бас, так что Джеки Кларк перешел на гитару. Следующие два месяца Мэтлок провел на гастролях, причем взял с собой приятеля, Генри Макгроггана, бывшего тур-менеджера Rich Kids, а до них – шотландской глэм-группы Slik. В результате Макгрогган проработает с Игги рекордно долго, дольше всех. Мэтлок – а именно ему Sex Pistols в первую очередь обязаны музыкой таких хитов, как “Anarchy In The UK”, “No Future” и “Pretty Vacant”, – был очевидно полезен Игги: песни, которые тот писал сам, пока что не взорвали хит-парады. Возможно, поэтому Скотт Тёрстон, который весь прошлый год был главным музыкальным партнером Игги, решил свалить и заодно прихватил своего приятеля Джеки Кларка. (Кларк умер несколько лет спустя.) Последней каплей для Скотти стала новость, что сразу после тура группа отправится в Уэльс записывать новый альбом. «В конце концов я взорвался: на кой черт нам Глен Мэтлок? зачем записываться в Уэльсе? зачем мы связались с Питером Дэвисом? зачем вся эта херня? почему просто не сделать что-нибудь хорошее?!»


К лету 1979 года Игги Попа уважал уже почти весь мир. Он славился как один из главных архитекторов музыкального ландшафта конца 70-х. Lust For Life и New Values были свидетельствами прогресса: он далеко ушел от панковских корней, в то время как его ученики продолжали работать по этой формуле. Именно эти факты вдохновили идею «последнего натиска», результатом которой стал альбом Soldier. Все были убеждены: еще «одно последнее усилие» – и Игги прорвется в мейнстрим, совершит, что называется на жаргоне музыкальной индустрии, «кроссовер». Но, как подтвердит любой военный историк, стратегия «одного последнего натиска» неизменно ведет к поражению.

В начале 1979 года Бен Эдмондс ушел из «Аристы» в EMI, оставив своих главных артистов, Игги Попа и Simple Minds, на попечение преемника – Тарквина Готча. Готч и Игги так и не смогли найти общий язык. «Мы ни разу даже толком не поговорили, так и не подружились», – говорит Готч, который, вероятно, и придумал собрать для Игги группу из музыкантов британской «новой волны» и записать альбом на студии Rockfield, расположенной на старой ферме неподалеку от Монмута, в Уэльсе. Продюсером снова взяли Уильямсона. Он был вполне доволен альбомом New Values («Джим принес кучу дерьма, а мы слепили из него что-то почти приличное»), но чувствовал, что тот проект потребовал от него слишком многого. Он не готов был снова так вкладываться, и ему очень не нравилась перспектива записываться в Уэльсе, без Скотта Тёрстона. «На New Values я смог многое сделать по-своему, – вспоминает он. – На этот раз Игги и Питер Дэвис пытались вернуть себе руль». Впрочем, несмотря на все минусы, Уильямсон согласился, в последний раз.

Глен Мэтлок и Клаус Крюгер были полны оптимизма. Клаус приехал на машине из Берлина в Лондон, где встретился с Джимом и Джеймсом (оба снимали квартиры в Мейфэре), и на репетициях его поразила игра Уильямсона: «Он воткнул “Лес Пол” в 50-ваттный “маршалл”, выкрутил на полную мощь, звучало фантастически». Но агрессивная подача времен Stooges была утрачена, самому играть уже не хотелось, и когда Мэтлок привел своего товарища по Rich Kids Стива Нью, Уильямсон отложил гитару и все партии передал Стиву. Мэтлок, впрочем, заметил, что Джиму нелегко: от него требовалось, не успев отдохнуть после тура и дождаться вдохновения, выдать новый материал, причем с незнакомыми музыкантами – еще неизвестно, подойдут они или нет.

Еще одним рекрутом из рядов «новой волны» стал клавишник Барри Эндрюс из XTC. Покинув эту эксцентричную поп-группу, он ушел в отрыв: жил в сквоте и практиковал, по его словам, «экстремальный секс». Одно время подрабатывал в лондонском зоопарке, и музыканты Игги скоро решили, что его роль в группе – привносить толику чисто английского чудачества: «Чего от него ждать – он же из зоопарка!» Впервые пообедав с Джимом и Джеймсом, Эндрюс поразился нормальности Уильямсона: тот, кажется, даже чересчур стремился быть эффективным продюсером, нацеленным на создание правильного продукта для радио. Джим был очарователен и как будто даже игрив: «Похоже, он всегда так с молодежью», – говорит Эндрюс. Но когда на студии возле рынка Боро в Лондоне начались репетиции, его поразило всеобщее раздолбайство. На лидера тянул, пожалуй, только Глен Мэтлок: он хотя бы говорил остальным, когда менять аккорды, – но, похоже, большие ящики с холодным пивом интересовали всех гораздо больше, чем разбор материала. Все разваливалось, звучало неубедительно, и, что хуже всего, по словам Эндрюса, «никто не рулил».

Джим, кажется, ни о чем не беспокоился, хотя новые тексты писал со скрипом. До сих пор все его альбомы складывались в последний момент, так с какой стати теперь не получится? Но когда музыканты вместе с Питером Дэвисом расположились в студии Rockfield, среди холмов у долины Уай, и приступили к записи, стали сгущаться тучи.

Джеймс Уильямсон гордился своими навыками и с удовольствием обсуждал с Клаусом Крюгером тонкости расстановки микрофонов, которым научился на студии Paramount, но что касается работы с музыкантами, он умел только одно: требовать все новых и новых бессмысленных дублей. «Джеймс говорил: давайте сыграем еще раз, и еще раз, – как будто сдавал экзамен на продюсерскую строгость, – вспоминает Эндрюс. – А на самом деле все только уставали, и звучало все хуже и хуже». Бас Мэтлока и барабаны Крюгера вскоре как свинцом налились. Уильямсон, который вообще не хотел в Уэльс, почувствовал, что теряет контроль над ситуацией; Глен и Клаус, прозвавшие его «Нормальный Джеймс» (“Straight James”), вспоминают, что в студию он приходил с бутылкой водки в одной руке и револьвером в другой. «Считалось, что револьвер заряжен, но я не спрашивал», – говорит Мэтлок; от повторных дублей он, понятное дело, не отказывался. Уильямсон вливал в себя все больше водки и к тому же вбил себе в голову, что необходимо синхронизировать два магнитофона, чтобы получилось сразу сорок восемь каналов, – это, конечно, не ускорило процесс.

Джули Хукер из «Аристы» «вела» запись Soldier, а также нового альбома группы Simple Minds в другом помещении той же студии Rockfield. Ей тоже постоянно названивал Клайв Дэвис: он хотел контролировать все до последней мелочи. Она с симпатией и уважением относилась к Уильямсону, и они обговорили сроки и бюджет. Как и Чарльз Левисон, Джули Хукер была настроена оптимистично; она слышала записи с репетиций, звучало отлично, но теперь работа шла удручающе медленно, и она все чаще становилась свидетелем ссор между вокалистом и продюсером. Иногда ей даже казалось, что Уильямсон смаргивает слезу.

В такой глухомани отвлечься от постоянно растущего напряжения было попросту негде. Одному лишь Барри Эндрюсу, случайному гостю в безумном мире Игги, было все нипочем; он гулял по сельским окрестностям с хорошенькой ассистенткой Мариэллой Фроструп и высматривал волшебные грибы. Все считали его странноватым, но были поражены, с какой скоростью он сочинил кучу изобретательнейших клавишных партий. Бывали минуты отдохновения, например пьянка на день рождения Джули Хукер 13 сентября, когда все разыгрывали комические сценки, – один Уильямсон напрягался, боялся выбиться из графика. По вечерам собирались в столовой и отслушивали на бытовом магнитофоне то, что записали днем. Барри или Глен иногда записывали что-нибудь странное или смешное ради эксперимента или просто для прикола. В таких случаях, а также если кто-то слишком долго возился с новой идеей, Уильямсон говорил: «Оставь для столовой». Если Игги пытался спеть что-нибудь эдакое, он получал ту же отповедь. «Музыка для столовой означало – музыка для собственного удовольствия, то есть, в общем, дрочка», – говорит Эндрюс, который заметил, что Игги все больше раздражается, слыша эту фразу в свой адрес.

Они уже сильно выбились из графика, когда в студии появилось трое гостей. Один из них приехал играть на гитаре. Двое – оказать моральную поддержку. Айвену Кралу позвонил приятель с «Аристы» и сказал, что Игги ищет гитариста. Дэвид Боуи и Коко Шваб просто приехали помочь другу.

По словам Джима Остерберга, Дэвид Боуи вплыл в студию в костюме Алого Пимпернеля, в плаще. Не все теперь помнят этот театральный реквизит, но все прекрасно помнят, какая затем разыгралась драма, – в последнем акте труппа заметно поредела.

По-видимому, Дэвид просто хотел разрядить атмосферу. Наверное, взял пример с самого Игги, который так замечательно развлекал всех своим стендапом во время записи Low. Все немедленно подпали под его чары (особенно Стив Нью, который смотрел на Дэвида с щенячьим восторгом, и еще зашли ребята из Simple Minds); после обеда он устроился в аппаратной, где вокруг него собралась целая маленькая аудитория. Все обратились в слух, а Дэвид болтал, шутил, пил красное вино и в конце концов пустился в долгий рассказ о потрясающем человеке по имени Джонни Биндон.

Когда-то Биндон был гангстером, потом подвизался как актер и одно время работал телохранителем у Led Zeppelin. Жизнь у него была весьма яркая, и Дэвид травил байку за байкой: например, однажды Биндон, работавший тогда на близнецов Крэй, прямо в пабе отрезал голову какому-то бандиту; в другой раз спас утопающего и получил медаль за отвагу – штука в том, что он сам же перед этим скинул беднягу в Темзу. Но главное – у Биндона был самый большой болт во всем Лондоне, каковое достоинство особенно ценила принцесса Маргарет: она устраивала им поездки на остров Мюстик и свидания в Кенсингтонском дворце.

Все музыканты хохотали над этими удивительными подвигами – все, кроме Джеймса Уильямсона, который сидел мрачнее тучи. Зашла речь о том, как круто быть уголовником, – лучше, чем музыкантом, особенно если есть связи в королевской семье. Все острили наперебой, а Игги, ухватившись за рассказ Дэвида, на ходу сочинил целую историю о Джонни Биндоне и принцессе Маргарет. Полные энтузиазма, все направились в студию.

Внезапно дело оживилось. Джеймс Уильямсон словно держал в голове инструкцию по изготовлению хитов, а теперь Боуи показал, как это делается по-настоящему: выбрасываешь к чертям инструкцию и создаешь творческую обстановку. Не надувая щек, как бы говоря обезоруживающе: «Можно с вами?», он взял дело в свои руки. Трогательное зрелище – Дэвид и Джим столько пережили вместе, а теперь Дэвид наслаждался творческой силой товарища, «как бывает у действительно одаренных людей: если чужой талант для тебя не угроза, им можно восхищаться», – говорит Эндрюс. Тем временем Джеймса Уильямсона бесило это вторжение и выпендреж непрошеного гостя; из мести он щелкнул каким-то рычажком на пульте и запустил Дэвиду в наушники пронзительный вой фидбэка. Несмотря на противодействие Уильямсона, скоро получилась песня: простой синтезаторный аккомпанемент, напористые барабаны, припев “I wanna be a criminal” («Хочу быть уголовником») и текст, родившийся из комического монолога Игги, типа: «хочу я быть как Джонни Биндон, ему завидует весь Лондон, отличные доходы и никакой работы…» (“I wish I was Johnny Bindon with the biggest fuckin’ dick in London and a private income…”). Увы, в окончательную версию “Play It Safe” эти строчки не попали.

Эндрюс впервые почувствовал, что получается достойная пластинка, которой можно будет гордиться; он уже размечтался, как было бы здорово, если бы Боуи остался и спродюсировал весь альбом, и тут между Игги и Джеймсом вспыхнула ссора. Джеймс объяснял, что его работа – сделать материал, который возьмут на радио, а непристойные стишки про принцессу Маргарет до эфира точно не допустят. И вот он произнес роковую фразу: «Оставь это для столовой, Джим».

«Пошел на хуй со своей столовой, Джеймс, – был ответ. – И, по-моему, ты здесь лишний».

Боуи сидел с отсутствующим видом, типа «я тут ни при чем». Обескураженные музыканты потихоньку расползлись по комнатам. На следующий день ни Джеймса Уильямсона, ни Дэвида Боуи с таинственной Коко Шваб в «Рокфилде» уже не было. «Как в театре: гаснет свет, а когда загорается снова, за столом три места пустуют, – говорит Эндрюс. – И ты думаешь: что же будет дальше?»

А дальше был, что называется, «кризисный менеджмент». На помощь незадачливому артисту прибыл в Уэльс Чарльз Левисон. Приехал и Тарквин Готч на казенном «форде-гранада»; заодно он заглянул к Simple Minds, у которых тоже были проблемы. Согласно тогдашнему кодексу общения с «кураторами», Simple Minds ему нахамили, а после забрались в машину и заляпали сиденья сырыми яйцами и навозом. (Интересно, что именно Готч позже обеспечил Simple Minds их первый всемирный хит, включив песню “Don’t You Forget About Me” в саундтрек знаменитого фильма Джона Хьюза «Клуб “Завтрак”».) Тем временем Питер Дэвис бегал вокруг с видом: «следующим уволят меня». Закончить запись помог звукорежиссер «Рокфилда» Пэт Моран. Игги растерял весь кураж, никак не мог нормально спеть, он даже во двор выходил записываться, чтобы поймать волну. Айвен Крал добавил несколько огнедышащих соло к перегруженным эффектами а-ля «новая волна» гитарам Стива Нью. Иногда на Игги находило вдохновение, и тогда он мог похерить готовую вокальную партию и переделать ее на корню, а вообще запись все длилась и длилась; разнообразие внесла только стычка между Игги и Стивом Нью, который отказался ехать на гастроли. Барри Эндрюсу было так скучно, что он иногда подъезжал к местной школе для девочек и стоял у ограды, просто чтобы посмотреть на радостные юные лица. Наконец было решено, что запись окончена, – правда, сведение отложили на потом. Джули Хукер так извелась за это время, что ей было уже все равно, хорош ли новый альбом: «Главное, закончили – уже хорошо».

История альбома Soldier напоминает классическую историю неудачного голливудского фильма: множество соавторов, и никто из них не берет на себя ответственность за получившуюся белиберду. И на этом история еще не закончилась. Первая из оставшихся коллизий случилась через пару месяцев, когда Айвен Крал и Игги тусовались в клубе “Mudd” в Нью-Йорке. К Айвену подошел Дэвид Боуи, они немного поболтали, и тут Боуи серьезно сказал: «Айвен, ты знаешь, британцы очень уважают королевскую семью и корону. У вас получилась отличная песня, но не могли бы вы сделать мне одолжение и не выпускать “Play It Safe”?»

Когда во время рождественских каникул Том Панунцио сводил Soldier, все упоминания Джонни Биндона и принцессы Маргарет, ставшие причиной окончательной ссоры между Джимом Остербергом и его другом Джеймсом Уильямсоном, были вырезаны. Самое странное, что из микса исчезли и лихие гитарные партии Стива Нью, отчего альбом зазвучал бессвязно и ущербно. Глен Мэтлок отдал Игги лучшую из своих новых композиций – “Ambition”, – и, с его точки зрения, Игги нарочно запорол микс в отместку Стиву Нью, который отказался поехать в тур. «Я страшно рассердился насчет “Ambition”, – заявляет Мэтлок. – [Игги] был зол на Стива и за это убрал его партию. Но при этом испортил мою песню – выкинул из нее самое главное. Так что я больше не хотел иметь с ним никаких дел».

Трудно сказать, мог ли более удачный микс спасти пластинку: Soldier оказался первым студийным альбомом Игги, сделанным на холостых оборотах. Попадаются занятные строчки, есть россыпь интересных идей, но в связное целое они не складываются. Без гитары Стива Нью местами кажется, что барабаны Крюгера и невыразительный бас Мэтлока играют две разные песни. Некоторые брейки – хотя бы на той же “Ambition” – звучат так, будто ребенок со злости сбросил с лестницы ударную установку. Где хваленый ум и остроумие Джима Остерберга? – вместо них маниакальное бульканье, отчаянные попытки что-то придумать: не нравится эта идея – вот вам другая, еще похлеще! Хуже всего, что куда-то девался великолепный горделивый голос Игги Попа – в “Loco Mosquito” или “Dog Food” это какой-то визг, в “I’m A Conservative” – коровье мычание. Только в лукавом чириканье клавишных Барри Эндрюса есть признаки музыкального воображения – они рассыпаны по альбому, как шоколадная стружка по коровьей лепешке.

Рецензии были доброжелательные, на что Игги при своем статусе мог рассчитывать. В них часто встречаются слова «причудливый» и «интересный». О радиоротации, естественно, не было и речи, и пластинка в Великобритании еле доползла до 62-й строчки чартов (в музыкальном бизнесе абсурд – норма жизни, и потому Клайв Дэвис решил не медлить с выпуском Soldier в США, и там он мелькнул в хит-парадах на 125-м месте). Но самую точную оценку Soldier дал Барри Эндрюс, который в конце концов, весной, вынужден был сам приобрести себе эту пластинку (что, опять же, типично для музыкального бизнеса). «Я был польщен, мои партии явно пригодились, – говорит он. – Но очень скоро понял: там нет ничего, что бывает на хорошей пластинке Игги Попа». С тех пор, если друзья, узнав, что он играл на альбоме Игги, с жадным интересом спрашивали, на каком именно, он отвечал: «На том, который вышел после хороших альбомов».


Джеймса Уильямсона, великого и ужасного Темного князя The Stooges, я узнаю не сразу. Дело не в седине, не в спортивном пиджаке и голубой рубашке, не в сдержанной манере – просто в целом трудно себе представить, что вот этот серьезный деловой человек запомнился множеству людей как автор беспощадно агрессивных гитарных риффов и опасный парень с пистолетом.

Впрочем, нас уже предупредили: он тот самый “dum dum boy”, который, по словам Игги, «стал цивильным» (“has gone straight”) – как будто это самое тяжкое прегрешение. Сейчас, в феврале 2006 года, мы сидим в отеле в Сан-Хосе, в сердце Силиконовой долины, где он теперь работает, и совершенно неуместно для этой обстановки обсуждаем череду ужасных катастроф, постигших когда-то его группу. Получается, сменив карьеру, Джеймс Уильямсон поступил самым разумным образом – буквально спасся. Да, его свирепость вошла в легенду, но становится очевидно, что этот умный, амбициозный человек (некогда «законченный уличный наркоман, хулиган и гитарный маньяк», по отзывам приятелей) далеко не так беспощаден, как тот бизнес и тот вокалист, на которых он когда-то работал. Несмотря на всю крутость, которую Джеймс культивировал с тех пор, как деспот-отчим отправил его в исправительный дом, он привык судить о себе по результатам. А результаты вот: группа провалилась, лучший друг предал. «Может быть, Эштоны и раньше знали, но я обнаружил, что Джим очень амбициозен – не стесняется в средствах и идет по головам. Когда он кинул меня ради карьеры на “Мэйнмэне”, я понял: необходима независимость».

Вполне возможно, что внешняя суровость Джеймса отчасти происходит от неуверенности, уязвимости. Когда друг Джим позвал его – в качестве продюсера – в последний раз поработать вместе, Джеймс знал, что «ничего хорошего не выйдет». Но на вопрос о револьвере в студии он мучительно кривится: неужели действительно боялись, не знали, что это просто игрушка? Потом говорит: «Наверное, изнутри я совсем другой, чем выгляжу снаружи».

Это, наверное, главный парадокс в истории The Stooges: Джеймс Уильямсон, чью игру боготворят несколько поколений гитаристов, просто недооценивал себя как музыканта. Когда это осознаешь, его сначала жалеешь. Но потом, когда разговор заходит о вещах утешительно-нормальных – о семье, о японской кухне, о местной архитектуре, – понимаешь, какая это свобода: убрать из своей жизни нарциссизм, эгоизм, инфантилизм шоу-бизнеса. И как из всех масок, что мы носим, маска нормального практичного человека может оказаться наилучшей защитой.

Глава 14. The Long, Long Road

Первым тяжким испытанием для Игги Попа был закат The Stooges: девять месяцев сплошной катастрофы с редкими проблесками хороших концертов, а потом опять унижение, забвение и целый год неустроенной жизни. Но даже в те темные времена музыка оставалась чем-то, за что можно было уцепиться.

Второе испытание Игги Попа длилось целых четыре года. Была и тогда, конечно, какая-то любовь и поддержка, и какие-то деньги, пусть в обрез, и даже на уважение и популярность можно было рассчитывать – где-нибудь в Париже, Хельсинки или Сиднее. Но все эти маленькие радости не могли затмить ощущения, что теперь его музыка, прямо скажем, не очень хороша. Единственное, что помогало об этом забыть, – алкоголь, но от него музыка становилась только хуже. Это простое уравнение тащило его по спирали вниз, причем появилась новая эмоция – всепроникающий страх. И впереди снова маячило сумасшествие.


Почти сразу после долгой и мучительной записи в Уэльсе Джим отправился с группой в Лондон – готовиться к американскому туру в поддержку альбома New Values, который только теперь собрались издать в США. Было тяжело и как-то глупо спешить записывать новый альбом, пока предыдущий еще даже не выпущен на главный рынок, но если Джим и беспокоился, то не показывал этого. На первой встрече со своим новым гитаристом, великолепным Брайаном Джеймсом, британским последователем жесткого стиля Джеймса Уильямсона, Джим был воплощением профессионализма – серьезен, не пьет и не курит (чтобы держать голос в тонусе), вежлив, но всегда знает, чего хочет. Единственная странность – легкий, как у Боуи, акцент кокни, который привязался к нему в Лондоне. К счастью, у Брайана Джеймса был приятель – Ник Кент, который предупредил его, чего ожидать и как вести себя с Джимом, а как – с Игги. «Он говорил: Джим похож на профессора и говорит об интересном. И вдруг бац – перед тобой Игги, а это зверюга». Брайан быстро понял, что Игги привык устанавливать близкие отношения с гитаристами, и тут целый арсенал приемов: то он твой лучший друг, то внезапно ловит врасплох, чтобы подпитаться ответной агрессией.

В первые несколько дней репетиций Джим пил одну воду. Дней через пять в репетиционной студии у Лондонского моста установили большое зеркало, чтобы он мог отрабатывать движения для сцены. В последние пару дней он уже пил скотч Брайана Джеймса и ходил нагишом. Затем они отправились в тур.

Два бешеных года Брайан Джеймс выступал с The Damned, но за три месяца с Игги замучился как никогда. «Все воспоминания слились в одно пятно: прилет, отель, саундчек, подъем, самолет. Живешь как в пузыре, во всех городах “Холидей-Инн”, никогда не знаешь, где ты и который тут час». В этом пузыре Игги проведет еще четыре года.

Два года из этих четырех в том же пузыре находился Айвен Крал, один из новобранцев. Он приехал на студию Rockfield под конец записи альбома Soldier, причем Дэвид и Коко, желая знать о нем все, устроили ему целый допрос. Это был классический дэвидовский гамбит: узнать, с кем имеешь дело, и при этом, будучи в роли вопрошающего, ничего не сообщить о себе самом. Но Айвен считает, что у расспросов Дэвида была еще одна цель. «Я почувствовал, что Дэвид хочет сплавить Джима мне. Типа: я пытаюсь ему помочь, но он постоянно все портит, так что, может быть, ты, Айвен, мог бы стать его другом и побыть с ним?»

Талантливый, по-европейски благообразный Крал был главным участником группы Патти Смит, но ушел, когда понял, что Патти не рвется в звезды. Он стал основным музыкальным партнером Игги в тот период, играл и на клавишах, и на гитаре, и они подружились – даже мать Крала говорила, что они как братья. Но даже вспоминая, как они «прекрасно общались», Айвен, как и все, с кем Игги впоследствии сотрудничал, знает, что тот для него был только работодатель. «Я знал свое место… Я понимал, что в некоторых спорах должен победить он. Тогда ты просто улыбаешься и уступаешь». Этим Игги в корне отличался от человека, с которым сделаны его лучшие пластинки после распада Stooges, а именно от Дэвида Боуи – тот умел очаровать своих музыкантов и тем добивался от них лучших результатов. Брайан Джеймс симпатизировал Джиму и любил с ним поболтать, но всегда помнил, кто в доме хозяин. После года общения с братьями Сэйлс Игги уже не хотел чересчур сближаться с музыкантами. В результате они верили в сказку о его непобедимости, а ведь жизнь Джима опять летела под откос.

Тем временем, даже уехав из Берлина, Дэвид продолжал присматривать за Джимом: устроил к нему своего водителя Стьюи (поклонники Боуи знают его по фильму «Человек, который упал на Землю») и при любой возможности готов был приехать и помочь советом.

В американском туре в поддержку New Values, как и на концертах Игги с Sonic’s Rendezvous Band, программа базировалась на первоклассном рок-н-ролле, простом, как котлета с макаронами, – от бешеных вещей с Raw Power (“Your Pretty Face Is Going to Hell”) до сырых, но лихих версий песен с еще не выпущенного Soldier. Было и кое-что неожиданное – едва ли не превосходящая оригинал версия знаменитой баллады Синатры “One For My Baby”. То, о чем в этой песне говорится, – одиночество за барной стойкой и предчувствие долгой, долгой дороги – как нельзя лучше подходило самому Игги, пусть публика и не всегда это понимала. Глен Мэтлок протащил в программу свою любимую “China Girl” – уволив братьев Сэйлс, Игги некоторое время её не исполнял. Впрочем, даже эти песни не делали шоу слишком респектабельным – хотя бы из-за фокусов Игги со вставным зубом. В ключевые моменты он вынимал его и скалился в ухмылке театрального злодея, в полном соответствии пиратскому посылу музыки.

Брайан Джеймс и Глен Мэтлок уже побывали в авангарде британской панк-революции, но у Игги впервые столкнулись с такой интенсивностью: два месяца подряд – каждый вечер на пределе возможностей. Уровень энергии у Игги был почти сверхчеловеческий, правда, уровень агрессии их иногда шокировал (особенно Брайана): Игги мог подскочить к обожающим фанатам в первом ряду и раздавать пощечины, наслаждаясь общим шоком и хаосом. Такое же безумие творилось за сценой. Утром беседуешь с Джимом об истории или литературе, как с молодым ученым дядюшкой, а вечером Игги Поп радостно уводит у тебя из-под носа девчонок-групи.

К 9 декабря 1979 года, когда тур New Values наконец завершился концертом в нью-йоркском клубе “Hurrah”, оба англичанина были сыты по горло. Брайан Джеймс хотел вернуться к собственной группе, так что на афтерпати в “Mudd Club” Игги был с ним намеренно холоден. Мэтлок сообщил о своем уходе Питеру Дэвису по телефону во время новогодних каникул, услышав финальный микс альбома Soldier и решив, что это вредительство – что Игги, как говорится, «назло собственному лицу отрезал себе нос». Справедливости ради надо сказать, что за специфическим звучанием Soldier стоит не только желание отомстить Стиву Нью, но и попытка спасти альбом, однако в результате очевидно, что Джим не умеет удержать при себе музыкантов – даже столь необходимых ему талантливых соавторов. Тогда же Джим потерял Питера Дэвиса. Этот славный, внимательный человек, покупавший друзьям изящные подарки (Чарльзу Левисону досталось первое издание «Спящей красавицы» с иллюстрациями Артура Рэкхема, и он им очень дорожил), не справился с хаосом, бушевавшим вокруг Игги. Связь с «Аристой» велась уже через его голову, а потом они с Джимом разругались из-за денег.

Мэтлока и Джеймса заменили гитарист Роб Дюпрей и бывший басист The Heartbreakers Билли Рат, но тур в поддержку Soldier должен был начаться уже в феврале 1980 года, и репетировать было совершенно некогда. Первые две недели концертов – по Европе – прошли неплохо. Программу составили без поблажек, включили много новых песен: “Hassles”, “Sacred Cow”, “Joe And Billy”, “The Winter Of My Discontent”. Однако в Америке, после первых же двух концертов в Новом Орлеане, оказалось, что группа не тянет. Игги решил одним махом уволить ритм-секцию, пояснив, по словам Крала: «Клаус никогда не улыбается, зануда, а Билли торчок». Крал полетел в Нью-Йорк прослушивать новое пушечное мясо и нашел барабанщика Дага Бауна и басиста Майка Пейджа – фанат блюза, он раньше играл у Чабби Чекера и, по совпадению, знал Джима по Сан-Диего. Целый год, месяц за месяцем, маленький отряд колесил по Америке и Европе – сто с лишним концертов. По общему признанию, где-то на последней трети тура атмосфера стала «тягостной».

Майк Пейдж и Роб Дюпрей были молоды, с восторгом поступили в группу к Игги и жадно впитывали опыт бешеных концертов, после которых девицы выстраивались в очередь и все бухали до утра. «Я не сразу понял, какая у него паршивая жизнь, – говорит Дюпрей, – он еле выгребал. А под конец это была уже полная безнадега». С февраля по май 1980 года они выступали каждый день или через день, а с сентября начался тур Nightclubbing по небольшим площадкам: как говорит Майк Пейдж, специально, чтобы Джим мог заплатить свои огромные налоги. «Вот тогда стало тяжко – ему приходилось, собрав все силы, изо дня в день играть в одних и тех же местах. Короче, мясорубка».

Как понятно теперь, какую-то пользу из нескончаемых туров конца 70-х – начала 80-х Джим все-таки извлек. «Пока я елозил по Европе, ничего особо не зарабатывая, я вложил много времени в людей, – вспоминает он. – В Скандинавии в нас кидали рыбой, в Бельгии пивом, в Германии камнями. Однажды барабаны нам подожгли». Понемногу, подобно траве, вырастала новая публика, которой нравилось, что Игги крайне редко (как замечает Майк Пейдж) выступает иначе, чем с полной самоотдачей. «Было хорошо видно, что на концертах он находится где-то, где нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Он отправлял себя в чистый, беспримесный рок-н-ролл».

А вот сойдя со сцены, Джим Остерберг не знал, куда себя девать. Сняться с этого исступления можно было только алкоголем или сексом. По ночам часто маялся бессонницей. За эти долгие месяцы его главным собутыльником стал Майк Пейдж, и Джим нередко звонил ему под утро, если не мог заснуть: «Ты там с девчонкой? Можешь прислать ее ко мне?» Пейдж говорит, что никогда не отказывал. «Я был не против. Я и имена-то их отсекал только наутро».

Через какое-то время Пейдж отупел от «ошеломительного количества» групиз и спустя год решил жениться. Но Джим без алкоголя и групиз уже не мог. В молодости, если верить очевидцам, в его тяге к юным, а то и несовершеннолетним девицам было нечто невинное, но какая уж тут невинность, когда самому за тридцать. Одна такая девушка, которой во время встречи с Игги было пятнадцать, восторгается его умом: «Он столькому меня научил», – но наука этого профессора Хиггинса от рок-н-ролла в основном заключалась, оказывается, в совершенствовании кое-каких технических навыков.

К 1980 году Эстер уже поняла, что ездить с Джимом в тур не стоит. Она сама была совсем не рок-н-ролльщица и даже не слыхала об Игги до их знакомства. Она и влюбилась-то не в Игги Попа, а в Джима Остерберга. «Мне кажется, я довольно долгое время влияла на Джима положительно, потому что была совсем из другой оперы. Я была маленькая еврейская принцесса». Увидев однажды после концерта, как Игги входит в гримерку и, царственно тыкая пальцем, выбирает себе девиц («Ты, ты и ты»), а остальных отсылает, она поняла, что перед ней Игги, а не Джим, и научилась не принимать это близко к сердцу.

Как-то раз Эстер пригласила к ним своего бывшего дружка, чья новая подруга, как она знала, нравилась Джиму. Джим был не прочь поиграть в развратного европейца, они поменялись парами и отлично провели время, но когда гости ушли, Игги наехал на Эстер: «Не втягивай меня в этот ваш ménage-à-trois. Тебе такая херня, наверно, нравится, шлюха европейская, но со мной этот номер не пройдет – еще раз, и я тебя грохну!» Похоже, в душе Игги оставался старым добрым традиционалистом со Среднего Запада.

Был у Эстер и другой прием – подружиться с очередной пассией Игги, тогда он сразу начинал ревновать. Правда, Эстер признает, что иногда он проявлял неплохой вкус, особенно в Европе, где, по ее словам, девицы «были поприятнее. С ними хотя бы поговорить можно было». После концерта в лондонском “Rainbow Theatre” Брайан Джеймс, зашедший повидать бывшего босса, с изумлением наблюдал, как Игги резвится с дамой, которую Эстер пустила в гримерку с бутылкой шампанского. Джеймс познакомился с новым составом (его слегка смутила их фишка – на манер Боуи целоваться в губы в знак приветствия), и Джим пригласил его на завтра на вечеринку в Найтсбридже. Там собрались сливки общества: Марианна Фейтфулл с мужем Беном Брайерли, актриса Ева Феррет из «веймарского» кабаре-дуэта Biddie & Eve, бывший барабанщик Sex Pistols Пол Кук и прочая панк-аристократия. Хозяйкой вечера была Франческа Тиссен-Борнемиса, будущая Франческа фон Габсбург – если бы не Первая мировая война, стала бы теперь императрицей Австро-Венгрии. После вечеринки Брайан сводил Джима и Франческу в ночное питейное заведение на Фулэм-роуд, где они потягивали вино из кофейных чашек, а Джим охмурял баронскую дочку. «Он был весьма харизматичен, но не суетился, – говорит Брайан Джеймс. – Ему не нужно было устраивать шоу – и так уже полный порядок». Эстер аристократку одобряла: «С ней получалась хорошая компания. И она устраивала отличные вечеринки».

К началу 1980 года жизнь Джима Остерберга стала совсем трудной. За свою карьеру он записал восемь альбомов, и почти каждый потребовал серьезного эмоционального вклада, но теперь поток идей иссякал, а рекорд-лейбл давил все сильнее. Чарльз Левисон не возражал против материала Soldier – пластинка, по его мнению, получилась «интересная», а имя Игги добавляло «Аристе» престижа, – но при записи изначальный бюджет был превышен, и Клайв Дэвис требовал от Левисона доказательств, что все это не зря. Джим с Чарльзом неожиданно сдружились, по ночам подолгу говорили по телефону, и Левисон недвусмысленно заявил ему, что от следующего альбома компания ждет коммерческого прорыва.

Игги, разумеется, решил делать вид, что никакого давления нет, и, как сам говорит, вместо этого сосредоточился на том, «с кем бы потрахаться, на чем поторчать, где повеселиться». Правда, даже старательно игнорируя свою проблему, Джим не мог отделаться и от другого вопроса: «Как бы сделать такую музыку, чтобы БАЦ!». Теперь очевидно, что такой «бац» (простая сила и энергия, всегда присущие его музыке) был недостижим для него в тогдашнем состоянии его души, при том убийственном концертном графике, с музыкантами, которые не могли помочь ему направить свою энергию в нужное русло. Музыканты плевать хотели на проблемы вокалиста, они бросали все силы на то, чтобы покруче оттянуться, а немногие близкие друзья Джима Остерберга видели, что он уже почти на краю.

Дейна Луиз, четырнадцатилетняя поклонница из Остина, регулярно встречалась с Игги, когда он попадал в Техас. В начале 1980 года они только познакомились, и он был заботлив и ласков: «С ним я чувствовала себя умной и красивой, хотя была младше всех и стеснялась этого». Дейна помогала Игги утолить растущую жажду «обожания»: он часто жаловался, что от Эстер этого не дождешься, и вообще с малолетками в этом смысле было проще. Но потом Дейна заметила: чем дальше, тем хуже ему становится. То обаятелен, внимателен, «очень нежен», то вдруг чуть не плачет: «Все говно, все отстой, ненавижу свою жизнь». Это было не нарочно, но Дейна заметила, что Джим так и не научился сохранять лицо, когда самому хреново. «Когда он добрый, это от всего сердца. Но если ему плохо – приятным человеком он не будет, а страдает он по-крупному. Там все серьезно».

Дейна говорит, что у Джима была классическая «биполярка, прямо по учебнику». Часто по утрам он просыпался трезвый, полный сил и оптимизма: все прекрасно, все хорошо. В такие дни он с удовольствием писал тексты для новых песен, а Дейна занималась своими девочковыми делами: принимала ванну с пеной, красила ногти и вообще наслаждалась этой игрой в Гумберта и Лолиту. Иногда такое счастье продолжалось три-четыре дня, «а потом разверзался ад. Из одной крайности в другую. Я правда думаю, что он сходил с ума».

Маниакальная энергия Джима – то «электричество», о котором говорил Ван Гог, – как будто била по нему самому, а не питала музыку или шоуменство. Если во времена Stooges или Kill City он стремился работать даже из глубин своей душевной муки, то тут наступил ступор. При этом сила его личности была столь убедительна, что музыканты были уверены: все в порядке. «Я ни одной микросекунды не сомневался, что все нормально, – говорит Роб Дюпрей. – Вообще не видно было, что у него какое-то ухудшение».

И вот с такими измотанными нервами Игги должен был записать для «Аристы» альбом, который вознесет его на вершину успеха. Лето 1980 года Эстер провела в городке Порт-Вашингтон (штат Нью-Йорк) со своей подругой Анитой Палленберг, которая как раз переживала болезненное расставание с Китом Ричардсом. Джим в это время съездил на Гаити с Айвеном Кралом, где они провели довольно спокойную неделю в шикарном отеле «Олоффсон» (любимом месте Джеки Онассис и других богатых тусовщиков). Потом они перебрались в Нью-Йорк, поселились в отеле “Iroquois” и приступили к работе над материалом.

Альбом Party зарождался в обстановке почти идиллической, вспоминает Айвен Крал. Он придумывал музыку на синтезаторе “Prophet 5”, записывал на кассеты и передавал Игги, а тот писал тексты: «очень хорошие тексты». Крал считал, что с этим материалом Игги сможет стать «чем-то большим, чем такой альтернативный панк-рокер не для всех». Песен написали множество, и он верил, что у Джима наконец получится, как говорил Чарльз Левисон, «выйти на новую аудиторию».

Запись назначили на конец лета 1980 года в нью-йоркской студии Record Plant, с продюсером Томом Панунцио. В 1978 году Панунцио с Джимми Айовином помогли Патти Смит сделать для «Аристы» ее первый большой хит “Because The Night”, и от альбома Party ожидалось что-то аналогичное. Возможно, все решили, что достаточно просто сгладить в его музыке острые углы; возможно, все поддались типичному для музиндустрии восьмидесятых годов заблуждению: вот только арендуем дорогую студию, сделаем шикарную фотосессию и накрутим впечатляющий саунд барабанов, и хит у нас в кармане. Но как только началась, собственно, запись, стало ясно, что план их никуда не годится; даже музыканты Игги чувствовали себя случайными попутчиками: от них требовалось только механически сбацать несколько аккордов, ужасно предсказуемых.

В начале все же удалось записать кое-что симпатичное: в первую очередь “Pumping For Jill” с ее небыстрой, но непреклонной, как паровоз, гитарой, позаимствованной из песни “My Best Friend’s Girl” группы The Cars, которые успешно сделали из своей «новой волны» поп-музыку для широкой аудитории, и все теперь на них равнялись. Однако в “My Best Friend’s Girl” имелся также запоминающийся припев, а в якобы «коммерческом» материале Party бросалось в глаза отсутствие этого необходимого ингредиента. Остальные песни сделаны также на совесть, но имеют свойство, влетев в одно ухо, немедленно вылетать из другого. Впрочем, “Happy Man” даже этим достоинством не обладает: при всем желании никак нельзя выбросить из головы ее идиотский мотивчик и нелепый текст, в котором бывший поэт уличных гепардов сообщает: «Я счастливый человек, и она – моя единственная любовь» (“I’m a happy man and she’s my only romance”), – причем неуклюжие дудки, призванные имитировать ска, на деле устраивают полное «евровидение». Момент действительно жалкий – все стали морщиться еще в студии. Как заключил Майк Пейдж, «Он буквально сам стал раком и подставил жопу». Вообще Пейдж полагает, что слабыми текстами Игги сознательно «зарубил на корню» шанс стать коммерческим артистом. Крал тоже считает, что Игги решил «саботировать проект», хотя, по правде говоря, пресная и моментально устаревшая музыка самого Крала тоже сыграла в этом свою роль.

Игги, конечно, сам виноват, что записал такой скучный альбом, но есть во всей истории с Party какая-то невыразимая печаль. Представьте себе старого, беззубого, искусанного блохами льва, который когда-то царил в джунглях, а теперь еле волочит лапы по арене цирка, послушный хлысту дрессировщика. Party – урок всем нам: вот до чего доводят человеческий мозг алкоголь и кокаин (правда, для порядка придется забыть, что Lust For Life сделан на том же топливе).

Но на этом позор не кончился. Услышав первые результаты, Чарльз Левисон решил: «Мы потеряли нить». Чтобы вытащить проект, на «Аристе» решили подыскать продюсера с именем и почему-то выбрали Томми Бойса, который когда-то на пару с Бобби Хартом писал хиты для The Monkees: “Last Train To Clarksville” и другие. Теперь Бойс нашел себе нишу, работая с английскими группами вроде Showaddywaddy и Darts, которые умудрились в разгар панка выпустить несколько хитов под знаменем возрождения 50-х. Левисон знал Бойса по сделанным для «Аристы» записям Showaddywaddy и косивших под «битлов» The Pleasers. Лейбл успел потратить на Игги кучу денег, и Левисон (Клайв Дэвис, говорит он, уже «угрожающе дышал мне в спину») вместе с Тарквином Готчем от отчаяния решил поручить Бойсу спасение альбома Игги.

Появление Бойса в студии, как говорит Майк Пейдж, было «скверным анекдотом». Он предстал перед ними «карикатурой на Лос-Анджелес: стрижка, одежка, вплоть до золотой ложечки для кокаина на шее». По словам Крала, Бойс больше всего мечтал разделить с Игги понюшку, а самого Крала они заперли в шкафу, чтобы не мешал. Бойс взял написанную Кралом песню “Bang Bang” (тоже с гитарами под The Cars), добавил струнные и диско-бит. Песня эта не оригинальна – явно содрана с танцевальной «новой волны» Blondie, – но слуха не оскорбляет, не то что два кошмарно слащавых кавера: “Sea Of Love” Фила Филлипса и “Time Won’t Let Me” группы The Outsiders. «У меня не было выхода, меня заставили, – говорит сегодня Джим об этих песнях. – А я от них не оставил мокрого места».

Майк Пейдж – человек великодушный и вообще настроен позитивно, к тому же очень гордится тем, что работал с Игги, но даже он описывает Party так: «Это было воплощение всего того, против чего Игги воевал». Чарльз Левисон с готовностью признает, что альбом «не сложился. И разрушил доверие, которое Джим испытывал ко мне». Когда альбом наконец вышел в августе 1981 года, подтвердились худшие опасения. Один критик предположил, что на сочинение этих текстов у Игги ушло меньше времени, чем на то, чтобы дозвониться до духовиков из Uptown Horns и пригласить их на запись. Party был первым альбомом Игги, который обругали вообще все; в американских чартах он занял 166-е место.

Ещё до появления пластинки в магазинах группа снова отправилась в тур, и публика им радовалась и даже приходила в экстаз. Музыка звучала крайне неаккуратно, но мощно, и Игги явно был все еще на коне – а в лучшие моменты даже мог ясно мыслить. В феврале 81-го в Нью-Йорке они появились в телешоу Тома Снайдера. Получилось очень весело: сыграв с отчаянным напором “Dog Food”, Джим сперва еле переводит дыхание и только нечленораздельно мычит, а потом, в ответ на предсказуемый вопрос о его «мультяшной» панковской сущности, блестяще описывает разницу между аполлоническим и дионисийским началами в искусстве – у Снайдера аж челюсть отвисла. По этому интервью хорошо видно, с каким непониманием постоянно сталкивался Игги: всех интересовало битое стекло да кровища, а вовсе не музыка. Однажды Джим прямо расплакался, жалуясь Майку Пейджу, как его достала роль «Дона Риклза от рок-н-ролла», который знаменит только тем, что оскорбляет публику. Впрочем, обычно он топил эти чувства в алкоголе. «Приходилось напиваться на сцене, чтобы все звучало как следует, вот что хуже всего. Боялся играть трезвым. Иначе не получалось как следует». Увы, аванс от «Аристы» почти целиком сожрала запись, и оставалось лишь продолжать в том же духе.

С точки зрения Айвена Крала, коммерчески успешная пластинка, которую он надеялся сделать для Игги, превратилась в дурную шутку, и в группе ходил слух, что однажды в Нью-Йорке, прямо на улице, на него накинулся Дэвид Боуи: «О чем ты вообще думал?» Крал, искренне и страстно любивший свое дело, поначалу собирался «всегда приглядывать» за Игги, но потом начался тур в поддержку альбома Party, и в первый же вечер он понял, что больше не может. Такая рок-н-ролльная жизнь была ему не по душе, «использовать женщин как удобную дырку» ему казалось недостойным, и он просто устал от собственного душевного раздрая. Тур начался 31 июля 1981 года серией концертов в нью-йоркском клубе “The Ritz”; Крал пригласил на них духовую секцию – все тех же Uptown Horns – и пришел на саундчек, где увидел Джима: тот успел закинуться кислотой и плакал, как дитя. Вот тогда Крал точно решил, что уходит, и после третьего концерта позвонил тур-менеджеру Генри Макгроггану сообщить об этом.

Пришлось искать замену. Гитаристом в туре стал Гэри Валентайн, бывший басист Blondie и автор их хита “(I’m Always Touched By Your) Presence Dear”. Кроме того, к команде присоединился клавишник Ричард Сол из группы Патти Смит (продержался до 3 сентября). Для Валентайна, как и для его предшественников, тур с Игги превратился в одно «мутное пятно» – бесконечный ряд концертов, зачастую в каких-то «крысиных норах», держались только на алкоголе и на вдохновении от того, как выкладывается Игги: он был все еще гибок, как Нижинский, и даже в нынешнем далеко не звездном положении оставался, говорит Валентайн, «определенно одним из лучших концертных артистов, которых мне довелось видеть. Не помню, чтобы я хоть раз после концерта чувствова