Book: Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга II



Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга II

Кассандра Клэр

Хроники Академии Сумеречных охотников

© 2015 by Cassandra Clare, LLC

© Н. Власенко, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Принцы и пажи[1]

Как я провел летние каникулы

Сочинение Саймона Льюиса


Этим летом я жил в Бруклине. И каждое утро бегал по парку. А однажды увидел в собачьем пруду русалку. Она была…


Саймон Льюис отложил ручку и потянулся к англо-хтоническому словарю в поисках слова «блондинка». Но, надо полагать, создания из демонических измерений не придавали значения цвету волос: такого слова в словаре не было. Как не было и слов, относящихся к семье, дружбе и телеку.

Саймон погрыз ластик на конце карандаша, вздохнул и снова склонился над бумагой. К утру нужно было сдать преподавателю хтонического сочинение о том, как он провел лето. Пятьсот слов. Он уже час над ними бьется, а сделал… ну, примерно тридцать.


У нее были… волосы. И…

«…и огромные буфера…» – Сосед Саймона по комнате, Джордж Лавлейс, протянул руку у него из-за плеча и вывел на бумаге несколько слов. – Вот, решил тебе помочь, – ухмыльнулся он.

– И попал пальцем в небо, – Саймон не смог сдержать ответной улыбки.

Этим летом он скучал по Джорджу – сильнее, чем сам того ожидал. И сильнее, чем ожидал, скучал по всему остальному: не только по новым друзьям, но и по самой Академии Сумеречных охотников, по заранее известным и расписанным ритмам учебных дней – по всему, что раздражало его столько месяцев. По слизи и сырости, по утренним упражнениям, по шороху неизвестных существ за каменными стенами… ах да, чуть про суп не забыл. Первый свой год в Академии Саймон в основном посвятил размышлениям, не выкинут ли его отсюда: в любую минуту какие-нибудь важные Сумеречные охотники могли вдруг догадаться, что ему здесь не место.

Но все изменилось, когда он вернулся в Бруклин. Пытаясь заснуть под развешанными по стенам плакатами с Бэтменом и слушая долетавший из соседней комнаты материнский храп, Саймон понял, что родной дом перестал быть ему домом.

Домом для него отныне – неожиданно и необъяснимо – стала Академия Сумеречных охотников.

Парк-Слоуп оказался не таким, каким Саймон его помнил. Теперь в этом районе Бруклина щенки оборотней резвились на дорожках Проспект-парка, словно на собачьей площадке; посреди Большой Армейской площади появился фермерский рынок, где чародеи торговали сырами ручной работы и приворотными зельями, а по берегам Говануса слонялись вампиры, пулявшие сигаретными окурками в прохожих хипстеров. Саймону то и дело приходилось напоминать себе, что и оборотни, и чародеи, и вампиры были здесь всегда. Изменился не Парк-Слоуп – изменился сам Саймон. У него теперь прорезалось Зрение – и Саймон с тревогой озирался по сторонам и вглядывался во всякую тень. Поэтому Эрик совершил большую ошибку, решив подкрасться к нему сзади: тело само припомнило нужный прием дзюдо, и парой непринужденных движений Саймон сбил старого друга с ног.

– Уф, – резко выдохнул Эрик, тараща на него глаза и не решаясь подняться с пожелтевшей августовской травы. – Полегче, солдат!

Эрик, конечно, думал, что его друг целый год провел в военной школе. Точно так же думали мама и сестра Саймона, да и все остальные. Ему приходилось лгать – лгать всем, кого он любит, – и этим теперешняя жизнь в Бруклине тоже отличалась от прежней. Возможно, именно поэтому он и стремился поскорее отсюда сбежать. Слишком уж тяжело ему было сочинять какие-то байки о полученных выговорах и об инструкторах по строевой подготовке, гонявших его до седьмого пота, – Саймон волей-неволей припомнил всю эту чушь из дурацких фильмов восьмидесятых.

Но самое неприятное – нужно было лгать и о том, кто он такой. Лгать – и притворяться тем парнем, которого они помнили; тем Саймоном Льюисом, который видел демонов и магов только на страницах комиксов; тем, которому смерть грозила лишь однажды – когда он ел шоколадку и случайно поперхнулся миндальной присыпкой. Но он больше не был тем Саймоном; он даже близко не походил на того парня. Может, он пока еще и не Сумеречный охотник – но он давно уже не простец. Саймон устал притворяться.

Единственным человеком, с которым не приходилось притворяться, была Клэри. Неделя за неделей он проводил с ней все больше и больше времени, гуляя по городу и слушая истории о том, каким он, Саймон, был, пока заклятие не отняло у него память. Он по-прежнему не помнил толком, какие отношения связывали их с Клэри в той, прошлой жизни, – но с каждым днем это казалось все менее важным.

– Знаешь, а я ведь тоже не та, кем была раньше, – однажды заявила Клэри.

Они сидели в «Джава Джонсе» и лениво тянули уже по четвертой чашке кофе. Саймон делал все возможное, чтобы к сентябрю в его жилах тек чистый кофеин вместо крови – ведь в Академии не найти ничего, хоть отдаленного похожего на кофе.

– Иногда я чувствую, что та, прежняя Клэри так же далеко от меня, как прежний Саймон – от тебя.

– Ты скучаешь по ней?

На самом деле он, конечно, хотел спросить, скучает ли Клэри по нему – по тому, прежнему Саймону. По другому Саймону. По Саймону, который лучше, храбрее теперешнего. По тому Саймону, которым, как он боялся, ему никогда уже не стать.

Клэри мотнула головой. Огненно-рыжие локоны качнулись над плечами, зеленые глаза зажглись уверенностью.

– Я даже по тебе больше не скучаю, – снова дал о себе знать ее непостижимый талант угадывать, что творится у него в голове. – Ведь ты вернулся. Во всяком случае, я на это надеюсь…

Саймон пожал руку девушки. Другого ответа им обоим и не требовалось.

– Кстати, насчет твоих летних каникул, – Джордж шлепнулся на продавленный матрас, выдернув Саймона из воспоминаний. – Ты вообще собираешься мне рассказать?

– О чем? – Саймон откинулся на спинку стула, но, услышав зловещий треск ломающегося дерева, тут же снова склонился к столу. Как второкурсники они имели право перебраться в комнату наверху, но решили остаться в подвале. Саймон уже практически сроднился с местной мрачной сыростью, да и в том, чтобы обитать подальше от любопытных преподавательских глаз, были определенные плюсы. Не говоря уже о презрительных взглядах студентов из элиты. До сих пор многие дети Сумеречных охотников допускали мысль, что их ровесники-простецы все же на что-то способны, но теперь у них будет совершенно новый класс, и Саймону совсем не улыбалось вновь и вновь преподавать маленьким зазнайкам уроки вежливости. Однако сейчас, когда его стул решал, развалиться прямо под ним или все-таки подождать, а по ногам пробежало что-то серое и пушистое, Саймон задумался, не поздно ли еще попроситься наверх.

– Саймон, дружище. Ну хоть косточку мне кинь. Знаешь, как я провел летние каникулы?

– Стриг овец?

За последние два месяца Джордж прислал ему несколько открыток. Спереди на каждой из них красовался какой-нибудь идиллический шотландский пейзаж. А на обороте – сообщения, неизменно вертевшиеся вокруг одной-единственной темы:


Скучно.

Как же скучно.

Убей меня прямо сейчас.

Поздно. Я уже умер.


– Стриг овец, – уныло подтвердил Джордж. – Кормил овец. Пас овец. Возился с возами овечьего навоза. Пока ты… сам знаешь чем занимался с некой черноволосой воительницей. Или ты хочешь, чтобы я умер от любопытства?

Саймон вздохнул. Джордж сдерживался целых четыре с половиной дня. На большее, как подозревал Саймон, невозможно было и надеяться.

– С чего ты решил, что я чем-то занимался с Изабель Лайтвуд?

– Ну, я даже не знаю. Может, с того, что в последний раз, когда мы виделись, ты не затыкаясь о ней трещал? – И он продолжил с плохим американским акцентом: – Что мне делать на свидании с Изабель? Что мне говорить на свидании с Изабель? Что мне надеть на свидание с Изабель? О, Джордж, ты, загорелый шотландский мачо, скажи мне, что мне делать с Изабель!

– Что-то не припомню, чтобы я произносил такие слова.

– Ты выражал их всем своим видом, – пояснил Джордж. – Давай колись.

Саймон пожал плечами:

– Не получилось.

– Не получилось?! – Брови Джорджа взлетели чуть ли не к самым волосам. – Не получилось?!

– Не получилось, – подтвердил Саймон.

– Ты хочешь сказать, что это конец? Конец твоей невероятной истории любви с самой горячей Сумеречной охотницей наших дней, которая прошла по множеству измерений и выстояла в куче сражений во имя спасения мира? Вот так вот просто – пожать плечами и сказать… – И снова этот американский акцент: – «Не получилось»? И это всё?

– Да. Именно это я и хочу сказать.

Саймон пытался, чтобы голос прозвучал как обычно, но, видимо, ему это не удалось. Джордж поднялся и положил руку на плечо приятеля.

– Прости, дружище, – тихо произнес он.

Саймон снова вздохнул.

– Ничего.

Как я провел летние каникулы

Сочинение Саймона Льюиса


Я упустил все свои шансы в отношениях с самой потрясающей девушкой на свете.

Не раз. Не два. Три раза.

Она пригласила меня на свидание в свой любимый ночной клуб, где я запутался в собственным ногах и всю ночь, как слабоумный придурок, проторчал на одном месте. Потом я подвез ее в Институт, пожелал спокойной ночи и пожал ей руку.

Да-да, вы все прочли верно. Я. Пожал. Ей. Руку.

Потом я пригласил ее на свидание номер два – в мой любимый кинотеатр, где заставил ее не отрываясь высидеть все «Звездные войны: Войны клонов» и даже не заметил, что она уснула. Потом я случайно обидел ее – откуда я вообще взял, что она когда-то встречалась с каким-то хвостатым магом? Да еще и настаивал, что обязательно хочу об этом узнать.

Плюсуйте еще одно рукопожатие на прощание.

Свидание номер три. Еще одна бредовая моя идея: двойное свидание с Клэри и Джейсом. И все бы хорошо, да вот только Клэри с Джейсом влюблены друг в друга так, как еще не бывало за всю историю человечества. И я почти уверен: они трогали друг друга ногами под столом. Потому что в конце концов Джейс стал поглаживать своей ногой мою – случайно, конечно. (Надеюсь, что случайно.) (Лучше бы это было случайно.) А потом на нас напали демоны, потому что Клэри с Джейсом – просто ходячие магниты для всякой нежити. Через тридцать секунд я уже был выведен из строя и валялся мешком в углу, пока остальные спасали положение. И Изабель держалась как потрясающая богиня-воительница. Потому что она и есть потрясающая богиня-воительница. А я – жалкий слабак.

А потом все отправились в погоню за демонами, которые послали за нами других демонов; но меня с собой не взяли. (Смотри выше. Повторяю: я жалкий слабак.) Когда они вернулись, Изабель даже не позвонила мне – какая же богиня-воительница захочет встречаться со слабаком, прячущимся в углу? Я тоже не стал ей звонить – по той же причине… а еще потому, что я надеялся, что она сама мне позвонит.

Чего она так и не сделала.

Конец.


На этом Саймон решил, что попросит преподавателя хтонического дать ему на сочинение еще неделю.


Учебный план второго курса, как оказалось, почти ничем не отличался от первого – за одним исключением. В этом году, пока ученики месяц за месяцем будут отсчитывать время до дня Восхождения, им предстояло изучать «Современную политическую обстановку». Впрочем, на основании того, что они уже изучили, этот предмет спокойно можно было бы назвать иначе: «Почему фейри – отстой».

Каждый день второкурсники – и Сумеречные охотники, и простецы – собирались в одной из тех аудиторий, которые в прошлом году стояли запертыми. (Объясняли это каким-то заражением демоническими жуками.) Втискивались за ржавые парты, словно бы созданные для студентов-лилипутов, и слушали, как профессор Фриман Мэйхью толкует о заключении Холодного Мира.

Фриман Мэйхью был худым лысым мужчиной с седеющими усами-щеточкой, как у Гитлера. И хотя он каждое свое предложение начинал со слов: «В те времена, когда я боролся с демонами…» – трудно было представить его борющимся с чем-то страшнее простуды. Мэйхью полагал своей задачей убедить студентов, что фейри – хитрые, не заслуживающие ни малейшего доверия, бессердечные и достойные только полного изничтожения (чего, разумеется, никогда не признают «эти слабонервные политики», управляющие Конклавом).

Студенты быстро усвоили, что любое возражение и даже попытка просто задать вопрос, вызывают у Мэйхью чуть ли не сердечный приступ. На его лысом черепе расцветало красное пятно, и преподаватель свирепо выплевывал:

– Вы там были? Не думаю!

Этим утром Мэйхью появился в классе не один – с ним пришла девушка лишь на несколько лет старше Саймона. Светлые до белизны волосы ее спадали локонами на плечи, сине-зеленые глаза ярко сверкали, а рот кривился в мрачной улыбке, без слов говорившей о том, что находиться здесь девушка совсем не рада. Мэйхью стоял рядом со своей спутницей, но Саймон заметил, что профессор старается держать дистанцию и ни в коем случае не поворачиваться к девушке спиной. Мэйхью ее боялся.

– Давай, – грубо скомандовал он. – Скажи им, как тебя зовут.

Девушка, уставившись в пол, пробормотала что-то неразборчивое.

– Громче, – выплюнул Мэйхью.

На этот раз гостья подняла голову, обвела взглядом забитый до отказа класс и, наконец, заговорила. Голос ее звучал громко и ясно:

– Хелен Блэкторн. Дочь Эндрю и Элеанор Блэкторнов.

Саймон присмотрелся к девушке повнимательней. Хелен Блэкторн – имя это он хорошо знал из тех историй, что Клэри рассказывала ему о Смертельной войне. В тех сражениях Блэкторны полегли почти все, но он думал, что Хелен и ее брат Марк погибли одними из первых.

– Лжешь! – рявкнул Мэйхью. – Попробуй еще раз.

– Если мне удается лгать, это уже само по себе о чем-то говорит, разве нет? – парировала девушка, но всем было ясно, что она уже знает ответ.

– Условия, на которых ты здесь находишься, тебе известны, – отрезал профессор. – Говори правду или отправляйся домой.

– Это не мой дом, – тихо, но твердо отозвалась Хелен.

Саймон знал, что после Смертельной войны ее сослали (хотя официально этот термин и не использовался) в Арктику, в ледяную пустыню, на остров Врангеля. До войны, как слыхал Саймон, там находился центральный узел чар, защищавших этот мир. Официально Хелен с подругой, Алиной Пенхоллоу, изучали эти чары, которые нужно было восстановить после войны. Неофициально же Хелен несла наказание – по существу, за сам факт своего появления на свет. Конклав решил, что, несмотря на ее отвагу в сражениях Смертельной войны, несмотря на ее безупречную биографию и на то, что ее младшие братья и сестры стали сиротами и о них некому было позаботиться, кроме дяди, которого они едва знали, – что, несмотря на все это, доверять ей все-таки нельзя. И даже несмотря на то, что кожа ее не отторгала ангельские руны, Конклав не признал Хелен Блэкторн настоящим Сумеречным охотником.

Саймон не мог отделаться от мысли, что в Конклаве заседают одни тупицы.

Неважно, что сейчас у девушки не было при себе никакого оружия, что она одета в простую бледно-желтую рубашку и джинсы, а на коже ее не видно рун. Одно то, как она держала себя в руках, переплавляя гнев в гордость, лучше всяких слов говорило о том, что Хелен Блэкторн – Сумеречный охотник. Эта девушка – настоящий воин.

– Последняя попытка, – проворчал Мэйхью.

– Хелен Блэкторн, – повторила она и отвела волосы назад, обнажая изящные бледные уши, по-эльфийски заостренные на концах. – Дочь Эндрю Блэкторна, Сумеречного охотника, и леди Нериссы. Дамы Летнего двора.

На этих словах Жюли Боваль поднялась и молча вышла из класса.

Саймон понимал, что она чувствует сейчас, – или, по крайней мере, догадывался. В последние часы Смертельной войны прямо на глазах у Жюли один из фейри убил ее сестру. Но ведь Хелен в этом не виновата! Светловолосая гостья – лишь наполовину фейри, и эта половина в ней не главная.

Но Конклав, похоже, считал иначе – как и весь класс. Студенты зашептались, и в голосах их явно слышалась враждебность. Хелен стояла перед классом, спрятав руки за спиной; лицо ее было нечеловечески спокойно.

– Всем молчать! – громко скомандовал Мэйхью. Саймон в очередной раз удивился, как получилось, что этот человек вообще стал преподавателем: ведь, кажется, сильнее, чем саму молодежь, он терпеть не может только учить эту молодежь. – Я и не рассчитывал, что хотя бы кто-нибудь из вас отнесется с уважением к этой… особе. Но она здесь, чтобы рассказать вам одну поучительную историю. Послушайте ее.

Хелен откашлялась.

– Мой отец и его брат когда-то тоже здесь учились, точно как вы сейчас.

Она говорила мягко, почти бесстрастно, будто рассказывала о незнакомых людях.

– Возможно, так же как и вы, они не понимали, какую угрозу таит в себе Дивный народ. И от этого они чуть не погибли.


Мой отец, Эндрю, уже перешел на второй курс Академии, – продолжала Хелен, – а для Артура это был первый год. Вообще-то на задания в царство фейри отправляют только второкурсников, но все знали, что Артур с Эндрю лучше всего сражаются бок о бок.

Само собой, фейри присоединились к Договору задолго до Холодного Мира, но это не мешало им то и дело нарушать правила, когда они полагали, что сумеют избежать неприятностей. Поэтому они осмелились похитить девочку, ребенка Сумеречных охотников. И десятерых студентов Академии под руководством одного из преподавателей послали ее выручать.



Они успешно выполнили задание – но вернулись домой не все. Фейри заманили моего отца в терновник. Он укололся и, недолго думая, слизнул кровь с ранки – а с ней и капельку тернового сока.

Коль скоро Эндрю что-то выпил в стране фей, он оказался во власти Королевы, и она назвала свою цену. Юноша должен был остаться при Летнем дворе. Артур заявил, что останется вместе с ним – не мог же он бросить родного брата!

Преподаватель Академии быстро сумел договориться с Королевой: заключение братьев должно было продлиться всего один день.

Здешние учителя, конечно, всегда были умны. Вот только фейри умнее. То, что в нашем мире длится один день, в мире фейри тянется намного дольше.

Многие годы.

Мой отец и его брат всегда были тихими книжными мальчиками. Они храбро сражались на поле боя, но горячке битвы предпочитали все-таки тишину библиотеки. И оба оказались не готовы к тому, что с ними потом произошло.

А произошло с ними то, что они встретились с леди Нериссой, дамой Летнего двора. Феей, которой суждено было стать моей матерью; феей, чья красота уступала только ее жестокости.

Отец никогда не разговаривал со мной о том, что случилось, когда он попал в руки Нериссы. Не рассказывал об этом и мой дядя. Но по возвращении из страны фейри оба написали подробные отчеты Инквизитору. Мне… меня пригласили прочесть эти отчеты от начала до конца и пересказать их вам во всех подробностях.

А подробности таковы: на семь долгих лет мой отец стал для Нериссы игрушкой. Она связала его с собой, но не какой-нибудь цепью или веревкой, а темной магией фейри. Ее слуги схватили Эндрю, и Нерисса надела на него серебряный ошейник. И отец стал видеть леди Нериссу совсем не такой, какой она была на самом деле: не чудовищем, а чудом. Ошейник обманывал его глаза и сердце и превращал ненависть к похитительнице в любовь. Или, вернее, в то отвратительное чувство, которым фейри подменяют настоящую любовь: безоговорочное преклонение. Отец сделал бы для леди Нериссы все, что угодно. Да он и делал для нее все что угодно все эти семь лет.

А ведь был еще и Артур, младший брат Эндрю, слишком юный для своих лет. Добрый, как говорили. Мягкий.

И леди Нерисса тоже сделала из него игрушку. Инструмент, с помощью которого можно было мучить моего отца и добиваться от него полной покорности.

Отец все эти годы прожил в любви, навязанной ему против воли. Артур же прожил все эти годы в ужасных муках.

Артур заживо сгорал, много раз, снова и снова; огонь фейри пожирал его плоть и кости, но не убивал до конца. Артура пороли, и плеть с шипами оставляла незаживающие раны на его спине. Его приковывали к земле, связывая по рукам и ногам, словно дикого зверя, и заставляли смотреть, как худшие его кошмары проходят у него перед глазами: своими чарами фейри показывали Артуру, как его родные и близкие умирают в муках, снова и снова.

Артура убедили, что Эндрю отказался от него – предпочел любовь фейри узам плоти и крови, связывавшим его с братом. И хуже этой пытки ничего нельзя было выдумать.

Он сломался. Всего за год. Остальные шесть лет фейри лишь плясали и хихикали на руинах, в которые превратилась его душа.

Но они рано радовались.

Артур был Сумеречным охотником, а это кое-что да значит. Однажды ему, уже полубезумному от боли и страданий, пришло видение – видение его будущего: тысячи лет мучений; десятилетия, века, проведенные в царстве фейри, где он превратится в сломленное, дряхлое, уродливое существо – и таким вернется в мир, где минул всего один день. В мир, где все, кого он знал, еще молоды и здоровы. В мир, где останется только молить о смерти, ибо его родные и близкие не должны жить рядом с тем, в кого он превратится. В мире фейри нет времени; его мучители могли бы похитить всю его жизнь. Да что там! Он мог бы провести здесь хоть десять жизней – а Дивный народ все равно не нарушил бы данного слова.

Ужас судьбы, грозившей Артуру, оказался сильнее боли и дал ему силы вырваться на свободу. Ему пришлось пойти против собственного брата, очарованного леди Нериссой и убежденного, что должен защищать ее любой ценой. Артур сбил его с ног и собственным кинжалом леди Нериссы вспорол ее от шеи до живота. Тем же кинжалом он разрезал колдовской ошейник и освободил от него отца. И братья вместе бежали из страны фейри и вернулись в обычный мир. Оба были покрыты шрамами – зримыми и незримыми.

Написав отчеты Инквизитору, братья покинули Идрис и расстались друг с другом. Когда-то они были близки, как парабатаи, но теперь не могли даже видеть друг друга. Оба стали друг для друга живыми напоминаниями о том, что каждый перенес и потерял. Они не могли простить друг другу ни своих ошибок, ни своих успехов.

Может быть, в конце концов они бы смогли помириться.

Но Артур уехал в Лондон, а отец вернулся домой, в Лос-Анджелес, где быстро влюбился в одну из Сумеречных охотниц, проходившую обучение в тамошнем Институте. Она его тоже полюбила и помогла забыть годы, проведенные в стране фейри, – годы, полные кошмаров. Они поженились. У них родился сын. Оба были счастливы – пока однажды кто-то не позвонил в дверь. Мама наверняка кормила маленького Джулиана или укладывала его спать. Отец закопался в своих книгах. Кто-то из них пошел открывать и увидел на пороге две корзины, а в каждой – спящий младенец. Это были мой брат Марк и я. Только теперь отец понял, что за те семь лет леди Нерисса родила двоих малышей, – а он, очарованный волшебством фейри, ничего не замечал.

Отец и его жена, Элеанор, вырастили нас как настоящих Сумеречных охотников, нефилимов по крови. Как своих собственных детей. Будто бы мы не были чудовищами-полукровками, которых враги подкинули им обманом. Будто мы – не вечные напоминания об унижениях и пытках, о бесконечно долгом кошмаре, который отец с таким трудом старался забыть. Они сделали все, чтобы полюбить нас. Возможно, они на самом деле нас любили – так сильно, как не смог бы любить никто. Но, как бы то ни было, в одном я уверена абсолютно: Эндрю и Элеанор Блэкторны были отличными Сумеречными охотниками, лучшими из лучших. А значит, и достаточно умными, чтобы знать, пусть даже где-то глубоко внутри, что на самом деле нам нельзя доверять.

Если вы верите фейри, вы делаете это на свой страх и риск. Ибо их в этом мире не волнует ничто, кроме них самих. Они ничего не созидают: их удел – разрушение всего и вся. А излюбленное их оружие – человеческая любовь.

Вот какой урок меня попросили вам преподать.

И я это сделала.


– Что, черт возьми, это было? – взорвался Саймон, едва все ученики вышли из класса.

– А я знаю? – Джордж хотел было прислониться к стене коридора – и тут же передумал, заметив что-то зеленое, вяло извивающееся за плечом. – Ну, то есть я знаю, что фейри – те еще поганцы, но кто же знал, что они настолько злые?

– Я, – отозвалась Жюли.

Лицо девушки было бледнее обычного. Она ждала их у дверей – то есть, вернее, не их, а Джона Картрайта, с которым они теперь, похоже, стали парой. Жюли почти так же высокомерна, как и Джон, но до сих пор Саймон полагал, что вкус у нее должен все-таки быть малость получше.

Джон взял девушку под руку, а она изогнулась, прижимаясь к его мощному торсу.

«Как это у них так легко получается?» – с удивлением подумал Саймон. Но Сумеречные охотники – они такие, у них все получается легко.

И это его напрягало.

Джордж вклинился в его мысли:

– Не могу поверить, что они семь лет издевались над бедным парнем!

– А над его братом? – воскликнула Беатрис Мендоса. – Ему пришлось даже хуже.

Джордж скептически взглянул на нее.

– То есть ты думаешь, что вынужденно влюбиться в страстную принцессу фей – хуже, чем пару сотен раз сгореть заживо?

– Я думаю…

Саймон кашлянул.

– Э-э… Я вообще-то имел в виду, какого черта они притащили сюда Хелен Блэкторн, словно какого-то циркового уродца, и заставили ее рассказывать нам эту сногсшибательную историю о собственной матери?

Едва только Хелен договорила, профессор Мэйхью практически выгнал ее из класса. Выражение, с которым девушка на него смотрела, ясно свидетельствовало: будь ее воля, она бы тут же оторвала ему голову, – но вместо этого Хелен послушно опустила голову и подчинилась приказу. Саймон никогда не видел, чтобы Сумеречный охотник вел себя вот так – словно прирученный зверек. Это было до тошноты неправильно.

– Строго говоря, «мать» в данном случае – скорее формальный термин, тебе не кажется? – поинтересовался Джордж.

– Думаешь, ей от этого было легче? – недоверчиво отозвался Саймон.

– Думаю, в данном случае нелегко многим, – холодно заметила Жюли. – Видеть, как твою сестру разрезают напополам – тоже не так уж легко. Так что извините, конечно, но меня не особо волнует эта недофея или ее так называемые чувства.

На последнем слове ее голос дрогнул. Девушка резким движением высвободилась из объятий Джона и бросилась прочь по коридору.

Картрайт глянул на Саймона.

– Молодец, Льюис. Просто супер.

И умчался следом за Жюли, оставив Саймона, Беатрис и Джорджа стоять кружком в коридоре, словно над гробом усопшего.

Повисла напряженная тишина. Джордж потер небритый подбородок.

– Мэйхью и правда вел себя с ней довольно резко. Словно она преступница. Хотя, может, он просто боялся, что она сейчас проткнет его куском мела или еще чем.

– Она – фейри, – напомнила Беатрис. – А с ними надо всегда держать ухо востро.

– Полуфейри, – поправил Саймон.

– Но этого «полу-» недостаточно для того, чтобы ей доверять! И Конклав наверняка считает так же. С чего бы иначе ее отправили в ссылку?

Саймон фыркнул.

– О да. Наш Конклав всегда прав.

– Ее брат ездит с Дикими Охотниками, – припечатала Беатрис. – Или тебе и этого мало?

Саймон запротестовал:

– Это же не его вина!

Клэри рассказывала ему историю похищения Марка Блэкторна: фейри захватили его во время резни в Лос-анджелесском институте, а Конклав отказался даже пробовать вернуть Марка домой.

– Он там не по своей воле.

– Ты этого не знаешь! – сердито возразила Беатрис. – Никто не может этого знать.

– С чего вдруг ты вообще об этом заговорила? – спросил Саймон. – Ты же вроде никогда не велась на всю эту чушь, которую порют противники нежити.

Может, он и не помнил толком те дни, когда был вампиром, но от того лишь еще больше не доверял тем, кто слишком скор на расправу.

– Я не противник нежити! – возмутилась девушка. – У меня нет проблем ни с оборотнями, ни с вампирами. И с чародеями, как видите, тоже. Но фейри – они другие. Как бы Конклав с ними ни поступал, это для нашей же пользы. Чтобы защитить нас. Ты не задумывался, что Конклаву наверняка известно об этом больше, чем тебе, а?

Саймон закатил глаза.

– Слышу речи истинного Сумеречного охотника.

Беатрис посмотрела на него как-то странно.

– Саймон, ты… ты понимаешь, что почти всегда произносишь слова «Сумеречный охотник» так, словно это оскорбление?

Саймон замер с полуоткрытым ртом. Беатрис очень редко разговаривала с кем-либо так резко. И уж тем более с ним.

– Я…

– Если ты считаешь, что быть Сумеречным охотником так ужасно, то я не понимаю, что ты здесь делаешь.

Девушка повернулась и пошла по коридору к своей комнате – как и у остальных второкурсников элитного потока, ее спальня располагалась в одной из башенок Академии, с окнами на юг и отличным видом на лужайку внизу.

Джордж с Саймоном повернули в другую сторону – к подземельям Академии.

– М-да, сегодня ты не особо-то много друзей заимел, – весело заметил Джордж, мягко ткнув приятеля в бок. Так он говорил: «Да не парься, все утрясется».

Бок о бок они топали по коридору. Летняя уборка Академии, видимо, просто не успела добраться до капающих потолков и луж подозрительно пахнущей слизи по дороге к подземелью. А может, услуги местных уборщиц просто не распространялись на комнаты отстоя. Как бы то ни было, путь к своей комнате Саймон с Джорджем выучили уже наизусть и могли бы пройти его с закрытыми глазами. Они привычно обходили лужи и уворачивались от фонтанчиков, бьющих из труб.

– Я не хотел никого расстраивать, – наконец сказал Саймон. – Просто не думаю, что все это правильно.

– Поверь, приятель, ты вполне ясно дал это понять. И совершенно ясно, что я с тобой согласен.

– Правда? – Саймону резко полегчало.

– Конечно правда. Не станешь же огораживать целое стадо просто потому, что одна овца щиплет не ту траву, верно?

– Ну… да.

– Я только не понимаю, чего ты так из-за этого дергаешься. – Джордж был не из тех, кто вообще станет дергаться из-за чего бы то ни было; или, по крайней мере, не из тех, кто в этом признается. Если ему верить, так апатия – это их семейное кредо. – Все из-за того, что ты был вампиром? Но ты же знаешь, что никто о тебе ничего такого не думает.

– Нет, не в этом дело.

Сейчас друзья вряд ли стали бы думать о его вампирском прошлом – для них оно больше ничего не значило. Иногда, впрочем, Саймон в этом сильно сомневался. Он побывал мертвым… как же это может ничего не значить?

Но это не имело ни малейшего отношения к тому, что произошло сегодня.

Просто неправильно, что профессор Мэйхью вышвырнул Хелен из класса, как дрессированную собачку. Неправильно и то, как остальные говорили о Дивном народе – словно все фейри на веки веков виноваты, что некоторые из них предавали Сумеречных охотников.

Может, все дело было в том, что вина переходила из рода в род, из поколения в поколение. Грехи отцов падали не только детей, но и на друзей, соседей и случайных знакомых, которым не повезло уродиться с такой же формой ушей. Но ведь нельзя же возлагать вину на целый народ только потому, что вам не нравится, как ведут себя отдельные его представители! Саймон достаточно долго проучился в еврейской школе, чтобы знать, чем такое обычно заканчивается. Он уже начал мысленно формулировать для Джорджа такое объяснение, чтобы в нем не пришлось упоминать Гитлера, но тут прямо перед ним материализовалась профессор Катарина Лосс.

Да-да, именно материализовалась – с театральным хлопком и в облаке дыма. «Маги, что с них возьмешь», – подумал Саймон, хотя Катарина вообще-то не любила показухи. Обычно она старалась не выделяться, чтобы остальным преподавателям легче было забыть о том, что она маг (по крайней мере, если не обращать внимания на синюю кожу). Но Саймон заметил, что каждый раз, когда Академию посещает кто-нибудь из Нижнего мира, Катарина меняет тактику и, наоборот, изо всех сил пытается показать, что она из магов.

Но Хелен – не совсем нежить, напомнил себе Саймон.

С другой стороны, он сам тоже уже не нежить – по крайней мере, он уже больше года не принадлежит Нижнему миру. И все равно Катарина с поразительным упрямством продолжала называть его светолюбом. По ее словам, с тех пор, как он побывал нежитью, в нем осталась крошечная, незаметная, застрявшая где-то в подсознании частичка жителя Нижнего мира. Катарина всегда заявляла об этом так уверенно, словно знала что-то, о чем он сам не догадывается. После разговоров с чародейкой Саймон часто ловил себя на том, что трогает языком зубы – просто чтобы убедиться, что у него не выросли вампирские клыки.

– Можно с тобой поговорить, светолюб? – спросила она. – На минутку. С глазу на глаз.

Джордж только и ждал возможности, чтобы смыться: с тех самых пор, как Катарина превратила его, пусть и ненадолго, в овцу, он всегда немного нервничал в ее присутствии. Так что шотландец немедленно исчез, а Саймон, к собственному удивлению, вдруг почувствовал, что ему нравится быть наедине с Катариной: она-то уж точно всегда была на его стороне.

– Профессор Лосс, вы не поверите, что только что произошло на занятии у профессора Мэйхью…

Она тонко улыбнулась.

– Как прошли каникулы, светолюб? Приятно, я думаю? Солнца не многовато было?

Ни разу за все то время, что они с Катариной Лосс были знакомы, чародейка не утруждала себя светской беседой. Странное начало разговора.

– Значит, вы знали, что Хелен Блэкторн здесь? – спросил он.

Катарина кивнула.

– Я знаю обо всем, что происходит в стенах Академии. Мне казалось, уж кому-кому, а тебе-то это должно быть известно.

– Тогда, видимо, вы знаете, как профессор Мэйхью с ней обращался.

– Дай-ка угадаю. Как будто она меньше, чем человек? Не совсем человек?

– Точно! – воскликнул Саймон. – Словно она – грязь у него на подошвах!

– По опыту могу сказать, что профессор Мэйхью обращается так со многими.

Саймон помотал головой.

– Если бы вы только это видели… там все было куда хуже. Может, стоит сказать ректору Пенхоллоу? – Как только он высказал это вслух, идея показалась уже не такой захватывающей. – Она же может… ну я не знаю… – Вряд ли, конечно, она может назначить профессору Мэйхью взыскание. – Ну, сделать что-нибудь.

Катарина поджала губы.

– Поступай так, как считаешь правильным, светолюб. Но хочу тебя предупредить, что ректор Пенхоллоу не в силах повлиять на то, как здесь обращаются с Хелен Блэкторн.

– Но она же ректор. Она обязана… ой.

Медленно, но верно части головоломки вставали на свои места. Ректор Пенхоллоу – кузина Алины Пенхоллоу. Подруги Хелен. Мать Алины, Консула Джиа, вероятно, сочли пристрастной, и та вынуждена была сложить с себя полномочия в этом вопросе. И если уж даже Консул не смогла вступиться за Хелен, то ректору Академии нечего и надеяться. Но до чего же это несправедливо! Те, кому судьба Хелен Блэкторн по-настоящему небезразлична, не имеют возможности хоть что-то для нее сделать.



– Но зачем вообще Хелен было сюда приезжать? – спросил он. – Я знаю, остров Врангеля, мягко говоря, оставляет желать лучшего, но неужели находиться там – хуже, чем оказаться здесь, на всеобщем обозрении, где тебя все ненавидят?

– Спроси у нее сам, – посоветовала Катарина. – Как раз поэтому я и хотела с тобой поговорить. Хелен попросила меня пригласить тебя к ней, когда закончатся сегодняшние занятия. У нее есть что-то для тебя.

– Что-то для меня? И что же?

– Это ты тоже сам у нее спросишь. Ее поселили в домике на краю западного двора.

Саймон удивился:

– Так она осталась в Академии?

Он никак не мог понять, почему Хелен не уехала, но еще труднее было представить, что она сама пожелает остаться.

– У нее наверняка есть друзья в Аликанте, у которых она могла бы остановиться.

– Наверняка есть. До сих пор. – В голосе Катарины слышались доброта и печаль, словно она пыталась мягко успокоить разволновавшегося ребенка. – Но неужели ты думаешь, что у нее был выбор?


Несколько секунд Саймон в нерешительности стоял у двери домика, не решаясь постучать. Если подумать, меньше всего на свете он сейчас хотел бы встретить кого-то из своей прежней жизни. Его неизменно охватывал страх при мысли, что от него чего-то ждут, а он не может этого дать, или что он знал что-то важное, а сейчас забыл. Слишком уж часто вспыхивал в глазах окружающих свет надежды – и тут же гас, стоило только Саймону открыть рот.

«Но ведь, – уговаривал он себя, – эту девушку ты практически не знаешь. Хелен просто не может ожидать от тебя чего-то серьезного. Если только не всплывет что-то такое, о чем ты не знаешь».

И ведь наверняка есть что-то, о чем он не знает… Иначе зачем бы Хелен его приглашать?

«Есть только один способ это выяснить», – подумал Саймон и постучал в дверь.

Хелен уже переоделась в яркий сарафан с узором в горошек и выглядела гораздо моложе, чем казалась там, в классе. И гораздо счастливей. Ее улыбка стала еще шире, когда она увидела, кто пришел.

– Саймон, я так рада! Проходи, присаживайся. Хочешь чего-нибудь поесть или выпить? Может, чашку кофе?

Саймон устроился на единственном диване в крошечной гостиной. Сиденье оказалось потрепанным и неудобным; обивку украшал вышитый цветочный узор, такой выцветший, что, казалось, диван мог бы принадлежать еще его бабушке. Саймон невольно задался вопросом, кто жил здесь раньше. Или Академия просто поддерживала это ветхое помещение в приличном виде – именно для тех, кто приезжает сюда с визитами? Хотя трудно было представить себе, что нашлось бы много желающих поселиться в заброшенной хижине на краю леса. Домик выглядел так, словно в нем жила ведьма из сказки о Гензеле и Гретель, пока не нашла пряничную избушку и не переселилась туда.

– Нет, спасибо, ничего не… – но тут до Саймона дошло последнее сказанное ею слово, и он замер на середине фразы. – Вы сказали «кофе»?

С начала учебного года не прошло и половины недели, а он уже страдал от серьезной нехватки кофеина. Но едва Саймон собрался сказать: «Да, пожалуйста, целое ведро, если можно», – Хелен сунула ему в руки исходящую паром кружку.

– Я так и думала.

Саймон принялся пить жадными глотками. Спрашивается, как вообще можно ощущать себя человеком – ну, или сверхчеловеком, если речь о Сумеречных охотниках суперчеловеком – без ежедневной дозы кофеина?

– Как вы его раздобыли?

– Магнус наколдовал для меня кофеварку, работающую без электричества, – усмехнулась Хелен. – Своего рода прощальный подарок перед отъездом на остров Врангеля. А теперь я не могу без нее жить.

– И как там? На острове, то есть?

Хелен помедлила, прежде чем ответить, и Саймон запоздало отругал себя. Как ему только пришел в голову такой невежливый вопрос? Как можно спрашивать кого-то, понравилось ли ему изгнание в ледяную сибирскую пустыню?

– Холодно, – наконец сказала она. – И одиноко.

– Понятно.

И что на это ответить? Простого «извините» будет маловато, да и не похоже, чтобы Хелен нуждалась в его сочувствии.

– Но мы, по крайней мере, вместе. Мы с Алиной. Это уже что-то. То есть, это – самое главное. Я до сих пор не могу поверить, что она приняла мое предложение. Что она согласилась на брак.

– Вы женитесь? – изумился Саймон. – Потрясающе!

– Так и есть, – улыбнулась девушка. – Трудно даже поверить, сколько света можно отыскать в непроглядной темноте, когда рядом тот, кто тебя любит.

– Она тоже приехала сюда? С тобой?

Саймон окинул взглядом тесный домик. Кроме гостиной, тут была еще только одна комната за закрытой дверью – надо полагать, спальня. Саймон не помнил, как встречался с Алиной, но после рассказов Клэри ему было любопытно.

– Нет, – мотнула головой Хелен. – Алина в сделку не вошла.

– В какую сделку?

Вместо ответа девушка резко сменила тему:

– Так что, понравилась тебе моя сегодняшняя лекция?

Саймон помедлил, прикидывая, как ответить. Он не хотел, чтобы у Хелен сложилось впечатление, что лекция показалась ему скучной. Но будет еще хуже, если девушке покажется, что ему понравилась рассказанная ею ужасная история или то, как профессор Мэйхью оскорблял свою гостью.

– Я удивился, что ты захотела прочитать лекцию, – наконец нашелся Саймон. – Наверное, о таком нелегко рассказывать.

Хелен глянула на него с кривоватой улыбкой.

– «Захотела» – это слишком сильно сказано.

Она встала, чтобы налить ему еще одну чашку кофе, и принялась возиться с кучей посуды на крошечной кухоньке. Саймона не покидало ощущение, что девушка просто старается чем-то занять руки. Может, для того чтобы не встречаться с ним глазами.

– Я заключила с ними сделку. С Конклавом.

Она нервно пробежалась руками по светлым волосам, и Саймон мельком заметил торчащие из прически острые уши.

– Они сказали, что если я на пару дней приеду в Академию и выставлю тут себя напоказ, как этакая полуфейская звезда, мы с Алиной сможем вернуться.

– Насовсем?

Девушка горько рассмеялась.

– На один день и одну ночь – только чтобы пожениться.

Он вдруг подумал о том, что Беатрис сегодня спросила у него после лекции. Почему он так старается стать Сумеречным охотником.

Иногда Саймон и сам не мог вспомнить почему.

– Они вообще не хотели нас отпускать, – едко продолжала Хелен. – Хотели, чтобы мы устроили свадьбу на острове Врангеля. Если свадьбу посреди вымороженной сибирской дыры, без единого друга или родственника вообще можно назвать свадьбой. Так что, думаю, мне еще повезло: я многого от них добилась.

«Повезло» – неподходящее слово, подумал Саймон. Всем своим видом Хелен выдавала отвращение и гнев – но вряд ли ей станет легче, если сказать об этом вслух.

Вместо этого он негромко заметил:

– Меня просто удивило, что они так трясутся над одной-единственной лекцией. В смысле, не то чтобы она была неинтересной или бесполезной… Просто… ну, профессор Мэйхью мог бы и сам нам все рассказать.

Хелен отвернулась от посуды и пристально посмотрела на Саймона.

– Они не трясутся над лекцией. И дело вовсе не в вашем обучении. Дело в том, что им нужно унизить меня. Вот и все.

Она чуть вздрогнула, но потом улыбнулась – слишком весело, слишком наигранно. Глаза ее блестели.

– Забудь об этом. Ты пришел сюда, чтобы я передала тебе кое-что. Вот, держи.

Девушка вытащила из кармана конверт и протянула Саймону.

Заинтригованный, он разорвал его и достал маленький кусочек плотной почтовой бумаги цвета слоновой кости. Бумага была исписана знакомым почерком.

Саймон затаил дыхание.

Дорогой Саймон, писала Иззи.

Знаю, что у меня появилась нехорошая привычка: нагрянуть к тебе в школу и застать тебя врасплох.

Это уж точно. Каждый раз Изабель появлялась здесь тогда, когда он меньше всего ее ждал. Каждый раз, стоило ей переступить порог Академии, они ссорились. И каждый раз он с сожалением смотрел, как она уходит.

Я пообещала себе, что больше не буду этого делать. Но есть кое-что, о чем я бы хотела с тобой поговорить. Считай это заблаговременным предупреждением. Если ты не возражаешь против моего приезда, скажи об этом Хелен, она мне передаст. Если возражаешь – тоже скажи ей об этом. Пусть будет так, как ты решишь.

Изабель.


Саймон несколько раз перечитал коротенькую записку, пытаясь уловить общий тон, угадать, что скрывается между строк. Нежность? Нетерпение? Исключительно деловой настрой?

У нее была уйма времени до начала учебного года, чтобы спокойно отправить письмо по электронной почте или позвонить. Зачем дожидаться, пока он вернется в Академию, а потом пытаться выйти на связь таким сложным способом? Зачем вообще это делать?

Наверное, потому что порвать навсегда легче с тем, кто находится на другом континенте?

Но в таком случае зачем открывать портал в Идрис и встречаться лицом к лицу?

– Может, тебе нужно немножко подумать? Решить? – сказала Хелен.

Саймон и забыл, что он тут не один.

– Нет, – выпалил он. – То есть нет, не нужно мне об этом думать. И да, да, она может сюда приехать. Конечно. Пожалуйста, скажи ей.

Хватит лепетать, одернул Саймон себя. Довольно и того, что он неизменно превращается в идиота-мямлю, стоило ему только оказаться в одной комнате с Изабель. А теперь он что, от одного только ее имени будет превращаться в заикающегося придурка?

Хелен рассмеялась и громко произнесла:

– Ну, я же тебе говорила!

– Э-э… что ты мне говорила? – не понял Саймон.

– Ты же слышала его! Давай выходи! – еще громче крикнула девушка, и дверь спальни скрипнула, отворяясь.

У Изабель Лайтвуд никогда не получалось выглядеть робкой. Но сейчас она прилагала к тому все усилия.

– Удивлен?

Когда к Саймону наконец вернулся дар речи, в мозгу крутилось только одно слово.

– Изабель.

Энергия, что потрескивала и чуть ли не искрилась между ними, была настолько осязаемой, что Хелен не могла этого не почувствовать. Она стремительно проскользнула за спиной Изабель в спальню и закрыла дверь.

Оставила их наедине.

– Привет, Саймон.

– Привет, Иззи.

– Тебе, наверное… тебе, наверное, интересно, что я здесь делаю.

Изабель никогда еще не казалась настолько неуверенной.

Саймон кивнул.

– Ты мне не позвонил, – объяснила она. – Я спасла тебя от демона-эйдолона, который намеревался оттяпать тебе голову, а ты мне даже не позвонил.

– Ты мне тоже так и не позвонила, – уточнил Саймон. – И… э-э… в общем, я думал, что должен был спасать себя сам.

Изабель вздохнула.

– Я подозревала, что ты так и подумаешь.

– Потому что я должен был так подумать, Иззи.

– Потому что ты идиот, Саймон, – прояснила она. – Но сегодня тебе потрясающе везет, потому что я решила пока что не бросать все это. Слишком все это важно, чтобы разбежаться из-за испорченного свидания.

– Трех испорченных свиданий, – поправил он. – Реально испорченных.

– Худших на свете, – согласилась Изабель.

– Худших? Джейс рассказывал мне, как ты однажды встречалась с водяным, который заставил тебя обедать прямо в реке. Уж наверное наши свидания были не настолько плохи, как…

– Они были худшими на свете, – повторила она и весело рассмеялась.

Саймон подумал, что у него сейчас сердце разорвется от ее смеха – такого беззаботного, такого радостного и музыкального, звучащего почти как обещание. Если они смогут проложить тропинку через неловкость, и боль, и бремя ожиданий, если смогут отыскать дорогу обратно, друг к другу, то в конце пути их ожидает чистое, ничем не омраченное счастье.

– Я тоже не хочу разбегаться, – признался Саймон.

Улыбка, которой Изабель его одарила, оказалась даже слаще и радостней, чем этот смех.

Девушка устроилась рядом с ним на маленьком диване. Теперь Саймон гораздо острее чувствовал те несколько дюймов, что их разделяли. И что, нужно переходить к делу прямо сейчас?

– Как по мне, так Нью-Йорк что-то слишком переполнен, – заявила Изабель.

– Демонами?

– Воспоминаниями, – пояснила она.

– Ну, для меня избыток воспоминаний – точно не проблема.

Изабель пихнула его локтем в бок. Даже от этого его тело словно вспыхнуло.

– Ты знаешь, о чем я.

В ответ Саймон тоже пихнул ее локтем.

Касаться ее, совсем обычно и небрежно, словно в этом нет ничего такого…

Вернуться к ней, видеть ее так близко и такой послушной…

Она хотела его.

Он хотел ее.

И все должно было быть очень легко.

Саймон кашлянул и, сам не зная зачем, поднялся с дивана. А потом, словно этой дистанции между ними было недостаточно, отступил к противоположной стене.

– И что же нам теперь делать? – спросил он.

Похоже, Изабель на мгновение растерялась, но уже в следующую секунду кинулась в атаку.

– Устроим свидание. Еще одно. – Девушка не просто говорила – она командовала. – В Аликанте. На нейтральной территории.

– Когда?

– Я уже думала об этом… Прямо сейчас.

Саймон ожидал вовсе не этого – но, с другой стороны, почему бы нет? Занятия на сегодня уже закончились, а второкурсникам разрешалось выходить за пределы Академии. Нет никакой причины не пойти с Изабель на свидание прямо сейчас. За исключением того, что у него не оставалось времени подготовиться, продумать стратегию, разобраться с волосами и решить, что надеть, чтобы иметь вид «небрежно-беспорядочный». А также на то, чтобы устроить мозговой штурм и составить список тем для разговора, если вдруг беседа зайдет в тупик… Но ведь все эти приготовления не спасли предыдущие три свидания от провала. Может быть, настало время для спонтанности?

Тем более что Изабель не из тех, кто дает возможность выбирать.

– Хорошо, прямо сейчас, – согласился Саймон. – Хелен пригласим?

– На наше свидание?

Тупица. Он мысленно дал себе подзатыльник.

– Хелен, будешь третьей на нашем романтическом свидании? – крикнула Изабель.

Блондинка высунула голову из-за двери.

– Обожаю быть пятым колесом в телеге, – заявила она. – Но мне не разрешено отсюда уходить.

– Что, прости?

Пальцы Изабель поигрывали золотым кнутом, обвитым вокруг левого запястья. Саймон при всем желании не смог бы сейчас упрекнуть девушку в том, что ей хочется испытать этот кнут в деле. На чем-нибудь. Или на ком-нибудь.

– Пожалуйста, скажи, что ты пошутила.

– Катарина поставила у хижины защитный круг, – объяснила Хелен. – Вас он не остановит ни на входе, ни на выходе, но, как мне сказали, чрезвычайно эффективно сработает, если я попытаюсь уйти отсюда раньше, чем мне разрешат.

– Катарина не могла так поступить! – запротестовал Саймон, но осекся, когда Хелен подняла руку, останавливая его.

– Ей они тоже особого выбора не оставили, – печально объяснила она. – Я специально попросила ее согласиться. Это часть сделки.

– Это никуда не годится, – Изабель едва сдерживала ярость. – Саймон, забудь о свидании. Хелен, мы остаемся с тобой.

Она вся так и светилась прекрасным жаром праведного гнева, и Саймон вдруг отчаянно захотел подхватить ее на руки и целовать не отрываясь до самого конца света.

– Об этом не может быть и речи, – отрезала Хелен. – И вы уберетесь отсюда немедленно. Возражения не принимаются.

Вообще-то, конечно, у них нашлась бы целая куча возражений, но Хелен быстро дала им понять, что, если они останутся, она будет знать, что испортила им день, – а это еще хуже, чем торчать тут в одиночестве.

– Пожалуйста, выметайтесь отсюда к чертовой бабушке. И учтите: я говорю это с огромной любовью.

Они с Иззи крепко обнялись, а потом Хелен подошла к Саймону и тоже сжала его в объятиях.

– Не облажайся, – шепнула она ему на ухо и решительно вытолкала обоих за дверь.

На дорожке перед домиком нетерпеливо ржали две белых лошади – они словно ждали Изабель. Саймон предположил, что так оно и было. Животные в Идрисе вели себя иначе, чем в мире людей: они будто понимали, чего от них хотят, и, если хорошенько попросить, с удовольствием выполняли просьбу.

– Так куда именно мы отправимся? – спросил он.

Саймон только теперь сообразил, что в Аликанте надо на чем-то добираться. Это ведь Идрис. Они сейчас в Идрисе. А значит – никаких машин и поездов. Только средневековые виды транспорта или магические средства. Ну что ж, лошадь наверняка лучше вампирского мотоцикла. Хотя и ненамного.

Изабель усмехнулась и с такой легкостью взлетела в седло, словно не на лошадь садилась, а на велосипед. Саймон же долго и неуклюже вскарабкивался на спину коня, кряхтя, потея и кое-как отгоняя мысль о том, что Изабель только глянет на него и тут же все-таки решит все бросить.

– Мы пойдем по магазинам, – сообщила Изабель. – Пора тебе самому выбрать себе меч.


– Вообще-то это не обязательно должен быть меч, – сказала девушка, когда они вошли в «Стрелу Дианы».

Поездка в Аликанте показалась Саймону словно пришедшей из сна или, по меньшей мере, из дешевого дамского романа. Двое всадников на белых жеребцах галопом неслись мимо крошечных деревушек, по изумрудным лугам и через лес, пылающий осенней листвой. Волосы Изабель чернильной рекой струились по ветру, а Саймону даже удалось не свалиться с коня – хотя он никогда бы не подумал, что сможет удержаться. А лучше всего было то, что за шумом ветра и топотом копыт разговаривать оказалось невозможно. И пока они молчали, то, что происходило между ними, казалось простым и естественным. Саймон почти забыл, что это один из важнейших дней его жизни и все, что он скажет или сделает, может навсегда положить этому конец.

Но стоило только вновь оказаться на земле, и эта ноша тяжким грузом легла ему на плечи. Нелегко придумывать и говорить умные вещи, если в голове вновь и вновь крутятся два слова.

Не облажайся.

– Тут есть все, – продолжала Иззи, видимо, пытаясь заполнить мрачную тишину, пока нервы Саймона валялись в отключке. – Кинжалы, топоры, сюрикены… ну, и луки, конечно. Самые разные. Потрясающе просто.

– Да, – еле слышно отозвался Саймон. – Потрясающе.

За год, проведенный в Академии, он научился драться почти не хуже любого из своих соучеников, и упражнялся со всеми видами оружия, которые сейчас перечислила Изабель. Но, как выяснилось, уметь обращаться с оружием и хотеть его иметь – совершенно разные вещи. В жизни, которой он жил до того, как связался с Сумеречными охотниками, Саймон страстно рассуждал о необходимости запрета на оружие и мечтал, чтобы все ружья и пистолеты Нью-Йорка оказались на дне Ист-Ривер. Конечно, пистолет – это не меч, и не то чтобы Саймону не нравилось чувствовать под пальцами дрожь тетивы и наблюдать за стремительным и уверенным полетом стрелы прямо в «яблочко». Но то, как Изабель обожала свой кнут, то, как Клэри рассказывала о своем мече, словно о друге или родственнике … Любовь Сумеречных охотников к оружию, сеющему вокруг себя смерть, – не совсем то, к чему можно быстро привыкнуть.

«Стрела Дианы», оружейный магазин на Флинтлок-стрит, в самом сердце Аликанте, был битком набит самыми разными смертельно опасными предметами. Такого их изобилия Саймон, пожалуй, никогда не встречал, даже в оружейном хранилище Академии, хотя там-то оружия хватило бы на целую армию. Но арсенал Академии больше походил на неприбранный склад, в беспорядке заваленный мечами, кинжалами и луками, а «Стрела Дианы» скорее напоминала роскошный ювелирный салон. Оружие здесь горделиво сверкало на витринах и стендах, покоясь на бархатных подложках.

– И что же именно вы ищете?

За прилавком стоял парень с шипастым ирокезом на голове, одетый в линялую футболку с принтом «Аркейд файер». В таком прикиде ему бы лучше подошло работать в магазине комиксов, чем здесь. И, скорее всего (предположил Саймон), он не Диана.

– Может, лук? – предложила Иззи. – Какой-нибудь по-настоящему эффектный. Достойный чемпиона.

– Может, не надо «эффектный»? – быстро возразил Саймон. – Хватит и чего-нибудь… поскромнее.

– Важность хорошего стиля часто недооценивают, – заметила Изабель. – Надо напугать врага еще до того, как ты сделаешь первый шаг.

– А тебе не кажется, что с этой задачей вполне справится мой устрашающий прикид? – Саймон ткнул пальцем в собственную футболку, на которой красовался мультяшный кот, извергающий из себя зеленую рвоту.

Изабель издала звук, похожий на жалостливый смешок, и вновь повернулась к не-Диане.

– Что у вас есть из кинжалов? Желательно с позолотой.

– Я не особый любитель позолоты, – встрял Саймон. – И… э-э… кинжалов тоже.

– У нас есть великолепные мечи, – предложил продавец.

– Ты такой привлекательный, когда держишь меч, – промурлыкала Изабель. – Если я правильно помню.

– Может, и правда?

Саймон изо всех сил старался, чтобы это прозвучало заинтересованно, с воодушевлением, но Изабель наверняка услышала в его голосе скептические нотки.

Она обернулась.

– Кажется, ты не хочешь оружие.

– Ну…

– Тогда что мы здесь забыли?

– Ты сама предложила сюда пойти, разве нет?

Саймону показалось, что Изабель сейчас затопает ногами – или влепит ему пощечину.

– Ну прости, что пытаюсь помочь тебе научиться себя вести как приличный Сумеречный охотник. Забудь. Пошли отсюда.

– Нет! – испуганно воскликнул Саймон. – Я не это имел в виду.

С Изабель все время получалось не так, как предполагалось поначалу. Саймон всегда считал себя человеком слова, а не дела. То есть не меча, если уж на то пошло. Мама часто повторяла, что он может уговорить ее практически на все, что угодно. С Изабель же единственное, что ему удавалось, – это отговорить самого себя встречаться с девушками.

– Я… м-м… просто дам вам время тут осмотреться, хорошо? – предложил продавец, пытаясь разрядить напряженную атмосферу, и тут же исчез в подсобке.

– Прости, – попросил Саймон. – Давай останемся, пожалуйста. Конечно, я хочу, чтобы ты помогла мне что-нибудь выбрать.

Изабель вздохнула.

– Нет, это ты прости. Выбор первого оружия – очень личное дело. Я понимаю. Не торопись. Смотри, выбирай. Я буду молчать.

– Мне не нужно, чтобы ты молчала, – возразил он.

Но девушка помотала головой и показала, будто застегивает рот на «молнию». Потом подняла три пальца – точь-в-точь как бойскауты в лагере. Сумеречные охотники вряд ли знали этот жест, так что впору было задуматься, кто ее этому научил.

Уж не он ли сам?

Иногда Саймон просто ненавидел того, прежнего Саймона и все то, чем он делился с Изабель, – то, чего теперешнему Саймону никогда не понять. Соперничать с самим собой – ну и ну! От этой несуразности у него начинала болеть голова.

Они осмотрели весь магазин, перепробовав все, что подворачивалось под руку: копья, ритуальные ножи, клинки серафимов, арбалеты особой конструкции, чакры, метательные ножи, целую витрину золотых кнутов, по которым Изабель чуть слюнки не пустила.

Тишина угнетала. У Саймона еще не было хороших свиданий – по крайней мере за то время, которое он помнил, – но он почти не сомневался, что обычно на свиданиях все-таки разговаривают, а не молчат.

– Бедная Хелен, – наконец выдал он, прикидывая вес и оценивая балансировку палаша, стилизованного под средневековый. На этой теме у них с Изабель разногласий вроде бы не предполагалось.

– Ненавижу их. За то, что они с ней делают, – отозвалась девушка. Она поглаживала убийственный даже на первый взгляд серебристый кинжал, словно ласкала щенка. – Как все прошло там, в классе? Так ужасно, как я себе представляю?

– Хуже, – признался Саймон. – Видела бы ты, как она смотрела, когда рассказывала историю своих родителей…

Пальцы Изабель крепче сжались на рукоятке кинжала.

– Почему они не видят, что это отвратительно – обращаться с ней вот так? Она же не фейри.

– Ну, дело ведь не в этом, не так ли?

Девушка осторожно вернула кинжал на бархатную подложку.

– Ты о чем?

– О том, правда ли она фейри или нет. Это же к делу не относится.

Пламенным взглядом Изабель буквально пригвоздила его к полу.

– Хелен Блэкторн – Сумеречный охотник, – отчетливо выговаривая слова, произнесла она. – Марк Блэкторн – Сумеречный охотник. И если ты с этим не согласен, значит, у нас проблемы.

– Разумеется, я с этим согласен.

Глядя, как она разозлилась, когда затронули честь ее друзей, Саймон в очередной раз понял, как сильно любит эту девушку. Почему же он не может просто сказать ей об этом? Почему все так сложно?

– Они такие же Сумеречные охотники, как и ты. Я просто имел в виду, что даже если бы они не были нефилимами, если бы мы разговаривали о каких-то провинившихся фейри, все равно это бы не оправдывало такое отношения к ней. Даже будь она настоящим врагом, это все равно было бы неправильно.

– Да ладно…

Саймон удивился.

– В смысле – «да ладно»?

– В смысле, что, возможно, каждый фейри – наш потенциальный враг. Ты только посмотри, Саймон, что они с нами сделали! Посмотри, сколько несчастий они принесли!

– Но ведь не все же фейри приносили эти несчастья! А расплачиваются почему-то все.

Изабель вздохнула.

– Слушай, мне этот Холодный Мир нравится еще меньше, чем тебе. И да, ты прав: не все фейри – наши враги. Это очевидно. Не все из них нас предали, и да, нечестно, что наказание за предательство несут все. Или ты думаешь, я этого не знаю?

– Думаю, что знаешь.

– Но…

Саймон перебил ее:

– Я не понимаю, какое тут еще может быть «но».

– «Но» означает, что не все так просто, как ты пытаешься представить. Королева Летнего двора действительно предала нас. В Смертельной войне целый легион фейри присоединился к Себастьяну. Много хороших Сумеречных охотников погибли. Ты не можешь не понимать, отчего мы так разозлились. И испугались.

Хватит болтать, приказал Саймон сам себе. Мама говорила ему, что на свиданиях нельзя обсуждать ни религию, ни политику. Он, правда, не знал, под какую из двух категорий подпадают действия Конклава, но, как бы то ни было, это все не лучшая тема для разговора.

Саймон прекрасно это понимал – но почему-то продолжал говорить.

– Мне все равно, испугались вы или разозлились, но наказывать всех фейри за ошибки некоторых представителей их народа – несправедливо. И ущемлять интересы всего народа…

– Я же не говорю, что нужно это делать…

– Вообще-то ты именно это и сказала.

– О, великолепно, Саймон. Получается, что королева Летнего двора и ее приспешники уничтожили сотни Сумеречных охотников, а виновата я?

– Я не говорил, что ты виновата.

– Но подумал, – отрезала она.

– Может, ты перестанешь сообщать мне, о чем я думаю, а? – рявкнул Саймон резче, чем хотелось бы.

Изабель закрыла рот.

Глубоко вздохнула.

Саймон досчитал до десяти.

Когда девушка снова заговорила, голос ее звучал гораздо спокойнее – но и куда злее.

– Я, кажется, уже сказала тебе, Саймон. Мне не нравится Холодный Мир. Чтоб ты знал: я его ненавижу. Не только из-за того, что сделали с Хелен и Алиной. А потому, что это неправильно. Но… не могу сказать, что у меня есть идея получше. Дело тут не в том, кому мы – то есть мы с тобой – хотим доверять; дело в том, кому может доверять Конклав. Ты же не станешь подписывать договор с теми, кто отказывается выполнять собственные обещания! И если бы Конклав захотел мести… – Изабель выразительно обвела взглядом стенды с оружием, – …поверь мне, он бы своего добился. Холодный Мир заключен не только ради Дивного народа. Он нужен и нам. Мне это может сколько угодно не нравиться, но я понимаю, зачем это нужно. И, видимо, понимаю лучше, чем ты. Если бы ты там был, если бы знал…

– Я там был, – тихо сказал Саймон. – Помнишь?

– Конечно помню. Но ты – ты-то не помнишь. А это не одно и то же. Ты не…

– …не такой, как был, – закончил он.

– Я не это хотела сказать, я просто…

– Поверь мне, Иззи. Я не такой, как был. И никогда больше таким не буду.

Изабель издала странный звук – что-то среднее между шипением и воем.

– Может, хватит уже эксплуатировать этот свой комплекс неполноценности? «Старый Саймон – новый Саймон», а? Просто уже в зубах навязло! Попробуй проявить хоть немного фантазии и придумать новое оправдание.

– Новое оправдание для чего? – Саймон явно был сбит с толку.

– Для того, чтобы не быть со мной! – рявкнула она. – Потому что ты явно его ищешь. Пошевели мозгами получше.

Девушка выскочила из магазина, изо всех сил хлопнув дверью. Колокольчик на двери звякнул, и за прилавком вновь появился не-Диана.

– А-а, это все еще вы, – протянул он с явным разочарованием. – Ну как, что-нибудь решили?

Можно было бросить все прямо сейчас. Прекратить эти бесплодные попытки, перестать бороться и просто дать ей уйти. Это было бы легче всего. Все, что нужно сделать, – не делать ничего и позволить всему идти своим чередом.

– Я давным-давно все решил, – ответил Саймон и выбежал из магазина.

Ему нужно было отыскать Изабель.

Задача оказалась не такой уж сложной. Девушка сидела на скамейке на другой стороне улицы. Лицо она спрятала в ладонях.

Саймон сел рядом и тихо сказал:

– Прости меня.

Изабель помотала головой, не отнимая рук.

– Не могу поверить, что оказалась настолько тупой и решила, что это сработает.

– Все еще может сработать, – пробормотал он, отчаянно смущаясь. – Я все еще хочу, чтобы сработало. Если, конечно, ты…

– Да не в нас с тобой дело, дурак!

Девушка наконец подняла голову и поглядела на него. К счастью, глаза ее были сухи. Она вообще не казалась грустной – скорее разъяренной.

– Идея с покупкой оружия. Все, это последний раз, когда я послушалась Джейса.

– Так это Джейс тебе посоветовал? – Саймон не поверил своим ушам.

– Ну, ни у тебя, ни у меня с этим, похоже, ничего не выходит. А они с Клэри когда-то покупали ей здесь меч, и все получилось ужасно сексуально, так что я просто подумала, может…

Саймон с облегчением рассмеялся.

– Терпеть не могу тебя перебивать, но ты же не с Джейсом на свидание собралась.

– Еще чего!

– Да нет. Я имел в виду, ты не встречаешься с парнями, похожими на Джейса.

– Сдается мне, я и не подозревала, что вообще с кем-то встречаюсь, – голос ее сочился ледяным холодом. Сердце Саймона забилось где-то в горле, как преступник на колючей проволоке. Но миг спустя Изабель, похоже, чуть смягчилась. – Шутка. В основном.

– Мне стало легче, – отозвался он. – В основном.

Изабель вздохнула.

– Прости, что получилось так ужасно.

– Не только ты тут виновата.

– Ну да, так и есть. Не только я тут виновата. Я тут практически не виновата.

– Э-э… Мне казалось, мы перешли к извинениям, или я ошибся?

– Перешли. Извини.

Саймон ухмыльнулся.

– Ну вот и славненько.

– И что дальше? Вернемся в Академию?

– Шутишь, что ли?

Он поднялся на ноги и протянул Изабель руку. О чудо! – она ее приняла.

– Мы не разбежимся, пока не сделаем все, что можно. Но не станем притворяться и стараться, чтобы у нас все получилось так, как у Джейса с Клэри. В этом-то и проблема, правда? Мы пытаемся быть кем-то другим, не собой. Из меня не выйдет стильного тусовщика по ночным клубам.

– Не думаю, что здесь вообще есть тусовщики, – Изабель иронично приподняла бровь. – Как и ночные клубы.

– Тем более. А ты никогда не станешь геймером, способным ночь напролет обсуждать сюжет «Наруто» или сражаться с орками в «Подземельях и драконах».

– Да я и слов-то таких не знаю!

– И мы с тобой никогда не станем Джейсом и Клэри…

– Слава богу.

Они произнесли это почти в один голос и широко улыбнулись друг другу.

– Ну и что же ты предлагаешь? – спросила Иззи.

– Кое-что новое.

Мысли Саймона лихорадочно метались в поисках полезной идеи. Он был уверен, что уже придумал ее, но пока еще точно не знал, в чем она заключается.

– Не твой мир. Не мой мир. Новый мир, только для нас двоих.

– Пожалуйста, только не говори, что ты хочешь открыть портал в другое измерение. Потому что в прошлый раз это не очень-то получилось.

Саймон усмехнулся – идея сложилась окончательно.

– Пожалуй, мы найдем местечко поближе к дому…


Солнце закатывалось за горизонт, и облака – груды сахарной ваты – смущенно порозовели. Их отражения подрагивали в кристально прозрачной воде озера Лин. Лошади щипали траву, щебетали птицы, а Саймон с Изабель хрустели арахисовыми козинаками и попкорном. Вот они, звуки счастья, подумал Саймон.

– Ты так и не рассказал мне, как нашел это место, – мягко упрекнула Изабель. – Но здесь просто чудесно.

Саймону не хотелось признаваться, что об уединенной бухте на краю озера Лин ему рассказал Джон Картрайт. Бухточку скрывали от посторонних глаз развесистые ивы, а радуга полевых цветов превращала ее в идеальное место для романтического пикника. (Даже если пикник – это арахисовые козинаки, попкорн и другие убийцы зубов и сосудов, захваченные по дороге из Аликанте.) Саймон, давно уставший от россказней Джона о его романтических похождениях, научился отключаться, когда Картрайт начинал очередное повествование, – но, видимо, какие-то подробности все-таки застревали в памяти. И их оказалось достаточно, чтобы отыскать это место.

Джон Картрайт – хвастун и шут гороховый. Саймон не изменил бы своего о нем мнения до самой смерти.

Но, оказывается, у этого парня хороший вкус на места для романтических встреч.

– Да просто наткнулся как-то, – пробормотал он. – Повезло, наверное.

Изабель не сводила взгляда с невероятно гладкого зеркала воды.

– Это место напоминает мне ферму Люка, – негромко заметила она.

– Мне тоже, – отозвался Саймон.

В той, другой жизни, в той, которую он едва помнил, они с Клэри провели немало долгих счастливых дней в летнем домике Люка, где-то в глуши. Брызгались в озере, валялись на траве, придумывали клички облакам…

Изабель повернулась к нему. Куртка Саймона лежала между ними на траве вместо скатерти. Не очень большая скатерть: даже наклоняться не придется, если он захочет дотянуться до девушки.

И как раз этого Саймон сейчас и хотел. Больше всего на свете.

– Я много об этом думала, – сказала Иззи. – О ферме, об озере…

– Почему?

– Потому что там я тебя чуть не потеряла, – мягко произнесла она. – Точнее, думала, что потеряю тебя. Но все-таки вернула.

Саймон понятия не имел, что сказать. Слова не шли на язык.

– Хотя это совершенно неважно, – куда суровее заявила Изабель. – Ты ведь даже не знаешь, о чем я говорю.

– Я знаю, что там случилось.

А именно: Саймон вызвал Разиэля, и ангел ему действительно явился.

Он хотел бы это помнить. Хотел бы помнить, каково это – разговаривать с ангелом. На что это похоже.

– Тебе Клэри рассказала, – бесцветным голосом заметила она.

– Да.

Тема Клэри Изабель немного напрягала. Она определенно не желала слышать ничего о том, как Саймон провел это лето с Клэри. О том, как они лежали бок о бок на траве в Центральном парке и обменивались воспоминаниями: Саймон описывал то, что помнил сам, а Клэри рассказывала, как все было на самом деле.

– Но ее там даже не было, – недовольно сказала Иззи.

– Самое важное-то она знает.

Изабель мотнула головой. Потом потянулась через куртку и положила руку на колено Саймона. В ушах загудело так, что он едва расслышал следующие ее слова.

– Раз ее там не было, она не знает, как храбро ты держался. Она не знает, как я за тебя боялась. Вот что самое важное.

Повисла тишина. Но она не была натянутой или неуместной. Наоборот, Саймон вдруг понял, что в этой тишине может услышать то, чего Изабель не сказала – и чего ей даже не нужно было говорить. И может ответить ей точно так же, без слов.

– На что это похоже, – полюбопытствовала девушка, – ничего не помнить? Как чистая доска?

Ее теплая рука все еще лежала у него на колене.

До сих пор Изабель никогда его об этом не спрашивала.

– Не совсем. – Саймон попытался объяснить: – Скорее как… двойные видения. Словно одновременно помнишь о двух совершенно разных событиях. Иногда более реальным кажется одно воспоминание, иногда – другое. Иногда все вообще размыто.

– Но ты понемногу вспоминаешь.

– Кое-что, – согласился он. – Джордана, например. Я многое о нем вспомнил. Вспомнил, как заботился о нем. Как… – Саймон тяжело сглотнул. – Как потерял. Помню, как мама жутко меня боялась, когда я был вампиром. И кое-что о том, как похитили маму Клэри. Мы с ней были друзьями еще до того, как все это завертелось. Для Бруклина это нормально.

Он остановился, заметив, что Изабель помрачнела.

– Ну конечно. Клэри-то ты помнишь.

– Все не совсем так.

– Не совсем так – это как?

Саймон даже не задумался, что делает. Он просто сделал это.

Взял Изабель за руку.

И девушка не отняла ее.

Он не очень-то был уверен, что сумеет объяснить, – слишком уж все еще путалось в голове, – но попытаться должен.

– То, что я вспоминаю в первую очередь, не всегда важнее того, о чем я не могу вспомнить. Порой вообще всплывают какие-то случайные вещи. А иногда… Не знаю даже, как сказать… Иногда мне кажется, что самое важное вспомнить будет труднее всего. Воспоминания погребены под землей, как динозавры, и приходится их откапывать. Что-то лежит у самой поверхности, а что-то зарыто на мили в глубину.

– То есть ты хочешь сказать, что я зарыта на мили в глубину?

Саймон крепко сжал руку девушки.

– Думаю, ты где-то в самом центре Земли.

– Ты такой странный.

– Стараюсь.

Изабель переплела свои пальцы с пальцами Саймона.

– Знаешь, я тебе завидую. Иногда. Завидую, что ты способен забыть.

– Шутишь? – Саймон не хотел даже понимать, что она только что сказала. – Ты хотела бы забыть все, что у тебя есть? Всех своих знакомых? Вычеркнуть их из своей жизни?

Изабель оглянулась на озеро. Медленно моргнула.

– Иногда люди уходят сами, хочешь ты того или нет. И порой это ранит так сильно, что проще всего забыть об этом человеке навсегда.

Ей не потребовалось называть имя. Саймон сам это сделал.

– Макс.

– Ты его помнишь?

Он даже не подозревал, как печально на самом деле звучит надежда.

Саймон помотал головой.

– Хотел бы. Но нет.

– Тебе о нем Клэри рассказала. – Это был не вопрос. – И о том, что с ним случилось.

Он кивнул, но девушка по-прежнему не сводила взгляда с воды.

– Тогда ты знаешь, что он умер в Идрисе. И порой мне хочется быть здесь. Здесь я… словно бы ближе к нему. А порой мне хочется стереть это место с лица земли. Чтобы сюда больше никто никогда не пришел.

– Мне очень жаль, – сказал Саймон, невольно ловя себя на мысли, что эти три слова – самые бесполезные на свете. – Хотел бы я сказать хоть что-нибудь, что могло бы тебе помочь.

Девушка повернулась к нему.

– Ты уже сказал, – прошептала она.

– Что?

– После того как Макс… Ты… ты кое-что сказал. И помог мне.

– Иззи…

– Да?

Вот он, момент истины! Миг, когда разговоры превращаются в молчаливые неотрывные взгляды, а взгляды неизбежно сменяются поцелуями. И все, что нужно сделать, – лишь немного наклониться вперед и отдаться на волю судьбы.

Саймон отстранился.

– Нам, наверное, пора возвращаться в Академию.

Изабель снова издала тот самый звук – шипение рассерженной кошки, – и бросила в него кусок козинака.

– Да что с тобой такое? – рявкнула она. – Со мной-то все в порядке, это я точно знаю. И ты был бы полным придурком, если бы не хотел меня поцеловать. А если это такая идиотская игра, то ты зря тратишь время. Потому что, поверь мне, я знаю, когда парень хочет меня поцеловать. И ты, Саймон Льюис, этого хочешь. Так что происходит?

– Понятия не имею, – признался он и, как бы смешно это ни звучало, ни капельки не соврал.

– Это все твои дурацкие воспоминания? Неужто ты и правда все еще боишься, что не сможешь соответствовать той потрясающей версии самого себя, о которой ты забыл? Или ты хочешь, чтобы я рассказала все, в чем ты не такой уж потрясающий? Ну так я расскажу. Во-первых, ты храпишь.

– Нет.

– Как демон-древак.

– Чушь, – оскорбился Саймон.

Изабель фыркнула.

– Я считаю, Саймон, что ты должен пройти через все это. Думала, ты понимаешь: никто не ждет от тебя, что ты будешь кем-то другим, не тем, кто ты на самом деле. Мне нужно, чтобы ты был самим собой. Я хочу только тебя. Этого Саймона. Разве мы не поэтому здесь? Потому что тебя наконец осенило?

– Думаю, да.

– Так чего ты боишься? Потому что ты явно чего-то боишься.

– Как ты узнала? – Саймон не понимал, как она может быть так уверена, хотя он даже намека ей не дал.

Девушка улыбнулась – той самой улыбкой, ради которой ему хотелось одновременно и задушить, и поцеловать Изабель.

– Потому что я тебя знаю.

Саймон подумал, что хочет взять ее на руки. Но стоило начать воображать, что он при этом будет чувствовать, и Саймон понял, чего он боится.

Это ощущение тяжестью легло на плечи, его огромность кружила голову, словно он долго смотрел на солнце без очков. Словно падал на солнце.

– Потеряться, – пробормотал Саймон.

– Что?

– Вот чего я боюсь. Боюсь потеряться во всем этом. В тебе. Я целый год потратил, чтобы найти себя, понять, кто я такой. А теперь есть ты, есть мы и есть эта всепоглощающая черная дыра чувств. И если я в нее провалюсь… Я словно стою на краю Большого каньона, понимаешь? Будто передо мной – что-то большее и гораздо более глубокое, чем человеческий разум в состоянии вообразить. И мне всего лишь нужно… спрыгнуть?

Он нервно ждал ее реакции, подозревая, что девушкам не очень-то нравится, если ты признаешься, что боишься их. А девушки вроде Иззи вряд ли вдохновятся идеей, что ты вообще чего-то боишься. Изабель не боится ничего, и она заслуживает кого-то такого же смелого, как она сама.

– И это всё? – Ее лицо светилось от облегчения. – Саймон, неужели ты думаешь, что я сама этого не боюсь? Ты на этом краю не один. И если спрыгивать, то мы спрыгнем вместе. Упадем вместе.

Саймон так долго старался отыскать и собрать воедино куски собственного «я», сложить головоломку до конца… Но последний кусочек, самый важный, все это время был у него прямо перед глазами. Потеряться в Иззи – может быть, это единственный способ найти себя?

Может быть, это, здесь и сейчас, – его дом?

«Хватит плохих метафор, – мысленно произнес он. – Хватит отсрочек».

«Хватит бояться».

Он выкинул из головы все мысли о том человеке, кем он был раньше, о том, как они с Изабель раньше относились друг к другу. Перестал думать о том, уж не испортил ли он все и если да, то почему хотел это сделать. Он не думал больше ни о демонической амнезии, ни об Академии Сумеречных охотников, ни о Дивном народе, ни о Смертельной войне, ни о политиках, ни о домашнем задании, ни о мечах, кинжалах и прочих смертельно острых предметах.

Саймон не думал больше о том, что еще может пойти не так.

Он просто заключил Изабель в объятия и поцеловал – именно так, как хотел поцеловать с тех самых пор, как впервые увидел; не как персонаж любовного романа, и не как Сумеречный охотник, и не как придуманный герой из прошлого, но так, как он, Саймон Льюис, бы поцеловал девушку, которую любит больше всех на свете.

Вот что значит падать на солнце. Падать вместе, когда сердца охвачены светлым огнем. И Саймон знал, что падение это будет вечным, что теперь, когда Изабель снова в его руках, он больше никогда ее не отпустит.


Союз зрелых умов не признает никаких препятствий – точно так же, как и подростки, решившие выбраться вдвоем на природу. Особенно когда один из них – ученик Академии Сумеречных охотников, которого поджидают домашнее задание и комендантский час, а второй – воительница с демонами, которую наутро ждет очередная вылазка.

Если бы все зависело только от Саймона, он бы провел всю следующую неделю – а может, и вечность, – валяясь с Иззи на траве, слушая, как плещется озерная вода и теряя голову от прикосновений своей любимой и от вкуса ее губ. Но вместо этого его ждали два незабываемых часа, а потом – сумасшедшая скачка головокружительным карьером до самой Академии и еще один час, заполненный прощальными поцелуями. Наконец Саймон все-таки отпустил Изабель в портал, взяв обещание, что она вернется, как только сможет.

Чтобы поблагодарить Хелен Блэкторн за помощь, пришлось ждать утра. Когда Саймон заглянул к ней, девушка как раз упаковывала вещи перед отъездом.

– Вижу, свидание удалось, – сказала Хелен, открыв дверь.

– Кто это тебе проболтался?

Хелен улыбнулась.

– Да ты же весь просто светишься.

Саймон поблагодарил ее, как и собирался, и вручил Хелен маленький пакетик печенья, который выпросил в столовой. Это была единственная по-настоящему вкусная еда в Академии.

– Можешь считать это первой выплатой в счет моего долга, – пошутил он.

– Ты ничего мне не должен. А впрочем, если и правда хочешь отплатить, приходи на свадьбу. Будешь Иззиным «плюс один».

– Ни за что не пропущу, – пообещал Саймон. – Какого числа это будет?

– Первого декабря, – ответила Хелен, но голос ее предательски дрогнул. – Наверное.

– Может, раньше?

– Может, вообще никогда, – печально призналась она.

– Что? Вы же с Алиной не собираетесь разбежаться? – Саймон одернул себя, вспомнив, что разговаривает с человеком, которого едва знает. Он даже не мог пообещать ей, что все будет хорошо: от того, что сам он вдруг узнал счастье в любви, другие не станут счастливее. – Прости, это не мое дело, но… если ты не хочешь свадьбы с Алиной, зачем тогда ты проделала весь этот путь и пережила всю эту гадость?

– Да нет же! Я хочу этого. Больше всего на свете хочу! Просто, оказавшись здесь, я задумалась, не слишком ли это будет эгоистично.

– А что в этом эгоистичного? – удивился Саймон.

– Да ты погляди на меня! – вспылила Хелен, и ярость, которую она так тщательно скрывала целый день – а может, и куда дольше, – вырвалась наружу. – Все на меня пялятся, словно я из шоу уродов; и слава богу, что самые добрые хотя бы за врага не считают! Алина застряла на этом богом забытом острове из-за меня. Неужто ей придется страдать из-за меня и всю оставшуюся жизнь? Просто потому, что ее угораздило в меня влюбиться? Разве имею я право так с ней поступать?

– Ты же не можешь считать, что все это происходит по твоей вине!

Саймон плохо знал Хелен, но все, что она сейчас высказала, казалось ему неправильным.

– Профессор Мэйхью говорит, что, если бы я ее действительно любила, я бы оставила ее в покое, – призналась девушка. – Не стала бы тащить ее следом за собой в тот кошмар, которым стала вся моя жизнь. То, что я так цепляюсь за Алину, лишь доказывает, что во мне гораздо больше от фейри, чем я сама думала.

– Профессор Мэйхью – просто тролль, – отозвался Саймон и задумался, чего будет стоить уговорить Катарину на самом деле превратить его в тролля. Или в жабу. Или в ящерицу. В любого гада, который лучше подошел бы его подлой душонке. – Если ты действительно любишь Алину, то сделаешь все возможное, чтобы ее удержать. Кстати, именно это ты и делаешь. Кроме того, не понимаю, почему ты думаешь, что она тебя отпустит, если ты попытаешься порвать с ней навсегда ради ее же блага. Если то, что я слышал об Алине, – правда, то у тебя ничего не выйдет.

– Не выйдет, – с нежностью в голосе согласилась Хелен. – Она бы сражалась за меня до последней капли крови.

– Тогда почему бы тебе не примириться с неизбежным? Признай, что ты никуда от нее не денешься. Она – любовь всей твоей жизни. Прими это и смирись.

Хелен вздохнула.

– Изабель передала мне, что ты говорил о фейри. Ты думаешь, это неправильно, что их унижают. Думаешь, фейри могут быть хорошими, как и люди.

Он никак не мог понять, к чему клонит Хелен, но не упустил случая подтвердить собственное мнение.

– Да, она права. Я действительно так думаю.

– Знаешь, Изабель тоже так считает, – заметила Хелен. – И приложила все усилия, чтобы убедить в этом меня.

– Ты о чем? – смутился Саймон. – Неужели тебя нужно убеждать?

Хелен сцепила пальцы в замок.

– Знаешь, я вовсе не хотела сюда тащиться, чтобы рассказывать кучке балбесов историю своих родителей. Во всяком случае, добровольно. Но я и не придумывала ничего. Все это правда. Моя мать была именно такой, как я рассказала, и я сама – наполовину такая же, как она.

– Нет, Хелен, это не…

– Знаешь стихотворение «Прекрасная дама, не знающая милосердия»?

Саймон помотал головой. Он вообще не помнил никаких стихов, кроме дурацких песенок на слова доктора Сьюза – тех самых, что молва приписывала Бобу Дилану. – Это Китс, – пояснила Хелен и на память прочитала несколько строф:

Я в грот вошёл за ней, бескрыл,

Была терпка слеза.

И поцелуями закрыл

Я дикие глаза.

Летели сны в кромешной тьме…

Мне снился сон о том,

Что я простёрся на холме

Холодном и пустом.

Там были принцы и пажи,

И каждый худ и слаб.

«Жестокой нашей госпожи

Теперь ты будешь раб!»

– Китс писал о фейри? – удивился Саймон. Если бы об этом упоминали на уроках литературы, он, наверное, уделил бы Китсу больше внимания.

– Отец часто читал это стихотворение, – сказала Хелен. – Так он рассказывал нам с Марком, откуда мы родом.

– Чтобы рассказать вам о вашей матери, он читал стихотворение о злобной королеве фей, соблазняющей мужчин и мучающей их до смерти? – ошарашенно переспросил Саймон. – Без обид, но это… это жестоко.

– Отец любил нас, несмотря на то, откуда мы родом, – она словно пыталась убедить саму себя. – Однако я всегда чувствовала, что он… что какая-то часть его все время настороже. Словно он ждал, что во мне проявится она. С Марком все было иначе, но он мальчик. Ведь девочки обычно больше похожи на матерей.

– Не уверен, что это научное объяснение.

– Вот и Марк так говорил. Всегда повторял, что фейри не имеют к нам никакого отношения. Я честно старалась ему поверить, но потом, когда его забрали… и когда Инквизитор рассказал мне историю моей родной матери… я стала сомневаться…

Потерявшись в собственных страхах, Хелен невидяще смотрела мимо Саймона, куда-то за стены своей добровольно воздвигнутой тюрьмы.

– Что, если я и правда соблазняю Алину, тащу ее за собой в этот грот? Что, если потребность все разрушать, использовать любовь как оружие, спит где-то глубоко во мне, а я об этом и не догадываюсь? Такой, знаешь ли, подарок от мамочки…

– Слушай, я ничего не знаю о фейри. Вообще ничего. Не знаю, что за сделку заключила твоя мать, не знаю, что для тебя самой значит быть наполовину одной, наполовину другой. Но я знаю, что дело не в крови. Не кровь делает нас такими, какие мы есть. Теми, кто мы на самом деле, нас делают решения, которые мы принимаем. Если за прошедший год я что и узнал, то именно это. А еще я знаю, что любовь не может быть неправильной – даже если она тебя пугает. Любить кого-то – значит не причинять этому человеку боли.

Хелен улыбнулась. Глаза ее блестели от так и не пролившихся слез.

– Ради нас обоих, Саймон, я всей душой надеюсь, что ты прав.


В стране, что под холмом, в былые времена…


Когда-то, давным-давно, жила-была прекрасная дама Летнего двора, отдавшая свое сердце сыну ангела.

Когда-то, давным-давно, жили-были двое юношей, два благородных смелых брата, которые пришли в страну фей. Один из них, Эндрю, увидел ту прекрасную даму и, ошеломленный ее красотой, поклялся остаться с ней. А второй юноша, Артур, не смог покинуть брата.

Так оба остались под холмом. Эндрю любил прекрасную даму, Артур ее презирал.

Прекрасная дама приблизила к себе юношу, присягнувшего ей на верность. А когда ее сестра пожелала забрать себе второго брата, дама отдала его с легким сердцем: для нее он ничего не значил.

Прекрасная дама надела на шею Эндрю серебряную цепь – символ своей любви – и обучала его обычаям Дивного народа. Она танцевала с ним на балах под небом, усыпанным звездами. Она кормила его лунным светом и показывала, как находить путь в глухой чаще.

Иногда по ночам они слышали крики Артура, и дама говорила своему юноше, что это кричит животное, страдающее от боли. Ведь страдать от боли – в природе всякого зверя.

Дама не лгала – она просто не умела лгать.

Люди – звери.

Страдать от боли – в их природе.

Семь долгих лет прекрасная дама и ее возлюбленный прожили в радости. Она безраздельно владела сердцем Эндрю, он владел ее сердцем, а где-то там, далеко, все кричал и кричал Артур. Эндрю об этом не знал; прекрасной даме было все равно; ничто не мешало их счастью.

До того самого дня, когда Эндрю все-таки открылась правда о брате.

Леди думала, что ее возлюбленный сойдет с ума от горя и вины. Но ради любви к нему она сплела для него сказку из обманчивой правды – такую сказку, в которую он и сам захотел бы поверить. Сказку о том, что он был околдован и только поэтому полюбил прекрасную даму; сказку о том, что он никогда не предавал своего брата; сказку о том, что сам он оказался в рабстве у фейри; сказку о том, что эти семь лет любви – всего лишь ложь.

Дама освободила того из братьев, кто не был ей нужен, и внушила ему, что он сбежал сам.

Дама подставила грудь под кинжал этого бесполезного брата и внушила ему, что он ее убил.

Дама не помешала своему любимому отречься от нее и сбежать.

У нее остались плоды их союза, и она смотрела на них, целовала, пыталась их полюбить. Но эти крошки были лишь частью ее возлюбленного. Ей же был нужен весь Эндрю – или ничего.

И она отдала ему последнее – его детей.

Больше прекрасной даме незачем было жить, и она ушла из жизни.

Такова правда, которую она унесла с собой в могилу; правда, которой ее любимый никогда не узнает; правда, которой никогда не узнает ее дочь.

Так любят фейри – всем телом и всей душой. Так любят фейри – разрушая тех, кого они любят.

«Я люблю тебя», – говорила она ему ночь за ночью, все семь лет. Фейри не умеют лгать, и он об этом знал.

«Я люблю тебя», – говорил он ей, ночь за ночью, все семь лет. Люди умеют лгать, и прекрасная дама внушила ему, что он лгал; она позволила поверить в это и его брату, и его детям, – и умерла с надеждой, что они будут в это верить всегда.

Так любят фейри – они всегда оставляют подарок тому, кого любят.

Горечь на языке

Сияло солнце, пели птицы. В Академии Сумеречных охотников был прекрасный день.

Ну, по крайней мере, Саймон был практически уверен, что солнце действительно сияло. Слабое свечение проникало в их с Джорджем комнату, едва рассеивая подвальную темноту и поблескивая на стенах, покрытых зеленой слизью.

Конечно, слышать пение птиц отсюда, из подземелья, он не мог, но ему вполне хватало и пения Джорджа, который как раз домылся и возвращался из душа.

– Доброе утро, Сай! Видел в ванной крысу, но она так мило дремала, что мы не стали тревожить друг дружку.

– Или она уже сдохла от какой-нибудь заразной болячки, которая теперь поселилась заодно и в нашем водопроводе, – хмуро заметил Саймон. – И мы теперь неделями будем пить зачумленную воду.

– Что это еще за Угрюмый Ужас? То есть, я хотел сказать, Скорбный Сай, – возмутился Джордж. – Или ты думаешь, кому-то это по душе? А вот и нет! Никто не станет торчать тут ради Бякистого Буки. Никто не…

– Спасибо, Джордж. Общую мысль я уловил, – перебил его Саймон. – И решительно возражаю против Скорбного Сая. В данный момент я – исключительно Счастливый Сай. А ты, я гляжу, предвкушаешь великий день?

– Прими душ, Сай, – посоветовал Джордж. – Освежись перед началом великого дня. И, может, хоть чуть-чуть волосы уложишь, а? Поверь, от этого не умирают.

Саймон помотал головой.

– В ванной дохлая крыса, Джордж. Я туда не пойду.

– Она не дохлая, – возразил Лавлейс. – Она просто спит.

– Да-да, чума тоже начиналась с безрассудного оптимизма и безудержного веселья, – парировал Саймон. – Спроси средневековых крестьян. А нет, стоп! Их уже не спросишь.

– Думаешь, у них там было время веселиться? – скептически поинтересовался Джордж.

– Ну, наверняка до чумы им было куда веселее, чем после.

Саймон удовлетворенно вздохнул, чувствуя, что сама история на его стороне, и стянул с себя рубашку, в которой спал. На груди ее красовалась надпись «Давай побьем врага!» – а ниже, маленькими буковками: «Хитрыми аргументами».

И не смог удержаться от вскрика – Джордж вытянул его по спине мокрым полотенцем.

Саймон ухмыльнулся и полез в шкаф за формой. Все должно было начаться прямо после завтрака, так что можно было переодеться сразу. К тому же ему до сих пор было приятно надевать мужскую форму, а не девчоночью, как раньше.

На завтрак они с Джорджем явились в отличном настроении и полной гармонии с миром.

– А знаете, овсянка тут не так уж и плоха, – возя ложкой по тарелке, заметил Саймон. Джордж с воодушевлением кивнул – рот его был набит едой.

Беатрис печально глянула на них – наверное, расстроилась, что вокруг нее одни дураки.

– Это не овсянка, – пояснила она. – Это яичница-болтунья.

– Нет, – выдохнул Джордж, все еще с набитым ртом. Голос его прозвучал душераздирающе уныло. – О нет.

Саймон выронил ложку и с ужасом уставился в глубину собственной тарелки.

– Если это яичница-болтунья… Я не спорю с тобой, Беатрис, я просто задаю резонный вопрос: если это яичница-болтунья, то почему она серая?

Девушка пожала плечами и вернулась к еде, тщательно следя, чтобы в ложку не попадали комки.

– Кто ее знает.

Саймону пришло в голову, что из этого обмена репликами могла бы получиться грустная песня. «Почему болтунья так сера? О том совсем не знаю я». Даже сейчас, когда группы уже не было, он иногда по привычке начинал обдумывать слова песен.

Впрочем, следует признать, что песня под названием «Почему болтунья так сера?» едва ли стала бы хитом даже среди самых горячих поклонников.

Подошедшая к Беатрис Жюли раздраженно хлопнула на стол свою тарелку.

– У них яичница всегда серая, – громко заявила она. – Не знаю, как они этого добиваются. Хотя, казалось бы, столько времени прошло! Уже пора бы научиться хоть иногда не портить еду. Но каждый день, и не по одному разу, уже больше года? Академию что, кто-то сглазил?

– А почему бы и нет? – серьезно отозвался Джордж. – Я иногда слышу зловещий скрежет, словно призраки трясут и грохочут цепями. Честно говоря, я даже надеялся, что Академию кто-то сглазил, потому что иначе виной всему – те, кто обитает в здешних трубах. – Его передернуло. – Гадость всякая.

Жюли села к ним за стол, и Джордж с Саймоном украдкой обменялись радостными взглядами. Они заметили, что Жюли все чаще выбирает в соседи их, а не Джона Картрайта. На настоящий момент счет был где-то шестьдесят процентов к сорока. Они выигрывали.

Жюли, которая хочет сидеть с ними, а не с Картрайтом, – добрый знак. Тем более добрый, если учесть, что ждало сегодня Джорджа.

Теперь, когда они перешли на второй курс Академии и, по словам Скарсбери, «больше никто не собирался подтирать им сопли и гладить по тупым головам», всем давали самостоятельные и более важные задания. На выполнение каждого назначался руководитель группы, который – в случае успеха – получал двойные очки. Жюли, Беатрис, Саймон и Джон уже успели побывать в этой роли и справились с ней на ура: задания выполнены, демоны повержены, люди спасены, нежить, нарушившая Закон, наказана – сурово, но справедливо. Жаль, конечно, что миссия Джона не провалилась, а оказалась вполне успешной, отчего он несколько недель пыжился от гордости и хвастался направо и налево, – но тут уж ничего не поделаешь. «Просто мы все слишком хороши, – подумал Саймон, постучав по деревянному столу, чтобы не сглазить. – Чтобы мы да провалили задание? Это исключено».

– Нервишки шалят, командир? – поддела Жюли. Саймон поймал себя на мысли, что все-таки она иногда бывает ужасно вредной.

– Нет, – ответил Джордж, но под пристальным взглядом Жюли тут же сдался: – Может быть. Да. Правда, не все, а только некоторые. Но шалят очень хладнокровно, собранно и стойко.

– Смотри не надорвись, – заявила девушка. – Я хочу набрать сто очков из ста.

Повисла неловкая тишина. Чтобы подбодрить себя, Саймон разглядывал стол Джона. Жюли его бросила, и теперь Картрайту приходилось завтракать в полном одиночестве. Если, конечно, не считать Марисоль – девчонка решила подсесть к нему и немного помучить. Настоящий дьяволенок эта Марисоль. Прикольный и веселый дьяволенок.

Джон отчаянно жестикулировал, прося помощи, но Жюли сидела к нему спиной и ничего не видела.

– Я говорю это не для того, чтобы тебя напугать, Джордж, – продолжала она. – Считай это дополнительным бонусом. Нас ждет важное задание. Ты же знаешь, что фейри – худшие из всех обитателей Нижнего мира. Они то и дело пробираются в мир простецов и устраивают им так называемые розыгрыши, заставляя есть волшебные фрукты, – и это вовсе не пустяк и не шутка. Простецы, как тебе известно, после такого розыгрыша могут заболеть и даже умереть. А это уже убийство, причем такое, на котором мы фейри даже за руку не поймаем, потому что к тому времени, как простец умрет, эта нежить давным-давно уже далеко. Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, насколько это серьезно?

– Конечно, – отозвался Джордж. – Я знаю, что убийство – это плохо, Жюли.

Девушка нахмурилась.

– Надеюсь, ты помнишь, что это из-за тебя мое задание чуть не провалилось.

– Я немного растерялся, когда пришлось иметь дело с тем вампирским детенышем, – признался Джордж.

– Вот именно что растерялся, – припечатала Жюли. – Больше это не должно повториться! Раз ты наш командир, то должен действовать по собственной инициативе, самостоятельно. Я не хочу сказать, что ты плохой боец, Джордж. Просто тебе нужно кое-чему научиться.

– Вряд ли кому-то из нас требуются вдохновляющие речи, – заметила Беатрис. – Это только страху нагоняет. А бедняга Джордж и так напуган, если учесть, что ему предстоит.

При первых словах Беатрис Лавлейс казался тронутым ее самоотверженной защитой, но под конец лицо его огорченно вытянулось.

– Просто я считаю, что в порядке исключения иногда следует повторно назначать командиром группы того, кто им уже был, – пробормотала Жюли, и всем стало понятно, откуда идет эта ее сегодняшняя враждебность. Она задумчиво воткнула вилку в серую яичницу. – Я была великолепным командиром.

Саймон приподнял бровь.

– Помнится мне, ты схватила хлыст и угрожала располосовать мне лицо, если я не сделаю то, что ты сказала.

Жюли ткнула в него ложкой.

– Вот именно. И ты сделал то, что я сказала. В этом суть лидерства. К тому же я так и не располосовала тебе лицо. Добрая, но настойчивая – вот такая я.

Предчувствуя, что Жюли собралась обсуждать свое превосходство долго и пространно, Саймон поднялся и пошел налить себе еще стакан сока.

– Как по-твоему, что это за сок? – спросила Катарина, подойдя к нему.

– Фруктовый, – ответил Саймон. – Фруктовый сок. Когда я спросил, мне ответили и именно так. И это, по-моему, довольно подозрительно.

– Фрукты я люблю, – заявила чародейка, но как-то не очень уверенно. – Слышала, вас на сегодня отпустили с моего урока. Что на этот раз?

– Важная миссия: добиться того, чтобы фейри перестали нарушать границы своего царства и заключать незаконные сделки, – отозвался он. – Джордж – командир.

– Джордж – командир? – переспросила Катарина. – Гм-м.

Саймон возмутился:

– И чего сегодня все так накинулись на Джорджа? Что с ним не так? С ним все в порядке. К нему просто невозможно придраться. Джордж – безупречный шотландский ангел. Он всегда делится вкусняшками, которые ему посылает мама, да и посимпатичнее Джейса будет, кстати. Ну вот, я это сказал. И не собираюсь брать свои слова обратно.

– Вижу, ты в хорошем настроении, – заметила Катарина. – Что ж, это прекрасно. Вперед. Желаю отлично провести время. Позаботься о моем любимом студенте.

– Хорошо, – сказал Саймон. – Подождите, это вы о ком?

Катарина повела стаканом неопределенного сока куда-то в сторону.

– Свободен, светолюб.

Все остальные волновались в предвкушении очередной миссии. Саймон тоже ждал с нетерпением – в основном потому, что был уверен: роль командира пойдет Джорджу на пользу. Но у него была и более важная причина для беспокойства: после задания ему нужно было успеть кое-куда еще.


Дивный народ последний раз видели на торфяниках в графстве Девон. Саймон радовался, что туда откроют портал, хотя и не подавал виду: он надеялся, что ему хватит времени увидеть красные почтовые ящики и выпить пива в английском пабе.

Но на деле торфяное болото оказалось огромной пустошью: кочковатое поле, кое-где усеянное камнями, и невысокие холмы где-то на горизонте. Ни красных почтовых ящиков, ни пабов в поле зрения не наблюдалось. Зато тут же – стоило только нарисовать нужную руну – нашлись лошади, уже ожидавшие Сумеречных охотников.

Пустошь, лошади … Саймон не понимал, зачем надо было открывать портал из Академии – здешняя обстановка ничем не отличалась от тамошней.

– Думаю, нам стоит разделиться.

Это были первые слова, которые Джордж произнес с тех пор, как они прошли через портал и двинулись в путь по болотам.

– Как… как в ужастике, что ли? – спросил Саймон.

Ответом ему стали раздраженно-непонимающие взгляды Жюли, Беатрис и Джона. Неуверенное выражение на личике Марисоль свидетельствовало, что она согласна с Саймоном, но девушка не сказала ни слова, а Саймон не хотел оказаться одним против всех – тем более что командиром был его друг. Если подумать, то, разделившись, они и вправду быстрее осмотрят торфяник. Может, это действительно отличная идея. Еще больше болот! Почему бы и нет?

– Я с Джоном, – тут же вызвалась Марисоль. Глаза ее подозрительно вспыхнули. – Хочу продолжить разговор, который мы вели за завтраком. Мне нужно еще столько рассказать ему о видеоиграх!

– Не хочу больше ничего слышать о видеоиграх, Марисоль! – взвыл Джон. Весело было наблюдать за Сумеречным охотником, угодившим в кошмарный поток информации из мира простецов.

Девушка улыбнулась.

– Знаю.

Ей совсем недавно исполнилось пятнадцать. Саймон понятия не имел, как она просекла, что Джона можно с успехом терроризировать именно так – рассказывая ему о мире простецов во всех подробностях. Но он знал, что злость ее с каждым годом менялась и росла, и не мог не уважать Марисоль за это.

– Я поеду с Саем, – непринужденно заявил Джордж.

Саймон хмыкнул.

Ни он, ни Лавлейс пока что не стали Сумеречными охотниками, и хотя Катарина учила их видеть сквозь чары иллюзий, ни один простец… то есть недосумеречный охотник… не защищен от волшебства фейри так же надежно, как нефилимы. Но Саймон не хотел подвергать лидерство Джорджа сомнению или отказываться от такого напарника. Тем более Жюли в этом качестве пугала его ничуть не меньше – особенно в свете ее любви к хлыстам.

– Отлично, – без особого воодушевления отозвался он. – Может, нам стоит разделиться так, чтобы… чтобы оставаться в пределах слышимости друг друга?

– Хочешь разделиться, но остаться вместе? – переспросил Джон. – Ты что, не знаешь, что означают эти слова?

– А ты знаешь, что означают слова «World of Warcraft»? – тут же встряла Марисоль.

– Да, знаю, – ответил Картрайт. – И вполне достаточно, чтобы ничего больше не хотеть об этом знать.

Он тронул лошадь и поехал вперед по болоту. Марисоль последовала за ним. Саймон не сводил взгляда с затылка Джона и беспокоился, как бы Картрайт не уехал слишком далеко.

Пока что все было в порядке – не считая того, что им, видимо, все-таки придется разделиться.

Джордж обвел оставшихся членов команды пристальным взглядом и, кажется, пришел к какому-то решению.

– Останемся в пределах слышимости друг друга. Прочешем болота и посмотрим, не попадется ли нам кто-нибудь из Дивного народа – в тех местах, которые считаются у них потаенными. Вы со мной, ребята?

– Я с тобой до конца, если только это не продлится очень долго! Ты же знаешь, я сегодня должен успеть на свадьбу Хелен Блэкторн и Алины Пенхоллоу, – сказал Саймон.

– Ненавижу свадьбы, – сочувственно отозвался Джордж. – Приходится напяливать на себя костюм и сидеть целую вечность среди тех, кто друг дружку тайком ненавидит, потому что все хотят поймать букет. Или чем там бросаются на свадьбах. А еще эти волынки. А впрочем, я ведь не знаю, как проходят свадьбы у Сумеречных охотников. Тоже с цветами? И с волынками?

– Давайте не будем говорить об этом! – попросила Беатрис. – А то у меня так и стоит перед глазами Джейс Эрондейл в смокинге. И выглядит он при этом как прекрасный шпион.

– Джеймс Бонд, – подхватил Джордж. – Нет. Джеймс Блонд? Но смокинги я все равно терпеть не могу. Мартышкин наряд какой-то, а не одежда. Но у тебя, кажется, другое мнение, Сай?

Саймон снял руку с поводьев и с гордостью ткнул в себя пальцем. Год назад, совершив нечто подобное, он бы уже свалился с лошади.

– Эта мартышка идет на свадьбу в качестве бойфренда Изабель Лайтвуд.

Едва произнеся эти слова, Саймон почувствовал, как его захлестывает волна счастья. Мир прекрасен! Разве может что-то пойти не так?

Он обернулся и оглядел команду. Все охотники – в зимней форме с длинными рукавами. В ледяном воздухе изо рта у каждого вырываются белые облачка пара. Темные фигуры с луками за плечами скачут верхом по болотам, чтобы защитить человечество. Рядом – трое его друзей, в отдалении – Джон с Марисоль. Джордж так гордится, что ему поручили роль командира! Марисоль – насмешливый городской ребенок – восседает на лошади с необыкновенным изяществом. Даже Беатрис с Жюли и даже Джон сейчас казались Саймону немного другими, не такими, как обычно. Теперь, когда они все были уже на втором курсе, Скарсбери натаскал их, Катарина вбила в голову необходимые знания, и сама жизнь в Академии порядком их изменила. Теперь урожденные Сумеречные охотники едут на задание вместе с простецами, в одной команде, и еще неизвестно, кто лучше – элита или отстой.

Зеленые болота тянулись мимо, деревья в рощице по левую руку трепетали листвой, словно пританцовывая под легким ветерком. Солнце светило бледным и чистым светом, пригревая головы. Саймон с воодушевлением и гордостью поймал себя на мысли, что они выглядят как настоящие Сумеречные охотники.

Но в следующую секунду он заметил, что Беатрис с Жюли, словно сговорившись, пустили лошадей вскачь. Покосившись туда, где все еще можно было с горем пополам разглядеть Джона и Марисоль, а потом переведя взгляд на спины девушек, Саймон наконец не выдержал.

– Почему все так несутся? – спросил он у Джорджа. – Не собираюсь указывать тебе, мой храбрый командир, но, может, стоит приказать всем не отъезжать слишком далеко?

– Да ладно, дай им пару минут, – сказал Лавлейс. – Знаешь, ты ей все-таки в какой-то степени нравишься.

– Что? – не понял Саймон.

– Вряд ли она собирается что-то с этим делать, – продолжал Джордж. – Никто из тех, кому ты нравишься, не собираются ничего с этим делать. Потому что мало найдется охотников лишиться головы, пусть даже эту честь им окажет сама Изабель Лайтвуд.

– Те, кому я нравлюсь? – переспросил Саймон. – Ты не ошибся, выбрав множественное число?

Лавлейс пожал плечами.

– Вероятно, в тебе есть что-то притягательное. Только не спрашивай меня почему. Я раньше думал, девушкам нравятся кубики на животе.

– Я мог бы обзавестись кубиками, – сказал Саймон. – Как-то смотрел в зеркало и, кажется, один кубик все-таки нашел. Тренировки явно идут мне на пользу.

Невозможно было и представить, чтобы Саймон сказал что-то подобное раньше – еще год назад он считал себя отвратительным. Но за это время он насмотрелся на демонов, в том числе с щупальцами на месте глаз, и теперь твердо знал, что такое по-настоящему отвратительное создание.

Но он и не Джейс, от которого девушкам сносит крышу так, что впору решить, будто они одержимы демонами. Нет, это совершеннейшая глупость – подумать, что из всех студентов Академии Беатрис мог бы понравиться именно он, Саймон Льюис.

Джордж закатил глаза. Он и в самом деле не понимал, как медленно тело меняется к лучшему. Где ему понять – он и родился-то наверняка сразу с кубиками. Кто-то рождается с кубиками, кто-то накачивает кубики по доброй воле, а кто-то, вроде Саймона, обзаводится кубиками исключительно из-под палки – потому что некоторым жестоким инструкторам неймется кого-нибудь помучить.

– О да, Сай, ты настоящий сердцеед.

– Да-да, ты еще мой бицепс пощупай, – хмыкнул Саймон. – Твердый, что твой камень! Не хочу хвастаться, Джордж, но все это – кости. Сплошные кости, понимаешь?

– Сай, мне это ни к чему, – отозвался Джордж. – Зачем мне щупать твой бицепс? Я и так верю в тебя: ведь мы же с тобой как братья. И я просто счастлив за тебя – опять же как брат. Я рад, что ты так популярен у девушек, хотя это и странно. Но, кроме шуток, приглядывай за Джоном: он наверняка подставит тебе подножку, и очень скоро. Просто понимаешь, на него-то твоя необъяснимая, хоть и несомненная привлекательность не действует. У него кубики чуть ли не до подбородка, и он думает, что благодаря этому может заполучить любую девушку в Академии.

Саймон молча поехал дальше, слегка оторопев от изумления.

До сих пор он считал, что симпатия Изабель – просто сногсшибательная случайность, что-то вроде удара молнии (гордой и бесстрашной молнии, под которую ему просто повезло попасть!). Но сейчас, после слов Джорджа, Саймон задумался, не пора ли пересмотреть свои взгляды.

Из надежных источников он уже знал, что когда-то встречался с Майей, главой нью-йоркской стаи оборотней, – хотя не мог отделаться от ощущения, что и с ней он добросовестно и с треском испортил отношения. Ходили слухи о королеве вампиров, которая им интересовалась. Он даже припоминал, что в его жизни был короткий период, когда они, как это ни странно, встречались с Клэри. А вот теперь, возможно, он нравится Беатрис.

– Серьезно, Джордж, скажи честно, – не выдержал Саймон. – Я красивый?

Лавлейс разразился хохотом, отчего его лошадь испуганно попятилась.

И ту же секунду Жюли закричала, тыча пальцем куда-то вперед:

– Фейри!

Саймон поглядел, куда она указывала, и увидел в туманной дымке за деревьями неясную фигуру в бесформенном плаще с капюшоном и с корзинкой фруктов на сгибе локтя.

– За ним! – рявкнул Джордж, и его конь рванулся к странной фигуре. Саймон очертя голову кинулся за ним. Откуда-то издалека донесся голос Марисоль: «Ловушка!» – а сразу следом – вскрик боли.

Саймон в отчаянии глядел на деревья. У фейри есть подкрепление – это очевидно. Их всех предупреждали, что Дивный народ после заключения Холодного Мира стал осторожнее и злее. Нужно было слушать преподавателей лучше. И лучше все продумывать. Нужно было это предусмотреть.

Саймон, Джордж и Жюли с Беатрис неслись во весь опор, но пока что были слишком далеко от Марисоль. Девушка качалась в седле, по руке ее стекала кровь – эльфы ее достали.

– Марисоль! – вопил Джон Картрайт. – Марисоль, сюда!

Она направилась к нему. Джон встал на седло и перепрыгнул на спину ее коня. Почти одновременно он выхватил лук и принялся посылать стрелы одну за другой в сторону деревьев, балансируя на спине коня Марисоль и прикрывая девушку своим телом. Саймон знал, что ему самому такие трюки не под силу, пока он не прошел Восхождение.

Жюли с Беатрис развернули лошадей к деревьям, откуда, скрываясь в листве, стреляли фейри.

– Они вытащат Марисоль, – выдохнул Джордж. – Нам надо добраться до этого продавца фруктов, пока он не смылся.

– Нет, Джордж… – начал Саймон, но Лавлейс, не слушая его, направил коня к темной фигуре, уже исчезающей среди деревьев и в тумане болот.

Между стволом и изогнутой веткой дерева вспыхнул солнечный луч – прямой и острый, словно копье. Как будто преломившись в хрусталике глаза, луч внезапно изменился и стал широким и ровным, как лунная дорожка на море. Фигура в капюшоне ускользала, почти растворившись в сиянии, а лошадь Джорджа уже была в считаных дюймах от опасности. Рука Лавлейса потянулась к плащу эльфа – похоже, Джордж не замечал, что творится вокруг.

– Нет, Джордж!!! – завопил Саймон. – Нам нельзя пересекать границу Волшебного царства!

Он попытался бросить коня наперерез Джорджу, но не тут-то было: перепуганный конь взбрыкнул и понес во весь опор, не разбирая дороги.

Сияющий белый свет затопил весь мир. Саймон вдруг вспомнил ощущения, с которыми когда-то едва не ушел в страну фейри. Вспомнил, как Джейс помог ему и как сильно сам он тогда негодовал, как думал: «Не надо меня никуда дальше тащить» – и как грудь его горела от обиды.

И вот он снова стремглав летел в царство фей под отчаянное ржание перепуганной лошади. Листья застили ему взгляд, ветки хлестали по лицу и рукам. Саймон поднял руку, чтобы защитить глаза, и в следующий миг понял, что падает. Он рухнул на голый камень, отбив все кости, и навстречу ему понеслась темнота. Как бы он сейчас обрадовался, если бы рядом, как в тот раз, оказался Джейс!


Саймон очнулся в Волшебной стране. Голова пульсировала от боли – примерно так же, как болит палец, если садануть по нему молотком. Оставалось только надеяться, что ему никто не заехал молотком по голове.

Он лежал в мягко покачивающейся кровати. Щеку что-то покалывало. Открыв глаза, Саймон понял, что это не кровать, а куча веток и мха на какой-то подвесной площадке из тонких досок. Прямо перед глазами маячили две странные полосы темноты, мешавшие разглядеть то, что было за ними, вдалеке.

Страна фейри очень походила на болотистые равнины Девоншира – и в то же время разительно от них отличалась. Туманная дымка в отдалении слегка отливала фиолетовым – словно грозовые облака опустились совсем низко и цеплялись за землю; в глубине этих облаков угадывалось движение – непонятное, но не сулящее ничего хорошего. Листья на деревьях пожелтели и покраснели – точно как в мире простецов, – но сияли при этом ярко, как драгоценные камни. А когда ветер, пролетая, шевелил листву, Саймону явственно чудились слова, которыми обменивались между собой деревья. Вся природа здесь казалась волшебной, изменившейся до неузнаваемости.

Миг спустя Саймон осознал, что он – в клетке. В огромной деревянной клетке. Темные полосы, пересекающие поле зрения, – это ее прутья.

Больше всего его возмутило то, насколько ему это знакомо. Он вспомнил, что уже попадал в ловушки – практически точно так же. И не раз.

– Сумеречные охотники, вампиры, а теперь вот и фейри – всем не терпится засунуть меня в клетку, – вслух произнес Саймон. – Зачем я вообще так волновался об этих воспоминаниях? На что они мне сдались? Почему всегда я? Почему именно я всегда оказываюсь единственным из всех болваном, сидящим в клетке?

Собственный голос эхом отозвался в голове. Боль усилилась.

– На этот раз тебя поймал я, – произнес кто-то.

Саймон быстро выпрямился и сел, хотя от этого движения голова его чуть не взорвалась, а Волшебная страна вокруг пьяно зашаталась. По другую сторону решетки он различил ту самую фигуру в капюшоне и бесформенном плаще, за которой Джордж так отчаянно гонялся на болотах. Саймон сглотнул. Лица под капюшоном было не видно.

Внезапно воздух скрутился в вихрь, по солнцу словно скользнула чья-то тень. Прямо с чистого синего неба над головой свалился еще один фейри – только опавшие листья хрустнули под его босыми ногами. Солнечный свет ослепительно сиял на его светлых волосах, а в руке блестел длинный нож.

Первый фейри сбросил капюшон и согнулся в почтительном поклоне. Теперь Саймон смог разглядеть большие уши, слегка подкрашенные фиолетовым, словно с каждой стороны лица у него росло по баклажану, и пряди длинных белых волос, завивавшихся над этими баклажанами, словно облако.

– Что случилось, Хефейд? И почему твои штучки мешают работать тем, кто лучше тебя? Лошадь из мира простецов выскочила на тропу Дикой Охоты, – заявил новоприбывший. – Надеюсь, что этот конь не имел большого эмоционального значения для хозяина, потому что теперь это эмоциональное значение едят собаки.

У Саймона сердце кровью облилось из-за бедной лошади – но уже в следующий миг он задумался, не скормят ли собакам и его самого.

– Искренне сожалею, что помешал Дикой Охоте, – сказал первый фейри, склоняя голову еще ниже.

– И правильно делаешь, – ответил фейри из Дикой Охоты. – Те, кто пересекает тропу Дикой Охоты, всегда сильно об этом жалеют.

– Это Сумеречный охотник, – с тревогой в голосе продолжал первый. – Или, по крайней мере, один из тех детишек, что надеются ими стать. Они устроили засаду там, в мире смертных, – поджидали меня. А этот гнался за мной до самой Волшебной страны, так что он – моя законная добыча. Я вовсе не хотел помешать мешать Дикой Охоте, я ни в чем не виноват!

Саймон понял, что это описание ситуации – не совсем точное и даже оскорбительное.

– Что, правда? Ну ладно, ладно, у меня сегодня хорошее настроение, – сказал фейри с Дикой Охоты. – Извинись как следует, возьми назад свои слова о добыче – и я, так и быть, не отнесу милорду Гвину твой язык. Ты же знаешь, я немного интересуюсь Сумеречными охотниками.

– Свет не видывал сделки честнее этой, – отозвался первый фейри, словно бы торопясь произнести эти слова, и, путаясь в полах собственного плаща, бросился прочь, будто боялся, что Дикий Охотник может передумать.

Насколько Саймон понимал, ему эта перемена не сулила ничего хорошего: попал из фейского огня да в фейское полымя.

Новоприбывший выглядел совсем мальчиком – на вид ему нельзя было дать больше шестнадцати. Чуть постарше Марисоль, но младше самого Саймона. Но Саймон знал, что внешний вид фейри не имеет никакого отношения к их настоящему возрасту. У этого фейри были разные глаза: один янтарный, как бусинки смолы в темной древесине, а другой – яркий сине-зеленый, как морская вода на отмелях, когда сквозь нее льется солнечный свет. Резкий контраст его глаз и обманчиво-золотого света Волшебной страны, сочившегося сквозь листву, придавал тонкому, измазанному грязью лицу фейри зловещее выражение.

Да и в целом он выглядел угрожающе. И приближался.

– Что хочет от меня фейри из Дикой Охоты? – хрипло выдавил Саймон.

– Я никакой не фейри, – ответил мальчик со страшными глазами, заостренными ушами и листьями, запутавшимися во взлохмаченных волосах. – Я Марк Блэкторн из лос-анджелесского Института. И неважно, что они мне говорят или что со мной делают. Я все еще помню, кто я такой. Я Марк Блэкторн.

Он смотрел на Саймона с выражением жуткого голода на узком лице. Его тонкие пальцы отчаянно сжимали прутья клетки.

– Ты здесь, чтобы спасти меня? – спросил он. – Сумеречные охотники наконец-то пришли за мной?


О нет! Это брат Хелен Блэкторн, полукровка, наполовину фейри, наполовину человек, как и она сама. Тот, кто поверил, что его родные мертвы. Тот, кого забрала к себе Дикая Охота и уже никогда не вернет. Какая насмешка судьбы!

Нет, хуже. Это просто ужасно.

– Нет, – ответил Саймон. Ответил честно, потому что ложная надежда была бы самым жестоким ударом, который он мог нанести Марку Блэкторну. – Все было так, как он и сказал. Я оказался здесь случайно и попал в плен. Я – Саймон Льюис. И я… я знаю, кто ты такой и что с тобой случилось. Прости.

– А ты знаешь, когда Сумеречные охотники придут за мной? – с горячностью, от которой рвалось сердце, спросил Марк. – Я… я отправил им весточку еще во время войны. Я понимаю, что из-за Холодного Мира заключать сделки с фейри стало трудно, но они должны знать, что я верен Сумеречным охотникам и был бы для них полезен. Они должны были прийти за мной, но… но проходит неделя за неделей, а их все нет. Скажи мне, когда?

Саймон не сводил глаз с Марка; во рту у него пересохло. Не могло же пройти всего лишь несколько недель с тех пор, как Сумеречные охотники бросили его здесь! Прошел уже год с лишним.

– Они не придут, – прошептал он. – Я не был на том собрании, но мои друзья были. Они рассказали все. Конклав проголосовал. Сумеречные охотники не хотят, чтобы ты вернулся.

– Ох, – выдохнул Марк. Один-единственный еле слышный звук, но он хорошо был знаком Саймону. С таким стоном умирают живые существа.

Мальчик отвернулся, его спина выгнулась, как от удара. Саймон разглядел на его обнаженных худых руках шрамы – старые следы кнута. Сейчас Саймон не мог видеть его лица, но мальчик все равно на мгновение закрыл его ладонями, словно не мог выносить вида Волшебной страны.

Потом он обернулся и выпалил:

– А что дети?

– Какие дети? – недоуменно переспросил Саймон.

– Хелен, Джулиан, Ливия, Тиберий, Друзилла, Октавиан. И Эмма, – перечислил Марк. – Вот видишь, я не забыл! Каждую ночь, что бы ни случилось за день, как бы я ни был измучен или изранен, даже если я устал настолько, что кажется, будто сейчас умру, я все равно смотрю на звезды и даю каждой имя брата или лицо сестры. И не усну, пока не вспомню всех. Скорее звезды взорвутся и сгорят, чем я забуду их имена.

Семья Марка, Блэкторны. Они все, кроме Хелен, младше Марка – Саймон это знал. С младшими Блэкторнами в лос-анджелесском Институте жила и Эмма Карстерс – малышка со светлыми волосами, осиротевшая в войну. Она много переписывалась с Клэри.

Хотел бы Саймон знать о них больше! Клэри рассказывала ему об Эмме. Магнус только этим летом несколько раз высказывал свое возмущение Холодным Миром и приводил судьбу Блэкторнов как пример тех ужасных последствий, которые повлекло за собой решение Конклава наказать всех фейри без исключения. Это решение отразилось и на тех, в ком текла хоть капля крови фей. Саймон слушал Магнуса и жалел Блэкторнов, но тогда их история казалась ему всего лишь еще одной трагедией войны – кошмарной, но далекой и в итоге легко забывающейся. К тому же, ему еще столько нужно было вспомнить о самом себе! Он хотел попасть в Академию и стать Сумеречным охотником, узнать больше о собственной жизни и вернуть все, что когда-то потерял, – чтобы стать другим человеком, сильнее и лучше прежнего Саймона Льюиса.

И все бы хорошо… но можно ли стать другим человеком, сильнее и лучше прежнего, если думать только о себе?

И что же такое фейри делали с Марком в Волшебной стране, что ему стоило таких усилий помнить свою семью?

– С Хелен все хорошо, – наконец ответил Саймон. – Видел ее недавно. Она читала в Академии лекции. Прости. Не так давно демон… забрал у меня почти все воспоминания. Я знаю, каково это – когда не помнишь.

– Счастлив тот, кто знает имя своего сердца. Ибо сердце его никогда не пропадет: он всегда сможет позвать его обратно, – произнес Марк нараспев. – Помнишь ли ты имя своего сердца, Саймон Льюис?

– Думаю, да, – прошептал Саймон.

– Как они там? – тихо и безнадежно спросил Марк. Прозвучало это так, словно он смертельно устал.

– Хелен устраивает свадьбу, – сказал Саймон. Это была единственная приятная новость, которую он мог сейчас сообщить Блэкторну. – С Алиной Пенхоллоу. Мне кажется, они правда любят друг друга.

Он чуть не сказал, что идет к ним на свадьбу, – но это было бы слишком жестоко. Марк-то не мог увидеть свадьбу сестры. Его не пригласили. И даже ничего ему не сказали.

Блэкторн, казалось, не расстроился и не разозлился. Он улыбнулся, как ребенок, которому только что прочитали на ночь сказку, и прислонился лицом к прутьям клетки.

– Милая Хелен… – мечтательно произнес он. – Отец любил рассказывать истории о Елене Троянской. Она родилась из яйца и была самой красивой женщиной на свете. Родиться из яйца – для человека это очень необычно.

– Что-то я такое слыхал, – ответил Саймон.

– Ей очень не везло в любви, – продолжал Марк. – Красота – опасная вещь. Ей нельзя доверять. Красота протекает сквозь пальцы, словно вода, и горит на языке, как яд. Красота может обернуться сверкающей стеной и отгородить тебя от всего, что ты любишь.

– Гм, – задумался Саймон. – Согласен.

– Я рад, что моя прекрасная Хелен будет счастливее самой прекрасной Елены на земле, – заявил Блэкторн. – И рад, что ей будут отдавать красоту за красоту, любовь за любовь, безо всякой лжи и фальши. Передай ей, что в день ее свадьбы брат Марк шлет ей поздравления.

– Если попаду туда – обязательно.

– Алина и с детьми ей поможет, – добавил Марк.

Он как будто перестал замечать Саймона. На лице его по-прежнему блуждало мечтательное выражение, словно он слушал приятную историю или припоминал какое-то счастливое событие. Саймон с испугом подумал: а что если настоящие воспоминания и стали для Марка Блэкторна чем-то вроде грез: прекрасным, недостижимым и совершенно нереальным?

– Таю нужно особое внимание, – продолжал Марк. – Помню, как родители об этом говорили. – Его рот презрительно скривился. – Я имею в виду отца и ту женщину, которая пела мне колыбельные каждую ночь, хотя я и не был плоть от плоти ее. Ту Сумеречную охотницу, которую мне больше не позволено звать своей матерью. Колыбельные – не кровь. А для Сумеречных охотников, как и для фейри, не имеет значения ничего, кроме крови. Колыбельные имеют значение только для меня.

Для Сумеречных охотников не имеет значения ничего, кроме крови.

В памяти внезапно всплыли слова, которые Саймон то и дело слышал в прошлом – от тех, кого любил сейчас, но не любил тогда. Простец, простец, простец. А позже – вампир. Нежить.

А еще он вспомнил, что первой тюрьмой, в которую он угодил, была темница Сумеречных охотников.

Больше всего Саймон жалел сейчас, что не может уверить Марка Блэкторна в том, что хоть что-то из сказанного им – неправда. Потому что все это было правдой.

– Мне очень жаль, – выдавил он.

Он и вправду жалел – о том, что не может ничего больше сделать. В Академии он считал себя голосом разума и даже не понимал, каким он стал невежественным и самодовольным, как легко пропускал мимо ушей насмешки друзей над теми, кто теперь уже был не такой, как он сам.

Хотел бы он сейчас высказать хоть что-то из этого Марку Блэкторну! Но едва ли Марку было до этого дело.

– Если это правда, расскажи, – попросил Блэкторн. – Как там Тай? Он ведь непохож на других, а Конклав ненавидит все, что необычно. Они захотят его наказать – просто за то, какой он. Они бы и звезды наказали за то, что те светят. Между ним и этим жестоким миром должен был стоять мой отец, но его больше нет… и меня тоже нет. Я бы умер ради них – если бы моя смерть принесла им хоть немного пользы. Ливви прошла бы ради Тая по раскаленным углям и шипящим змеям, но она тоже еще маленькая. Она не сможет делать для него всё и быть всем. Хелен трудно с Тиберием? Тиберий счастлив?

– Не знаю, – беспомощно признался Саймон. – Думаю, да.

Все, что ему было известно, – так это то, что существуют дети Блэкторнов: безликие, безымянные жертвы последней войны.

– А еще Тавви, – добавил Марк.

Он говорил, и голос его становился сильнее. Саймон заметил, что он то и дело называет братьев и сестер уменьшительными именами, а не полными, хотя потратил столько труда, чтобы не забыть, как их зовут. Видимо, здесь Марку не разрешали даже упоминать о его прежней смертной жизни или о родственниках-нефилимах. Саймон не хотел даже думать о том, что Дикая Охота сделает с Марком, если узнает, что тот нарушил запрет.

– Он совсем крошка, – сказал Блэкторн. – Он не вспомнит ни папу, ни м… свою мать. Он самый маленький из всех. Когда он родился, мне разрешили его подержать, и его голова помещалась у меня в ладони. Я все еще чувствую его вес, даже когда никак не могу вспомнить имя. Я взял его на руки и понял, что нужно поддерживать ему голову, – ведь он нуждался во мне, нуждался в защите и помощи. Всегда нуждался. Ох, «всегда» – такой короткий промежуток времени в мире смертных! Он тоже не вспомнит меня. Может, и Друзилла забудет. – Марк помотал головой. – Хотя я так не думаю. Дру все на свете учит наизусть, и из всех нас у нее самое доброе сердце. Надеюсь, она будет помнить обо мне только хорошее.

Клэри наверняка называла Саймону имена всех Блэкторнов и рассказывала хоть чуть-чуть о каждом из них. Для Марка даже эти крохи информации стали бы настоящим сокровищем, но Саймон тогда выбросил все это из головы, сочтя бесполезным.

Так что он просто стоял и беспомощно пялился на Блэкторна.

– Просто скажи, помогает ли Алина справляться с малышами! – потребовал Марк. – Хелен не может делать все сама, а от Джулиана толку мало! – Его голос снова смягчился. – Джулиан… Жюль. Художник мой, мой мечтатель. Держи его на свету – и он, наверное, засиял бы дюжиной красок. Все, что его волнует, – это искусство и Эмма. Конечно, он попытается помочь Хелен, но он пока еще так юн! Они все такие молодые, им так легко потеряться в этом мире! Я знаю, что говорю, Сумеречный охотник. В стране под холмом мы охотимся на нежных и юных сердцем. И тем, кто станет нашей добычей, состариться уже не суждено.

– О, Марк Блэкторн, что же они с тобой сделали? – прошептал Саймон.

Он не смог сдержать сочувствия и заметил, что это задело Марка. Худые щеки юноши медленно залил румянец. – Ничего такого, чего я не смог бы вынести! – заявил он, гордо вскинув подбородок.

Саймон промолчал. Он не помнил всего, но помнил, насколько изменился сам. Люди и впрямь могут вынести очень много, но он знал, как мало остается в тебе от того, кем ты был прежде.

– А я тебя помню, – вдруг сказал Марк. – Мы встречались, когда вы собирались в адские измерения. Тогда ты не был человеком.

– Не был, – преодолевая неловкость, подтвердил Саймон. – Но я не так уж много об этом помню.

– С тобой тогда был один парень, – продолжал Блэкторн. – Волосы словно солнечная корона, и глаза словно адский огонь. Нефилим из нефилимов. Я слыхал о нем кое-что. И… и восхищался им. Он вложил мне в руку колдовской огонь, и это… это для меня очень много значило. Тогда.

Саймон не мог этого вспомнить, но догадался, о ком говорит Марк.

– Джейс.

Марк кивнул почти рассеянно.

– Он сказал: «Покажи им, из чего сделан Сумеречный охотник. Покажи им, что не боишься». И я думал, что показал им всем – и Дивному народу, и Сумеречным охотникам. Мне было страшно, но это меня не остановило. Я принес весть Сумеречным охотникам и рассказал им, что Дивный народ их предал и объединился с их врагом. Я сказал им все необходимое, чтобы они сумели защитить Город Стекла. Я предупредил их, и Дикая Охота могла убить меня за это. Но я думал: пусть я погибну, но буду знать, что мои братья и сестры спасены и все запомнят меня как настоящего Сумеречного охотника.

– Так и вышло, – сказал Саймон. – Ты принес весть. Идрис отстояли, и твои братья и сестры спасены.

– Какой я герой, – пробормотал Марк. – Доказал свою верность. А Сумеречные охотники оставили меня гнить тут.

Лицо его снова искривила презрительная гримаса. В сердце у Саймона страх мешался с жалостью.

– Я пытался оставаться Сумеречным охотником даже здесь, в глубине Волшебного царства, и чем это для меня обернулось? «Покажи им, из чего сделан Сумеречный охотник»! А из чего сделаны Сумеречные охотники, если они бросают своих? Если выкидывают сердце ребенка, словно мусор на обочину дороги? Скажи мне, Саймон Льюис, если Сумеречные охотники именно такие, то зачем мне быть одним из них?

– Затем, что не все они такие, – ответил Саймон.

– А из чего сделаны фейри? Сумеречные охотники объявили весь Дивный народ злом во плоти, едва ли не худшим, чем демоны, что прорываются из адских измерений в мир людей и творят там свои порочные дела. – Марк усмехнулся, и в лице его промелькнуло что-то дикое и волшебное, словно солнечный свет, мерцающий сквозь паутину. – И мы действительно любим творить порочные дела, Саймон Льюис, а иногда и настоящее зло. Но не все, что мы делаем, плохо. Разве плохо скакать верхом на ветре, бегать наперегонки с волнами, танцевать на горах? Это хорошо – и это все, что у меня осталось. Хоть Дикой Охоте я оказался нужен, и на том спасибо. Так не показать ли мне Сумеречным охотникам, из чего сделаны фейри?

– Не знаю, – покачал головой Саймон. – Мне кажется, и в тех, и в других, есть не только плохое.

Марк улыбнулся – еле заметной ужасающей улыбкой.

– И куда же подевалось хорошее? Я пытаюсь вспоминать истории, которые рассказывал мне отец, – о Джонатане Шэдоухантере, обо всех великих героях, которые некогда хранили человечество от зла. Но мой отец мертв. Северный ветер понемногу уносит его голос, а Закон, который он считал священным, не более свят, чем каракули ребенка на песке. Мы теперь смеемся над теми, кому казалось, что золотой век мог продлиться и дольше. Все хорошее ушло – и не вернется вновь.

Прежде Саймону и в голову не приходило, что в потере памяти могли быть свои плюсы. Но сейчас ему подумалось, что, быть может, судьба была к нему милосердна: ведь он лишился всех воспоминаний разом. Это не так страшно, как то, что творилось с Марком: его воспоминания стирались постепенно, ускользая от него одно за другим в холодную тьму под холмом.

– Жаль, что я не могу вспомнить, – сказал Саймон, – как мы впервые встретились.

– Тогда ты не был человеком, – заметил Марк с горечью в голосе. – Но теперь ты человек. И куда больше похож на Сумеречного охотника, чем я.

Саймон открыл рот – и понял, что слова не идут на язык. Он не знал, что сказать. Это правда; всё, что сказал Блэкторн, – правда. Ведь при виде Марка он сразу подумал: «Фейри!» – и ему стало не по себе. Должно быть, Академия Сумеречных охотников повлияла на него гораздо сильнее, чем ему казалось.

А мир фейри, конечно, тоже повлиял на Марка и очень сильно его изменил – уже почти безвозвратно. В нем чувствовалось что-то жуткое – и это не имело отношения ни к обычному для фейри изящному сложению, ни к заостренным ушам. Ведь теми же приметами фейри обладала и Хелен, но Хелен двигалась как воин, была гордой и храброй, как Сумеречный охотник, и говорила так же, как члены Конклава и нефилимы из Институтов. Марк же говорил так, словно читал стихи, а двигался как танцор. Саймон поневоле задался вопросом, смог бы Марк теперь, после всего, вернуться в мир Сумеречных охотников и не стать изгоем?

А еще его интересовало, разучился ли Блэкторн лгать.

– Как ты думаешь, ученик Сумеречных охотников, кто я? – спросил юноша. – Как думаешь, что я должен делать?

– Показать всем, из чего сделан Марк Блэкторн, – ответил Саймон. – Всем им показать.

– Хелен, Джулиан, Ливия, Тиберий, Друзилла, Октавиан. И Эмма, – прошептал Марк. Такой тон, почтительный и приглушенный, Саймону уже доводилось слышать: в синагоге, на улице, когда мать зовет своих детей, – всегда и всюду, где люди говорят о том, что для них священно. – Мои братья и сестры – Сумеречные охотники, и во имя их я помогу тебе. Обещаю.

Он повернулся и крикнул:

– Хефейд!

Хефейд тотчас выскочил из-за деревьев, навострив фиолетовые уши.

– Этот Сумеречный охотник – мой родич, – с некоторым усилием произнес Марк. – Ты смеешь настаивать, что имеешь право на родича Дикой Охоты?

Это было смешно. Саймон даже Сумеречным охотником не был. Хефейд ни за что ему не поверит… Но ведь Марк, как бы там ни было, – фейри и один из тех, кого стоило бояться. Даже Саймон не смог бы сейчас определить, лжет Блэкторн или нет.

– Конечно, я бы не посмел, – ответил Хефейд, кланяясь. – Только…

Саймон поднял голову. Только теперь он осознал, что время от времени поглядывает наверх, проверяя небо с тех самых пор, как Марк оттуда свалился. На сей раз никто сверху падать не собирался, но по небу диким галопом мчалась лошадь, белая, как облако или туман. Еще миг – и она плавно спустилась на землю. Всадник, соскочивший с седла, тоже был облачен в ослепительно белое. Волосы его были отливали глубокой синевой поздних сумерек, один глаз зиял чернотой, другой сверкал серебром.

– Принц, – прошептал Хефейд.

– Охотник Марк, – заговорил вновь прибывший, – Гвин послал тебя выяснить, почему Охоту столь грубо прервали. Ему и в голову не могло прийти, что ты сам задержишь Охоту, застряв тут на год и день. Ты что, пытаешься сбежать?

За вопросом крылось какое-то сильное чувство, хотя Саймон и не смог бы сказать, какое. Единственное, что он точно знал, – что вопрос куда серьезнее, чем того, быть может, хотел сам вопрошающий.

– Нет, Кьеран! – Марк взмахнул рукой. – Как видишь, нет. Хефейд самолично поймал Сумеречного охотника, и мне стало немножко любопытно.

– С чего это вдруг? – удивился Кьеран. – Нефилимы – это твое прошлое, а если оглядываться назад, это не принесет ничего, кроме разрушенных чар и напрасных страданий. Смотри вперед, на дикий ветер и на Охоту. И на мою спину, потому что я и впредь намерен скакать перед тобой на каждой Охоте.

Марк улыбнулся – так, как улыбаются другу, которого привыкли поддразнивать.

– Могу вспомнить несколько Охот, на которых тебе это не удалось. Да и в будущем ты, как я погляжу, надеешься на удачу, – тогда как я полагаюсь на свое мастерство.

Кьеран рассмеялся. Саймон с трудом сдержал вздох облегчения: если этот фейри – друг Марка, тогда надежда еще есть. Он подсознательно пододвинулся ближе к Блэкторну, рука его легла на один из прутьев клетки. Боковым зрением Кьеран заметил движение, и на секунду его глаза встретились с глазами Саймона. Они были абсолютно ледяными: черные, как у акулы, острые, как осколки зеркала.

В этот миг Саймон понял – нет, прочувствовал до глубины души, хотя и не мог бы сказать почему, – что Кьерану не нравятся Сумеречные охотники и добра он Саймону не желает.

– Оставь Хефейду его игрушку, – приказал принц фейри. – Пошли.

– Он рассказал мне кое-что любопытное, – сдержанно произнес Марк. – Он сказал, что Конклав проголосовал против. Против того, чтобы идти сюда за мной. Мой народ, люди, среди которых я рос, которым доверял, согласились оставить меня здесь! Можешь ты в это поверить?

– А что тут удивительного? Его сородичам всегда нравилась жестокость – почти так же сильно, как и правосудие. Но они больше не имеют к тебе никакого отношения, – ласково проговорил Кьеран и положил руку на шею Марка. – Ты – Марк из Дикой Охоты. Ты скачешь верхом на ветре, ты на сто головокружительных миль выше любого из них. Они больше не причинят тебе боли, если только ты сам этого не допустишь. Вот и не допускай. Пойдем отсюда.

Марк колебался, и Саймон с удивлением понял, что и сам сомневается. Кьеран прав, как ни крути. Марк Блэкторн ничего Сумеречным охотникам не должен.

– Марк, – в голосе Кьерана зазвучала сталь, – ты же знаешь: в Охоте немало таких, кто воспользуется малейшим поводом, чтобы наказать тебя.

Саймон не понял, предупреждение ли это или угроза.

Тень улыбки наползла на лицо Марка, черная как ночь.

– Как и тебя, – мрачно парировал он. – Но спасибо за заботу. Я пойду с тобой и объяснюсь с Гвином. – Блэкторн обернулся к Саймону, смерил его взглядом. В глазах его не читалось ничего: один глаз – сплошная бронза, другой – стекло цвета морской волны. – Я вернусь. Не вздумай его тронуть, – приказал он Хефейду. – Дай ему попить.

Марк многозначительно кивнул фиолетовоухому фейри, а потом и Саймону. Саймон кивнул в ответ.

Кьеран, которого Хефейд назвал принцем, сжал плечо Марка мертвой хваткой и развернул юношу так, чтобы Саймон исчез из его поля зрения. Он что-то неслышно прошептал на ухо Блэкторну, и Саймон не смог понять, что стояло за этим жестом: дружеская привязанность, беспокойство или желание удержать Марка на цепи. Но в одном он не сомневался: если Кьеран захочет, Марк сюда уже не вернется.

Блэкторн свистнул, и принц последовал его примеру. На крыльях ветра, словно тень и облако, примчались два коня, темный и светлый, и спикировали вниз, к своим всадникам. С радостным, победительным вскриком Марк подпрыгнул и исчез в мерцающей тьме.

Хефейд хихикнул, и листья кустарника зашелестели, словно подхватив его смешок.

– О, я с удовольствием дам тебе попить, – сказал он и подошел к клетке, держа в руке чашу, вырезанную из коры и полную какого-то прозрачного сияющего напитка.

Саймон потянулся через прутья и принял чашу, но рука его дрогнула, и половина напитка пролилась. Хефейд с проклятиями подхватил чашу и, зловеще улыбаясь, поднес ее к самым губам Саймона.

– Там еще осталось, – прошептал он. – Можно попить. Пей.

Вот только Саймон учился в Академии, и его неплохо натаскали. Он не имел ни малейшего желания что-либо пить или есть в стране фейри и был уверен, что Марк и не собирался устраивать ему такую ловушку. Тем самым кивком Блэкторн просто указал на ключ, висевший на одном из длинных рукавов плаща ушастого фейри.

Саймон притворился, что пьет, и заметил довольную ухмылку Хефейда. Свободной рукой он незаметно отцепил ключ и спрятал его себе в карман. Хефейд скрылся из виду, но Саймон еще долго считал минуты, пока не решил, что пора попытать счастья. Просунув руку сквозь доски, он вставил ключ в замок и повернул. Дверь клетки медленно отворилась.

В этот миг до ушей его донесся странный звук, и Саймон застыл на месте.

Красный бархатный жакет и длинное черное кружевное платье, ниже коленей становившееся совсем уж прозрачным, как паутина. Зимние сапоги и красные перчатки, которые показались Саймону смутно знакомыми…

Из-за шепчущих листвой деревьев, изящная, как газель, и сосредоточенная, как тигр на охоте, на опушку широким шагом вышла Изабель Лайтвуд.

– Саймон! – воскликнула она. – Ну и какого демона ты тут делаешь?

А Саймон буквально пил девушку глазами, как пересушенная земля пьет воду. Она пришла сюда за ним. Должно быть, остальные вернулись в Академию и сказали, что Саймон потерялся в Волшебной стране. И Изабель тут же бросилась искать его в царстве фейри. Первой из всех, хотя ей полагалось сейчас готовиться к поездке на свадьбу. Но это же Изабель! Она всегда готова сражаться и защищать слабых.

Саймон вдруг вспомнил, какие противоречивые чувства раздирали его, когда Изабель спасла его от вампира в прошлом году. Сейчас он даже не мог представить, с чего вдруг он так разволновался. За минувший год он узнал ее лучше – узнал ее заново – и теперь понимал, почему она всегда придет за ним.

– Э-э… Сбегаю из жуткого плена, – ответил Саймон. Потом шагнул обратно в клетку, встретился с Изабель взглядом и ухмыльнулся. – Впрочем… могу и не сбегать, если не хочешь.

Темные глаза девушки, до того полные беспокойства и решительности, вдруг озорно блеснули.

– Да что ты говоришь, Саймон?

Он раскинул руки.

– Говорю, что если уж ты проделала весь этот путь, чтобы спасти меня, я не желаю казаться неблагодарным.

– Да ну?

– Конечно. Я же умею благодарить, – твердым голосом произнес Саймон. – Так что я тут, смиренно жду избавления. Ты заметила, что путь к спасению меня совершенно свободен?

– Ну, может быть, меня можно попробовать убедить, – кокетливо улыбнулась Изабель. – Подбросить мне какой-нибудь стимул.

– О, пожалуйста, – молитвенно сложил руки Саймон. – Я томился в заточении, умоляя, чтобы кто-нибудь сильный, храбрый и сексапильный прорвался бы сюда и спас меня. Прошу, спаси меня!

– Сильный, храбрый и сексапильный? Губа у тебя не дура, Льюис.

– Я знаю, чего хочу, – отозвался он, добавив в голос убедительности. – Мне нужен герой. Требую героя, и непременно до наступления утра. Герой – точнее, героиня – должна очень сильно постараться вызволить меня отсюда, и как можно быстрее – потому что меня похитили злые фейри. И она должна быть просто сногсшибательна.

Изабель и в самом деле выглядела сногсшибательно – как настоящая киногероиня с блеском на губах, сверкающим, как звездный свет, и музыкой, сопровождающей каждый взмах ее роскошной гривы.

Она открыла дверь клетки и ступила внутрь. Хлипкие доски затрещали под ее каблуками. Девушка сделала еще шаг и обвила руками шею Саймона, прильнув к нему всем телом – высоким, сильным и прекрасным. Саймон поцеловал ее, и губы Изабель можно было сравнить с изысканным вином, которое извлекли из погреба специально для него, – одновременно и вызов, и исполненное обещание. Прижимаясь губами к ее алому рту, он чувствовал, как девушка улыбается.

– Ох, лорд Монтгомери, – пробормотала Изабель, – как много времени прошло. Я уже боялась, что никогда тебя больше не увижу.

Саймон пожалел, что так и не решился сегодня в Академии встретиться лицом к лицу с душем. Что такое мертвые крысы, когда речь идет о настоящей любви?

В ушах у него грохотала кровь, но сквозь шум все-таки прорвался еле слышный скрип – это снова закрылась дверь клетки.

Саймон с Изабель резко отстранились друг от друга. Девушка напоминала сжатую пружину, готовую в любой момент распрямиться и нанести смертельный удар, – точно тигрица в кружевах! Хефейда, впрочем, это не особо взволновало.

– Два Сумеречных охотника по цене одного и новая птичка для моей клетки, – промурлыкал он. – Да какая симпатичная птичка-то…

– Думаешь, твоя клетка удержит эту птичку? – поинтересовалась Изабель. – Ну-ну, мечтай дальше. Как влетела, так и вылечу.

– Без стила и оружия? Это вряд ли, – все так же нараспев отозвался Хефейд. – Немедленно бросай все наружу из клетки, а не то я пристрелю твоего любимого и он будет умирать у тебя на глазах.

Изабель глянула на Саймона и, закаменев лицом, начала снимать с себя оружие и пропихивать его через прутья клетки. Теперь Саймон знал, где девушка носит снаряжение, и потому заметил, что она оставила нож, запрятанный в левом ботинке. И еще длинный кинжал в ножнах на спине.

Да уж, ножей у нее всегда имелось с запасом.

– Не так уж много времени понадобится, чтобы ты начала умирать от жажды, прекрасная птичка, – заявил Хефейд. – А ждать я умею.

И он растворился в воздухе.

Изабель рухнула на дно клетки, словно кто-то разом перерезал державшие ее до сих пор струны.

Саймон в ужасе уставился на девушку.

– Изабель…

– Я облажалась, – она прятала лицо в ладонях. – Даже не слышала, как он подошел. Имя Лайтвудов отныне покрыто позором. Совершенным позором. Какое унижение!

– А я вот ужасно польщен. Если это, конечно, тебе поможет.

– Ну надо же – отвлечься, целуясь с парнем, и оказаться запертой в клетке! Не заметить какого-то жалкого гоблина! – простонала Изабель. – Ты не понимаешь! И не помнишь, конечно, но я никогда так себя не вела. До тебя. Ни один парень никогда ничего для меня не значил. Я не теряла самообладания. У меня была цель. Я не позволяла задурить себе голову. Я всегда сражалась идеально – даже в юбке и на каблуках. Ни одному демону еще не удавалось выбить меня из колеи. Я была крутой, пока не встретила тебя! А теперь трачу время, таскаясь за парнем с демонической амнезией, и теряю голову прямо посреди логова врага! Вот я тупица!

Саймон потянулся к руке Изабель, и после недолгого сопротивления девушка все же позволила ему отвести ее ладонь от лица и сплести ее пальцы со своими.

– Нам ничто не мешает быть двумя тупицами в одной клетке. Вместе.

– Ну ты-то уж определенно тупица, – припечатала Изабель. – Ты же все еще простец, забыл?

– Разве я мог об этом забыть?

– А тебе не приходило в голову, что я могу оказаться фейри? Что, если я – одна из них и на меня наложили чары иллюзий и послали соблазнить тебя?

Помнишь ли ты имя своего сердца?

– Нет, – совершенно убежденно ответил Саймон. – Может, я и тупица, но не настолько. Я не все помню из нашего прошлого, но того, что помню, вполне достаточно. Я пока еще знаю о тебе не все, – но знаю не так уж мало. И точно знаю, ты ли это, когда вижу тебя, Изабель.

Девушка несколько долгих мгновений не сводила с него взгляда и наконец улыбнулась – своей милой дерзкой улыбкой.

– Мы – двое тупиц, собравшихся на свадьбу, – подытожила она. – Надеюсь, ты заметил: я позволила ему думать, что забралась в клетку по доброй воле. Но, конечно же, я сохранила ключ – спрятала его, прежде чем войти внутрь. – Изабель вытащила ключ из лифа платья и подняла повыше. Золотистый свет Волшебной страны сверкнул на кусочке металла. – Может, я и тупица, но точно не идиотка.

Девушка вскочила на ноги. Ее кружевная юбка раздулась, словно колокол. Еще пара мгновений – и оба выбрались из клетки. Изабель собрала оружие, валявшееся в грязи, подняла стило и взяла Саймона за руку.

Они успели сделать лишь несколько шагов под сень волшебного леса, когда перед ними выросла какая-то тень. Девушка потянулась за ножами – но это оказался всего лишь Марк.

– Ты что, до сих пор не сбежал? – юноша явно беспокоился. – Задержался пообжиматься с девчонкой?

Изабель замерла как вкопанная. В отличие от Саймона, девушка сразу поняла, кто перед ней.

– Марк Блэкторн? – уточнила она.

– Изабель Лайтвуд, полагаю, – отозвался Марк, в точности копируя ее тон.

– Мы уже знакомы, – ввернул Саймон. – Он помог мне добыть ключ от клетки.

– Что ж, – заметил Блэкторн, наклоняя голову странным, похожим на птичье движением, – это была взаимовыгодная сделка. Ты поделился со мной очень интересной информацией о Сумеречных охотниках и о том, как они хранят верность своим сородичам.

Изабель выпрямилась, словно принимая вызов; черные волосы флагом взметнулись над головой, когда девушка шагнула к Марку.

– Ты совершаешь ужасную ошибку, – заявила она. – Я знаю, что ты – настоящий Сумеречный охотник.

Юноша сделал шаг назад.

– Правда? – мягко переспросил он.

– Раз уж ты спросил, то знай: я не согласна с решением Конклава.

– Это ведь Конклав во всем виноват, да? Ну, то есть Джиа Пенхоллоу мне нравится, и не то чтобы я… совсем уж ненавидел твоего отца. – Саймон еле выдавил из себя эти слова – Роберт Лайтвуд ему вообще-то совершенно не нравился. – Но те, кто заседает в Конклаве, – это же сплошные засранцы, все как на подбор! Мы все это знаем, разве нет?

Изабель неопределенно повертела ладонью, как бы говоря: «В чем-то ты, конечно, прав, но я отказываюсь признаваться в этом вслух».

Марк рассмеялся.

– Да уж, – сказал он, и голос его на этот раз прозвучал чуть человечнее. Что-то такое появилось в его речи, отчего Саймону вдруг показалось, что перед ним не фейри, а обычный лос-анджелесский парень. – Сплошные засранцы.

В деревьях послышался шорох, поднялся ветер. Саймону почудился смех и чьи-то зовущие голоса, стук копыт по облакам и порывы ветра, лай собак. То были звуки охоты – Дикой Охоты, самой безжалостной в этом мире, да и в любом другом из миров. Пока еще она была далеко, но приближалась.

– Идем с нами, – вдруг сказала Изабель. – Какую бы цену ни потребовалось за это заплатить, я ее заплачу.

Марк одарил ее странным взглядом – равно восхищенным и презрительным. Потряс своей светлой головой: вздрогнули запутавшиеся в локонах листья, яркими копьями ринулся сквозь пряди свет.

– Как по-твоему, что будет, если я это сделаю? Я мог бы пойти домой… домой… но Дикая Охота последовала бы за мной и туда. Неужели ты решила, что я не мечтал сбежать домой тысячи раз? Но каждый раз, как я об этом думаю, я вижу нежного Джулиана, пронзенного копьями Дикой Охоты. Вижу маленькую Дру и малышку Тавви, затоптанных копытами. Вижу моего Тая, разорванного псами. Я не могу уйти, пока не придумаю, как это сделать, не подвергая их опасности. Я не пойду. А вы – вы идите, и лучше бы вам поторопиться.

Саймон потянул Изабель назад, к деревьям. Девушка сопротивлялась, не сводя глаз с Марка, но все-таки позволила утащить себя под укрытие листвы – все больше всадников верхом на волшебных лошадях спускалось с неба, все ярче сверкали молнии между деревьями и все чаще пробегали тени по диску солнца.

– Что ты там опять затеваешь, Охотник-в-Сумерках? – со смехом крикнул Марку фейри на чалом коне. – Или как вы там себя называете, а?

– Никак, – пробормотал Марк.

К чалому коню присоединилась целая кавалькада – Дикая Охота все прибывала. Саймон заметил Кьерана – белого и безмолвного. Фейри, окликнувший Марка, развернул коня в ту сторону, где стояли Саймон и Изабель, и Саймон заметил, что чалый настороженно втягивает воздух ноздрями, как собака.

Всадник ткнул пальцем.

– Тогда почему я чую твоих сородичей на собственной земле? Почему они вторглись к нам без спросу?

Он проехал вперед, но не очень далеко. На нем был плащ, расшитый серебряными созвездиями; вышивка была зачарована, и рисунок постоянно менялся – не слишком быстро, но и не настолько медленно, как настоящее звездное небо. Внезапно чалый конь резко остановился, так что всадник едва не слетел с него. Стрела, пущенная меткой рукой, пригвоздила прекрасный серебряный плащ к ближайшему дереву.

Марк опустил лук.

– Я никого не вижу, – с явным удовольствием произнес он заведомую ложь. – И тут нечего искать – по крайней мере, сейчас.

– Ты заплатишь за это, мальчишка! – прошипел фейри на чалой лошади.

Кони и всадники, вереща как птеродактили, носились вокруг него, но Марк Блэкторн из лос-анджелесского Института упрямо стоял на ногах.

– Бегите! – крикнул он. – Возвращайтесь домой в целости и сохранности! Расскажите Конклаву, что я спас еще двоих Сумеречных охотников! Скажите им, что я хочу быть Сумеречным охотником, чтобы они уже никогда не смогли от меня избавиться! И что я хочу стать фейри и наслать на них порчу! И скажите моей семье, что я их всех люблю, люблю и никогда не забуду! Однажды я вернусь домой!

Саймон с Изабель сорвались с места.


Когда они с Изабель появились на пороге Академии, Джордж тут же бросился на Саймона и чуть не задушил его в объятиях. Беатрис и, что больше всего изумило Саймона, Жюли налетели на него секундой позже Лавлейса – только не с объятиями, а с кулаками.

– Ох, полегче, – взмолился он.

– Мы так рады, что ты жив! – заявила Беатрис, снова ткнув его кулаком.

– И поэтому решили добить любовью? – уточнил Саймон. – Говорю же, полегче.

Он вырвался из кольца обступивших его друзей – тронутый их заботой, хотя и немного помятый, – и огляделся вокруг в поисках других знакомых лиц. И тут же вздрогнул от беспокойства.

– С Марисоль все в порядке?

– И даже лучше, – фыркнула Беатрис. – Она в госпитале вместе с Джоном, а тот ни на шаг от нее не отходит. Ведь вас, простецов, рунами не вылечишь, – вот она и пытается выжать из ситуации все, что можно. Даже и не знаю, что пугает Джона больше: мысль о том, насколько уязвимы простецы, или тот факт, что Марисоль угрожает подробно объяснить ему принцип действия рентген-аппарата.

Саймона впечатлило, что угомонить Марисоль не смогло даже эльфийское оружие.

– Мы думали, это ты уже мертв, – сказала Жюли. – Дивный народ всегда готов сорвать на ком-нибудь свою злость на Сумеречных охотников. Они же настоящие ядовитые змеюки. Могли сделать с тобой что угодно.

– И это была бы моя вина, – побледнел Джордж. – Ведь ты пытался остановить меня.

– Это была бы вина фейри, – заявила Жюли. – Но ты сам хорош: как можно быть таким беспечным! Ты должен был помнить, кто они такие. Это они только с виду на людей похожи, а в душе – настоящие акулы.

Лавлейс коротко кивнул. Беатрис смотрела так, что было ясно: она целиком и полностью согласна с подругой.

– А знаете что? – выкрикнул вдруг Саймон. – Я сыт этим по горло.

Все уставились на него с недоумением и даже скептически. Лишь Изабель посмотрела на Саймона и улыбнулась. Он подумал, что наконец-то понял, что за огонь бушует в Магнусе. Огонь, который не дает ему замолчать даже после того, как Конклав не пожелал его слушать.

– Я знаю: вы все считаете, что я всегда критикую нефилимов, – продолжал Саймон. – Вам кажется, что я недостаточно думаю о… о священных законах Ангела и о том, что вы в любую минуту готовы положить свои жизни, защищая людей. Вы думаете, что для меня это неважно, но вы ошибаетесь. Для меня это значит очень много. Но я не могу позволить себе роскошь смотреть на вещи только под одним углом. Все вы замечаете, когда я унижаю Сумеречных охотников, но никто из вас не следит за языком, когда речь заходит о Нижнем мире. Я сам был обитателем Нижнего мира. И сегодня меня спас тот, кого Конклав решил осудить как нежить, несмотря на то что его храбрости позавидуют иные нефилимы… несмотря на то что он остался нам верен. Вы хотите, чтобы я признал, что нефилимы – самые великие существа на свете и в их мире ничего не нужно менять. Но я не признаю. И не собираюсь признавать.

Саймон глубоко вздохнул. Теперь он чувствовал себя так, словно мирного, хорошего сегодняшнего утра вообще не бывало. Может, это и к лучшему. Может быть, в последнее время его жизнь стала уж чересчур спокойной.

– Я не захотел бы стать Сумеречным охотником, если бы думал, что мне предстоит сделаться таким, как ваши отцы или отцы ваших отцов. И вряд ли бы хоть один из вас понравился так сильно, как нравится сейчас, если бы я считал, что со временем вы станете такими же, как все Сумеречные охотники прошлого. Я хочу, чтобы мы все были лучше. Пока что я не представляю, как все изменить, но очень хочу, чтобы все изменилось. И простите, если расстраиваю вас, но я по-прежнему буду ныть и жаловаться.

– Только позже, – добавила Изабель. – Он продолжит жаловаться и ныть как-нибудь потом, потому что прямо сейчас мы идем на свадьбу.

Всех, похоже, немного ошарашило то, что вместо радостного воссоединения друзей они нарвались на речь о правах нежити. Саймон подумал, что Жюли сейчас точно заедет ему чем-нибудь по лицу, но девушка внезапно сменила гнев на милость.

– Ладно, – заявила она. – Мы послушаем твой утомительный гундёж попозже. Только, пожалуйста, постарайся покороче.

И она ушла, захватив с собой Беатрис. Саймон покосился им вслед и заметил, что Изабель тоже поглядывает на девушек с еле заметным подозрением.

Интересно… Джордж ведь Беатрис имел в виду, когда сказал о девушке, которой Саймон нравится, правильно?

Уж точно не Жюли. Этого просто не может быть.

Да нет, конечно нет, какие глупости. Жюли просто обрадовалась его чудесному спасению из Волшебной страны, вот и все.

Ход его мыслей прервался: над Саймоном нависла сокрушенная физиономия Джорджа.

– Прости меня, пожалуйста, Сай! Я потерял голову. Может быть, я… я просто не готов пока быть командиром. Но когда-нибудь я смогу, честно. Я поступлю как ты сказал, – стану лучше, чем те Сумеречные охотники, что были до нас. Тебе не придется снова расплачиваться за мои ошибки.

– Джордж, это же здорово! – отозвался Саймон.

Никто из них не идеален. Да и не смог бы стать идеальным.

Загорелое лицо Лавлейса все еще омрачали тучи; он явно чувствовал себя не в своей тарелке, чего с ним не случалось почти никогда.

– И я больше не облажаюсь.

– Я в тебя верю, – усмехнулся Саймон, глядя на товарища, пока тот в конце концов не ухмыльнулся в ответ. – Ведь мы же с тобой как братья.


Едва очутившись в Идрисе, Саймон понял, что угодил в самый разгар свадебного хаоса.

Свадебный хаос, как ему показалось, отличался от всех прочих, нормальных видов хаоса. По меньшей мере тем, что вокруг было море цветов. Саймону тут же впихнули в руки целую охапку лилий, и он теперь боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не рассыпать цветы и не испортить всем торжество.

Гости носились туда-сюда, как оголтелые, но даже сквозь это мельтешение Саймон заметил, что в одной из групп приглашенных были только дети и ни одного взрослого. Он покрепче сжал лилии и сосредоточился на Блэкторнах.

Если бы Саймон не встретился с Марком Блэкторном, то почти наверняка не обратил бы на них внимания. Подумаешь, какие-то дети! Но теперь он знал, что все они – чья-то семья, чье-то самое сокровенное желание.

Хелен, Джулиан, Ливия, Тиберий, Друзилла, Октавиан. И Эмма.

Среброловолосую Хелен, тонкую, как прибрежная ива, Саймон уже знал. Она все время пропадала в одной из тех комнат, куда ему было запрещено заходить и где с ней делали какие-то таинственные свадебные вещи.

Джулиан, следующий по старшинству, был островком спокойствия в шумной толпе Блэкторнов. На руках у него сидел малыш. Казалось, ребенок был тяжеловат для Джулиана, но усердно цеплялся за его шею, словно осьминог, попавший в незнакомое место. Это, должно быть, Тавви.

Все Блэкторны были наряжены к празднику, но по краям одежда уже замаралась – таинственно и совершенно непостижимо; как это происходит – знают только дети. Саймон вот тоже не знал. Все они, кроме Тавви, казались уже слишком большими, чтобы возиться в грязи.

– Давай приведу Дру в порядок, – вызвалась Эмма, высокая для своих четырнадцати лет девочка с короной светлых волос. Среди темноволосых Блэкторнов она казалась нарциссом на клумбе с анютиными глазками.

– Не надо, – ответил Джулиан. – Я же знаю, что ты хотела потратить эти драгоценные минуты на общение с Клэри. Ты это повторила всего-то … э-э… пятнадцать тысяч раз, плюс-минус.

Эмма игриво пихнула его кулаком. Она была выше Джулиана: Саймон еще не забыл, как ему самому в тринадцать тоже приходилось смотреть на всех своих ровесниц снизу вверх.

На всех, кроме одной, – с усилием припомнил он. Настоящая картинка тринадцатого года его жизни медленно встала на место поверх фальшивой, из которой амнезия грубо вырезала самого важного человека в его тогдашней жизни. Клэри всегда была крошечной. И каким бы низкорослым или неуклюжим ни чувствовал себя Саймон, он всегда возвышался над подругой и знал, что у него есть полное право ее защищать.

Он вдруг подумал, не хочется ли Джулиану, чтобы Эмма была ниже его? Но, глянув на лицо Джулиана, Саймон понял, что этот мальчик не желает менять в девушке ничего. «Искусство и Эмма», – назвал тогда Марк две главные вещи в жизни брата. Любовь к красоте, желание создавать красоту и лучшая во всем мире подруга. Саймон внезапно понял, что эти двое собираются стать парабатаями. Просто замечательно.

Эмма унеслась на поиски Клэри, подарив Джулиану на прощание виноватую гримаску.

Вот только Марк ошибся. Очевидно, что не только искусство и Эмма занимали мысли Джулиана. Саймон наблюдал, как он, держа Тавви, склонился к девчушке с печальным круглым личиком и облаком каштановых волос.

– Я потеряла свою цветочную корону и не могу ее найти, – прошептала крошка.

Джулиан улыбнулся девочке.

– Вот что случается, когда не следишь за вещами, Дру.

– Но если на мне не будет цветочной короны, как на Ливви, Хелен подумает, что я безответственная, и что я не слежу за своими вещами, и что я люблю ее не так сильно, как Ливви. У Ливви-то корона все еще с собой.

Еще одна девочка в группе Блэкторнов, выше Дру и в том жеребячьем возрасте, когда руки и ноги у тебя слишком длинные и тоненькие, как палочки, действительно красовалась в цветочной короне на светло-каштановых волосах. Она старалась держаться поближе к мальчику, который отгородился от хаоса свадьбы наушниками и теперь не сводил по-зимнему серых глаз с чего-то, видного лишь ему одному.

«Ливви прошла бы ради Тая по раскаленным углям и шипящим змеям», – сказал Марк. Саймон вспомнил, с какой бесконечной нежностью произнес тогда старший Блэкторн эти слова: «мой Тай».

– Хелен тебя слишком хорошо знает, чтобы так подумать, – ответил Джулиан.

– Да, но… – Друзилла подергала брата за рукав и, когда он наклонился, закончила отчаянным шепотом: – Ее уже так давно нет. Вдруг она не сможет вспомнить обо мне… всё.

Джулиан отвернулся, чтобы никто из младших не смог разглядеть выражение его лица. Только Саймон заметил на нем гримасу боли – и понял, что этого не должен был заметить никто. Он и сам не стал бы смотреть на Джулиана, если бы не встретил Марка Блэкторна.

– Дру, Хелен знает тебя с рождения. Она помнит всё.

– Ну просто на всякий случай, – настаивала Друзилла. – Она скоро снова уйдет. Я хочу, чтобы она думала, что я хорошая.

– Она знает, что ты хорошая, – терпеливо сказал брат. – Даже самая лучшая. И мы обязательно отыщем твою цветочную корону.

Младшие дети не знали Хелен так, как Джулиана, – он-то, в отличие от нее, все время был рядом. И, похоже, они просто не могли полностью положиться на человека, который так от них далек.

Джулиан заменил им отца, с запоздалым ужасным озарением понял Саймон. У детей больше просто никого не было. Даже несмотря на то, что Блэкторны отчаянно хотели быть одной семьей. Конклав разделил их, и теперь Саймон не мог даже представить, как это проявится в будущем, и заживут ли раны, причиненные семье.

Он вновь подумал, словно все еще продолжал тот разговор с друзьями: «Мы должны измениться. Сумеречные охотники должны стать лучше. Мы должны решить для себя, какими хотим стать, и показать это всем».

Может быть, Марк просто не так хорошо знал Джулиана, как ему казалось? А может, его младший брат просто успел измениться – тем более что выбора у него не было.

Им всем пришлось меняться. Но Джулиан был еще так юн…

– Привет, – сказал Саймон. – Вам помочь?

Старшие сыновья Блэкторна не очень-то походили друг на друга, но Джулиан точно так же заливался краской и задирал подбородок, как и Марк: что бы ни происходило, гордость не позволяла ему признать, что его что-то задевает.

– Нет, спасибо, – сказал мальчик и тепло улыбнулся Саймону. Очень убедительно улыбнулся. – У нас все хорошо. Я справлюсь.

И это казалось правдой – до тех пор, пока Блэкторны не отошли дальше и Саймон не заметил, с каким трудом Джулиан удерживает на руках ребенка, который уже слишком тяжел для него, а еще одна кроха цепляется за его рубашку. Теперь он видел, сколько на самом деле выносит на тонких юных плечах Джулиан Блэкторн.


Саймон так и не разобрался до конца в традициях Сумеречных охотников.

В законе была целая куча положений, касающихся того, кому и на ком можно, а кому и на ком нельзя жениться. Если вступаешь в брак с простецом, не прошедшим Восхождение, тебя лишают всех рун и изгоняют из рядов Сумеречных охотников. На нежити можно жениться по обрядам простецов или Нижнего мира; выгнать тебя ниоткуда не выгонят, но всех ты станешь ужасно смущать, кое-кто не будет даже принимать твой брак в расчет, а какая-нибудь особенно консервативная прабабушка станет называть тебя не иначе как позором семьи. К тому же сейчас, когда в силу вступил Холодный Мир, желание заключить брак с тем, у кого в жилах течет кровь фейри, казалось определенно несвоевременным.

Но Хелен Блэкторн была Сумеречным охотником, причем по законам самих Сумеречных охотников, и с формальной точки зрения ее родство с фейри не имело значения. К тому же, Сумеречные охотники по счастью не включили в свой драгоценный Закон оговорки о том, что Сумеречный охотник не может вступить в брак с человеком того же пола, что и он сам. Может быть, в те давние времена такое просто никому не могло прийти в голову.

Так что Хелен с Алиной действительно могли пожениться по обряду нефилимов, на глазах у своих семей и у всего мира Сумеречных охотников. Даже если сразу после этого их снова сошлют, своего они все-таки добьются.

На свадьбе Сумеречных охотников, как рассказывали Саймону, жених и невеста одеваются в золотое и наносят друг другу руны на грудь против сердца и на оружие. Еще одна традиция немного смахивала на человеческий обычай приглашать посаженых родителей, причем с обеих сторон. Жених и невеста (или, как в этом случае, невеста и невеста) каждый выбирали для себя самого важного человека из своей семьи: иногда это был отец, иногда – мать, или парабатай, или брат, или сестра; кто-то мог выбрать даже друга, собственного ребенка или кого-нибудь из старшего поколения. Этот избранник, представляющий в одном лице всю семью, должен был передать невесту жениху (или, соответственно, жениха – невесте) и поприветствовать нового члена семьи.

Не всегда такое было возможно – случалось, что всех друзей и родных невесты или жениха сожрали демоны-змеи. Кто их разберет, этих нефилимов? Но Саймон счел, что обычай просто прекрасный, когда Джиа Пенхоллоу – Консул, глава Конклава, – встала как посаженая мать, чтобы передать свою дочь Алину в семью этих испорченных, скандально известных Блэкторнов и принять Хелен в лоно собственной семьи.

Похоже, Алина осознавала, как это непросто: ее явно трясло. Джиа была не робкого десятка, если согласилась на такое. Но Саймон подумал: Конклав и так уже сослал дочь Джиа, что же еще они могут с ней сделать? И разве можно изящнее и вежливее плюнуть им в лицо, чем вот так: вынудить признать, что Хелен, дочь фейри, которую отправили в ссылку, ничем не хуже дочери Консула.

Из чего же сделаны Сумеречные охотники, если они бросают своих? Если выкидывают сердце ребенка, словно мусор на обочину дороги?

Хелен отдавал Джулиан. Он стоял, одетый в расшитый золотом костюм, с сестренкой на руках, и глаза его, цвета моря в солнечный день, сияли, как у счастливого ребенка. Словно у него вовсе не было никаких забот.

Хелен с Алиной обе были в золотых платьях; в темных волосах Алины россыпью звезд сверкала золотая нить. Лица обеих светились от счастья едва ли не ярче платьев. Они стояли в самом центре церемонии, как двойная звезда, и на какое-то мгновение весь мир, казалось, вращался исключительно вокруг них.

Твердо, не колеблясь, Хелен с Алиной нарисовали друг у дружки на груди брачную руну. Когда Алина обняла сияющую Хелен, чтобы скрепить брак поцелуем, зал взорвался аплодисментами.

– Спасибо, что позволили нам приехать, – прошептала Хелен, обнимая новоиспеченную тещу.

Джиа Пенхоллоу заключила невестку в объятия и громким-прегромким шепотом произнесла:

– Жаль, что тебя приходится снова высылать.

Саймон не стал рассказывать Джулиану Блэкторну о встрече с Марком, как не сообщил и Марку о том, что Хелен рядом с детьми Блэкторнов уже нет и она не может о них позаботиться. Ему казалось отвратительно жестоким взваливать чужое бремя на плечи, и так уже несущие слишком тяжкий груз. Лучше он солжет, раз уж фейри этого не умеют.

Но когда Саймон подошел поздравить Хелен с Алиной, он чуть отступил в сторону и, целуя Хелен в щеку, прошептал: «Твой брат Марк передает тебе привет и желает счастья тебе и твоей любимой».

Девушка уставилась на него. На глаза ее навернулись непрошеные слезы, но улыбка стала еще счастливее, чем прежде.

«Для Сумеречных охотников все скоро изменится, – подумал Саймон. – Да и для всех нас. Иначе и быть не может».


Саймону было разрешено остаться на ночь в Идрисе, так что покидать торжество слишком рано не пришлось.

Позже собирались устроить танцы, но пока что гости разбились на группки и просто беседовали. Хелен с Алиной сидели в окружении семейства Блэкторнов, словно два золотых цветка, нежданно выросших из-под земли и сразу расцветших. Тиберий рассказывал Хелен – очень серьезным голосом, – как они с Джулианом готовились к свадьбе.

– Мы отработали все возможные сценарии, – говорил мальчик. – Как будто воссоздавали сцену преступления, только в обратном порядке. Так что я точно знал, что делать, что бы ни случилось.

– Должно быть, это было непросто, – отозвалась Хелен. Тиберий важно кивнул. – Спасибо, Тай. Я очень ценю твою заботу, правда.

Тай явно остался доволен. Дру, нашедшая свою цветочную корону и сияющая улыбкой от уха до уха, тянула Хелен за золотую юбку, добиваясь ее внимания. Саймон поймал себя на мысли, что редко ему доводилось видеть людей, казавшихся такими счастливыми.

Он попытался не думать о том, что отдал бы Марк за то, чтобы оказаться сейчас здесь.

– Не хочешь прогуляться со мной и Иззи вниз по реке? – спросила Клэри, подтолкнув его локтем.

– Что, без Джейса?

– Да он и так все время торчит у меня перед глазами, – беспечно и с любовью, не допускающей и тени сомнения, махнула рукой девушка. – В отличие от моего лучшего друга.

Саймон подхватил Изабель с Клэри под руки – одну справа, другую слева. Джейс проводил его неприличным жестом и снова вернулся к разговору с Алеком (который в очередной раз не сказал Саймону ни слова). Саймон практически не сомневался, что Джейс вовсе не сердится. Блондин обнял его при встрече, а Саймон все больше убеждался, что до амнезии в их отношения с Джейсом дружеские объятия не входили.

Но теперь все изменилось.

Саймон, Изабель и Клэри шли по берегу реки, спускаясь вниз по течению. Вода поблескивала под луной, как черный обсидиан, а защитные башни Идриса в отдалении мерцали, словно колонны застывшего лунного сияния. Зимой Аликанте был просто потрясающим – словно искусный ювелир вырезал его изо льда пополам со стеклом. Саймон шел чуть медленнее девушек, очарованный необычностью и волшебством Аликанте – сияющего сердца таинственной, скрытой от посторонних глаз страны.

К Академии Саймон уже привык. Привыкнет, без сомнения, и к Идрису – когда наступит время.

Как много всего изменилось! И Саймон тоже стал другим. Но ему удалось не потерять самое ценное. К нему вернулось имя его сердца.

Изабель и Клэри оглянулись на него. Девушки шли плечо к плечу, так близко друг к другу, что водопад черных, как вороново крыло, волос Изабель смешивался с пламенеющими на голове Клэри кудряшками цвета заката. Саймон улыбнулся. Теперь он знал, как ему на самом деле повезло, особенно по сравнению с Марком Блэкторном, которого держали в плену, вдали от всех, кого он любил, – и по сравнению с миллионами других людей, которые не знают, что же они любят больше всего на самом деле.

– Саймон, ты идешь? – позвала Изабель.

– Да, – откликнулся он. – Иду.

Ему повезло узнать этих людей. Повезло узнать, кем они стали для него, а он – для них: любимым, не забытым и не потерянным.

Испытание огнем

В последнее время Саймона стали одолевать мысли об огне. Казалось, огонь его избегает. Казалось, он, Саймон, ему не нравится.

Паранойя, не иначе.

Снаружи, на улице, деревья стояли облетевшие, трава побурела. Внутри, в Академии, даже плесень отступила, залегла в спячку между камнями в стенах подвала. Сумеречные охотники не признавали центрального отопления, так что тепло в Академии давали только камины. Но каминов было не очень-то много, и почему-то они всегда оказывались слишком далеко. Где бы Саймон ни сидел, камин всегда потрескивал у дальней стены. Обычно студенты из элиты старались зайти в класс первыми и усесться поближе к огню. Но даже когда все входили одновременно, Саймону неизменно доставалось самое дальнее от камина место. А когда ты замерз, треск пламени начинает казаться тебе тихим издевательским смехом. Саймон попытался выкинуть эту мысль из головы – ясно же, что огонь над ним не смеется.

Иначе это уже и вправду паранойя.

В столовой было несколько каминов, но Саймон с Джорджем давно перестали искать места поближе к теплу – это было бесполезно. Саймон глянул в тарелку – и сказал себе, что пора прекратить и это. Хватит рассматривать, чем их кормят. Хватит думать о еде. Надо просто есть.

Получалось у него не очень. Каждый день здешняя еда будто дразнила Саймона – то одним куском какого-нибудь знакомого блюда, то другим. Этим вечером его ждало что-то вроде жаркого… похоже, вперемешку с хлебом. И с перцем. И еще с чем-то красным.

Пицца. Кто-то обжарил пиццу во фритюре.

– О нет, – Саймон произнес это вслух.

– Ты чего?

Джордж Лавлейс, его сосед по комнате, уже собирал с тарелки остатки своего ужина. Саймон просто помотал головой в ответ. Все, из-за чего он мучился, шотландца практически не беспокоило.

Правда, будь Саймон дома, в Бруклине, он и сам не стал бы так переживать, если бы вдруг узнал, что кто-то обжарил пиццу во фритюре. Подумал бы, что какой-нибудь хипстерский ресторан решил заняться разрушением традиционной пиццы, – а что еще, спрашивается, делать хипстерскому ресторану в Бруклине? Саймон посмеялся бы, а потом, может быть, в какой-то момент жареная пицца стала бы популярной, а потом бы появились киоски, торгующие такой пиццей, и он бы тогда ее попробовал. Потому что это Бруклин – и потому что это пицца. Но что он мог предположить здесь и сейчас? Лучшее, что приходило на ум, – что кто-то уронил или нечаянно разломал сырую пиццу, а повар принял единственное возможное решение – бросить все в кастрюлю с маслом и начать импровизировать.

Проблема вообще-то не в пицце. Проблема в том, что пицца вызвала к жизни мысли о доме. Всякий житель Нью-Йорка при виде такой ужасной пиццы непременно вернется в мыслях домой, пусть всего на несколько мгновений. Саймон родился и вырос ньюйоркцем, точно так же как студенты из элиты родились и выросли Сумеречными охотниками. Пульс и рокот большого города – часть самого Саймона. Жизнь в Нью-Йорке не менее сурова, чем в Академии. Саймон с младых ногтей научился смотреть под ноги, чтобы не наступить на крысу в метро или на краю какой-нибудь людной площади. Натренировался инстинктивно уворачиваться и отскакивать в сторону, чтобы не попасть под брызги грязной снежной слякоти из-под колес такси. И ему даже не приходилось глядеть на землю, чтобы вовремя переступать через собачьи лужицы.

Безусловно, у Нью-Йорка были и куда более привлекательные стороны. Саймон скучал по тому времени, когда можно было гулять по Бруклинскому мосту и смотреть на город, освещенный ночными огнями, на огромные рукотворные горы, на волны реки, катящиеся внизу. Ему не хватало ощущения, что вокруг него постоянно толпятся люди, занимающиеся самыми разными удивительными делами. Не хватало чувства, что все вокруг – это постоянное великолепное шоу. И не хватало семьи и друзей. В обычных школах сейчас как раз время каникул, и он остался бы дома. Мама уже достала бы менору, которую он еще ребенком раскрасил на уроке лепки из глины. Яркий подсвечник был размалеван хаотичными мазками синей, белой и серебристой краски. Они с сестрой, как всегда, испекли бы картофельные блины, а потом все сидели бы на диване и обменивались подарками. И все, кто ему дорог, были бы на расстоянии короткой прогулки, самое большее – одной станции метро.

– Ну вот, ты опять, – заметил Джордж.

– Прости.

– Не извиняйся. Понятно же, почему тебе плохо. Каникулы, а мы торчим тут.

Вот что было в Джордже замечательно – он всегда принимал все как есть и не пытался никого осуждать. Жизнь в Академии Сумеречных охотников имела много недостатков, но большинство из них Лавлейс компенсировал. У Саймона и раньше были хорошие друзья, но никто из них, в отличие от Джорджа, не стал ему почти братом. Они делили комнату. Они делили большие несчастья, маленькие победы и отвратительную еду. И в атмосфере соперничества, царившей в Академии, Джордж всегда прикрывал другу спину. Лавлейс не радовался превосходству, когда ему что-то удавалось лучше (белокурый был сложен как греческий бог, и в спорте за ним было не угнаться). Саймону полегчало. Дружеское плечо и очередное подтверждение того, что Джордж его понимает, – о чем еще мечтать?

– А она что тут делает? – Джордж мотнул головой, указывая подбородком куда-то за спину Саймона.

В дальнем конце зала – рядом со смеющимся камином – появилась ректор Пенхоллоу. Обычно она в столовой не ужинала. Да что там – она всегда обходила это место десятой дорогой.

– Прошу вашего внимания! – возвестила ректор Пенхоллоу, поднимая руку. – Мы хотим поделиться со всеми студентами Академии замечательными новостями. Жюли Боваль, Беатрис Мендоса, пожалуйста, подойдите ко мне.

Жюли с Беатрис одновременно поднялись, обменявшись улыбками. Саймон уже видел раньше такие улыбки, такие синхронные движения – точно так же вели себя Джейс с Алеком.

Девушки стали пробираться к ректору. Скрипели отодвигаемые стулья – все уступали им дорогу, а вслед летели приглушенные шепотки. Огонь в камине смеялся, смеялся, стрелял искрами и снова смеялся. Когда Жюли с Беатрис добрались до декана, та обняла их за талии и развернула лицом ко всей Академии, собравшейся в зале.

– С огромным удовольствием сообщаю, что Жюли и Беатрис приняли решение стать парабатаями.

Столовая взорвалась аплодисментами. Кое-кто из студентов встал – в основном из элиты, кто-то заулюлюкал и засвистел. Ректор подождала несколько секунд, а затем вновь подняла руку.

– Как всем вам известно, стать парабатаями означает взять на себя очень серьезные обязательства. Это связь, которую может разорвать только смерть. Я понимаю, что многие из вас теперь задумаются, отыщете ли вы своего парабатая. Не у всех Сумеречных охотников есть парабатаи, да и не все этого хотят. Посмотрим правде в глаза: у большинства из вас парабатая не будет. Запомните это, пожалуйста! Это очень важно. Но если вы, как Жюли с Беатрис, почувствуете, что нашли своего парабатая, или захотите поговорить с кем-нибудь о церемонии или о том, что она означает, можете обратиться к любому из преподавателей. Каждый из нас готов помочь вам принять это важнейшее решение. И мы поздравляем Жюли и Беатрис. В честь этого события сегодня вечером всех ждет торт.

Пока она говорила, таинственное зло, оно же – повара Академии, успело внести в столовую огромный, неправильной формы торт.

– Можете вернуться к еде и, пожалуйста, не забывайте о торте.

– С чего это вдруг? – спросил Джордж. – Ну, Жюли с Беатрис? С чего они вдруг решили стать парабатаями?

Саймон потряс головой. Родословные Сумеречных охотников переплетались между собой, как виноградные лозы. Гораздо легче найти себе верного друга на всю жизнь, если начинать поиски с самого рождения. А многие студенты Академии – новички, едва знакомые друг с другом. Конечно, Жюли с Беатрис учились на элитном потоке и наверняка были связаны друг с другом дальним родством, но Саймону никогда бы и в голову не пришло, что все так серьезно.

– Ну что ж, вот так сюрприз. – Джордж посмотрел на Саймона и понизил голос. – Ты в порядке?

От этих слов Саймон вздрогнул, словно его стукнули по макушке. Он вспомнил, что когда-то хотел предложить Клэри стать его парабатаем. Но быть парабатаями – значит, как Алек с Джейсом, тренироваться вместе с самого детства. Конечно, Саймон с Клэри знали друг друга достаточно долго, но не с этой стороны. Сражаться бок о бок им доводилось разве что в видеоиграх, но это, к сожалению, было не в счет. И Саймон принялся перемещать мысль о парабатаях в категорию вещей, которых он, скорее всего, никогда не получит. Он с головой ушел в тренировки. Он перестал видеться с Клэри. И у него отлично получалось…

…придумывать оправдания.

И в итоге Саймон спасовал. Когда-то ему казалось, что время до дня его рождения отсчитывается на гигантском таймере обратного отсчета. Каждый день он говорил себе, что уже слишком поздно. Клэри появилась накануне дня рождения и принесла в подарок полное издание «Песочного человека». И на этом отсчет закончился. Звонок, навязчиво дребезжавший в голове, затих. Саймону исполнилось девятнадцать.

Он честно пытался больше не думать об этой позорной неудаче. Но сейчас, при виде девушек, объявивших себя парабатаями, он снова против воли погрузился в воспоминания.

– Это же не для всех, Сай, – сказал Джордж. – Давай ешь, мы вернемся в комнату, и ты расскажешь мне, что там было дальше в «Светлячке»*.

Вечерами Саймон расширял кругозор Джорджа, пересказывая ему все серии «Светлячка», одну за другой. Это стало своего рода приятным ритуалом, но и здесь тоже шел обратный отсчет. Нерассказанной оставалась только одна серия.

Но уйти Саймон с Джорджем не успели. Ректор, проходя мимо их стола, остановилась.

– Саймон Льюис, не могли бы вы уделить мне немного времени?

Из-за соседних столиков на них стали удивленно посматривать. Джордж опустил глаза и стал мешать свою жареную пиццу.

– Это обязательно? – уточнил Саймон. – У меня что, проблемы?

– Нет, – сухо ответила Пенхоллоу. – Никаких проблем.

Саймон отодвинул стул и поднялся.

– Увидимся в комнате, да? – спросил Джордж. – Принесу тебе кусок торта.

– Да, спасибо.

Многие не сводили с него глаз, и неудивительно – не каждого ученика ректор выводит из столовой посреди ужина. Хотя большинство студентов с элитного потока теснились вокруг Жюли с Беатрис – смеялись, взвизгивали и выкрикивали поздравления. Саймон обошел эту толпу, следуя за ректором.

– Сюда, – сказала она.

Он попытался хотя бы на секунду задержаться возле камина, но Пенхоллоу уже направлялась к той двери столовой, которой пользовались только преподаватели. Они редко обедали и ужинали здесь. Видимо, где-то в Академии были другие места, другие столовые, специально для преподавателей. Единственной, кто появлялся в студенческой столовой регулярно, была Катарина Лосс, и у Саймона создалось впечатление, что она предпочитает терпеть ужасную студенческую еду, сидя среди студентов, чем томиться в окружении Сумеречных охотников, даже если их кормили прилично.

Саймон никогда не видел прохода, по которому вела его ректор. Здесь было гораздо темнее, чем в том коридоре для учеников. С каменных стен свисали гобелены, ничуть не менее потрепанные, чем те, что украшали остальную часть Академии, но на вид ценнее и дороже. Краски были ярче, а вкрапления золотых нитей вспыхивали, как настоящее золото. По стенам было развешено оружие. Оружие, которое выдавали ученикам, хранилось в оружейной, в безопасном зафиксированном виде. Если тебе, например, нужен был меч, приходилось расстегнуть несколько ремней, чтобы достать его. Здесь же оружие висело просто на крючках, и его легко можно было схватить одним движением руки.

Шум, долетавший из столовой, стих за первые же несколько шагов, и дальше Саймон с ректором шли в полной тишине. По дороге они миновали несколько закрытых дверей, и везде царило безмолвие.

– Куда мы идем? – не выдержал Саймон.

– В приемную, – отозвалась ректор.

Саймон выглянул из окна – они как раз проходили мимо. Окно было мозаичное, собранное из крошечных стеклышек, очень старых и покрытых царапинами, и напоминало дешевый калейдоскоп, показывающий только темноту и изредка пролетающие снежинки. От такого снега на земле не остается даже воспоминания – лишь легкая морось на мертвой траве.

Коридор повернул. Зайдя за угол, ректор открыла первую же дверь, за которой обнаружилась маленькая, но прекрасно обставленная комната. Мебель была на удивление новой и совершенно целой. Ножки у всех стульев – одинаковой длины, все диваны – просторные и удобные даже на вид, без перекошенных подушек и ям. Вся мягкая мебель была обтянута роскошным бархатом цвета черного винограда. Посреди комнаты стоял низкий столик вишневого дерева, на нем – массивный серебряный чайный сервиз с чашками из китайского фарфора. А вокруг стола восседали Магнус Бейн, Джем Карстерс, Катарина Лосс и Клэри – рыжие волосы девушки казались еще ярче на фоне голубого свитера. Магнус с Катариной сидели бок о бок на одном конце стола (и, конечно же, рядом с камином, так что Саймон понял, что и здесь ему не достанется места у огня). Клэри смотрела на Саймона. И хотя она приветливо улыбнулась, выражение ее лица явно говорило, что на эту маленькую вечеринку ее тоже пригласили неожиданно, ничего толком не объяснив.

– Саймон, – кивнул Джем. – Так приятно снова тебя видеть. Присаживайся, пожалуйста.

Саймон мог бы по пальцам перечесть свои встречи с Джемом Карстерсом. Тот, по-видимому, был такой же старый, как и его жена, Тереза Грей, – но они оба выглядели удивительно молодо для своих ста пятидесяти лет. Причем Тереза была очень даже ничего. Может, Джем тоже ничего? Саймон когда-то уже решил для себя, что он не особый ценитель мужской красоты. Но не странно ли это в принципе – что люди в два раза старше твоих бабушки и дедушки могут быть красивыми?

– Я вас оставлю, – сказала ректор тем же сухим голосом, в котором словно чего-то не хватало. Как будто она произнесла не «я вас оставлю», а «я просто отдам вам эту мертвую змею». Дверь за ней закрылась.

– У нас чаепитие, – заявил Магнус. Он отмерял чайной ложечкой заварку и насыпал ее в ситечко крохотного заварочного чайника. – По ложечке на чашку и еще одну на чайник.

Он отложил в сторону чайницу, поднял один из больших серебряных чайников и налил исходящую паром воду в заварочный чайник. Катарина со странным восхищением наблюдала за действиями мага.

Джем Карстерс держался непринужденно, да и выглядел на удивление неформально в своем белом свитере и темных джинсах. В темных волосах его сверкала единственная седая прядь, сразу бросавшаяся в глаза на фоне смуглой кожи.

– Ну, как тебе занятия? – спросил он, наклоняясь вперед.

Саймон пожал плечами.

– Синяков стало поменьше.

– Отлично, – отозвался Джем. – Значит, ты освоился и научился отклонять удары.

– В самом деле? – переспросил Саймон. – А я-то думал, у меня что-то неладно с кровообращением.

Магнус внезапно уронил крышку на чайницу, и та громко звякнула.

– Я очень сожалею, что пришлось прервать твой ужин, – снова заговорил Джем. Официальная манера речи – единственное, что выдавало в этом человеке его истинный возраст.

– Вот уж о чем не стоит жалеть, – пробормотал Саймон.

– Соглашусь, что еда в Академии – не самый большой из ее плюсов.

– Не уверен, что это вообще плюс.

Джем улыбнулся, отчего лицо его осветилось.

– У нас тут есть пирожные и булочки. Сдается мне, они немного получше тех, которые вам подают обычно.

Он указал на блюдо с угощением. Выглядело оно очень аппетитно, и Саймон не стал медлить – схватил ближайшую булочку и запихнул в рот. Немного суховато, но лучше того, что приходилось есть в последнее время. Он знал, что изо рта у него на черную футболку валятся крошки, но почему-то сейчас это его ни капельки не заботило.

– Так, Магнус, – заговорила Клэри. – Ты сказал, что объяснишь, зачем притащил меня сюда, когда придет Саймон. Не то чтобы я не была счастлива тебя видеть, но ты заставляешь меня волноваться.

Саймон, не переставая жевать, кивнул, показывая, что согласен с Клэри на все сто и поддерживает ее во всем, как и должны поступать лучшие друзья. Во всяком случае, он надеялся, что его все поняли.

Магнус выпрямился. Когда очень высокий маг с кошачьими глазами выпрямляется, чтобы привлечь к себе внимание, это меняет всю атмосферу в комнате. Магнус внезапно приобрел очень целеустремленный вид, от него пошли невидимые волны какой-то странной энергии. Катарина вжалась в спинку дивана, и Саймон подумал, что держаться так тихо – это совсем не в привычках Катарины Лосс, синеволосого голоса разума и возмутителя спокойствия в священных залах Академии.

– Меня попросили передать вам обоим сообщение, – Магнус крутил одно из многочисленных колец, украшавших его длинные пальцы. – Эмма Карстерс и Джулиан Блэкторн собираются стать парабатаями. Церемония требует присутствия двух свидетелей, и они приглашают вас.

Клэри подняла бровь и глянула на Саймона.

– Ну конечно, – произнесла она. – Возлюбленный Эммы. Естественно. Я согласна.

Саймон потянулся было к очередной булочке, но отдернул руку.

– Определенно, – отозвался он. – Я тоже. А почему они не могли просто прислать нам письмо?

Магнус на мгновение замер и глянул на Катарину. Потом повернулся и подмигнул Саймону.

– Зачем посылать письмо, когда можно послать нечто по-настоящему великолепное?

Сказано это было вполне в духе Магнуса, но слова прозвучали необычно холодно. Словно в самом маге угнездилась какая-то холодная пустота.

– Церемония пройдет завтра в Городе Молчания, – сообщил Джем. – Мы уже получили для вас разрешение на ней присутствовать.

– Завтра? – переспросила Клэри. – А спрашивают нас только сейчас?

Магнус элегантно пожал плечами, давая понять, что да, иногда такое случается.

– Что мы должны делать? – спросил Саймон. – Это сложно?

– Нисколько, – ответил Джем. – Роль свидетеля – в значительной степени символическая, почти как у свидетеля на свадьбе. Ничего говорить вам не придется. Просто нужно побыть с ними. Эмма выбрала Клэри…

– Это я могу понять, – вклинился Саймон. – Но Джулиан меня бы не выбрал. Мы едва знаем друг друга. Почему не Джейс?

– Потому что Джулиан и с ним не особенно близок, – объяснил Джем. – И Эмма предположила, что вы с Клэри, как лучшие друзья, могли бы стать для них действительно важными свидетелями. Джулиан согласился.

Саймон кивнул, как будто понял, хотя на самом деле тут было что-то не так. Он вспомнил, что разговаривал с Джулианом совсем недавно, на свадьбе Хелен и Алины. Вспомнил свои размышления о том, какой груз несет на хрупких плечах этот юноша и насколько он кажется сдержанным и скрытным. Неужели и вправду на свете больше нет никого, кого бы Джулиан мог бы выбрать себе в свидетели? Ни одного человека, которого Джулиан бы ценил и уважал? Если так, то все это невероятно грустно.

– Одним словом, – продолжал Магнус, – вы должны просто быть рядом с ними, пока они проходят Испытание огнем.

– Проходят что? – переспросил Саймон.

– Это официальное название церемонии, – объяснил Джем. – Парабатаи стоят внутри огненных колец.

– Готово, – вдруг объявил Магнус. – Нельзя настаивать чай дольше пяти минут. Пора пить.

Он разлил содержимое маленького чайника по чашкам.

– Здесь только две чашки, – сказала Клэри. – А ты сам?

– Чайник слишком маленький. Сделаю еще один. Эти вам двоим. Пейте.

Маг вручил им чашки. Клэри пожала плечами и глотнула чаю. Саймон сделал то же самое. Справедливости ради, чай и вправду был исключительный. Может быть, именно поэтому англичане так к нему пристрастились. Потрясающая ясность аромата. Казалось, чай, спускаясь в желудок, согревает все тело. Комната больше не казалась Саймону холодной.

– Да, отличный чай, – сказал он. – Вообще-то я его не завариваю, но пить люблю. То есть, нам тут дают чай, но однажды я нашел в чашке какую-то кость… и то это была одна из лучших чашек чая, которые мне здесь доставались.

Клэри рассмеялась.

– А что мы должны будем надеть? – спросила она. – Как свидетели, я имею в виду.

– На церемонию – официальную форму. На обед после нее – что вам будет угодно. Что-нибудь элегантное.

– В общем, все как на свадьбу, – вдруг сказала Катарина. – Это вообще очень похоже на свадьбу…

– …только без цветов и романтических чувств.

Это Джем.

Магнус теперь не сводил с них пристального взгляда, его кошачьи глаза ярко блестели во мраке. В комнате в самом деле стало очень темно. Саймон посмотрел на Клэри, и во взгляде его явственно читалось: «Это странно». «Более чем», – ответила ему Клэри одними глазами. Саймон допил чай в несколько больших глоток и поставил чашку на стол.

– Забавно, – заметил он. – Сегодня за ужином объявили о еще одной паре парабатаев. Две студентки с элитного потока.

– Для этого времени года – ничего необычного, – отозвался Джем. – Год подходит к концу, люди много размышляют и принимают решения.

В комнате вдруг стало еще теплее. Огонь разгорелся сильнее? Или тайком подобрался ближе? Треск пламени явно стал громче, но уже мало напоминал смех – в огне отчетливо слышался хруст ломающегося стекла. Пламя разговаривало с ними.

Саймон поймал сам себя на этой мысли. Пламя разговаривало? Да что с ним такое творится? Он обвел комнату несфокусированным, расплывающимся взглядом и услышал возглас удивления, вырвавшийся у Клэри. Словно девушка увидела нечто то странное.

– Думаю, пора начинать, – сказал Джем. – Магнус?

Саймон услышал, как Магнус вздохнул, поднимаясь. Маг действительно был очень высоким, Саймон это всегда знал. Но сейчас ему показалось, что еще немного – и Магнус впечатается головой в потолок. Маг открыл дверь, на которую Саймон до сих пор не обращал внимания.

– Проходите сюда, – позвал Магнус. – Вам нужно кое-что увидеть.

Клэри поднялась и подошла к двери. Саймон последовал за ней. Катарина проводила их тревожным взглядом. Казалось, даже воздух в комнате загустел от невысказанных слов. Катарина явно не одобряла того, что сейчас происходит. Как и Магнус.

Что бы ни ждало их по ту сторону двери, оно скрывалось в непроглядной тьме. Клэри на секунду замешкалась.

– Все хорошо, – подбодрил их маг. – Там просто чуть-чуть холодновато, вы уж простите.

Клэри прошла в дверь, и Саймон переступил порог следом за ней. Вокруг было темно и действительно холодно. Саймон обернулся, но двери за спиной не увидел. Они с Клэри остались одни. В густых сумерках волосы девушки отливали темно-красным.

– Мы на улице, – сказала девушка.

Сомневаться в ее словах не приходилось. Саймон моргнул. Мысли двигались еле-еле, растягиваясь, как жвачка. Конечно же, они на улице.

– Могли бы и предупредить, – дрожа, заметил он. – Здесь почему-то не жалуют пальто.

– Обернись, – попросила Клэри.

Саймон послушался. Дверь, через которую они только что прошли, исчезла – как и все здание. Саймон с Клэри стояли посреди поляны, окруженной несколькими деревьями. Небо у них над головами темнело серо-фиолетовым холстом, едва подсвеченным огнями где-то на горизонте. Вокруг раскинулась сеть кирпичных дорожек и оград, за которыми высились деревья и пустые каменные вазы. В хорошую погоду в этих вазах, видимо, стояли цветы, но сейчас они лишь напоминали о закончившемся лете.

Что-то в этом месте было знакомое, но Саймон не мог припомнить, что он здесь когда-нибудь бывал.

– Мы в Центральном парке, – объяснила Клэри. – Кажется…

– Что? Мы…

Но едва произнеся эти слова, он все вспомнил. Низкие металлические оградки, отделяющие кирпичные дорожки от газонов, – да, это Центральный парк. Но не было ни скамей, ни мусорных урн, ни людей. И, самое странное, ни одного небоскреба на горизонте.

– Ну и ну… – выдавил Саймон. – Что все это значит? Может, Магнус что-то напутал? Могло такое быть? Вы ведь только что прибыли из Нью-Йорка. Может, он просто открыл тот же самый портал, только в другую сторону?

– Может быть, – отозвалась Клэри.

Саймон набрал полные легкие нью-йоркского воздуха. Горько-холодный и обжигающий гортань, он мгновенно разогнал остатки сонливости.

– Они сейчас разберутся, – Клэри дрожала от холода. – Магнус не ошибается.

– Так, может, это и не ошибка. Может быть, нам просто дали шанс погулять по Нью-Йорку. Думаю, мы можем идти куда захотим, пока они за нами не придут и не заберут обратно. Ты же знаешь, им такое вполне по силам. А мы могли бы пока воспользоваться ситуацией!

Неожиданное возвращение в родные края буквально окрылило Саймона.

– Пицца, – простонал он с вожделением. – Господи боже. Сегодня на ужин была пицца во фритюре. Худшей гадости в жизни не пробовал. И кофе, кофе! А еще… Может, мы успеем заглянуть в «Запретную планету»[2]? Вот только…

Саймон похлопал себя по карманам. Деньги. У него нет денег.

– У тебя есть? – спросил он у Клэри.

Девушка помотала головой.

– В сумке. Она там осталась.

Это, впрочем, не имело никакого значения. Достаточно и того, что Саймон дома. Теперь, когда появилась возможность внимательно осмотреться, Саймон, наконец, различил силуэты небоскребов над южной оконечностью парка. Они походили на кубики, с которыми он играл еще ребенком, – набор параллелепипедов разного размера, которые можно было соединять друг с другом как угодно. На крышах некоторых небоскребов слабо светились рекламные щиты, но прочитать надписи не удавалось. Тем не менее, цвета щитов Саймон различал с поразительной четкостью. Один, розовый, сиял ярким ореолом. Рядом вспыхивали неоном буквы другой вывески.

Но не только цвета он вдруг начал различать так остро. Саймон ощущал каждый запах, который витал в воздухе. Резкий металлический аромат мороза. Гнилостную морскую вонь Ист-Ривер, долетавшую сюда через несколько кварталов. Даже земля и камни на холмах Центрального парка источали особый запах. Хотя ни зловония мусора, ни выхлопов машин, ни ароматов еды сюда не доносилось. Это был изначальный Нью-Йорк. Это был остров сам по себе.

– Я себя как-то странно чувствую, – пробормотал Саймон. – Наверное, мне стоило доесть ужин. Вот сейчас сказал это – и понял, что со мной точно что-то не так.

– Тебе просто поесть надо. – Клэри легонько пихнула его в бок. – Ты превращаешься в настоящего качка.

– Так заметно?

– Такое трудно не заметить, Супермен. Ты похож на фото «после» из какой-нибудь рекламы домашних тренажеров.

Саймон покраснел и отвернулся. Снег больше не шел. Вокруг по-прежнему было темно и пусто, не считая изгородей и деревьев. Холод чувствовался даже на языке – отчетливой горечью.

– Как думаешь, где мы? – спросила Клэри. – Кажется, где-то… посредине?

Саймон знал это свойство Центрального парка – здесь запросто можно было заблудиться. Тропинки извивались и переплетались друг с другом, то забирая в гору, то спускаясь по уклон. Над головой нависал полог ветвей.

– Туда. – Саймон показал туда, где тени сплетались особенно густо. – Там что-то темнеет, как будто вход куда-то. Пойдем посмотрим.

Клэри съежилась от холода и потерла руки, чтобы согреться. Саймон пожалел, что у него нет пальто, чтобы предложить ей, – это было бы даже лучше, чем согреться самому. Правда, мерзнуть посреди Нью-Йорка – как-то приятнее, чем мерзнуть в Академии. И все-таки следовало признать, что климат в Идрисе куда мягче. На таком холоде недолго и отморозить себе что-нибудь. Пора было выяснять, куда их занесло, и выбираться из парка. Отыскать какое-нибудь укрытие. Все равно какое – магазин, кофейню, что попадется по пути.

Они двинулись к темневшему вдали проходу и вскоре добрались до аллеи, обрамленной рядами невысоких каменных колонн. Аллея привели Саймона с Клэри к каменной лестнице, которая, изгибаясь, спускалась к широкой террасе с огромным фонтаном посредине. За ним виднелось озеро, покрытое льдом.

– Терраса Бефезда! – воскликнул Саймон. – Вот мы где. Это в районе Семидесятых улиц, да?

– Семьдесят вторая, – поправила Клэри. – Я когда-то рисовала эту террасу.

Терраса – всего лишь часть парка, одно из его украшений, не очень-то подходящее для того, чтобы спасаться здесь от холода посреди ночи, – но сейчас это было единственное знакомое место. Если удастся добраться до нее, то, по крайней мере, они будут точно знать, где находятся.

По лестнице Саймон с Клэри спускались вместе. Странно: фонтан этой ночью работал, хотя на зиму его часто выключали. Несмотря на холод, вода текла свободно, и в чаше фонтана не видно было ни кусочка льда. Подсветка тоже была включена и выхватывала из темноты фигуру ангела стоящего в центре фонтана на двухъярусном постаменте. Постамент украшали четыре маленьких амурчика.

– А может, Магнус все-таки ошибся, – пробормотала Клэри.

Она прошла прямо к фонтану, села на бортик и обхватила себя руками. Саймон разглядывал статую ангела наверху. Странно, подумал он, что они не заметили никаких огней несколько минут назад, когда блуждали по парку. Хотя, может, подсветка только что включилась.

Ангел на вершине фонтана был одной из самых известных статуй в Центральном парке. Распростертые крылья, раскинутые руки, из которых льется вода… Саймон повернул голову, чтобы попросить Клэри глянуть на статую, – но девушка исчезла. Он принялся озираться по сторонам. Клэри нигде не было видно.

– Клэри! – позвал Саймон.

Спрятаться на террасе было некуда, да и глаза он отвел на какие-то пару секунд. Саймон перешел на другую сторону фонтана, продолжая звать девушку по имени. Потом снова взглянул на статую. Ангел все так же доброжелательно смотрел сверху вниз, из рук по-прежнему струилась вода.

Вот только… статуя стояла к нему лицом. А ведь Саймон перешел на противоположную стороны фонтана и должен был сейчас смотреть ангелу в спину! Он сделал еще несколько шагов, не отводя глаз от статуи. Та как будто оставалась неподвижной, но по-прежнему смотрела прямо на него, с тем же самым выражением на каменном лице – мягким, бесстрастным и ангельски кротким.

В голове у Саймона что-то щелкнуло.

– Все это невзаправду, – произнес он.

И в этот миг нереальность происходящего стала до жути очевидной. В географии парка явно было что-то не так. Саймон поднял голову: небо, которое только что было совершенно чистым, сплошь затянулось белыми, будто специально обесцвеченными облаками. Они скользили по небосводу, словно наблюдая сверху за совершенно сбитым с толку юношей. Саймон втянул воздух ноздрями и отчетливо ощутил запах Атлантики – запах моря и прибрежных скал.

– Магнус! – заорал он. – Ты издеваешься надо мной? Магнус! Джем! Катарина!

Ни Магнуса. Ни Джема. Ни Катарины. Ни Клэри.

– Так, ладно, – сказал Саймон сам себе. – Бывало и хуже. А это все – просто странно. Ничего ужасного – просто очень, очень странно, вот и все. А странность – это нормально. Странность – это хорошо. Это что-то вроде сна. Что-то случилось. И нужно понять, что именно. Что бы я сделал, если бы это были «Подземелья и драконы»?

Вопрос не хуже любого другого, за исключением того, что для ответа пришлось бы подбросить двадцатигранный кубик, а такой возможности у Саймона определенно не было.

– Это ловушка? Зачем было отправлять нас в ловушку? Должно быть, это игра. Загадка. Если бы Клэри попала в беду, я бы знал.

Интересно. Саймон внезапно осознал, что и вправду понял бы сразу, если бы Клэри что-то грозило. Но он не чувствовал никакой опасности – только странное напряжение в голове при попытке понять, куда подевалась девушка.

Как только к нему пришла эта мысль, случилось нечто еще более странное: огромный каменный ангел с фонтана взмахнул крыльями и устремился ввысь, прямо в ночное небо. Но от постамента он при этом не отделился и потащил его за собой вместе с чашей фонтана. Огромная чаша оторвалась от земли и стала подниматься к небу. Кирпичи развалились, строительный раствор осыпался, в земле разверзлась яма; в глубине ее виднелись трубы. Яма быстро заполнилась водой. Лед на озере треснул и раскололся, вода хлынула на террасу, и Саймон попятился назад. Медленно, шаг за шагом, он отступал вверх по лестнице, пока уровень воды наконец не выровнялся на высоте восьмой ступени. Фонтан и ангел исчезли из виду.

– Вот это, – сказал себе Саймон, – уже куда страннее обычного.

Едва он это произнес, как ночь разорвал странный звук – чистый и оглушительно громкий, от которого у Саймона зазвенело в голове, а колени сами собой подогнулись, так что юноша едва устоял на ногах. Облака мгновенно рассеялись, будто от страха, и над головой засияла чистая полная луна – желтая и настолько яркая, что долго смотреть на нее было невозможно. Саймон прикрыл глаза и посмотрел вниз.

На воде появилась лодка. В этом как раз ничего странного не было: поодаль виднелась еще целая куча лодок, а Саймон помнил, что поблизости находится эллинг. Но остальные лодки плавали сами по себе, будто радуясь, что вырвались на свободу. А эта как бы приплыла к Саймону целенаправленно и ткнулась в берег прямо рядом с ним.

Кроме того, в отличие от остальных, эта лодка почему-то была в форме лебедя.

– Кажется, предполагается, что я должен в нее сесть, – сказал он вслух и тут же съежился, испугавшись, что раздастся еще какой-нибудь пробирающий до костей звук. Но все было тихо. Саймон обеими руками схватился за шею лебедя, осторожно шагнул в лодку и сел посередине.

Здесь наверняка было не так уж глубоко. Саймон, конечно, выплыл бы, если бы лодка вдруг опрокинулась. Но с него и так было довольно морозной ночи, летающих фонтанов, волшебных лодок и пропавшей Клэри. Не стоило добавлять к этому еще и холодное купание.

Едва Саймон сел, как лодка-лебедь тут же отчалила, словно сама знала, куда нужно двигаться. Она скользила по воде, уклоняясь от других отвязавшихся лодок. Саймон съежился на скамейке, обхватив себя руками, – путешествие по озеру оказалось спокойным, но очень холодным. Ровная, как зеркало, поверхность воды отражала луну и облака.

Он никогда еще не плавал по этому озеру. «Поездка на лодке по Центральному парку» считалась скорее развлечением для туристов, чем для местных жителей. Но в воспоминаниях Саймона это озеро было довольно небольшим и широким. Поэтому он удивился, когда оно резко сузилось и превратилось в узкий туннель под сводом из густых крон деревьев. В одном месте ветви сплетались так плотно, что Саймон несколько минут не видел ни единого огонька. А потом все загорелось одновременно – длинные ряды ярких лампочек по сторонам и надпись впереди, над еще одним низким туннелем. Вокруг арки вились сложенные из лампочек слова: ТУННЕЛЬ ЛЮБВИ. Надпись обрамляли розовые сердечки.

– Да вы шутите, – выдохнул Саймон, чувствуя себя так, словно произносит это за сегодня уже в миллионный раз.

Воздух в туннеле наполнился запахами попкорна и морского бриза, откуда-то доносились звуки каруселей. Лодка помедлила немного перед входом в туннель, а потом все же скользнула внутрь.

Свет за спиной погас; туннель освещало неяркое синее сияние. Звучала какая-то легкая классическая музыка – скрипичный оркестр. Лодка плавно двигалась вперед. Стены туннеля украшали картины: целующаяся пара на садовых качелях; прогуливающиеся дамы на фоне лунного серпа; влюбленные, склонившиеся друг к другу для поцелуя. Вода в туннеле сияла зеленым, отражая своды. Саймон бросил взгляд за борт лодки и облегченно вздохнул: похоже, здесь было неглубоко.

– Какое странное место встречи, – сказал кто-то.

Саймон резко обернулся: на носу лодки, прислонившись к голове лебедя стоял Джейс. Откуда он взялся, было непонятно: лодка даже не покачнулась… но ведь это был Джейс с его великолепным чувством равновесия.

– Так, – выдохнул Саймон, – А вот этого я и вправду не ожидал.

Джейс пожал плечами и огляделся по сторонам.

– Полагаю, эти штуки когда-то были очень популярны, – заявил он. – Рискованная поездочка получалась. Целых четыре минуты можно обжиматься, и никаких свидетелей.

Слово и само по себе казалось дурацким – «обжиматься». А уж слышать, как Джейс его произносит, было и вовсе неприятно.

– Так что, – продолжал он, – хочешь поговорить, или мне придется?

– Поговорить о чем?

Джейс обвел рукой туннель, будто указывая на нечто очевидное.

– Я тебя целовать не собираюсь, – выпалил Саймон. – Никогда.

– Впервые слышу такие слова, – задумчиво проговорил Джейс. – Никто еще мне такого не говорил.

– Извини, – пожал плечами Саймон, хотя вовсе не чувствовал себя виноватым. – Даже если бы я интересовался парнями, думаю, ты бы не вошел и в десятку.

Джейс отпустил голову лебедя и сел рядом с Саймоном.

– Я помню, как мы познакомились. А ты?

– Ты решил сыграть со мной в игру «Что я помню»? – удивился Саймон. – Класс.

– Это не игра. Я тебя видел. Ты меня – нет. Но я видел. Все видел.

– Прикольно. Мы с тобой в этом туннеле… И о чем, черт побери, ты сейчас говоришь?

– Ты должен попытаться это вспомнить, – объяснил Джейс. – Это важно. Тебе нужно вспомнить, как мы познакомились.

Что бы это ни было – сон или какая-то параллельная реальность, – ситуация поворачивала в каком-то странном направлении.

– А как насчет тебя? Как ты со мной познакомился? – спросил Саймон.

– Дело не во мне. Дело в том, что я видел. И в том, что ты знаешь. И ты можешь до этого добраться. Нужно это вернуть. Тебе нужны эти воспоминания.

– Ты просишь меня вспомнить место, где я тебя не видел?

– Именно. Почему ты меня не видел?

– Потому что ты был под чарами невидимости.

– Но кто-то ведь меня видел.

Должно быть, Клэри. Самый очевидный выбор. Но…

Что-то зашевелилось в памяти Саймона. Он был где-то с Клэри, и там был Джейс… хотя его там не было.

Это происходило словно бы одновременно и в воспоминаниях, и в настоящем. Джейс исчез. Лодка тяжело двинулась дальше, повернула за угол и вновь погрузилась во мрак. Последовало недолгий спуск, а затем лодку окутал туман. Кто-то завыл, как воют мультяшные призраки, – ooOoOOOoOOoo. Туман рассеялся, и перед Саймоном открылся вход в готический особняк – видимо, это была просто декорация. Поездка превратилась из развлечения для влюбленных в прогулку по дому с привидениями. Лодка проплывала через комнаты особняка. В библиотеке с проводов свисали призраки, а из больших напольных часов выскакивал скелет.

Похоже, иллюзия – или что там это было – подпитывалась его детскими воспоминаниями о Доме с привидениями в Диснейленде. Но постепенно, перемещаясь из комнаты в комнату, Саймон стал замечать, что обстановка кажется все более знакомой: растрескавшиеся каменные стены, потрепанные гобелены… Дом с привидениями превращался в Академию. Вот мелькнула призрачная версия столовой и классов…

– Сюда, Саймон.

Это была Майя – она махала ему рукой из двери, за которой виднелся изящно обставленный, обшитый деревянными панелями кабинет. За спиной ее, на стене, Саймон различил надпись – что-то вроде стихов, из которых он успел прочитать только одну строчку: «Он незыблем, как небосвод»[3]. Майя была одета в элегантный костюм; волосы девушки были собраны на затылке, запястья обвивали золотые браслеты. Она печально посмотрела на Саймона.

– Ты и правда покидаешь нас? – спросила она. – Оставляешь Нижний мир? Становишься одним из них?

– Майя… – Саймон едва справился с комком в горле. Он помнил только обрывки их дружбы – может, даже больше, чем дружбы? Он помнил, какой храброй была эта девушка и как она стала его другом, когда он отчаянно в этом нуждался.

– Пожалуйста, – попросила она. – Не уходи.

Но лодка стремительно пронеслась мимо, в следующую комнату – обычную гостиную съемной квартиры, обставленную дешевой мебелью. Это была квартира Джордана. Сам Джордан показался в дверях спальни. В груди его зияла рана; рубашка почернела от крови.

– Привет, сосед, – сказал он.

Сердце Саймона замерло. Он попытался заговорить, но прежде чем сумел выдавить хоть слово, все вокруг погрузилось во тьму. Он почувствовал только, что лодка мягко куда-то ткнулась, будто добравшись до конца пути. Но миг спустя она снова помчалась вперед. Туннель распахнулся, и лодка, клюнув носом, внезапно начала набирать скорость, будто захваченная потоком. Саймон вцепился в скамью, чтобы не вылететь за борт.

Рискнув оглядеться, он обнаружил, что его вынесло на реку – очень широкую. В темноте угадывались очертания зданий, но ни одно окно не светилось. Слева, не очень далеко, Саймон разглядел силуэт Эмпайр-Стейт-Билдинг. Впереди, в миле или около того, над рекой раскинулся мост. На правом берегу тускло светилась эмблема «Пепси-колы». Саймон знал, где это. Такой рекламный щит стоял недалеко от моста Куинсборо.

– Ист-Ривер, – сказал он сам себе, озираясь вокруг.

Ист-Ривер – не лучшее место для лодочной прогулки посреди ночи, да еще в такой холод. Ист-Ривер опасна, быстра и глубока.

Саймон почувствовал, как что-то толкнуло его лодку сзади, и обернулся, ожидая увидеть баржу с мусором или грузовое судно. Но позади оказалась еще одна лодка в форме лебедя. В ней сидела девочка лет тринадцати-четырнадцати, в изодранном бальном платье и с длинными светлыми волосами, заплетенными в неровные косички. Девочка ухватилась за борт лодки Саймона и с таким видом, будто ей море по колено, подхватила юбку и шагнула к нему. Саймон инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать ее. Он был уверен, что от лодка сейчас опрокинется, и какое-то время они действительно неуверенно покачивались на волнах, но «лебедь» устоял.

Девочка плюхнулась на скамью рядом с Саймоном. Лодка была рассчитана на влюбленную парочку, так что они волей-неволей оказались прижаты друг к другу.

– Привет! – радостно воскликнула девочка. – Ты вернулся!

– Я… вернулся?

Что-то было не так с ее лицом. Слишком бледное. Темные круги вокруг глаз, посеревшие губы. Саймон не имел понятия, кто она такая, но ему вдруг стало очень неуютно.

– Тебя не было целую вечность! – продолжала девочка. – Но ты вернулся. Я знала, что ты вернешься за мной.

– Кто ты?

Она весело хлопнула его по руке, словно Саймон только что удачно пошутил.

– Ой, перестань! Ты такой забавный. Вот за это я тебя и люблю.

– Ты меня любишь?

– Заткнись! – она повысила голос. – Ты прекрасно знаешь, что я тебя люблю. Всегда были только ты и я. Мы с тобой – навсегда.

– Прости, – смешался Саймон, – я ничего не помню.

Восторженным взглядом девочка обвела пенящуюся воду и темные здания на берегах реки – так, будто это совершенно замечательные места и она хотела бы остаться тут навсегда.

– Оно все этого стоило, – сказала она наконец. – Ты стоил этого.

– Прошу прощения?

– Я имею в виду, они убили меня ради тебя. Выкинули меня в мусорное ведро. Но я на тебя зла не держу.

Внутри у Саймона стало так же холодно, как снаружи, на улице.

– Но ты ведь ищешь ее, да? Она так меня бесит!

– Кто, Клэри? – Саймон вконец запутался.

Девушка помахала рукой, словно разгоняя облако случайно оказавшегося перед лицом сигаретного дыма.

– Ты мог быть со мной. Быть моим королем. Быть с королевой Морин. Королевой Морин, королевой смерти! Королевой ночи! Я правила всем этим!

Она протянула руку к горизонту. Казалось невероятным, что такая юная девушка могла управлять Нью-Йорком, но что-то в воспоминаниях Саймона подсказывало ему: это правда. Он знал это. И был в этом виноват. Он ничего не сделал, но все равно чувствовал вину – ужасную, сокрушающую вину и ответственность за то, что случилось.

– А что, если бы ты мог меня спасти? – девушка наклонилась к нему. – Спас бы?

– Я…

– Что, если бы тебе пришлось сделать выбор? – Морин улыбнулась своим мыслям. – Мы могли бы сыграть в игру. Ты мог бы выбрать. Меня или ее. В смысле, раз уж ты – причина моей смерти, значит… ты должен выбрать меня. Спасти меня.

Снова наползли облака, все это время с любопытством наблюдавшие, когда происходило что-то интересное. Поднялся ветер, и река погнала тяжелые волны, раскачивая лодку с борта на борт.

– Она в воде, – сказала Морин. – В фонтан вода приходит из озера. В озеро – из реки. А в реку – из моря. Она в воде, в воде, в воде…

Внезапно грудь Саймона пронзила невыносимо острая боль, словно кто-то врезал ему кулаком прямо в грудину. Прямо за бортом лодки возникло что-то темное… что-то, похожее на камни и водоросли… Нет! Это лицо. Ореол волос. Клэри плыла на спине, с закрытыми глазами; волосы словно увлекали ее за собой. Саймон потянулся к ней, но течение несло лодку слишком быстро, и вскоре Клэри осталась позади.

– Ты мог бы все исправить! – Морин подпрыгивала в лодке, и ту страшно качало. – Кого из нас ты будешь спасать, светолюб?

И с этими словами она нырнула за борт. Саймон схватился за длинную шею лебедя, чтобы удержать равновесие. Клэри уже отнесло футов на двадцать или больше, а Морин – точно так же на спине и с закрытыми глазами – покачивалась на волнах посередине между лодкой и Клэри.

Времени на раздумья не оставалось. Хорошим пловцом Саймон не был и понимал, что с таким сильным течением ему не совладать. Но холод убьет его даже раньше, чем река, – он просто закоченеет.

А ему нужно спасти двоих.

– Это все невзаправду, – сказал Саймон сам себе. Но боль в груди говорила иное. И он не сомневался: независимо от того, реальность это или галлюцинация, если прыгнуть в реку, ему придется плохо, как никогда. Река-то уж точно была достаточно реальной.

Что из этого – настоящее? Что он должен сделать? Неужели придется проплыть мимо девочки и бросить ее? Если вообще удастся заплыть так далеко…

– Трудный выбор, – произнес кто-то за спиной Саймона.

Ему не нужно было даже оборачиваться, чтобы посмотреть, кто это: голос был хорошо знаком. На хвосте деревянного лебедя стоял Джейс.

– Вот что самое важное. Выбирать трудно. И никогда не становится легче.

– Помощи от тебя не дождешься, – проворчал Саймон и стал сбрасывать обувь.

Джейс глянул на воду и поежился.

– Так что, ты все-таки прыгнешь? Даже я бы дважды подумал, прежде чем на такое решиться. А мне, как ты знаешь, нет равных.

– Почему ты во все суешь свой нос? – спросил Саймон.

– Я всегда там, где Клэри.

Тела девушек относило течением.

– Что ж, я тоже. – И Саймон спрыгнул с правого борта лодки, зажав нос. Ему и в голову не пришло сделать это красиво. Театр никому здесь не нужен. Достаточно просто прыгнуть.

Боль от воды оказалась куда хуже, чем Саймон ожидал. Словно прыгаешь сквозь стекло. Ледяной холод охватил тело, выдавив из легких весь воздух. Саймон потянулся к лодке, но ту уже отнесло течением, а Джейс стоял на хвосте и махал рукой. Одежда тянула Саймона на дно, но он продолжал бороться. С огромным трудом двигая руками, он лег на воду и попытался плыть. Казалось, все мышцы в теле разом свело судорогой.

Никто из них не смог бы здесь выжить. И это уже совсем не походило на сон. Плыть в такой воде – которая все сильнее тянула его, тянула вниз, – практически то же самое, что уже быть мертвым. Но в мыслях Саймона все-таки что-то посверкивало – какие-то воспоминания, задвинутые глубоко-глубоко. Он слишком хорошо знал, на что это похоже – быть мертвым. Ему уже приходилось разрывать землю, прокладывать себе дорогу наружу. Приходилось чувствовать землю во рту и на глазах. Та девушка, Морин, – мертва. Клэри – нет. Саймон знал это, потому что его собственное сердце еще билось – прерывисто, с перебоями, но все-таки билось.

Клэри.

Он снова потянулся наружу и стал бороться с водой. Один гребок.

Клэри.

Два гребка. Два гребка – это смехотворно. Вода куда быстрее и сильнее; руки и ноги Саймона тряслись и были совершенно неподъемными. И еще его неудержимо тянуло в сон.

– Ты не можешь просто так взять и сдаться, – сказал Джейс. Лодка кружила вокруг Саймона и сейчас плыла справа от него, но дотянуться до борта было невозможно. – Расскажи мне, что ты знаешь.

Саймон был не в том настроении, чтобы еще и отвечать на дурацкие вопросы. Река и сама земля тянули его вниз.

– Расскажи мне, что ты знаешь, – настаивал Джейс.

– Я… Я…

Он не мог выдавить из себя ни слова.

– Расскажи!

– К… Кл… Клэр…

– Клэри. И что же тебе о ней известно?

Саймон и вправду не смог бы сейчас выговорить ни слова. Но ответ на вопрос Джейса он знал. Он пошел бы за ней. Живой. Мертвый. Вопреки любому течению. И даже если под конец его бездыханное тело просто проплывет рядом с ней, этого будет достаточно. При мысли об этом ему стало чуть-чуть теплее, и Саймон снова принялся бороться с водой.

– Ну вот видишь! – сказал Джейс. – Теперь ты понимаешь. Давай, ты молодец!

Все тело Саймона яростно содрогалось. На мгновение голова ушла под воду, но Саймон упрямо вынырнул, отплевываясь и пытаясь проморгаться.

Один гребок. Два. Три. Теперь это уже не так безнадежно, как поначалу. Саймон плыл. Четыре. Пять. Он считал взмахи. Шесть. Семь.

– Я знаю это чувство, – Джейс, все так же стоя на лодке, плыл рядом с ним. – Его трудно описать. И приз тебе за это точно не вручат.

Восемь. Девять.

В домах по сторонам реки начали загораться окна. Вначале свет включился только на первых этажах, но мало-помалу огоньки поднимались выше и выше.

– Но стоит тебе это осознать, – продолжал Джейс, – и ты понимаешь, что можешь сделать все, что угодно, потому что должен это сделать. Потому что это ты. Потому что кроме тебя некому.

Десять. Одиннадцать.

Больше не нужно было считать. Лодка с Джейсом осталась далеко позади, и теперь Саймон плыл один; тело его распирало от адреналина. Он обернулся посмотреть на Морин, но та исчезла. Однако Клэри все еще была ясно видна; она покачивалась на волнах впереди.

Нет, не просто покачивалась на волнах! Она плыла. Плыла ему навстречу, точно так же, как и он, Саймон, пробиваясь сквозь ледяную воду.

Саймон усилием воли сделал последние гребки и почувствовал под пальцами руку Клэри. Он добрался… добрался до нее… с нею. И девушка улыбалась синими от холода губами.

А в следующее мгновение Саймон почувствовал под ногами твердую почву – какую-то ровную поверхность под водой, на глубине всего в пару футов. Клэри, очевидно, тоже нащупала ногами дно, и оба, вцепившись друг в друга, с трудом поднялись из воды.

Они стояли посреди фонтана. Статуя ангела взирала на них сверху, и вода с ее ладоней лилась им прямо на головы.

– Т-ты… – выдавила Клэри.

Саймон даже не попытался заговорить. Он обнял девушку, и они, содрогаясь от холода, осторожно выбрались из фонтана и растянулись на кирпичах террасы, переводя дыхание. Огромная луна висела над ними – слишком огромная и слишком близкая.

Мысленно Саймон попросил луну перестать. Ни к чему светить так близко и ярко. Ни к чему так выпячивать свою лунность. Он потянулся и взял Клэри за руку – девушка уже раскрыла ладонь, ожидая, что он так и сделает.

Когда Саймон открыл глаза, он лежал на чем-то мягком и довольно удобном. Поводив рукой, он нащупал под собой бархатную поверхность дивана. Саймон сел и огляделся вокруг. Он снова был в приемной.

Прямо перед ним на столике стоял чайный набор. Магнус с Катариной, прислонившись к стене, о чем-то перешептывались, а Джем сидел в кресле между двумя магами и внимательно за ними наблюдал.

– Медленно сядь, – сказал он. – Сделай несколько глубоких вдохов.

– Какого черта? – возмутился Саймон.

– Ты выпил воды из озера Лин, – спокойно объяснил Джем. – Она вызывает видения.

– Вы напоили нас водой из озера Лин? Где Клэри?

– С ней все в порядке, – так же спокойно ответил Джем. – Попей воды. Ты сейчас, должно быть, очень хочешь пить.

Стакан был уже у губ Саймона. Его держала Катарина.

– Вы что, шутите? – взвился он. – Хотите, чтобы я это выпил? После того, что случилось?

– Это обычная вода, – заверила Катарина. Она отпила большой глоток из стакана и вновь поднесла его ко рту Саймона.

У него действительно от сухости жгло во рту; язык будто распух и не помещался внутри. Саймон схватил стакан и выпил его залпом, потом наполнил, выпил снова и опять наполнил из кувшина, стоявшего на столе. Только после третьего стакана он почувствовал, что снова может говорить нормально.

– Надеюсь, от этого я не сойду с ума? – Саймон даже не пытался скрыть, как он рассержен.

Джем спокойно сидел в кресле; руки его лежали на коленях. Теперь Саймону стал виден его возраст – он скрывался не в лице, а где-то в глубине глаз. То были темные зеркала, отражавшие все прожитые этим человеком бесчисленные годы.

– Если бы что-то пошло не так, вы бы в течение часа оказались у Безмолвных Братьев. Может быть, я больше и не Безмолвный Брат, но я раньше мне доводилось лечить тех, кто по тем или иным причинам выпил эту воду. Чай приготовил Магнус, потому что именно ему предстояло работать с вашими мыслями – твоими и Клэри. А Катарина, как тебе известно, медсестра. Вам ничего не угрожало. Прошу меня простить. Все это было сделано для вашей же пользы.

– Это вас не оправдывает, – отрезал Саймон. – Я хочу видеть Клэри. Хочу знать, что происходит.

– С ней все хорошо, – ответила Катарина. – Пойду проверю, как она. Не волнуйся.

Она ушла, и Джем подался в кресле вперед.

– Прежде чем войдет Клэри, мне нужно знать: что ты видел?

– После того, как вы накачали меня наркотой?

– Саймон, это важно. Что ты видел?

– Я был в Нью-Йорке. Я… думал, что попал в Нью-Йорк. Мы что, и правда там побывали? Вы открывали портал?

Джем помотал головой.

– Все это время вы с Клэри оставались в этой комнате. Пожалуйста. Расскажи мне.

– Мы с Клэри были в Центральном парке, около фонтана. Ангел из фонтана улетел, фонтан затопило, и Клэри исчезла. Потом появились лодки, и я ехал по «Туннелю любви» вместе с Джейсом, и он все время просил меня вспомнить, где мы с ним познакомились. Где и когда он впервые увидел меня… хотя сам я тогда его не видел.

– Стоп! – прервал его Джем. – Что это может для тебя значить?

– Понятия не имею. Просто он говорил, что я должен это вспомнить.

– А ты помнишь?

– Нет, – выдохнул Саймон. – Я вообще мало что помню. Вероятно, тогда я был вместе с Клэри. И Клэри Джейса видела.

– Продолжай. Что было дальше?

– Потом я увидел Майю. И Джордана. Он весь был в крови. Потом меня выбросило в Ист-Ривер, и какая-то девочка по имени Морин сказала, что она умерла из-за меня, и прыгнула в воду. Там, в реке, плавала Клэри, и я…

Его снова передернуло. Джем тут же поднялся, принес одеяло и обернул его вокруг плеч Саймона.

– Придвинься ближе к огню, – сказал Карстерс, помогая Саймону подняться и усесться в кресло. Когда тот устроился поудобнее и согрелся, Джем предложил продолжить рассказ.

– Морин сказала мне, что я должен выбрать, кого из них спасать. Потом снова появился Джейс и прочитал мне лекцию о том, каким трудным может быть выбор. И я прыгнул в реку.

– Кого же ты решил спасти? – уточнил Джем.

– Я… ничего не… ничего не решил. Я знал, что должен прыгнуть. И я предположил… я знал, что Морин уже мертва. Она сама сказала, что умерла. А Клэри не умерла. Я просто обязан был добраться до Клэри! Я собрал все свои силы – и внезапно понял, что смогу доплыть! А пока плыл, увидел, что и Клэри плывет ко мне.

Джем вновь опустился в кресло и на мгновение соединил кончики пальцев.

– Я хочу увидеть Клэри, – еле выдавил Саймон сквозь клацающие зубы. Тело согрелось – строго говоря, оно на самом деле и не замерзало, – но вода в реке все еще казалась слишком настоящей.

Мгновением спустя Катарина вновь появилась в приемной – вместе с Клэри, тоже завернутой в одеяло. Джем тут же вскочил на ноги, уступая девушке кресло. Глаза Клэри расширились и блестели от страха, но, увидев Саймона, она с облегчением вздохнула.

– С тобой это тоже случилось, да? – спросила она. – Что бы это ни было…

– Думаю, это произошло с нами обоими, – ответил он. – Ты как?

– Все хорошо. Я просто… по-настоящему замерзла. Мне показалось, я была в реке.

Саймон перестал дрожать.

– Тебе показалось, что ты была в реке?

– Я пыталась до тебя доплыть, – пояснила Клэри. – Мы были в Центральном парке, и ты провалился под землю – словно тебя похоронило заживо. Потом появился Рафаэль, я села к нему на мотоцикл, мы полетели над рекой, я увидела тебя. И спрыгнула…

Катарина, стоявшая за спинкой кресла Клэри, кивнула Саймону.

– Я видел что-то похожее, – сказал он. – Не точно такое же, но… очень похожее. И я добрался до тебя. Ты плыла ко мне. А потом мы вернулись…

– …В Центральный парк. К фонтану с ангелом.

Магнус тоже присоединился к ним и растянулся во весь рост на диване.

– Терраса Бефезда и фонтан, – пробормотал он. – Вполне возможно, Сумеречные охотники приложили руку к его появлению. Ну, не исключено.

– Что все это значит? – возмутился Саймон. – Объясните мне наконец, что происходит?

И Магнус объяснил:

– Вы двое – слишком разные. У вас в прошлом есть кое-что, отчего… то, что с вами случается, должно происходить по-разному. Для начала, у вас обоих есть блоки в памяти. В жилах у Клэри течет слишком много ангельской крови. А ты, Саймон, когда-то был вампиром.

– Мы в курсе, спасибо. Зачем понадобилось накачивать нас, чтобы сделать нечто символическое?

– Ничего символического. Испытание парабатаев – испытание огнем, – вмешалась Катарина. – Двое стоят в кругах огня, чтобы между ними родилась связь. А это… это – испытание водой. В этом случае нельзя, чтобы испытуемые заранее знали о испытании. Если мысленно подготовиться к нему, это может повлиять на результат. И еще: ваше испытание не имело отношения к Джулиану и Эмме. Оно касалось только вас двоих. Подумайте о том, что вы оба увидели, что узнали. Подумайте о том, что вы чувствовали. Подумайте о том, что случилось, когда вы плыли навстречу друг другу, когда вам уже ничего не оставалось, когда вы должны были умереть.

Саймон и Клэри не сводили друг с друга напряженных взглядов. Они начинали кое-что понимать.

– Вы выпили воды, – сказал Джем. – И мысленно присоединились друг к другу в одном и том же месте. Вы смогли отыскать друг друга. Вы были связаны. «Когда кончил Давид разговор, душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу»[4].

– Парабатаи? – удивился Саймон. – Стоп-стоп-стоп. У меня не может быть парабатая. Мне исполнилось девятнадцать два месяца назад.

– Не совсем, – поправил Магнус.

– Как это «не совсем»?

– Саймон, – Магнус посмотрел ему прямо в глаза, – ты умирал. Ты был мертв почти полгода. Конечно, ты при этом не лежал в гробу, но и по-настоящему живым ты не был. Так что это время не в счет. По меркам Сумеречных охотников тебе все еще восемнадцать. И у тебя есть целый год до девятнадцатилетия, чтобы найти парабатая. – Маг глянул на Клэри. – Ну а Клэри, как тебе известно, пока еще не достигла предельного возраста. У тебя есть еще время совершить Восхождение, а затем вы двое сразу сможете стать парабатаями – если, конечно, вы этого и в самом деле хотите. Некоторые люди, не побоюсь этого слова, рождены, чтобы стать парабатаями. Им может казаться, что они просто всегда дружили, всегда соглашались друг с другом, были, что называется, на одной волне. Но дело не в этом – а в том, что вместе им лучше, чем порознь. Сражаться вместе им тоже лучше. Алек с Джейсом не всегда и не во всем соглашались друг с другом, но вместе им всегда было лучше, чем поодиночке.

– Мне часто говорили, – мягким голосом подхватил Джем, – насколько вы двое преданы себя друг другу. Как вы всегда поддерживали друг друга и всегда ставили друг друга на первое место. Когда между парабатаями возникает истинная связь, когда дружба по-настоящему глубока и верна, это может быть… ангельски совершенно. – В глазах Карстерса читалась пугающе глубокая грусть. – Мы должны были удостовериться, что все это правда, а не только внешнее впечатление. Вы собираетесь стать свидетелями на церемонии. Истинные парабатаи могут отреагировать на это очень сильно. И мы должны были удостовериться, что все так и есть и вы сможете с этим справиться. Испытание сказало нам все, что мы хотели узнать.

Глаза Клэри изумленно расширились.

– Саймон… – прошептала она. Голос девушки был хриплым от волнения.

– Этот случай – из ряда вон выходящий, – добавил Магнус, – но у Сумеречных охотников с необычными ситуациями проблем не бывает. Им такое даже нравится. Взгляните на Джема. Вот уж кто по-настоящему необычен! Из ордена Безмолвных Братьев никто не возвращается – и тем не менее он здесь.

Карстерс улыбнулся тираде Магнуса, но взгляд его сразу же вновь стал печальным.

– Парабатаи, – произнесла Клэри.

И в этот момент на Саймона снизошел покой. Как будто ему накинули на плечи одеяло: что-то умиротворяющее и теплое окутало его душу.

– Парабатаи, – повторил он.

И в этот миг все решилось окончательно. Не нужно было даже говорить вслух. Ты же не спрашиваешь себя, должно ли биться твое сердце или должен ли ты дышать. Они с Клэри и впрямь были парабатаями.

Саймон и думать забыл, что он только что сердился на магов. Теперь он знал. У него есть Клэри, а у Клэри есть он. Навсегда. Их души связаны навечно.

– Как же вы догадались? – наконец спросил он.

– Это не так уж трудно заметить, – отозвался Магнус со своим обычным легкомыслием. – Кроме того, не забывайте: я же волшебник.

– Это и правда бросалось в глаза, – подтвердила Катарина.

– Даже я знал, – заметил Джем. – Хоть я и почти не знаком с вами. В настоящих парабатаях всегда есть что-то такое. Им не нужно высказываться вслух, чтобы говорить друг с другом. Я видел, как вы двое общаетесь друг с другом, не произнося ни слова. Так же когда-то было и у меня с моим парабатаем, Уиллом. Я никогда не спрашивал его, о чем он думает. Хотя, честно говоря, спрашивать, о чем он думает, было себе дороже…

Магнус и Катарина заулыбались.

– То же самое я увидел и между вами, – продолжал Джем. – Связь между истинными парабатаями всегда возникает задолго до церемонии.

– Так мы сможем… мы сможем пройти церемонию? – спросила Клэри.

– Сможете, – заверил Джем. – Но, конечно, не прямо сейчас. Чует мое сердце, в Городе Молчания столь необычный случай вызовет много споров.

– Что ж, – сказала Катарина, – пора медсестре заступать на смену. На сегодня хватит. Вам обоим нужно поспать. Эта водичка, знаете ли, даром не проходит. Утром вы будете в порядке, но нужно отдохнуть. Отдохнуть и напиться нормальной воды. Пойдемте-ка.

Саймон попытался встать, но обнаружил, что вместо ног у него – пара ватных палочек, лишь с виду напоминающих ноги. Катарина подхватила его и подставила плечо. Тем временем Магнус помог подняться на ноги Клэри.

– Переночуешь здесь, Клэри, – сказала Катарина. – Утром мы принесем вам обоим форму для завтрашней церемонии Джулиана и Эммы.

– Подождите, – заторопился Саймон, пока его не выставили за дверь. – Джейс все время твердил мне, что я должен вспомнить, как мы с ним познакомились. Что это значит?

– Это ты должен выяснить сам, – ответил Джем. – Вода озера Лин может разбудить в человеке очень сильные чувства.

Саймон кивнул. Силы у него иссякли окончательно. Опираясь на плечо Катарины, он кое-как доплелся до своей с Джорджем комнаты.

– Что с тобой стряслось? – спросил Лавлейс, вытаращив глаза на соседа.

– Сколько меня не было? – вопросом на вопрос отозвался он, лицом вниз падая на подушку. Даже эта ужасная, с торчащими пружинами кровать казалась сейчас Саймону отличным ложем – словно на огромный батут бросили сто подушек, а сверху положили его самого.

– Часа два, – ответил Джордж. – Выглядишь отвратительно. Что там было?

– Еда, – пробормотал Саймон. – Она меня все-таки добила.

И провалился в сон.

Проснувшись, он с удивлением отметил, что чувствует себя вполне сносно. Джордж все еще дрых. Саймон тихонько выбрался из кровати, подхватил полотенце и отправился вниз, в душевую.

На полу за дверью, в черной коробке, его ждала официальная форма. Официальная форма Сумеречных охотников практически ничем не отличается от обычной – только она легче, почему-то чернее и чище повседневной. Ни дыр, ни следов демонической крови. В общем, крутой прикид. Саймон положил коробку на кровать и так же тихо пошел в душевую.

Никто еще не проснулся, и все заплесневевшее пространство душевой оказалось в его полном распоряжении. Обнаружилось, что если подняться раньше всех, можно застать еще и горячую воду, так что Саймон стоял под душем, делая вид, что не замечает идущего от воды запаха ржавчины, и расслаблялся в тепле. Через окно высоко под потолком проникало достаточно света, его даже хватило на бритье.

Саймон шагал по пустым коридорам Академии, залитым мягким рассеянным светом раннего утра. Казалось, сегодня здесь ничто не может выглядеть слишком сурово и жестко. Он бы сказал, что в Академии почти уютно. В одном из коридоров нашелся даже горящий камин, и Саймон постоял рядом с огнем, набираясь тепла, прежде чем выйти за дверь глотнуть свежего воздуха.

Он ничуть не удивился, обнаружив на улице Клэри. Уже одетая, девушка сидела на верхней ступеньке лестницы, разглядывая стлавшийся над землей рассветный туман.

– Ты тоже рано встал, да? – спросила она.

Саймон сел рядом.

– Ага. Поднялся раньше, чем на кухне начали готовить. Это единственный способ избежать тамошних запахов. Хотя я умираю с голоду.

Клэри порылась в сумке и извлекла на свет божий бейгл, завернутый в несколько маленьких магазинных салфеток.

– Это что, из… – начал Саймон.

– Думаешь, я явилась сюда из Нью-Йорка с пустыми руками? Не сливочный сыр, конечно, но хоть что-то. Я же знаю, что тебе нужно.

Он некоторое время подержал бейгл в руках.

– Знаешь, это имеет смысл, – продолжала Клэри. – Мы с тобой. Кажется, это всегда было правдой. Мы всегда были такими. Ты не по… Я знаю, что ты не все помнишь, но мы с тобой всегда были вместе.

– Я помню достаточно, – отозвался Саймон. – И чувствую тоже.

Ему еще многое хотелось сказать – даже слишком многое. Пожалуй, по большей части этому лучше было оставаться невысказанным. По крайней мере, пока. Слишком свежо было в нем это чувство – чувство полноты.

Так что Саймон просто молча вгрызся в бейгл. Всегда лучше есть, чем разговаривать.

– Эмме с Джулианом, – проговорил Саймон в перерывах между очередными порциями булочки, – им же всего по четырнадцать.

– Джейсу с Алеком было пятнадцать.

– И все равно это словно… Я хочу сказать, они уже через многое прошли. Нападение на лос-анджелесский Институт…

Клэри кивнула.

– Знаю. Но плохое… оно иногда сближает людей. И заставляет взрослеть быстрее.

Вдали, в конце дороги, ведущей к Академии, показалась карета, запряженная вороными лошадьми. Чем ближе она подъезжала, тем отчетливее можно было разглядеть фигуру на облучке, одетую в простую мантию цвета пергамента. Когда экипаж остановился и кучер повернулся к ним, Саймон смог разглядеть руны, намертво запечатывавшие рот мужчины. Посетитель заговорил – не обычными словами: его голос проникал прямо в их мысли.

«Я – Брат Шадрах. Я здесь, чтобы доставить вас на церемонию. Пожалуйста, садитесь в карету».

– Знаешь, – негромко заметил Саймон, когда они забрались в экипаж, – наверняка было время, когда мы бы сочли такое путешествие просто жутким.

– Я больше не могу вспомнить, как это было, – ответила Клэри.

– Думаю, мы в конце концов разберемся со всем, о чем не помним.

Карета была задрапирована черным шелком: черные занавески на окнах, все совершенно черное. Но рессоры у нее были отличные, и карета оставалась удобной, как бы быстро ни двигались лошади. Брат Шадрах явно не боялся скорости, и очень быстро Академия почти скрылась из виду. Саймон с Клэри сидели друг напротив друга. Саймон несколько раз пытался заговорить, но голос его дрожал из-за тряски и перестука колес. Карета катила по Броселиандской равнине. Дороги в Идрисе – не те гладкие шоссе, к которым привык Саймон. Они были вымощены камнем и не предполагали никаких остановок на отдых, туалет и кофе в «Старбаксе». Карета не отапливалась, но для пассажиров имелись тяжелые меховые одеяла. Как вегетарианец, Саймон этого не одобрял, но холод не оставлял выбора.

Ни часов, ни телефона у Саймона при себе не было, но, взглянув на всходящее на востоке низкое солнце поздней осени, он прикинул, что едут они уже примерно час, если не дольше.

Карета въехала под мирные своды Броселиандского леса. Запах листвы и деревьев почти опьянял; и солнце пробивалось сквозь кроны пятнами и полосами, освещая лицо и волосы Клэри, ее улыбку.

Его парабатай.

Немного углубившись в лес, экипаж остановился. Дверь открылась. За ней стоял Брат Шадрах.

«Мы прибыли».

Почему-то стоять оказалось хуже, чем ехать. Саймон никак не мог отделаться от ощущения, что они все еще трясутся в карете. Подняв глаза, он увидел, что карета остановилась у подножия горы, возвышавшейся над верхушками деревьев.

«Сюда».

Они последовали за Братом Шадрахом по едва заметной тропинке. На склоне горы виднелся дверной проем, высотой метров пять. Широкий у основания, он сужался к вершине; наверху, над самой перемычкой, в камне был вырезан барельеф в виде ангела. Брат Шадрах взялся кольцо на двери и тяжело стукнул им. Дверь открылась, кажется, сама собой.

Они пошли по узкому проходу, облицованному мрамором, и спустились по каменной лестнице. Перил у нее не было, так что им с Клэри приходилось держаться за стены, чтобы не упасть. Брату Шадраху, несмотря на длинную мантию, страх этот, похоже, был неведом – он словно скользил по ступеням.

Спустившись, они оказались в просторном зале, стены которого Саймон поначалу принял за каменные. Но, приглядевшись, понял, что они покрыты мозаикой из костей – белоснежных, как мел, темно-серых, пепельных и коричневых. Длинные кости образовывали арки и колонны; черепа, повернутые лицом, – большую часть облицовки.

Наконец они вошли в большой зал. Стены здесь были покрыты великолепными круговыми узорами из черепов и костей. Под потолком виднелись собранные из костей поменьше изящные люстры, в которых сиял колдовской огонь. Саймон с Клэри словно попали на финал всемирного конкурса «Укрась свой дом как можно страшнее».

«Вы будете ждать здесь».

Брат Шадрах покинул зал, и они остались одни.

Город Молчания и впрямь соответствовал своему названию. Саймону еще не доводилось бывать в местах, настолько чуждых любому постороннему звуку. Его терзала мысль, не обвалятся ли стены прямо ему на голову, если он здесь заговорит. Вряд ли, конечно, – иначе пришлось бы предположить, что архитектор совсем не знал своего дела, – но чувства были сильнее доводов разума.

Прошло еще несколько секунд, дверь снова открылась, и в зале появился Джулиан. Джулиану Блэкторну было всего четырнадцать, но выглядел он гораздо старше, даже старше Саймона. Он заметно прибавил в росте, и теперь они с Саймоном могли смотреть друг другу прямо в глаза. Густые, как у всех Блэкторнов, вьющиеся темно-каштановые волосы обрамляли его лицо, а глаза взирали на все с тихой серьезностью. Этот взгляд напомнил Саймону, как его собственная мать смотрела на детей, когда умер отец. Он вспомнил, как мама не спала ночами, тревожась, чем выплачивать ипотеку и чем кормить детей, как растить их теперь в одиночестве. Такой взгляд появляется у людей не от хорошей жизни. О том, что Джулиан еще не взрослый, свидетельствовали только чуть болтающаяся на нем форма да еле заметная подростковая угловатость.

– Джулиан! – воскликнула Клэри. Она явно собралась обнять его, но в последний момент отказалась от этой идеи. Слишком уж торжественный вид был у Джулиана, чтобы виснуть у него на шее. – А где Эмма?

– Разговаривает с Братом Захарией, – ответил Джулиан. – То есть с Джемом. Разговаривает с Джемом.

Казалось, юноша этим обеспокоен, но не готов отвечать на расспросы.

– Так, – Клэри поменяла тему, – как ты себя чувствуешь?

Джулиан пожал плечами и огляделся. Помедлил.

– Я просто хочу… сделать это. Хочу это выполнить.

Саймону этот ответ показался странным. Особенно теперь, когда он думал о предстоящей им с Клэри церемонии и будущее казалось ему восхитительным. Уже сейчас он с нетерпением предвкушал то, что ждало его впереди. Но у Джулиана за плечами лежит слишком многое. Он потерял родителей, старших брата и сестру. Наверное, это очень тяжело – когда некому из старших поддержать тебя в такой важный день.

Саймону и самому нелегко было смотреть на Джулиана: ведь совсем недавно он встретился с братом этого юноши, Марком. Марком, томившимся в плену и полубезумным от горя. Саймон не стал рассказывать Джулиану о брате – это было бы слишком жестоко. И хотя он понимал, что решение принято правильное, оно все равно лежало на его душе тяжким камнем.

– Как там Лос-Анджелес? – спросил Саймон – и тут же прикусил язык. «Как там Лос-Анджелес?» Как там то место, где ты живешь, где на твоих глазах убили отца, а брат навечно стал заложником в Волшебном королевстве? Действительно, как же там Лос-Анджелес?

Джулиан скривил рот – словно понял, что Саймону неловко, и тоже смутился. Но ситуация его все-таки забавляла.

К неловким ситуациям Саймону было не привыкать.

– Жарко, – ответил Джулиан.

Честный ответ.

– Как родные? – это уже Клэри.

Лицо Джулиана загорелось, глаза вспыхнули, как блики солнца на воде.

– Все просто отлично. Тай воображает себя крутым сыщиком, Дру вся в ужастиках – смотрит фильмы простецов. Напугает сама себя, а потом уснуть без колдовского огня не может. Ливви уже очень прилично управляется с саблей, а Тавви…

Он замолчал на полуслове – по лестнице спускались Эмма с Джемом. Шаги девушки казались даже легче поступи Безмолвного Брата. В ней было что-то такое, что наводило Саймона на мысли о вечном лете на морском берегу, – выгоревшие на солнце волосы, изящная походка, совершенно летний – это осенью-то! – загар. По внутренней стороне ее предплечья тянулся длинный уродливый шрам.

Эмма бросила взгляд на Джулиана. Тот кивнул и принялся мерить шагами зал. Девушка сразу же крепко обняла Саймона. Руки ее, даром что тоненькие, обвились вокруг него, словно стальные канаты. От нее даже пахло морем.

– Спасибо, что вы приехали, – сказала Эмма. – Хотела написать вам, но… – Она покосилась на Джема. – Они сказали, что сами вам передадут. Спасибо вам, вам обоим.

Джулиан молча стоял в сторонке. Время от времени он взглядывал на Эмму, и в его глазах читалось сомнение. Девушка подошла к нему, и Джем последовал за ней, снова о чем-то заговорив с ними обоими. Клэри с Саймоном предпочли отойти, но не сводили глаз с этой троицы. Эмма с Джулианом вели себя не совсем так, как ожидал Саймон. Конечно, они взволнованы, но…

Нет, тут что-то еще.

Клэри подергала Саймона за рукав, прося наклониться, и прошептала на ухо:

– Они такие… – не договорив, она чуть мотнула головой в сторону Джулиана с Эммой, – …такие юные.

В голосе девушки слышалась какая-то неуверенность. Что-то здесь было не так, но у Саймона уже не оставалось времени разбираться. Джем и Эмма с Джулианом присоединились к ним.

– Я провожу вас до церемониального зала, – сказал Джем. – Клэри пойдет с Эммой. Саймон – с Джулианом. Вы готовы?

Эмма с Джулианом тяжело сглотнули, глядя на Саймона с Клэри расширенными от страха глазами, но справились с собой и сказали «да».

– Тогда приступим. Пожалуйста, следуйте за мной.

Снова потянулись коридоры. Кости в облицовке стен уступили место белоснежному мрамору, затем в белизне стали появляться прожилки золота. Наконец, все пятеро добрались до высоких двойных дверей – Брат Шадрах предусмотрительно распахнул обе створки. Церемониальный зал оказался еще больше предыдущего помещения; его венчал высокий купол. Стены покрывал мрамор всех цветов – белый, черный, розовый, золотой, серебристый. Все поверхности были отшлифованы до блеска. Посреди зала выстроились в круг Безмолвные Братья – человек двадцать; они расступились и, пропустив новоприбывших внутрь, снова сомкнули кольцо. В золотых канделябрах тускло мерцали свечи. Воздух полнился запахом благовоний.

– Саймон Льюис и Джулиан Блэкторн, – голос Джема отражался от высоких сводов, и на мгновение Саймону почудилось, что он слышит этот голос в мыслях, как недавно Брата Шадраха. Это было не так, но даже произнесенные вслух, слова бывшего Безмолвного Брата казались гораздо более значительными, чем обычная речь. – Пересеките круг. На противоположной стороне для вас приготовлено место. Когда дойдете, оставайтесь там. Вам скажут, что делать.

Саймон посмотрел на Джулиана. Лицо Блэкторна было белым как мел, – казалось, юноша вот-вот упадет в обморок. Но миг спустя Джулиан совладал с собой и твердыми шагами пересек зал; Саймон последовал за ним. Клэри с Эммой заняли свои места на противоположной стороне круга. Джем присоединился к Безмолвным Братьям – те, как один, отступили, расширив круг. Саймон, Джулиан, Клэри и Эмма оказались в самом центре.

На полу вокруг них появились два кольца бело-золотого огня. Пламя поднималось всего на несколько дюймов, но горело ярко и обжигающе.

«Эмма Карстерс, шаг вперед».

Голос прозвучал в голове Саймона – все Безмолвные Братья произнесли приказ в унисон. Эмма переступила через границу одного из колец и остановилась, с улыбкой глядя на Джулиана.

«Джулиан Блэкторн, шаг вперед».

Джулиан вошел во второе кольцо – быстрее, чем Эмма, но не поднимая головы.

«Свидетели, вы будете стоять на крыльях ангела».

Саймону понадобилось несколько секунд, чтобы понять, чего от них хотят. Наконец, он разглядел у дальнего края круга вырезанную в полу фигуру ангела с распростертыми крыльями. Саймон занял свое место на одном из крыльев, Клэри ступила на второе. Теперь они стояли ближе к кольцам огня; Саймон даже чувствовал, как приятно тянет жаром пламени по замерзшим ногам. Место оказалось очень удобным: отсюда Саймон хорошо видел лица обоих – и Эммы, и Джулиана.

Что он видел? То, о чем каким-то образом знал и так.

«Мы начинаем Испытание огнем. Эмма Карстерс, Джулиан Блэкторн, войдите в центральное кольцо. В этом кольце суждено родиться вашей связи».

Подчиняясь словам Братьев, в кругу появилось третье кольцо, связавшее первые два. Едва Эмма с Джулианом вошли в центральное кольцо, пламя взвилось выше, почти им до пояса.

Что-то промелькнуло между ними в это мгновение. Промелькнуло слишком быстро, так что успел заметить лишь краем глаза: то ли краткий обмен взглядами, то ли чуть заметная перемена позы, то ли еще что-то… но, что бы это ни было, Саймон видел такое и раньше.

Пламя взметнулось еще выше – до самых плеч Джулиана и Эммы.

«Время принести клятву».

Эмма с Джулианом заговорили в унисон. Голоса их еле заметно дрожали, пока оба произносили древние слова из Библии.

«…Куда ты пойдешь, туда и я пойду…»[5]

Саймону стало не по себе. Что он только что видел? Почему оно показалось таким знакомым? С чего он вдруг так забеспокоился? Саймон снова внимательно посмотрел на Джулиана с Эммой. Оба выглядели так, как и полагалось испуганным детям, собирающимся сделать что-то очень важное.

Ну вот, опять! И опять слишком быстро – да еще и языки огня мешают разглядеть толком. Что это такое, черт его возьми? А вдруг именно в этом и заключается роль свидетелей? Вдруг им нужно разглядеть, что это такое?

Нет, не может быть. Джем же сказал, что это формальность. Формальность. Наверное, надо будет спросить об этом в следующий раз, когда Саймон будет сам стоять в огненном кольце.

«…И где ты умрешь, там и я умру и погребена буду…»

Ритуалы Сумеречных охотников всегда такие жизнерадостные, аж жуть.

«…Пусть то и то сделает мне ангел, и еще больше сделает…»

Джулиан споткнулся на словах «Пусть то и то сделает». Кашлянув, он закончил клятву секундой позже Эммы.

У Саймона в мыслях словно что-то щелкнуло. Он вдруг вспомнил, как Джейс в его видении требовал вспомнить, когда они встретились впервые. А миг спустя целая цепь воспоминаний мелькнула в его мозгу, словно гирлянда флажков, из тех, что тащатся за маленькими самолетиками, снующими над пляжами Лонг-Айленда…

Они с Клэри сидели в «Джава Джонсе». Слушали, как Эрик читает стихи. Саймон решил, что лучше момента уже не будет. Он собирался ей сказать. Он должен был ей сказать. Он принес им обоим кофе. Стаканчики были горячими, и пришлось поставить их на стол слишком резко, чтобы поскорее подуть на пальцы.

Точно так же жгло у него в груди. Это яснее ясного намекало, что пора, наконец, сказать ей…

Эрик читал какое-то стихотворение, в котором то и дело повторялись слова «нечестивые чресла». «Нечестивые чресла, нечестивые чресла…» Слова плясали в голове. Он должен сказать ей…

– Есть разговор, – наконец заявил Саймон.

Клэри отпустила несколько язвительных замечаний насчет названия его группы, пришлось оторвать ее от этой интересной темы.

– Я про то, о чем мы с тобой уже говорили. Про то, что у меня до сих пор никого нет.

– А-а… Может, попробуешь с Джейдой Джонс? Она приятная, хорошо к тебе относится.

– Не хочу я встречаться с Джейдой!

– Почему? Умные девчонки нам не нравятся? Нам подавай «фигуристых телок»?

Она что, слепая? Как она может ничего не замечать? Что ему еще нужно сделать? Нельзя же оставить все вот так. И вот это вот «подавай фигуристых телок» – это что?

Но чем больше Саймон намекал, тем меньше она, кажется, вообще что-либо понимала. Закончилось все тем, что Клэри неотрывно залипла на зеленом диване – так, словно на этом диване вдруг оказалось все, что ей дорого в целом мире. Он тут распинается, пытаясь признаться в любви, а Клэри, похоже, по уши влюбилась в мебель. Нет, тут было что-то еще. Что-то было не так.

– В чем дело? – спросил он. – Что не так? Клэри, что случилось?

– Я сейчас вернусь, – выдохнула она и, поставив кофе на столик, выбежала на улицу. Саймон следил за ней через окно, так или иначе понимая, что момент упущен навсегда. А потом он увидел…

Прозвучали последние слова клятвы, и кольцо огня погасло. Церемония завершилась. Эмма с Джулианом стояли перед в круге Безмолвных Братьев. У Джулиана появилась новая руна на ключице, у Эммы – чуть выше локтя.

Клэри потащила Саймона за руку. Он непонимающе посмотрел на девушку, несколько раз моргнул.

«Да что с тобой такое?» – спрашивал ее встревоженный взгляд.

Отличное время выбрали его воспоминания, чтобы вернуться, ничего не скажешь.

После церемонии они вернулись в Аликанте, в поместье Блэкторнов, и пошли переодеваться. Эмма с Джулианом занялись хлопотами по хозяйству на первом этаже, а Клэри с Саймоном поднялись по огромной лестнице наверх.

– Понятия не имею, во что переодеваться, – пожаловался Саймон. – Меня не предупредили.

– Я принесла тебе из дома костюм, – отозвалась Клэри. – Позаимствовала.

– Не у Джейса же?

– Нет. У Эрика.

– У Эрика есть костюм? Надеюсь, это не костюм его покойного прадедушки!

– Не могу ничего обещать, но, думаю, тебе он будет впору.

Саймону показали маленькую, аляповато обставленную спальню на втором этаже, загроможденную мебелью и рулонами обоев. С портретов на все это безобразие сурово взирали давно почившие Блэкторны. Чехол с одеждой лежал на кровати: обычная черная «двойка», рубашка, и серебристо-голубой галстук и пара модельных туфель.

Костюм оказался мал – короче на дюйм или два, чем надо. Рубашка тоже жала – ежедневные тренировки грозили превратить Саймона в качка, одним движением рук разрывающего любую сорочку. Туфли вообще были не по размеру, так что пришлось надеть мягкие черные ботинки – часть официальной формы. Подошел только галстук. Он хорошо сочетался со всем остальным.

Саймон присел на кровать и попытался подумать о том, что произошло сейчас в церемониальном зале. Он закрыл глаза, изо всех сил стараясь не заснуть. Не очень успешно – Саймон уже клевал носом, когда раздался мягкий стук в дверь.

– Конечно, – пробормотал он. – Да. То есть войдите.

На пороге появилась Клэри. Ее зеленое платье великолепно гармонировало с волосами и кожей… и Саймона осенило. Если бы он все еще чувствовал к этой девушке романтическую привязанность, то сейчас, увидев ее, он бы уже стал потеть и запинаться. Но перед ним стоял человек, которого он любил, который прекрасно выглядел – и был его другом. Вот и все.

– Слушай, – сказала Клэри, закрывая дверь, – там, на церемонии… Я заметила, что с тобой творится что-то странное. Если не хочешь это делать… не хочешь быть моим парабатаем… Это случилось слишком внезапно, и я не хочу, чтобы ты…

– Что? Нет. Нет, конечно!

Он инстинктивно потянулся к ней, схватил за руку. Клэри крепко сжала его ладонь.

– Хорошо. Но что-то все-таки случилось, – настаивала она. – Я же видела.

– В своих галлюцинациях – ну, в тех, от воды из озера Лин, – я видел Джейса. И он все время просил меня вспомнить, как мы с ним встретились в первый раз, – объяснил Саймон. – Ну, я и пытался вспомнить. А там, прямо посреди церемонии, память вернулась. Воспоминания словно… загрузились с диска.

Клэри нахмурилась, в замешательстве сморщила нос.

– Воспоминания о том, как ты познакомился с Джейсом? А это разве не в Институте было?

– И да, и нет. Я вспомнил как это было. Мы с тобой сидели в кофейне, в «Джава Джонсе». Ты перечисляла девушек, с которыми я мог бы встречаться, а я… я пытался тебе сказать, что ты – единственная, кто мне нравится.

– Я помню, – Клэри не поднимала глаз.

– А потом ты убежала. Просто выскочила за дверь.

– Там был Джейс. Ты не мог его видеть.

– Вот об этом я и думал, – Саймон изучал ее лицо. – Ты убежала как раз в тот момент, когда я пытался сказать тебе, что я чувствую. И это нормально. Мы… видимо, мы никогда не предназначались друг другу… в этом качестве. Думаю, мое подсознание, вот в такой раздражающей форме – то есть, в виде Джейса, – хотело, чтобы именно это я и понял. Потому что, ты понимаешь, парабатаи ведь не могут нравиться друг другу… в том самом смысле. Вот почему для меня было так важно это вспомнить. Я должен был понять, что уже испытывал похожие чувства. Должен был осознать, что теперь все иначе. Но это не плохо – это просто правильно.

– Да, – глаза Клэри заблестели от навернувшихся слез. – Это правильно.

Саймон кивнул. У него не хватало слов – слишком многое хотелось сказать в ответ. Да что там многое – все. Тут была и любовь, которую он увидел в глазах Джема, когда тот рассказывал об Уилле; и любовь в глазах Алека, когда он смотрел на Джейса, даже если Джейс безумно его раздражал; тут было и отчаяние, ясно читавшее во взгляде Джейса, когда он тащил раненого Алека в лазарет, – об ужасе, который охватывает при мысли, что теряешь того, без кого не сможешь жить.

Тут были и Эмма с Джулианом, не сводящие друг с друга глаз.

Кто-то позвал их снизу, с первого этажа. Клэри смахнула слезу, поднялась, разгладила и без того гладкое платье.

– Мы как на свадьбе, – заметила она. – У меня такое чувство, будто нас вот-вот позовут фотографироваться.

Девушка взяла Саймона под руку.

– Есть еще кое-что, – сказал он, вспомнив Майю и Джордана. – Даже когда я стану Сумеречным охотником, я не перестану быть немного нежитью. И не собираюсь поворачиваться спиной к Нижнему миру. Иначе я просто не желаю быть нефилимом.

– Ничего другого я от тебя и не ждала, – ответила Клэри.

Внизу, на первом этаже, свежеиспеченные парабатаи разглядывали друг друга через весь зал. Эмма, переодевшаяся в коричневое платье c узором из золотых цветов, стояла у одной стены. Джулиан, в сером костюме, подпирал противоположную. Его била дрожь.

– Замечательно выглядите, – сказала им Клэри, и оба смущенно потупились.

На первой ступени лестницы в Зале договоров их ждал Джейс. Выглядел он при этом как Джейс в костюме. А Джейс в костюме – это нечто невыносимое.

Он окинул Клэри изучающим взглядом, от макушки до пят.

– Платье просто…

У него перехватило горло, пришлось откашляться. Саймон наслаждался замешательством Джейса. Мало кому удавалось смутить этого блондина, но Клэри всегда вертела им как хотела. Он так смотрел на девушку, что хотелось вместо глаз вставить ему мультяшные сердечки.

– Оно очень милое, – наконец выдал Джейс. – Ну, как прошла церемония? Что вы об этом думаете?

– Огня определенно больше, чем на бар-мицве, – отозвался Саймон. – И чем на барбекю. В общем, думаю, количество огня соответствовало важности события.

Джейс кивнул.

– Они были просто великолепны, – добавила Клэри. – И…

Она глянула на Саймона и договорила:

– У нас есть новости.

Джейс заинтересованно наклонил голову.

– Позже, – улыбнулась девушка. – Кажется, все только нас и ждут, чтобы уже наконец сесть за стол.

– Тогда надо успеть поймать Эмму с Джулианом.

Те уже успели сойтись в одном углу и стояли рядом, но, казалось, избегали прикасаться друг к другу.

– Пойду поговорю с ними, – Джейс кивнул обоим. – Дам им парочку мудрых советов от старшего товарища.

Джейс отошел; Клэри собиралась что-то сказать, но тут к ним присоединились Магнус с Алеком. Маг собирался некоторое время поработать в Академии и хотел узнать, насколько плохо там кормят. Младшие братья и сестры Джулиана – Тай, Ливви, Друзилла и Октавиан – толпились все вместе вокруг стола с закусками. Покосившись через плечо, Саймон увидел Джейса, возвещающего свои джейсоветы новоиспеченным парабатаям. В воздухе витал восхитительный аромат жареного мяса. Большие куски его уже лежали на тарелках, в окружении овощей, картофеля, хлеба и сыра. Разливали вино. Пора было начинать праздновать. Как это прекрасно, подумал Саймон, что среди всех ужасов, которые могли с ними произойти, а порой и происходили, все-таки оставалось место празднику. Празднику и огромной любви.

Вновь окинув взглядом зал, Саймон заметил Джулиана, торопящегося к выходу. Джейс вернулся к ним вместе с Эммой, обнимая ее одной рукой за плечи.

– Все в порядке? – спросила Клэри.

– Все замечательно. Джулиану просто нужно глотнуть воздуха. Это все церемония, слишком большое напряжение. Слишком много людей. А тебе надо поесть.

Последние слова предназначались Эмме. Девушка улыбалась, но взгляд ее не отрывался от двери, за которую вышел ее парабатай. Повернувшись, она увидела Тая – мальчик бежал по залу, прижимая к груди поднос с целым кругом сыра.

– Ой, – огорчилась Эмма, – так нельзя. Он, конечно, может весь этот сыр съесть, но потом его точно вырвет. Надо вмешаться, иначе для Джулиана это может плохо кончиться.

Она кинулась следом за Таем.

– Они много на себя взвалили, – заметил Джейс, провожая девушку взглядом. – Хорошо, что они есть друг у друга. И всегда будут. Вот что значит быть парабатаями.

И он улыбнулся Алеку. Тот ответил не менее широкой улыбкой, и все лицо его озарилось радостью.

– Кстати, о парабатаях, – спохватилась Клэри. – У нас тоже есть для вас кое-какие новости…

Тьма несчастья

Темной ночью и чуть свет

Люди явятся на свет.

Люди явятся на свет,

А вокруг – ночная тьма.

И одних ждет Счастья свет,

А других – Несчастья тьма.

Уильям Блейк, «Изречения невинности»[6]

Магнус полагал, что многие старинные вещи – творения непреходящей красоты. Пирамиды. «Давид» Микеланджело. Версаль. Сам Магнус.

Но вековые традиции и старость – еще не повод считаться произведением искусства. Даже если ты нефилим и свято веришь, что капля ангельской крови в твоих жилах делает тебя лучше остальных.

Академия Сумеречных охотников, увы, не могла считаться творением непреходящей красоты. Академия Сумеречных охотников была просто грудой хлама.

Магнус не испытывал ни малейшего удовольствия от раскинувшегося вокруг пейзажа. Сейчас, ранней весной, когда зима еще толком не закончилась, все напоминало ему черно-белый кадр старого кино. Темно-серые поля, растянувшиеся под бледно-серым небом, да раздетые догола деревья, словно цепляющиеся серыми ветками-когтями за дождевые тучи. Академия вполне соответствовала этим декорациям – торчала посреди унылой серости, как большая каменная жаба.

Магнус уже бывал тут раньше, навещал друзей. И это место ему не нравилось. Он еще помнил, как шел по здешним коридорам под холодными взглядами студентов. В Академии всегда обучали в строгом соответствии с узколобой позицией Конклава и с буквой Завета, а ученики были слишком молоды, чтобы понимать, что мир может оказаться гораздо сложнее.

Но, по крайней мере, в те времена здание не пыталось рухнуть. Магнус изучающим взглядом уставился на одну из четырех тонких башенок, возвышавшихся над Академией. Та заметно покосилась, наводя на мысли о Пизанской башне.

Маг сощурился, сосредоточился и щелкнул пальцами. Башенка скакнула на место, словно присевший и резко выпрямившийся человек. Из-за окон ее до Магнуса донеслись слабые крики. Он и не подозревал, что внутри кто-то есть. Неужели им не страшно было забираться в эту развалюху?

Ладно, кто бы там ни жил, скоро они поймут, что им сделали одолжение.

Магнус перевел взгляд на ангела в витраже над дверью. Тот строго взирал на возмутителя спокойствия, сжимая в руках сверкающий меч. Казалось, будто его не устраивает одеяние Магнуса и он сейчас попросит мага переодеться.

Негромко насвистывая, Магнус прошествовал под осуждающим взором ангела в отделанный камнем вестибюль. Здесь было пусто. Хотя, конечно, еще очень рано. Может, и вся эта серость – тоже из-за того, что рассвет едва-едва занялся? Оставалось только надеяться, что погода разгуляется до того, как приедет Алек.

Магнус оставил своего парня в Аликанте, в родительском доме. Сестра Алека, Изабель, тоже сейчас жила там. Последнюю ночь в доме Инквизитора маг толком не спал и сообщил брату с сестрой, что предоставит им завтракать в одиночестве – точнее, в тесном семейном кругу. В прежние времена Роберт и Мариза Лайтвуд годами старались не встречаться с Магнусом лишний раз, если только того не требовал долг или настоятельная необходимость выплатить магу деньги.

Магнус не сомневался, что Роберт с Маризой жалеют о тех временах и мечтают вернуть их. А еще он точно знал, что они никогда бы не выбрали его для своего сына. На худой конец они предпочли бы, чтобы спутником Алека стал какой-нибудь простец – но уж никак не обитатель Нижнего мира. Особенно такой, который был свидетелем Круга Валентина и видел Лайтвудов в те дни, которыми они сейчас совсем не гордились.

Тем более что и сам Магнус ничего не забыл. Можно любить одного Сумеречного охотника, но невозможно любить их всех. Он и так ждал долгие годы, вежливо стараясь избегать родителей Алека и столь же вежливо вынося их присутствие, когда без этого было не обойтись. Не такая уж это и высокая цена за то, чтобы быть вместе с Алеком.

Сейчас Магнус счастливо избежал встречи с Робертом Лайтвудом и получил возможность осмотреть комнаты, которые должны были подготовить к их приезду. Но глядя на состояние самого здания, маг уже начинал подозревать, что жизнь в Академии – далеко не сахар.

Он легко взбежал по лестнице. Только эхо его шагов нарушало царящую вокруг тишину. Магнус знал, на что идет. Он согласился приехать сюда и прочитать несколько лекций исключительно по просьбе своего старого друга – Катарины Лосс. Но, в конце концов, он – верховный маг Бруклина, и у него есть определенные запросы. По меньшей мере, Магнус не собирался расставаться с Алеком, тем более на несколько недель. И достаточно ясно дал это понять, потребовав лучшие апартаменты для себя и для него – и непременно с кухней. Магнус не собирался лично знакомиться с теми блюдами, которые описывала в своих письмах Катарина.

Следуя указаниям Катарины, он нашел, что искал, под самой крышей Академии. По-видимому, анфилада чердачных комнат считалась здесь за апартаменты. И кухня тут действительно имелась, хотя едва ли в нее кто-нибудь заглядывал за последние полвека. В раковине валялась дохлая мышь.

Может, кто-то просто оставил ее тут в знак приветствия?

Маг бродил по комнатам, время от времени поводя ладонью в воздухе. Окна и столы начинали сами себя мыть. Он негромко щелкнул пальцами, и мертвая мышь отправилась по назначению – в подарок коту Магнуса, Председателю Мяо. Сейчас за ним временно присматривала Майя Робертс, вожак нью-йоркской стаи оборотней. Магнус надеялся, что она, увидев такой «трофей», признает Председателя Мяо великим охотником.

Магнус открыл небольшой холодильник. Тяжелая дверь отвалилась, но под строгим взглядом чародея прыгнула обратно на свое место. Он заглянул внутрь, помахал рукой и довольно улыбнулся: полки теперь были забиты продуктами из «Whole Foods». Алек не узнает, а Магнус потом все равно отправит в «Whole Foods» деньги за продукты.

Он еще раз пронесся по комнатам, кинув на голые деревянные стулья по подушке и свалив разноцветные одеяла из дома на кривобокую кровать с балдахином.

Главная задача – привести в порядок комнаты – была исполнена. Значительно повеселев, Магнус спустился в главный вестибюль Академии, чтобы отыскать Катарину или встретить Алека. Но внизу по-прежнему не было ни души, так что маг, отринув опасения, решил заглянуть в столовую в поисках Катарины.

Там ее не оказалось. Зато там оказалось несколько студентов-нефилимов. Рассеявшись по столовой, дети завтракали. Магнус невольно подумал, что бедные создания вскочили в такую рань, чтобы метать копья или заниматься еще каким-нибудь неприятным делом.

Одна из учениц, светловолосая девушка, накладывала на тарелку какую-то серую субстанцию. С равным успехом это могли быть и яйца, и овсянка. Маг взирал на девушку со священным ужасом, но она спокойно отнесла тарелку к столу – и, кажется, всерьез собралась это есть.

Блондинка заметила Магнуса.

– Ой, здравствуйте, – проворковала она, замирая на месте, словно ее только что переехал красивый грузовик.

Маг улыбнулся ей самой очаровательной из своих улыбок. В конце концов, почему бы и нет?

– Здравствуйте.

Кое на чем Магнус собаку съел еще до того, как на свет появилась бабушка этой блондинки. И он прекрасно знал, что означает этот взгляд. Многие на его раздевали чародея глазами.

Впрочем, сила взгляда этой незнакомки его впечатлила. Пожалуй, мало кому удавалось не просто раздевать его глазами, а еще и расшвыривать одежду по углам – тем же способом.

Между тем сегодняшний его наряд трудно было назвать волнующим. Магнус решил одеться с достоинством, как подобает преподавателю, и выбрал черную рубашку и сшитые на заказ брюки. В том же стиле была и короткая мантия поверх рубашки, прошитая тончайшей золотой нитью.

– Вы, должно быть, Магнус Бейн, – проговорила блондинка. – Я много слышала о вас от Саймона.

– Понимаю, что он гордится таким знакомством, – отозвался Магнус. – И не стану его винить.

– Мы так рады вас здесь видеть, – продолжала девушка. – Я – Жюли. Практически лучший друг Саймона. И мне ужасно нравится Нижний мир.

– Какая честь для Нижнего мира, – пробормотал маг.

– Жду не дождусь ваших лекций. Только представьте: мы будем проводить время вместе! Вы, я и Саймон.

– Классная компашка, – так же негромко заметил Магнус.

Девушка вела себя не совсем так, как обычные нефилимы. И упоминала Саймона чуть ли не на каждом вдохе – а ведь Саймон из простецов! Впрочем, внимание ее льстило Магнусу. Он снова обворожительно улыбнулся девушке.

– С нетерпением жду, когда познакомлюсь с тобой поближе, Жюли.

Упс… Кажется, с улыбкой он все-таки немного переборщил. Жюли протянула руку для рукопожатия – и уронила поднос. Они с Магнусом уставились на разбитую тарелку и ее неаппетитное серое содержимое.

– Может, оно и к лучшему, – убеждающим голосом произнес маг. Махнул рукой, и отвратительная каша исчезла. Еще один взмах – и в протянутой руке Жюли появилась баночка черничного йогурта с маленькой ложечкой.

– Ой! – воскликнула Жюли. – Вот это да! Спасибо.

– Ну, раз альтернатива у тебя совершенно незавидна – пойти и снова положить себе в тарелку местной еды, – заявил Магнус, – то, думаю, ты теперь у меня в долгу. Может быть, я даже потребую за такой роскошный подарок твоего первенца. Впрочем, не волнуйся. Я не продаюсь за каких-то там первенцев.

Девушка хихикнула.

– Не хотите присесть?

– Спасибо за предложение, но я вообще-то кое-кого ищу.

Маг обвел взглядом столовую. Народа здесь становилось все больше. Катарину он по-прежнему не видел, зато в дверях заметил Алека. Тот стоял с таким видом, будто пришел буквально секунду назад, и разговаривал с мальчиком-индийцем лет шестнадцати на вид.

Магнус перехватил взгляд Алека и улыбнулся.

– А вот и мой кое-кто, – сказал он. – Приятно было познакомиться, Жюли.

– Взаимно, Магнус, – отозвалась девушка.

Когда маг добрался до Алека, индиец как раз пожимал тому руку.

– Просто хотел сказать спасибо, – сказал мальчик и отошел, кивнув на прощание Магнусу.

– Ты его знаешь? – поинтересовался маг.

Алек выглядел слегка обалдело.

– Нет, – наконец отмер он. – Но он знал обо мне все. Мы говорили о… о том, какими разными бывают Сумеречные охотники. И все такое.

Магнус пробормотал:

– Задумайся об этом, мой знаменитый бойфренд, вдохновитель людей.

Алек улыбнулся – изумленно и чуть-чуть смущенно.

– Та девушка с тобой флиртовала.

– Неужели? – притворно удивился Магнус. – И как ты догадался?

Алек скептически покосился на него.

– Ну да. Время от времени такое со мной случается. Я ведь уже давно живу, – пожал плечами маг. – И уже давно я совершенно неотразим.

– Да ну?

– Конечно. Как видишь, я пользуюсь огромным спросом. Ну, и что ты будешь с этим делать?

Несколько лет назад Магнус не смог бы, да и не стал бы дразнить Алека вот так, как сейчас. Алек тогда был совсем новичком в любви и боролся с самим собой, пытаясь разобраться в собственных влечениях. Маг был с ним очень осторожен, опасаясь причинить Алеку боль и разрушить возникшее между ними чувство. Для самого Магнуса оно тоже было в новинку, как и для Алека.

И лишь совсем ему открылась эта радость – радость поддразнивать Алека и знать, что он не ранит его своими словами. Магнус видел, что Алек теперь держится совершенно иначе: легче, проще и намного увереннее в себе, без такого куража, как у его парабатая, но со спокойной твердостью.

Скупо освещенная столовая, каменные стены, звяканье тарелок и звуки еды, перешептывания студентов – все исчезло. Для Магнуса во всем мире осталась лишь улыбка Алека.

– Вот это, – Алек схватил Магнуса за мантию на груди, привлек к себе. Прислонился к косяку двери и жадно впился в его губы.

Рот Алека был нежным и уверенным, а поцелуй – медленным. Сильными руками он сжал Магнуса в объятиях, и под закрытыми веками чародея серое утро вспыхнуло золотом солнечного света.

Алек здесь. А когда Алек был рядом, даже адские измерения, насколько мог припомнить Магнус, становились куда приятнее. Так что и Академия Сумеречных охотников теперь казалась ему вполне приличным местом.


Явившись к завтраку позже остальных, Саймон обнаружил, что Жюли больше не может говорить ни о чем, кроме Магнуса Бейна.

– Маги такие секси, – заявила она таким тоном, словно сделала великое открытие.

– Мисс Лосс – наш преподаватель. А я, между прочим, ем. – Беатрис уныло глядела в свою тарелку.

– Вампиры – мертвые грубияны, оборотни – волосатые грубияны, а фейри коварны и готовы изменить тебе с первым встречным, – припечатала Жюли. – Так что маги – самые сексуальные из всей нежити. Подумайте об этом. А Магнус Бейн – самый сексуальный из них. Он мог бы стать Верховным магом моих трусиков.

– М-м… Вообще-то у Магнуса есть парень, – сказал Саймон.

Глаза Жюли пугающе сверкнули.

– Есть такие горы, на которые ты все равно хочешь взойти, даже если внизу висит табличка «Вход запрещен».

– По-моему, ты грубиянка, – отозвался Саймон. – Ну, знаешь, в том смысле, в каком ты всех вампиров считаешь грубиянами.

Жюли скорчила рожицу.

– Ты такой обидчивый, Саймон. Почему ты всегда такой обидчивый?

– Ты такая зазнайка, Жюли, – отпарировал Саймон. – Почему ты всегда такая зазнайка?

Жюли уже успела доложить, что Алек приехал вместе с Магнусом. И это беспокоило Саймона больше, чем зазнайство Жюли – к которому, в конце концов, ему было не привыкать. Алек проживет в Академии несколько недель. До сих пор Саймону никак не удавалось выбрать время, чтобы поговорить с ним, но теперь, очевидно, время пришло. Пора все обсудить – обсудить проблему, на которую Джейс так мрачно намекнул ему в прошлом году. Не хотелось бы, чтобы между ним и Алеком что-то стояло – тем более что обрывки воспоминаний подсказывали Саймону: Алек – хороший парнем. Он старший брат Изабель, а Изабель – девушка Саймона. Ну, по крайней мере, он был почти в этом уверен. И не хотел, чтобы эта уверенность пошатнулась.

– Постреляем из лука, потренируемся до занятий? – предложил Джордж.

– Слова истинного спортсмена, Джордж, – ответил Саймон. – Я, между прочим, просил тебя этого не делать. Ну ладно, пойдем.

Они поднялись из-за стола, отодвинув тарелки, и через парадную дверь направились на тренировочную площадку.

Но потренироваться в то утро никто так и не смог. Никто даже не сошел с лестницы Академии на землю. Все замерли на верхней ступеньке, онемев от ужаса.

Потому что на камне прямо у них под ногами лежал сверток, закутанный в пушистое желтое одеяло. Саймон даже подумал, что глаза его подводят. «Это сверток с мусором», – уговаривал он сам себя. Кто-то просто подбросил под дверь Академии пакет с хламом.

Но цепляться за эту мысль стало невозможно, как только сверток пошевелился – сначала еле заметно, потом все настойчивее и сильнее. Стараясь смириться с реальностью, Саймон смотрел на беспокойную возню под одеяльцем, на сверкающие глазки, выглядывающие из пушистого желтого кокона. Из складок одеяльца высунулся крошечный кулачок и сердито замахал в воздухе. Его обладатель явно протестовал против происходящего.

Кулачок был синим – того насыщенного синего цвета, каким бывает только море на глубине, если смотреть на него с лодки осенним вечером. Синего, как костюм Капитана Америки.

– Это ребенок, – выдохнула Беатрис. – Ребенок-маг.

К желтому одеяльцу была приколота записка. Саймон заметил ее как раз в тот момент, когда порыв ветра сорвал клочок бумаги с булавки и швырнул его прочь. Саймон подхватил записку и прочел, тараща глаза от ужаса:

«Сможет ли кто-нибудь его полюбить?»

– О нет, – простонал Джордж. – Ребенок, да к тому же синий! Что нам теперь делать?

Опустившись на колени, он неловко подобрал с земли желтый сверток и выпрямился, держа ребенка на руках. Лавлейс всегда был самым мягкосердечным из учеников Академии – и не делал из этого секрета. Но сейчас от испуга лицо его стало пепельно-серым.

– Что нам теперь делать? – пропищала Беатрис, эхом повторяя слова Лавлейса. – Что же нам делать?

Жюли вжалась спиной в дверь. Саймон собственными глазами однажды видел, как она отрезала голову очень большому демону очень маленьким ножом, но сейчас девушка выглядела так, словно умрет от ужаса, если кто-то попросит ее подержать ребенка.

– Я знаю, что делать, – сказал Саймон.

Надо найти Магнуса, подумал он. Маг с Алеком уже приехали и точно не спят. К тому же все равно надо было поговорить с Алеком. Магнус исцелил Саймона, избавил его от демонической амнезии. Магнус живет на этом свете уже несколько веков. Он – самый взрослый из всех, кого знал Саймон. А ребенок магов, подкинутый в цитадель Сумеречных охотников, – это проблема, которую не решить без помощи взрослых.

Саймон уже развернулся, чтобы направиться на поиски Магнуса, но тут до него донесся обеспокоенный голос Джорджа:

– Может, сделать ему искусственное дыхание?

Саймон замер.

– Зачем? Не надо. Он и так дышит!

Все сгрудились вокруг Джорджа и уставились на крошечный сверток. Ребенок снова помахал кулачком. Если он движется, значит, дышит, подумал Саймон. О том, ребенок может оказаться зомби, думать не хотелось.

– А может, ему грелку подложить, чтобы не замерз? – не унимался Джордж.

Саймон глубоко вздохнул.

– Джордж, не сходи с ума. Этот ребенок синий не потому, что ему холодно или не хватает воздуха. Младенцы простецов такими синими не бывают. Этот ребенок синий, потому что он маг, как наша Катарина.

– Не совсем как мисс Лосс, – высоким от волнения голосом возразила Беатрис. – Мисс Лосс скорее небесно-синего цвета, а этот ребенок – цвета морской волны.

– Смотрю, ты хорошо в этом разбираешься, – решил Джордж. – Значит, ты и будешь его держать.

– Нет! – взвизгнула Беатрис.

Девушки синхронно вскинули руки и попятились от ребенка.

– Стойте все, где стоите, – скомандовал Саймон так спокойно, как только мог.

Жюли приободрилась.

– О-о-о, Саймон, отличная идея.

Он бегом пересек вестибюль и припустил вверх лестнице. Если бы сейчас он попался на глаза преподавателю физподготовки, тот сильно бы удивился. Скарсбери еще ни разу не удавалось придать Саймону такое ускорение.

Саймон слыхал, что Магнусу с Алеком отвели «роскошные апартаменты» под самой крышей. Говорили, там даже отдельная кухня имелась. Так или иначе, Саймону оставалось лишь подниматься все выше и выше, надеясь, что рано или поздно он доберется до цели.

Так и случилось. Подойдя к двери, Саймон прислушался. Изнутри доносилось какое-то бормотание и скрип, и Саймон, недолго думая, рывком распахнул дверь.

И второй раз за день замер, не в силах сделать дальше ни шагу.

Алек с Магнусом были прикрыты простыней, но Саймону вполне хватило и того, что он увидел. Он увидел белые, испещренные рунами плечи Алека и распущенные черные волосы Магнуса, разметавшиеся по подушке. Он увидел, как замер Алек. Потом тот медленно повернул голову и уставился на Саймона полным абсолютного ужаса взглядом.

Золотые кошачьи глаза мага сверкнули из-за бледного плеча Лайтвуда. Он спросил – кажется, едва сдерживая смех:

– Чем мы можем тебе помочь?

– О господи, – выдохнул Саймон. – Ни фига себе. Мне… прошу прощения.

– Исчезни, пожалуйста. – Голос Алека был напряжен и сдержан, как натянутая струна.

– Да, конечно. – Саймон осекся. – Ох, нет… Я не могу.

– Еще и как можешь! – возразил Алек.

– Кто-то подбросил ребенка на крыльцо Академии, и я думаю, что этот ребенок маг! – выпалил Саймон.

– С чего ты решил, что ребенок – маг? – поинтересовался Магнус. Он единственный из всех троих не растерял хладнокровия.

– Потому что он цвета морской волны.

– Довольно убедительное доказательство, – согласился маг. – Не оставишь нас на секунду, чтобы мы оделись?

– Да! Конечно! Еще раз прошу прощения.

– Может, уйдешь уже? – попросил Алек.

Саймон с облегчением закрыл дверь.

Через некоторое время Магнус выплыл из апартаментов, облаченный в облегающий черный костюм и мерцающую золотом мантию. Волосы его все еще были спутаны, но придираться к прическе своего вероятного спасителя Саймон не собирался.

– Простите, пожалуйста, – снова пробормотал он.

Магнус лениво махнул рукой.

– Твое лицо в двери – не самое лучшее зрелище за сегодняшний день, но такое иногда случается. Правда, Алеку подобное в новинку, так что ему понадобится еще несколько минут. Показывай, где ребенок.

– Пойдемте.

Саймон понесся по лестницам с такой скоростью, словно от этого зависела его жизнь, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Живописная картина на крыльце, впрочем, оставалась прежней: перепуганные зрители в лице Беатрис и Жюли и исполнитель главной роли в лице Джорджа, не менее перепуганный и неуклюже прижимающий к груди желтый сверток. Из-под одеяльца теперь доносилось жалобное хныканье.

– Где тебя носило столько времени? – прошипела Беатрис.

Жюли, кажется, все еще трясло, но она все-таки смогла выдавить:

– Здравствуйте, Магнус.

– Здравствуйте еще раз, Жюли, – пробормотал маг. Он и здесь оказался единственным спокойным человеком из всех. – Дайте я возьму ребенка.

– Ох, спасибо, – выдохнул Джордж. – Не то чтобы я не любил детей. Просто я понятия не имею, что с ними нужно делать.

Лавлейс, кажется, все-таки успел подружиться с ребенком за то время, пока Саймон носился вверх-вниз по лестницам. Джордж нежно смотрел на малыша, чуть сжимая сверток, а передавая его Магнусу, замешкался и едва не уронил ребенка на каменный пол.

– Ради Ангела! – воскликнула Жюли.

Магнус успел перехватить сверток и теперь держал его, осторожно поддерживая малышу головку. Он явно умел обращаться с новорожденными куда лучше, чем Джордж: видимо, магу в жизни не раз приходилось держать на руках младенцев.

Магнус стянул с малыша одеяльце – на руке мага сверкнули перстни, – и Саймон затаил дыхание. Взгляд Магнуса ласково скользил по ребенку: невероятно крошечные ручки и ножки, широкие глаза на маленьком лице, кудряшки на голове – темно-синие, почти черные. Хныканье стало чуть громче – ребенок явно был недоволен, и Магнус вернул одеяльце на место.

– Это мальчик, – сообщил он.

– Мальчик? – восхитился Джордж.

– Насколько я могу судить, ему около восьми месяцев, – продолжал Магнус. – Видимо, кто-то растил его, пока не понял, что больше не может. И, полагаю, он попросил кого-то из простецов, обучающихся в Академии, принести сюда этого нежеланного ребенка. Решил, что это лучшее место для него.

– Но ведь никто бы не бросил своего ребенка… – начал Джордж – и осёкся под взглядом Магнуса.

– Люди то и дело бросают детей. И маги в этом отношении ничуть не лучше остальных, – тихо пояснил Магнус.

– Стало быть, за ним никто не придет, – заключила Беатрис.

Саймон достал записку, которую нашел на одеяльце, и протянул ее магу. Глядя в лицо Магнусу, он почувствовал, что просто не может отдать ее никому, кроме него. Маг посмотрел на записку и кивнул. Слова «Сможет ли кто-нибудь его полюбить?» мелькнули у него между пальцами, а в следующее мгновение записка исчезла в складках мантии.

Вокруг уже толпились и шумели студенты. Гвалт становился все громче. Если бы дело было в Нью-Йорке, Саймон решил бы, что люди стараются сфотографировать ребенка на телефоны. Он чувствовал себя обитателем зоопарка, на которого пялятся из-за решетки, и был очень рад, что Магнус рядом.

– Что тут происходит? – раздался чей-то голос из дверей Академии.

Там, запахнувшись в шелковый черный халат, расшитый драконами, стояла ректор Пенхоллоу. Земляничные волосы свободно ниспадали ей на плечи. Рядом замерла Катарина – полностью одетая, в джинсах и белой блузке.

– Кажется, кто-то оставил на крыльце ребенка вместо бутылок с молоком, – заметила она. – Какое легкомыслие. Добро пожаловать, Магнус.

Маг чуть махнул ей свободной рукой и криво улыбнулся.

– Что? Почему? Зачем он это сделал? Что нам теперь с ним делать? – ректор явно была растеряна.

Порой Саймон забывал, что ректор Пенхоллоу очень молода – молода даже для преподавателя, не говоря уже о ректоре Академии. В подобные минуты он поневоле вспоминал о ее возрасте, потому что отреагировала она точно так же, как Жюли с Беатрис, – запаниковала.

– Он слишком юн, чтобы его можно было чему-то учить, – прорычал Скарсбери, взирая на крыльцо с верхней площадки лестницы, через головы студентов. – Может, стоит связаться с Конклавом?

– Если малышу нужна кроватка, – предложил Джордж, – мы можем положить его в наш ящик для носков.

Саймон потрясенно уставился на Лавлейса. Тот явно беспокоился за ребенка.

Алек Лайтвуд тенью скользнул среди студентов. На голову с лишним выше самых высоких из них, он умудрился никого даже не толкнуть. И шел спокойно, но уверенно, пока не оказался там, где и хотел быть: рядом с Магнусом.

Увидев Алека, маг сразу расслабился. Саймон даже не подозревал, насколько Магнус напряжен и взвинчен, пока не увидел, как к тому вернулась его обычная безмятежность.

– Это и есть тот ребенок магов, о котором говорил Саймон? – тихо спросил Алек, кивнув на желтый сверток.

– Как видишь, – отозвался Магнус. – За простеца он не сойдет, как ни пытайся. Совершенно ясно, что мать не захотела иметь с ним ничего общего. Здесь он в гнезде нефилимов, но я даже представить не могу, в каком из миров – фейри, Сумеречных охотников или оборотней – этот ребенок мог бы стать своим.

Спокойное веселье, владевшее магом еще несколько минут назад и казавшееся бесконечным, вдруг улетучилось. Теперь Саймон слышал, какой усталый у Магнуса голос – словно веревка, что вот-вот порвется под чересчур большим грузом.

Алек взял Магнуса за руку, чуть выше локтя, и крепко сжал. По-видимому, он и сам не осознавал, как важна для мага эта безмолвная поддержка. Алек поднял глаза на Магнуса, потом перевел взгляд вниз – и долго задумчиво смотрел на малыша.

– Можно его подержать? – наконец спросил он.

Удивление промелькнуло по лицу Магнуса, но не задержалось ни на миг.

– Конечно. – Маг передал ребенка в протянутые руки Алека.

Может быть, Алеку приходилось держать детей чаще, чем Магнусу, и уж точно чаще, чем Джорджу. А может, дело было в том, что он надел сегодня невероятно древний свитер, с годами разношенный до нежнейшей мягкости и из темно-зеленого вылинявший до серого – так, что первоначальный цвет угадывался лишь местами.

Как бы то ни было, стоило только Алеку взять ребенка, как негромкое хныканье, не прерывавшееся ни на секунду, внезапно прекратилось. По вестибюлю, правда, еще носились встревоженные шепотки, но в маленькой группке, окружившей желтый сверток, наступила благословенная тишина. Ребенок глядел на Алека серьезными глазами, лишь чуть темнее, чем глаза самого Лайтвуда. Тот тоже не сводил с него взгляда. Казалось, его самого неожиданное молчание младенца удивило не меньше, чем остальных.

– Так что? – нарушил тишину Делани Скарсбери. – Будем связываться с Конклавом или как?

Магнус развернулся к нему золотисто-черным вихрем и пригвоздил к полу таким взглядом, от которого Скарсбери попытался вжаться в стену.

– Вы полагаете, я способен оставить ребенка-мага в милосердных объятиях Конклава? – ледяным голосом вопросил маг. – Мы заберем его, правда, Алек?

Алек не сводил глаз с ребенка, но поднял взгляд, когда Магнус к нему обратился. На лице его на миг промелькнуло потрясение – как у человека, которого резко вырвали из сна, – но почти сразу же оно сменилось решимостью.

– Да, – ответил Алек. – Конечно.

Магнус повторил то же самое движение, которое несколько минут назад сделал Лайтвуд, – взял его за руку и крепко сжал в безмолвной благодарности. Алек снова стал разглядывать малыша.

С плеч Саймона словно свалился огромный груз. Он не боялся (ну, почти не боялся), что им с Джорджем придется возиться с ребенком и укладывать его спать в ящик из-под носков, но призрак огромной ответственности, замаячивший было перед ним, пугал не на шутку. Потому что речь шла о маленьком, беспомощном, брошенном малыше. Саймон слишком хорошо знал, как Сумеречные охотники относятся к нежити, и понятия не имел, что делать с этим ребенком. А Магнус взял всю ответственность на себя, забрал малыша – в прямом и переносном смысле. И не дрогнул ни на мгновение. Маг вообще вел себя так, словно ничего особенного не произошло, и брошенные дети попадаются ему сплошь и рядом.

Все-таки крутой парень этот Магнус.

Саймон знал, что Изабель заночевала в Аликанте, так что ей и Алеку предстояло провести вечер с отцом. Изабель сходила в тот дом, где когда-то жил Рагнор Фелл и где имелся работающий телефон. А Катарина установила в Академии еще один телефон и сказала, что Саймон может им воспользоваться. Так что Саймон с Изабель договорились устроить «телефонное» свидание. Вот и возможность рассказать девушке о том, как здорово поступили ее брат и Магнус.


Магнус ловил себя на мысли, что он рискует оказаться первым магом в истории, которого сразит сердечный приступ.

К ночи он понял, что больше не может оставаться в апартаментах Академии и дышать спертым воздухом вместе с сотнями нефилимов. Так что Магнус отправился гулять по лужайке вокруг Академии.

Бедный ребенок. Магнус едва мог смотреть на него – таким маленьким и беспомощным был этот малыш. Из головы не шли мысли о его беззащитности и уязвимости и о том, как, наверное, больно было его матери с ним расставаться. Магнус прекрасно знал эту тьму – тьму, для которой бедный ребенок появился на свет и которую ему еще только предстояло вынести. Катарине было легче – ее растила любящая семья, понимавшая, кто она, и воспитавшая ее именно такой, какой она стала. Но Магнусу пришлось пройти долгий путь, прежде чем он стал тем, кем был сейчас.

Маг знал, что обычно случается с такими детьми – с теми, кто от рождения не похож на человека и с чьим существованием не могут смириться ни собственные матери, ни, тем более, окружающий мир. Он не мог даже представить, сколько таких малышей погибло за все темные века человеческой истории. Они могли стать волшебниками, могли стать бессмертными – а им не дали даже шанса на жизнь. Подкидыши, как этот ребенок, утопленные дети (одним из которых чуть было не стал когда-то и сам Магнус)… Дети, которые так и не смогли оставить в истории свою сияющую волшебную метку. Дети, которых никто не любил и они сами никого не любили. Дети, которые оказались просто шепотом, растаявшим на ветру, памятью о боли и отчаянии, скрывшейся в темноте. Ничего больше не осталось от этих потерянных детей – ни звука, ни смеха, ни поцелуя.

Если бы не удача, Магнус мог бы оказаться в их числе. Если бы не любовь, Катарина с Рагнором тоже погибли бы во младенчестве.

Этот малыш тоже чуть было не пропал, и Магнус все еще понятия не имел, что с ним делать.

Он в очередной раз возблагодарил странный и прекрасный счастливый случай, пославший ему Алека. Именно Алек отнес ребенка-мага наверх, в их апартаменты. А когда Магнус сотворил колыбельку, именно Алек нежно положил в нее малыша.

Потом, когда ребенок расплакался, морща маленькое синее личико, Алек вынул его из колыбельки и стал расхаживать по комнате, поглаживая по спинке и бормоча что-то успокаивающее. Магнус занялся едой и попытался сотворить молочную смесь. Он где-то читал, как нужно проверять температуру молока, но закончилось все тем, что маг обжег себе запястье.

Ребенок плакал, бесконечными часами плакал. Но, как ни досаждали ему беспрерывные рыдания, Магнус понимал, что не имеет права в чем-то обвинять это маленькое потерявшееся существо.

Только к вечеру, когда в маленьких чердачных окошках угасли последние солнечные лучи, малыш наконец уснул. Алек тоже задремал, привалившись к колыбельке, и Магнус почувствовал, что ему нужно выйти на улицу. Алек лишь устало кивнул, когда маг сказал, что пойдет глотнуть свежего воздуха.

Круглая, как огромная жемчужина, в небе сияла луна. Ее свет преображал волосы ангела в витраже над дверью в чистое серебро, а по-зимнему обнаженные поля – в залитые сиянием просторы. Магнусу вдруг жутко захотелось повыть на луну, как оборотню.

Он не мог придумать, куда можно отвезти этого несчастного малыша, кому можно его доверить, кто захотел бы и смог его полюбить. Едва ли на всем белом свете найдется такое место, в котором этот ребенок сможет чувствовать себя в безопасности.

До ушей Магнуса донеслись быстрые шаги и голоса, которые становились все громче. Так поздно, а кому-то не спится. «Опять у них там что-то стряслось, – подумал маг. – Такими темпами Академия меня просто сживет со свету».

У главного входа беспокойно расхаживала взад-вперед Лили Чен, глава нью-йоркского клана вампиров, – вот уж кого Магнус не ожидал встретить здесь, в Идрисе. В ее волосах темнели синие прядки в тон жилету, а высокие каблуки оставляли в грязи глубокие вмятины.

– Бейн, – не здороваясь, заявила она, – мне нужна помощь. Где он?

Магнус слишком устал, чтобы с ней спорить.

– Пойдем со мной, – сказал он и повел вампиршу наверх, в апартаменты. Уже поднимаясь по лестнице, маг поймал себя на мысли, что, возможно, тот шум, который он слышал снаружи, издавала не только Лили.

Но он еще не подозревал, насколько его догадка близка к истине.

Гул все нарастал. Магнус, забыв уже и о спящем ребенке, и об измученном заботами Алеке, распахнул дверь – и оказался в царстве полного хаоса. На миг ему показалось, что в комнату набилась разом добрая тысяча гостей, но на деле все было гораздо хуже.

Все до единого представители славного семейства Лайтвудов собрались в его апартаментах? b каждый шумел так, что хватило бы на десятерых. Роберт Лайтвуд вещал о чем-то своим рокочущим басом. Мариза Лайтвуд размахивала бутылкой и пыталась произнести речь. Изабель Лайтвуд стояла на табурете – Магнус так и не понял, зачем она туда забралась. Еще более странно вел себя Джейс Эрондейл, навзничь распластавшийся на каменном полу. Разумеется, он привел с собой Клэри, и теперь девушка смотрела на Магнуса с немым вопросом во взгляде: «Что я здесь делаю?»

Алек замер посреди человеческого торнадо по имени «Семья Лайтвудов», осторожно прижимая ребенка к груди. Магнус даже не предполагал, что его сердце способно еще на какие-то чувства, но оно просто упало в пятки, когда он увидел, что малыш проснулся.

Маг остановился на пороге, разглядывая царящий в комнате бедлам и не совсем понимая, что ему со всем этим делать.

Зато Лили не колебалась ни секунды.

– ЛАЙТВУД! – рявкнула она, влетая внутрь.

– Да-да, Лили Чен, я слушаю вас? – тут же отозвался Роберт Лайтвуд, разворачиваясь к ней с достоинством Инквизитора и ни единым жестом не выдав своего удивления. – Я помню, что вы какое-то время были представителем вампиров на Совете. Рад видеть вас снова. Чем могу помочь?

Он явно прилагал все усилия, чтобы не показаться невежливым. В другое время Магнус наверняка бы это оценил.

Лили пропустила все любезности мимо ушей.

– Да не ты! – фыркнула она. – Кто ты вообще такой?

Густые черные брови Роберта изумленно взметнулись.

– Даже не знаю… Инквизитор? Бывший глава нью-йоркского Института?

Лили закатила темные глаза.

– Поздравляю. Медаль на шею повесить? Ясно же, что мне нужен Александр Лайтвуд.

С этими словами она царственно проплыла мимо удивленно взиравших на нее Роберта и Маризы к их сыну.

– Алек! Ты знаешь этого фейского торговца, Мордехая? Он продавал фрукты простецам на краю Центрального парка. Опять! Он опять в это ввязался! А потом Эллиот цапнул простеца, который попробовал те фрукты.

– И что, он кому-то открыл свою вампирскую природу, пока был под действием фейских чар? – резко спросил Роберт.

Лили обожгла его испепеляющим взглядом, словно удивляясь, что инквизитор все еще здесь, и вновь переключила все внимание на Алека.

– Эллиот исполнил на Таймс-сквер танец двадцати восьми покрывал. Ролик уже на Youtube. Комментариев куча, и все в духе «Это самый скучный эротический танец за всю мировую историю». Мне еще никогда за всю свою нежизнь не было так стыдно. Уже подумываю отказаться от должности главы клана и уйти в вампирский монастырь.

Краем глаза Магнус заметил, что Мариза с Робертом перешептываются – обсуждают, что такое может быть этот Youtube. А ведь эти двое не сказать, чтобы в хороших отношениях: в последнее время они почти не разговаривали друг с другом.

– Я – действующий глава нью-йоркского Института, – Мариза старалась, чтобы голос звучал твердо, – и если житель Нижнего мира совершил что-то противозаконное, об этом следовало сообщить мне.

– А я не разговариваю с нефилимами о делах нежити, – отрезала Лили.

Лайтвуды какое-то время не сводили с нее удивленных взглядов, а потом одновременно повернулись к сыну.

Лили рассеянно махнула на них рукой.

– За исключением Алека. С ним случай особый. Вы, остальные Сумеречные охотники, просто вмешиваетесь в наши дела и сносите голову с плеч всякому, кто не выполняет ваши драгоценные законы. Мы в Нижнем мире умеем решать свои проблемы сами. Рубите головы демонам, у вас это лучше получается. Я готова даже обратиться к вам за консультацией в следующий раз, когда придется иметь дело с великим злом. Но на этот раз речь идет всего лишь о великой заднице, с которой мне, Майе и Алеку надо будет, видимо, справляться во вторник. Хотя, конечно, спасибо. А теперь, пожалуйста, не перебивайте меня. Алек, этим людям вообще можно доверять?

– Это мои родители, – ответил Алек. – И я знаю о фейских фруктах. В последнее время фейри совсем распоясались. Я уже послал сообщение Майе. Она отправила Бата и кое-кого из парней патрулировать окрестности парка. Бат дружит с Мордехаем; он сможет до него достучаться. А Эллиота тебе лучше держать подальше от парка. Ты же знаешь, как он обожает фейские фрукты. И ты в курсе, что того простеца он укусил специально.

– А может, это случайность: – пробормотала Лили.

Алек смерил ее долгим скептическим взглядом.

– Видимо, семнадцатая по счету? Эллиот должен остановиться, иначе рано или поздно потеряет контроль под действием чар и кого-нибудь убьет. Погоди, он же еще никого не убил, правда?

– Нет, – мрачно отозвалась Лили. – Я вовремя его остановила. Знала, что ты бы уничтожил его, а потом посмотрел бы на меня вот таким вот разочарованным взглядом. – Она чуть помолчала. – Уверен, что оборотни справятся?

– Уверен. Не стоило тебе мчаться сюда, в Идрис, и вываливать свои нежитские дела перед моей семьей.

– Если они – твоя семья, тогда им известно, что ты умеешь улаживать такие проблемы, – презрительно процедила Лили и пробежалась руками по своим гладким черным волосам, чуть взбивая их. – Помогаешь нам, в общем. Ой, – добавила она, словно только что заметила, – у тебя ребенок?

В зоркости Лили было не отказать.

Когда закончилась война с Себастьяном, Сумеречные охотники остались один на один с предательством фейри. Они потеряли много Институтов. Многие нефилимы лишились разума или погибли в той войне – второй за год.

О том, чтобы присматривать за Нижним миром, и речи не шло. Хотя среди его обитателей тоже было много погибших. Старые структуры, некогда связывавшие всех в единое сообщество, такие как Волчья стража, исчезли в пламени войны. Фейри только и ждали случая, чтобы поднять мятеж. А у вампирских кланов и стай оборотней в Нью-Йорке появились совершенно новые лидеры. И Лили, и Майя были очень молоды, чтобы возглавлять стаи и кланы, – но неожиданно преуспели в этом. Впрочем, у обеих, в силу неопытности, сразу же появились проблемы.

Майя связалась с Магнусом и напросилась в гости, а заодно привела с собой и Лили.

Они тогда втроем сидели вокруг журнального столика и орали друг на друга вот уже несколько часов.

– Ты же не можешь просто взять и убить кого-нибудь, Лили! – повторяла Майя.

А Лили отвечала:

– Объясни – почему?

В тот день Алек был недоволен всем на свете. Демон, с которым он дрался, чуть не вывернул ему руку из сустава. За перепалкой мага с девчонками он наблюдал, прислонившись к кухонному столу, баюкая раненую руку и время от времени посылая Джейсу сообщениями в духе «Почему ты говоришь, что эта хрень исчезла, когда она не исчезла» и «Почему ты такой, какой ты есть».

Но потом у него лопнуло терпение.

– Ты в курсе, Лили, – холодно заметил Алек, откладывая телефон, – что ты только изводишь Майю с Магнусом, вместо того чтобы предложить что-то конкретное? Ты просто заставляешь их с тобой спорить – вот и все. А это значит, что ты тратишь чужое время. Не самое лучшее качество для лидера, знаешь ли.

Лили была так потрясена, что на мгновение потеряла лицо и показалась почти совсем юной. Но потом она прошипела:

– Тебя никто не спросил, Сумеречный охотник!

– Да, я Сумеречный охотник, – так же спокойно согласился Алек. – Проблема, которую ты пытаешься решить, уже была. Правда, с русалками. Институт в Рио-де-Жанейро пару лет назад с ней столкнулся. Я прекрасно помню ту историю. Хочешь, расскажу? Или желаешь, чтобы все закончилось утонувшей лодкой с полудюжиной туристов, направлявшихся на Стейтен-Айленд, и еще полудюжиной Сумеречных охотников, задающих тебе очень неудобные вопросы? И зудящим у тебя в голове тихим голоском: «Ну вот, лучше бы я послушала Алека Лайтвуда, пока была такая возможность».

Повисла тишина. Пока все молчали, Майя успела опустошить миску с печеньем. Лили мрачно взирала на Алека, скрестив руки на груди.

– Не трать мое время, Лили, – попросил Алек. – Чего ты хочешь?

– Видимо, чтобы ты сел и помог мне, – проворчала вампирша.

Лайтвуд сел на диван.

Но чего Магнус точно не ожидал, так это того, что у Лили войдет в привычку спрашивать совета у Алека. До сих пор Алек недолюбливал вампиров. Но если кто-то обращался к нему с просьбой, он всегда откликался. Когда бы Лили ни заявилась к нему, с какой бы проблемой ни пришла, Алек помогал ей, не покладая рук. Сначала она держалась надменно, но потом начала доверять ему и принимать его помощь как должное.

Как-то вечером в четверг Магнус услышал звонок в дверь и вышел из спальни как раз в тот момент, когда Алек откладывал в сторону лупу. Тогда-то маг и понял, что случайные совещания по чрезвычайным поводам уступили место регулярным собраниям. Майя с Лили и Алеком разворачивали карту Нью-Йорка, чтобы точно определить проблемные районы, и заводили жаркие споры – по ходу которых Лили отпускала непристойные шуточки про оборотней. Если кто-то из них не мог справиться с чем-нибудь сам, он вызывал остальных. Они превратились в сплоченную группу и готовы были прийти друг другу на помощь по первому зову.

Магнус понял, что теперь это и есть его жизнь… и, сказать по правде, он был этим доволен.

– Мне так нравится Алек, – несколько месяцев спустя признавалась Лили Магнусу на вечеринке. Вампирша уже была слегка пьяна, глаза ее блестели. – Особенно когда он ведет себя со мной так вызывающе. Он чем-то напоминает Рафаэля.

– Эй, полегче, – отозвался маг. – Ты говоришь о человеке, которого я люблю.

Он исполнял обязанности бармена. Жилет от костюма-тройки светился в темноте, и это облегчало задачу: наливать напитки в искусственном мраке вечеринки было не так-то просто. Лили он ответил машинально, даже не задумавшись, – и замер, так и держа в руках бокал, мерцающий в огнях вечеринки бирюзовыми искрами. Он так легко, так небрежно отмахнулся от упоминания о Рафаэле, словно тот был все еще жив.

Лили десятилетиями оставалась верной союзницей и опорой Рафаэля в клане. Она была абсолютно преданна ему.

– Ну а я любила Рафаэля, – сказала вампирша. – А Рафаэль никогда никого не любил. Кому как не мне это знать? Но он был моим вожаком. И если я кого-то с ним сравниваю, то это комплимент, а не оскорбление. Мне нравится Алек. И Майя тоже. – Она взглянула на Магнуса блестящими глазами, и зрачки ее расширились так, что почти поглотили радужку. – А вот тебя я всегда терпеть не могла. Рафаэль говорил, что ты идиот. Но теперь, как выясняется, тебе даже можно доверять.

Магнус точно знал, что Рафаэль любил очень многих. Любил свою смертную семью – хотя Лили о ней, наверное, даже и не знала: Рафаэль всегда очень трепетно относился к этой части своей жизни и не пускал в нее кого попало. Может быть, он и Лили любил, хотя и не так, как ей того хотелось.

Во всяком случае, маг не сомневался, что Рафаэль доверял этой девушке. И доверял самому Магнусу. И все это сливалось для Магнуса в одно воспоминание – ужасное хотя бы тем, что он знал: больше он никогда не увидит Рафаэля.

– Хочешь еще выпить? – спросил он у Лили. – Можешь доверить мне сделать для тебя еще один коктейль.

– Если только четвертой отрицательной, – фыркнула Лили. – Что-то мне сегодня весело. – Пока Магнус готовил напиток, она рассеянно глядела куда-то вдаль, на сияющий водопад блесток, время от времени падавших из-под потолка. На мага вампирша больше не смотрела. – Никогда не думала, что мне придется возглавить клан. Думала, Рафаэль вечно будет рядом. Если бы не собрания с Алеком и Майей, я бы не знала, на что убить время. Оборотень и Сумеречный охотник. Как думаешь, Рафаэль, наверное, сгорел бы со стыда?

Магнус подвинул по барной стойке к Лили коктейль.

– Нет, не думаю.

Вампирша улыбнулась – под сливовой помадой блеснул глазной клык, – и, забрав бокал, направилась к Алеку.

А сейчас она стояла рядом с ним – между прочим, явившись за ним в Идрис! – и глядела на ребенка на руках Лайтвуда.

– Привет, малыш, – прошептала Лили, склоняясь к одеяльцу. Щелкнули показавшиеся из-под губ клыки.

Джейс легко перекатился на живот, вскочил на ноги. Роберт, Мариза и Изабель положили руки на рукоятки мечей. Лили снова щелкнула зубами – похоже, она не осознавала, что семья Лайтвудов готова порвать ее на куски не сходя с места. Алек глянул на них и успокаивающе покачал головой. Ребенок посмотрел на сверкающие зубы Лили и улыбнулся. Вампирша снова щелкнула зубами, и крошка рассмеялся.

– Ну чего? – она подняла взгляд на Алека и вдруг застеснялась. – Когда я была живой, я всегда обожала маленьких. Говорили, я умею с ними ладить. – Она смущенно фыркнула. – Когда-то давно.

– Так это же здорово, – отозвался Алек. – Тогда ты наверняка захочешь иногда его понянчить.

– Ха-ха. Я глава нью-йоркского клана вампиров и слишком важная персона, чтобы сидеть с ребенком, – отозвалась Лили. – Но обещаю заглядывать, если буду в ваших краях.

Магнус вдруг задумался: интересно, по мнению Алека, сколько у них уйдет времени, чтобы найти малышу новый дом? Алек наверняка считает, что это займет годы, и маг боялся, что тот может оказаться прав.

Алек и Лили ворковали над ребенком, склонившись над ним и едва не стукаясь головами. Лайтвуда, похоже, ничего не смущало – в отличие от вампирши, которая казалась немного взволнованной.

– Но, кажется, я вторглась сюда без приглашения, – спохватилась она.

– Да неужели? – Изабель скрестила руки на груди. – Ты и правда так думаешь?

– Извини, Алек, – сказала Лили, определенно не собираясь извиняться перед остальными. – Увидимся в Нью-Йорке. Возвращайся побыстрее, а то этот дурак сожжет все нафиг. Пока, Магнус, и вы, остальные Лайтвуды. Пока крошка. Пока, детка.

Она поднялась на цыпочки, хотя стояла на высоченных шпильках, чмокнула Алека в щеку и уверенной походкой выплыла из комнаты. В тишине, воцарившейся после ее ухода, голос Роберта прозвучал особенно громко:

– Мне не нравятся ее вампирские выходки.

– Лили не сделала ничего плохого, – мягко заметил Алек.

Больше старший Лайтвуд ни слова не сказал в адрес Лили. Он явно был осторожен с сыном – болезненно осторожен. Впрочем, за эту боль не приходилось благодарить никого, кроме самого Роберта – который в прошлом на Алека просто плевал. Они оба выстрадали уже немало, но так и не смогли наладить такие отношения, какие, по-хорошему, должны связывать отца и сына.

Хотя старались оба – и Алек, и его отец. Вот почему Алек и оставался сегодня утром на семейный завтрак.

Впрочем, Магнус не совсем понимал, что Роберт Лайтвуд забыл в Академии, когда за окном уже глубокая ночь. Не говоря уже о Маризе, которой сейчас надо быть в Институте, а не здесь, и уж, тем более, о Джейсе с Изабель.

Единственная из них, кого Магнус всегда был рад видеть, – это Клэри.

– Привет, милая, – сказал он.

Клэри, как раз пытавшаяся незаметно скрыться за дверью, обернулась и усмехнулась. Не девушка, а тонна проблем в пятидесятикилограммовой оболочке.

– Привет.

– Какого…

Магнус собирался осторожно поинтересоваться, какого черта здесь происходит, но его прервал Джейс, который решил снова улечься прямо на пол поперек комнаты. Маг смерил взглядом вытянувшегося во весь рост нефилима.

– Что ты делаешь?

– Затыкаю щели тканью, – ответил Джейс. – Это была идея Изабель.

– Располосовала одну из твоих рубашек, – спокойно объяснила Изабель. – Естественно, не из тех, которые красивые. Ту, которая тебе точно не идет и которую ты никогда больше не наденешь.

Мир на мгновение расплылся перед глазами Магнуса.

– ЧТО ты сделала?

Изабель смерила его взглядом с высоты стула, на котором стояла, уперев руки в бока.

– Мы делаем апартаменты безопасными для ребенка. Если, конечно, это вообще можно назвать апартаментами. Вся эта ваша Академия – сплошная ловушка для маленьких. Закончим тут – переберемся на чердак.

– Вас никто сюда не пускал, – маг предпринял последнюю попытку.

– А вот Алек дал мне ключи. Это, видимо, говорит об обратном, – возразила девушка.

– Да, дал, – подтвердил Алек. – Дал ей все ключи. Прости, Магнус. Я люблю тебя, но я не знал, что она задумала.

Обычно Роберт смущался, когда Алек каким-то образом проявлял свои чувства к Магнусу. Но сейчас он то ли пропустил это мимо ушей, то ли ему важнее был ребенок-маг, с которого он не сводил глаз.

Ночь понемногу становилась слишком уж причудливой, и Магнуса это начинало беспокоить.

– А зачем ты вообще это делаешь? – спросил он у Изабель. – Зачем?

– Ну подумай сам, – ответила она. – Нужно же было что-то делать с щелями. Ребенок будет ползать по полу и попадет в них рукой или ногой! Ему будет больно, не дай Ангел что-то серьезное случится. Или ты хочешь, чтобы с ним что-то случилось?

– Нет, конечно, – отозвался Магнус. – Но это не значит, что я сейчас возьму и разорву на тряпки всю свою жизнь, переделав ее в угоду ребенку.

Самому магу показалось, что прозвучавшие слова были вполне разумными, поэтому смех Роберта с Маризой просто ошеломил его.

– О-о, помню, я думала так же, – наконец выдавила сквозь смех Мариза. – Ничего, у тебя еще все впереди, Магнус.

В том, как Мариза с ним разговаривала, магу почудилось что-то странное. Ее голос был полон… любви. Она никогда себе такого не позволяла, оставаясь предельно вежливой и деловой. Он ни разу еще не видел Маризу Лайтвуд вот такой.

– Чего-то подобного я и ожидала, – заявила Изабель. – Саймон рассказал мне о ребенке по телефону. Я догадалась, что вы, ребята, просто впадете в ступор или сойдете с ума, если вам не помочь. Так что я перехватила маму, она связалась с Джейсом, ну а Джейс, конечно, был вместе с Клэри. И вот мы все здесь и сразу взялись за дело.

– И это очень здорово с вашей стороны, – закончил Алек.

В голосе его звучало удивление – и Магнус его целиком разделял. Вот только он никак не мог понять, почему его возлюбленный выглядит таким растроганным.

– Да ладно, нам это самим в радость, – Мариза приблизилась к сыну, протянув руки. В эту секунду она почему-то напомнила магу голодную хищную птицу с вытянутыми когтями. Все тем же обеспокоенно-сладким голосом Мариза продолжила: – Что скажешь, милый, если я подержу ребенка? В конце концов, я единственная в этой комнате, у кого есть опыт обращения с младенцами.

– Неправда, Алек, – вмешался Роберт. – Неправда! Когда вы были совсем крошками, я тоже со всеми вами очень много возился. С детьми я умею управляться просто отлично.

Алек уставился на отца и изумленно заморгал, но тот уже стоял рядом с Маризой и с ним и так же выжидающе протягивал руки.

– Насколько я помню, – сказала Мариза, – ты их подбрасывал. И это все.

– Но детям это нравится, – возразил Роберт. – Им приятно, когда их подбрасывают.

– Если ребенка подбрасывать, он может срыгнуть.

– Если ребенка подбрасывать, он может срыгнуть и развеселиться.

Последние пару минут Магнус серьезно раздумывал, не пьяны ли Лайтвуды в дым. Но теперь он начинал склоняться к гораздо более мрачным выводам.

Изабель примчалась сюда в стремлении обустроить комнаты для ребенка. Ей даже хватило убедительности уговорить Джейса с Клэри присоединиться к ней. А Мариза разговаривала с партнером своего сына с таким воодушевлением, которого не выказывала никогда и никому. И – о боже! – хотела подержать ребенка!

Ей, похоже, не терпелось почувствовать себя бабушкой.

Всему этому есть только одно объяснение: Лайтвуды думают, что они с Алеком оставят ребенка себе.

– Мне надо присесть, – глухо произнес Магнус. Ему пришлось уцепиться за косяк двери, чтобы не упасть.

Алек глянул на него, испуганно и обеспокоенно. Родители тут же воспользовались случаем и стали надвигаться на сына, протягивая к малютке руки. Алек инстинктивно отступил на шаг. Джейса подбросило с пола словно пружиной – он привык прикрывать спину своего парабатая. Младший Лайтвуд с облегчением вздохнул и передал ребенка Джейсу, освободив руки для борьбы с родителями.

– Мам, пап, может, не стоит толпиться вокруг него, – услышал Магнус слова Алека.

Маг понял, что его самого в данный момент больше всего волнует ребенок. Что ж, это вполне естественно, сказал он сам себе. Любой бы беспокоился на его месте. Джейсу – Магнус точно это знал – не приходилось держать на руках маленьких детей. Да и вообще Сумеречные охотники не из тех, кто много возится с подрастающим поколением.

Джейс и правда держал малыша не очень ловко. Голова его, увенчанная короной золотых волос, в которые сейчас набились пыль и пух от лежания на полу, клонилась над одеяльцем. Он не сводил глаз с серьезного личика ребенка.

Магнус заметил, что малыш уже одет. На нем был оранжевый комбинезончик в лисьими лапками на руках и ногах. Джейс погладил одну из лапок своими загорелыми пальцами – испещренными шрамами, как у воина, и тонкими, как у музыканта, – и малыш вдруг задергался и стал извиваться что было сил.

Маг рванулся вперед и понял, что двигается, только когда пересек уже полкомнаты. А еще он понял, что и все остальные бросились к Джейсу, чтобы подхватить ребенка.

Кроме самого Джейса, который по-прежнему крепко держал малыша, несмотря на все его попытки вырваться из рук.

Несколько секунд он взирал на ребенка в совершенном ужасе, но потом расслабился и оглядел всех своим фирменным самоуверенным взглядом.

– С ним все хорошо, – заявил Джейс. – Хулиган маленький.

Он поглядел на Роберта, явно вспоминая недавние его слова, и легонько подбросил ребенка. Малыш перевернулся в воздухе, его маленький кулачок задел Джейса по щеке.

– Вот молодец, – похвалил Джейс. – Вот это я понимаю. Только в следующий раз надо бить чуть сильнее. Будем учить тебя убивать демонов одним ударом кулака. Хочешь лупить демонов по мордам вместе со мной и Алеком? Хочешь? Ну конечно, хочешь.

– Джейс, милый, – заквохтала Мариза, – дай мне подержать малыша.

– Хочешь взять его, Клэри? – спросил Джейс таким тоном, словно он предлагал своей девушке какой-то бесценный подарок.

– Нет, спасибо, – отозвалась Клэри.

Лайтвуды, включая Джейса, уставились на нее с печальным удивлением во взглядах, словно она внезапно лишилась рассудка.

Когда все кинулись ловить ребенка, Изабель спрыгнула с табурета. Теперь она смотрела на Магнуса.

– Надеюсь, ты не станешь делать подножки собственным родителями, чтобы добраться до ребенка первой? – спросил ее маг.

Изабель хмыкнула.

– Нет, конечно. Скоро приготовится молочная смесь. И вот тогда… – В ее глазах вспыхнула непререкаемая решимость. – …тогда я сама накормлю ребенка. Но пока у меня есть время, и я могу помочь вам, парни, придумать малышу прекрасное имя.

– Мы, кстати, говорили об этом по дороге из Аликанте, – нетерпеливо добавила Мариза.

Роберт снова переместился по комнате – молниеносно и незаметно, как всегда, – и на сей раз оказался рядом с Магнусом и положил ему на плечо свою тяжелую руку. Маг покосился на старшего Лайтвуда и вдруг почувствовал себя очень неуютно.

– Безусловно, это ваше с Алеком дело, – заверил его Инквизитор.

– Конечно, – подтвердила Мариза, которая вообще-то никогда ни в чем с Робертом не соглашалась. – И мы не хотим, чтобы вы делали что-то, от чего будете чувствовать себя неловко. Я бы ни за что в жизни не хотела, чтобы малыш получил имя, связанное с… с чем-то печальным. Или чтобы ты или Алек решили, что вы обязаны… Ну, в общем, мы понимаем, что означает твоя фамилия[7], но мы подумали, что раз уж… то есть раз маги выбирают себе фамилии немного позже, стало быть, «Бейн» – вовсе не обязательная часть и…

Изабель перебила мать и ясным, чистым голосом провозгласила:

– Макс Лайтвуд.

Магнус заморгал – не только от растерянности, но и из-за какого-то другого чувства, определить которое оказалось куда сложнее. Мир вокруг снова расплылся, грудь тревожно сжалась.

Лайтвуды ужасно заблуждались, и это было смешно, но Магнус все равно растерялся от того, с какой искренностью было сделано это предложение.

Этот ребенок – маг, а здесь все, кроме него и Магнуса, – Сумеречные охотники. Лайтвуд – старая, благородная нефилимская фамилия. Максом звали младшего сына Лайтвудов. Это имя – имя Сумеречного охотника, но никак не мага.

– Или, если вам не нравится, можно… Майкл. Майкл – отличное имя, – в повисшей тишине закончил Роберт. Договорив, он откашлялся и взглянул в чердачное окошко, на деревья, стеной обступившие Академию.

– Или можно дать ему двойную фамилию, – предложила Изабель. Голос ее прозвучал немного громче, чем следовало. – Лайтвуд-Бейн или Бейн-Лайтвуд?

Алек сделал нетерпеливое движение, потянулся к малышу, но так к нему и не притронулся. Ребенок сам поднял ладошку, обхватил крошечными пальчиками палец Алека, словно просясь обратно к нему на руки. С того момента, как Изабель упомянула имя братишки, с лица младшего Лайтвуда не сходила едва заметная теплая улыбка.

– Мы с Магнусом пока что об этом не говорили, и нам нужно это обсудить, – тихо отозвался он. В голосе Алека властность звучала всегда, даже когда его было еле слышно. Магнус заметил, что Роберт с Маризой кивнули в ответ на слова сына, почти неосознанно. – Но я думал и о Максе в том числе.

Только теперь до Магнуса начала доходить серьезность ситуации. Дело не в Изабель и не в ее странных умозаключениях, которыми она заразила остальных. Дело вообще не в Лайтвудах.

Алек тоже думал, что они с Магнусом оставят ребенка себе.

На этот раз у мага действительно подкосились ноги. Он опустился на один из неустойчивых стульев с небрежно брошенной на сиденье подушкой, и понял, что не чувствует своих пальцев. Наверное, это и есть шок.

Старший Лайтвуд снова подошел к нему.

– Мне, конечно, сразу бросилось в глаза, что ребенок синий, – сказал Роберт. – У Алека синие глаза. А когда ты совершаешь… – он сделал странный резкий жест, сопровождая его не менее странным шипящим звуком, – …волшебство, иногда тоже появляются синие огоньки.

Магнус уставился на Инквизитора.

– Я не в состоянии уловить твою мысль.

– Если ты сотворил себе и Алеку ребенка, ты можешь просто сказать мне об этом, – уточнил Роберт. – Я очень толерантный человек. Или… во всяком случае, пытаюсь стать таковым. Очень этого хочу. Уверяю тебя, я бы понял…

– Если я со… сотворил… ребенка? – запинаясь, переспросил маг.

Он даже не был уверен, правильно ли расслышал слова Роберта. До сих пор Магнусу казалось, что Роберт знает, как делаются дети.

– Волшебством, – прошептал Роберт.

– Я, пожалуй, сделаю вид, что ты никогда мне ничего такого не говорил, – наконец ответил маг. – Будем считать, что этого разговора вообще не было.

Роберт подмигнул ему, словно намекая, что они поняли друг друга. Магнус окончательно потерял дар речи.

Лайтвуды между тем продолжали выполнять свою миссию, превращая апартаменты в безопасное для ребенка жилище. Между делом они кормили малыша и все по очереди таскали его на руках. У Магнус все плыло перед глазами, а колдовские огни, разбросанные по всему пространству маленького чердака, сливались в одно сплошное яркое пятно.

Алек хочет, чтобы они оставили ребенка себе. И он хочет назвать его Максом.


– Я видела в вестибюле Магнуса Бейна, а с ним – очень сексуальную вампиршу, – объявила Марисоль, проходя мимо столика Саймона.

Джон Картрайт, тащивший за Марисоль ее поднос, едва не уронил свою ношу.

– Вампиршу? – переспросил он. – В Академии?

Марисоль некоторое время любовалась его перекошенным лицом. Наконец кивнула:

– Очень сексуальную вампиршу.

– Этого еще не хватало, – выдохнул Джон.

– Стало быть, в те времена и ты был не так уж плох, Саймон, – заметила Жюли, когда Марисоль пошла дальше, рассказывая всем желающим сплетню об очаровательной вампирессе.

– Знаешь, – отозвался Саймон, – иногда мне кажется, что Марисоль перегибает палку. Я знаю, что она обожает лезть Джону под шкуру, но вряд ли найдется такой идиот, который поверит в появление в Академии и ребенка-мага, и вампирши в один день. Это уж слишком. Бессмыслица какая-то. Джон, может, и недалекий, но не тупица.

Он ткнул вилкой в горку тушеного мяса на тарелке. Сегодня ужин подали поздно и едва разогретым. Своими сказками о вампирах Марисоль тем не менее заронила ему в голову одну идею. Глядя на еду и вспоминая те времена, когда он пил кровь, Саймон уже начинал думать, что, может, кровь – и не самое худшее из того, что могло бы с ним случиться.

– Да, для одного дня ей и так хватило волнений, – согласился Джордж. – А я вот думаю, что там делает ребенок. А вдруг он умеет цвет менять, как хамелеон? Вот это было бы клево, правда?

Саймон просиял.

– Да, просто класс!

– Да вы психи! – не выдержала Жюли.

Ее слова Саймон воспринял как похвалу. Джордж, кажется, и вправду попал под его влияние: даже купил себе комиксы, когда на Рождество ездил домой. Как знать – вдруг Лавлейс еще станет великим знатоком всяких несуществующих героев?

– Вот уж не везет тебе, Саймон, так не везет, – сказал Джордж. – Я знаю, ты хотел поговорить с Алеком.

Победная улыбка Саймона вмиг потускнела, он уткнулся лицом в стол.

– Забудь об этом. Когда я приперся сказать им о ребенке, я застал их с Магнусом. Если до сих пор я Алеку просто не нравился, то теперь он меня однозначно ненавидит.

В мозгу вспыхнуло еще одно воспоминание, совершенно непрошеное: бледное разъяренное лицо Алека, глядящего на Клэри. Может, Клэри он тоже ненавидел? Может, он не забывал и не никогда не прощал тех, кто хоть раз пересек ему дорогу, и ненавидел их всегда?

Жуткие видения прервала очередная суматоха за столиком.

– Что? Где это было? Когда ты успел? И как? Наверное, Магнус очень атлетичный, но очень нежный любовник, да? – воодушевилась Жюли.

– Жюли! – простонала Беатрис.

– Спасибо, Беатрис, – поблагодарил Саймон.

– Не говори ни слова, Саймон, – попросила Беатрис. – Пока я не достану ручку и бумагу, чтобы записать все, что ты скажешь. Извини, но они знаменитости, а знаменитости должны с пониманием относиться к интересу, который публика проявляет к их личной жизни. А эти двое – они же как Бранжелина[8].

Она порылась в сумке, отыскала блокнот, открыла его и уставилась на Саймона горящими от нетерпения глазами.

Жюли, родившаяся и выросшая в Идрисе, скорчила гримаску.

– Что такое Бранжелина? Похоже на имя демона.

– Вовсе нет! – запротестовал Джордж. – Я верю в их любовь.

– Они не как Бранжелина, – возразил Саймон. – Как бы ты их тогда назвала? Алгнус? Звучит словно какая-то болезнь.

– Разумеется, я бы тогда назвала их Малек, – парировала Беатрис. – Или ты совсем тупой, Саймон?

– Нет-нет, вы меня не собьете с темы! – заявила Жюли. – Есть у Магнуса пирсинг? Ну конечно, есть; неужели он упустил бы возможность лишний раз покрасоваться?

– Я не заметил, – резко отозвался Саймон. – А даже если бы заметил, то точно не стал бы это обсуждать.

– О да, потому что простецы никогда не сходят с ума по знаменитостям и по их личной жизни, – язвительно заметила Беатрис. – Хотя… что это я? Посмотри вот на Бранжелину. Или на эту группу, от которой впадает в экстаз наш милый Джордж. Ручаюсь, ему известны все версии и домыслы по поводу личной жизни ее участников.

– От какой это… группы Джордж… впадает в экстаз? – медленно переспросил Саймон.

– Не хочу об этом говорить, – попытался увильнуть Лавлейс. – В последнее время у них что-то не ладится, и я из-за этого расстраиваюсь.

Сегодняшний день и так был забит под завязку расстройствами и огорчениями, так что еще только Джорджа с его группой Саймону и не хватало. Он решил, что об этом пока думать не будет.

– Я – единственный из вас, кто вырос в одной поездке на метро от Бродвея. Я прекрасно знаю, как сильно люди интересуются знаменитостями, – сказал он. – Но мне странно слышать, что вы, девочки, просто помешаны, например, на Джейсе или Магнусе. Так же странно, как и то, что Джон бегает за Изабель с высунутым языком, как собачка.

– А то, что Джордж без памяти втюрился в Клэри, тоже странно? – деловито уточнила Беатрис.

– У нас сегодня что, день откровений «Предай Джорджа»? – простонал Лавлейс. – Сай, слушай, я, может, и думал иногда о карманных цыпочках, но я бы никогда тебе о них не рассказал! Я не хочу, чтобы меня считали странным!

Саймон воззрился на него.

– Карманные цыпочки? Поздравляю, страннее уже не придумаешь.

Джордж стыдливо опустил голову.

– Для меня это странно, потому что все ведут себя так, словно они лично знают всех этих знаменитых людей, хотя на самом деле это не так. А этих людей, о которых мы сейчас говорим, я действительно знаю. Они не фото на постере, который висит у вас на стене. Они вовсе не то, что вы о них думаете, – что бы вы о них ни думали. Они имеют право на личную жизнь. Для меня это странно, потому что все ведут себя так, словно знают моих друзей, хотя на самом деле они и понятия о них не имеют. И странно видеть, что кто-то посторонний позволяет себе претендовать на моих друзей и на какое-то место в их жизни.

Беатрис, смутившись, положила ручку.

– Ладно, – сказал она. – Вижу, что для тебя это действительно странно, но… ведь все действительно восхищаются тем, что они сделали. Люди ведут себя так, словно знают их, потому что хотят их узнать. А восхищение означает, что знаменитости имеют большое влияние на обычных людей. И благодаря этому могут сделать много хорошего. Алек Лайтвуд вдохновил Сунила стать Сумеречным охотником. А ты сам, Саймон? Многие идут следом за тобой, потому что восхищаются тобой. Может, тут и есть какая-то странность вперемешку с восхищением, но мне кажется, это просто очень хорошо.

– Со мной – это другое, – пробормотал Саймон. – То есть я даже не помню. Я имел в виду моих друзей. Включая Алека. Он… он тоже мой друг, хотя я ему и не нравлюсь. Они все для меня важны. И все они – особенные.

Он не был крутым или самоуверенным, как Магнус или Джейс. Он не понимал, о чем говорит Беатрис. А мысль о том, что люди могут интересоваться, есть ли у него пирсинг, повергла Саймона в тихую панику.

У него не было никакого пирсинга. Он когда-то был музыкантом и жил в Бруклине. Наверное, он должен был себе что-нибудь проколоть… но не проколол.

Беатрис снова смутилась. Вырвала из блокнота исписанную страницу и смяла в комок.

– Ты тоже особенный, Саймон, – сказала она и покраснела. – Это все знают.

Он посмотрел на ее зарумянившиеся щеки и вдруг вспомнил, как Джордж обмолвился, что кто-то в него влюбился. Тогда Саймон подумал, что это Жюли. И хотя это было бы вдвойне странно и лестно, если бы его мужское очарование вдруг смогло покорить сердце снежной королевы Сумеречных охотников, Беатрис казалась более разумным вариантом. Они с Беатрис – действительно хорошие друзья. У нее лучшая улыбка в Академии. Ему приятно щекотала нервы мысль о том, что такая привлекательная девушка влюбилась в него. И что с ней вместе он мог бы вернуться в Бруклин.

Теперь Саймон вообще не знал, куда себя деть. Что, если он ненароком обидел Беатрис?

Жюли откашлялась.

– И раз уж ты теперь знаешь… кое-кто и вправду задавал нам очень неудобные вопросы о тебе. А-а, был еще случай, когда некто попытался украсть один из твоих грязных носков и хранить его как трофей.

– И кто же это был? – возмутился Саймон. – Просто противно.

– Мы им никогда ничего не говорим, – продолжала Жюли. Губы ее хищно изогнулись, и девушка стала похожа на рычащую белокурую тигрицу. – Конечно, один раз всякий может спросить, но больше уже не решаются. Потому что для нас ты – настоящий человек, Саймон. И наш друг.

Она потянулась через стол и коснулась руки Саймона, почти сразу же отдернув пальцы, словно обжегшись. Беатрис схватила Жюли за руку и, заставив ту подняться со стула, потащила в дальний угол столовой, где была расставлена еда.

Кажется, девушки даже есть не хотели. Они лишь поковырялись в тушеном мясе и отодвинули его. Саймон следил, как Жюли с Беатрис остановились и начали напряженно перешептываться.

– По-моему, они расстроились.

Джордж закатил глаза.

– Вот ты тормоз, Сай.

– Ты что, хочешь сказать, что… – начал Саймон и осекся. – Не могу же… не могу же я нравиться им обеим?

Повисла гробовая тишина.

– А ты не нравишься ни той, ни другой? – продолжал он. – Да ладно. С чего ты взял? К тому же у тебя такой приятный шотландский акцент.

– Не сыпь мне соль на рану. Девушки, наверное, меня боятся, потому что мои зоркие глаза смотрят им прямо в душу, – усмехнулся Джордж. – Или, может, их отпугивает моя внешность. Или, может… Пожалуйста, давай не будем говорить о моем одиночестве, ладно?

Он смотрел на Жюли и Беатрис с легкой задумчивостью. Саймон не смог бы сказать, с чем связана эта задумчивость – с девушками или с любовью вообще. Как выяснилось, он и понятия не имел, какие эмоциональные бури бушуют в сердцах его друзей.

Саймон был удивлен. И растерян.

Беатрис ему очень нравилась. Жюли, конечно, зазнайка, но он вспомнил, как она рассказывала о своей сестре, и вынужден был признать: да, Жюли зазнайка, но она ему тоже нравилась. Обе красавицы, обе просто класс, и ни у одной из них нет за плечами ни потерянных воспоминаний, ни путаницы эмоций.

Но Саймон не получал никакого удовольствия от мысли, что обеим он нравился. Ни та, ни другая его не привлекала. Ему сейчас хотелось только одного – чтобы здесь была Изабель. И не в виде письма или голоса в телефонной трубке, а во плоти.

Саймон взглянул на печальное лицо Джорджа и предложил:

– А хочешь, поговорим о том, что, когда Алек с Магнусом уедут, мы будем пробираться в их апартаменты и готовить себе еду на их маленькой кухне?

Лавлейс вздохнул.

– Мы и правда сможем это сделать, или это очередная несбыточная мечта? Тогда каждый день стал бы песней. Все, чего я хочу, – это сделать сэндвич, Саймон. Самый обычный сэндвич, с ветчиной, и сыром, и может быть, капельку… О господи.

Саймон машинально задумался, что из известных продуктов по вкусу может подпадать под «о господи». Джордж примерз к стулу, забыв вынуть ложку изо рта. Глаза его не отрываясь смотрели на что-то за плечом друга.

Обернувшись, Саймон увидел, что в двери столовой стоит Изабель. На ней было длинное платье цвета ирисов, а на широко раскинутых руках блестели браслеты. Казалось, время замедлилось, как в кино, словно Изабель – не девушка, а джинн, возникший на пороге в облаке блестящего дыма и готовый исполнить любое желание. А любое желание – это она сама, что же еще?

– Сюрприз, – проворковала она. – Скучал по мне?

Саймон вскочил на ноги. Миска с едой полетела через весь стол прямо на колени к Джорджу. Жаль, конечно, но извиниться можно будет и как-нибудь потом.

– Изабель, – наконец опомнился он. – Что ты здесь делаешь?

– Поздравляю, Саймон. Такой романтичный вопрос я и ожидала услышать первым делом, – саркастически отозвалась девушка. – Или мне следовало это понять как «Нет, не скучал, просто разглядывал других девушек»? Если так, то можешь даже не волноваться. Зачем волноваться, когда жизнь так коротка? Особенно твоя, потому что если это правда, то я просто снесу тебе голову.

– Которую ты же и заморочила, – отозвался Саймон.

Изабель выгнула бровь и уже открыла рот, чтобы ответить. Но прежде чем она успела издать хоть звук, он поймал ее за талию и привлек к себе, целуя прямо в удивленно приоткрытые губы. Саймон почувствовал, как расслабилась Изабель, как ее рот податливо изогнулся под его губами. Она закинула руки ему на шею и целовала его в ответ – одновременно чувственно и яростно, как роковая женщина и как принцесса-воин, как все героини всех его игр и фантазий. Наконец, Саймон оторвался от нее – чтобы заглянуть в темные, как ночь, глаза.

– Я и не подозревал, что в мире есть другие девушки, кроме тебя.

Произнес это – и тут же смутился. Нет, он не продумывал эту фразу заранее, а просто был трогательно честен, пытался сказать Изабель то, что и сам только что осознал. Но когда Саймон увидел вспыхнувшие, как сверхновые звезды, глаза Изабель, когда почувствовал на шее руки девушки, привлекающие его ближе для очередного поцелуя, то подумал, что, наверное, все получилось как нельзя лучше. В конце концов, Изабель теперь с ним. Единственная в мире девушка, которую он хочет.


Только к следующей полуночи Магнус дождался, чтобы все лишние Лайтвуды, наконец, исчезли из его апартаментов. Изабель еще раньше убежала на свидание с Саймоном, Клэри с Джейсом удалось убедить вернуться домой. Но некоторое время маг был уверен, что на Маризу и Роберта придется воздействовать волшебством. В конце концов он уже просто выпихивал их за дверь, а Лайтвуды все еще давали ему какие-то советы насчет ребенка.

Едва они ушли, Алек бросился к кровати и повалился на нее лицом вниз. И сразу же заснул. Магнус остался с ребенком в одиночестве.

Похоже, малыш тоже был потрясен Лайтвудами. Он лежал в колыбельке, разглядывая мир расширенными от удивления глазами. Колыбелька стояла у окна, и лучи полной луны освещали измятое одеяльце и пухлые ножки ребенка. Магнус присел рядом и некоторое время наблюдал за малышом, ожидая, что он сейчас снова расплачется, – а это означало бы, что его нужно переодеть и накормить. Но ребенок тоже заснул. Ротик его приоткрылся во сне, словно крошечный бутон синей розы.

«Сможет ли кто-нибудь полюбить его?» – так написала его мать. Правда, ребенок об этом даже не знает. Он спал, невинный и безмятежный, как все дети, которых защищает любовь их матерей. Мать Магнуса, должно быть, тоже обуревали такие же отчаянные мысли.

Алек думает, они оставят малыша себе.

А магу это даже в голову не приходило. Он считал, что впереди ему открыты тысячи возможностей, но даже не думал, что среди них есть и вот такая – завести семью, как у всех простецов и нефилимов, испытывать любовь, такую сильную, что ею захочется делиться с кем-то еще, совершенно беспомощным и только что появившимся на свет.

Магнус пытался свыкнуться с этой мыслью.

Оставить его. Оставить ребенка. Завести ребенка вместе с Алеком.

Прошли часы, но маг едва это заметил. Время бежало так тихо, словно кто-то специально набросил на землю ковер ночи, чтобы приглушить поступь времени. Магнус ничего не замечал вокруг, кроме крошечного личика малыша, – пока не почувствовал на плече легкое прикосновение.

Он не поднялся, просто обернулся и увидел, что Алек не сводит с него взгляда. Лунный свет серебрил кожу Лайтвуда; глаза его в этом сиянии казались глубже и ярче – и были бесконечно полны любовью.

– Если ты думал, что там, на крыльце, я просил тебя оставить ребенка у нас насовсем, – тяжело произнес маг, – то ты ошибся.

Алек изумленно распахнул глаза. Но ничего не сказал – просто внимал словам Магнуса в полнейшей тишине.

– Ты… ты пока еще слишком молод, – продолжал маг. – Прости меня, если порой кажется, что я об этом забыл. Для меня это очень странно… быть бессмертным значит одновременно быть и юным, и старым, и это-то и странно. Знаю, что иногда я кажусь тебе не от мира сего.

Алек кивнул – задумчиво, но не испытывая от слов Магнуса боли.

– Иногда – да, – подтвердил он и, наклонившись, уперся одной рукой в колыбельку. Другой рукой он мягко провел по волосам мага и поцеловал его – нежно, как лунный свет. – И мне не нужно больше ничего. Не хочу другую любовь, пусть она даже была бы не такой странной.

– Но тебе не стоит бояться, что я тебя когда-нибудь брошу, – сказал Магнус. – Не стоит бояться, что что-то случится с ребенком или со мной, – потому что мы с ним оба маги, нам это все не страшно. Ты не должен думать, будто загнан в ловушку. Ты не должен испытывать страх и вовсе не обязан все это делать.

Алек опустился на колени рядом с колыбелькой – прямо в переплетение теней и света на голых пыльных досках пола. Поднял глаза на Магнуса.

– А что, если я хочу этого? – спросил он. – Я – Сумеречный охотник. У нас принято жениться молодыми и молодыми же рожать детей, потому что умереть мы тоже можем совсем молодыми, а кроме воинского долга надо еще успеть выполнить и остальные долги перед миром – и испытать всю любовь, какую только сможешь. Я… я думал, что у меня никогда этого не будет. И вот тогда мне и вправду казалось, будто я загнан в ловушку. Но сейчас все иначе. Я бы никогда не стал просить тебя поселиться в Институте, да и не хочу этого. Я хочу остаться в Нью-Йорке с тобой, с Лили и с Майей. Хочу и дальше делать то, что мы делаем. Хочу, чтобы Джейс возглавил Институт после мамы, и хочу, как и раньше, работать с ним. Хочу быть посредником между Институтом и Нижним миром. Слишком долго я думал, что никогда не смогу делать то, что хочу. Защищать Джейса и Изабель, когда им это нужно, – не в счет. Я знал, что так и буду прикрывать их в бою. Но теперь в моей жизни появляется все больше людей, о которых нужно заботиться, и… Я хочу, чтобы все, о ком я забочусь, – и даже те, кого я не знаю, вообще все, – знали, что мы всегда прикроем друг другу спину и не станем сражаться в одиночку. Я не в западне. Я счастлив. Я именно тот, кем хочу быть. Я знаю, чего хочу, и живу той жизнью, которой хочу жить. Все, о чем ты тут говорил, меня ничуточки не пугает.

Магнус глубоко вздохнул. Нет уж, лучше спросить Алека, чем продолжать придумывать всякую чушь.

– Что же тогда тебя пугает?

– Помнишь, мама предложила назвать ребенка Максом?

Маг осторожно кивнул.

Он никогда не видел младшего брата Алека, Макса. Роберт с Маризой всегда старались держать детей подальше от нежити, а Макс был еще слишком юн, чтобы ослушаться запрета.

Голос Алека был еле слышен – и из-за того, что он старался не разбудить ребенка, и из-за воспоминаний.

– Из меня классного брата не получилось. Помню, когда мама оставляла Макса со мной – он тогда был совсем маленьким, только учился ходить, – я все время боялся, что он упадет, и это была моя ошибка. Я все время старался заставить его подчиняться правилам и делать то, что сказала мама. У Изабель все получалось просто замечательно, у нее Макс всегда смеялся. И, милостью Ангела, Макс хотел быть похожим на Джейса. Он считал Джейса самым крутым из всех Сумеречных охотников. Думал, что даже солнце встает и садится, потому что так ему велит Джейс. Джейс подарил ему маленького игрушечного солдатика, и Макс все время брал его с собой в кровать. Я даже завидовал тому, как сильно Макс любил ту игрушку. Дарил ему многие другие вещи, игрушки, которые, как думал, были намного лучше, – но старого солдатика он всегда любил больше всех. И умер Макс тоже с ним в руках. И… я рад, что солдатик остался с ним, что у него было с собой то, что он любил. А завидовать этому – полнейшая тупость и мелочность.

Магнус помотал головой. Алек жалко улыбнулся ему и еще ниже склонил черную голову, уставился на пол.

– Всегда думал, что у меня есть еще много времени, – продолжал он. – Думал, Макс станет постарше, будет с нами тренироваться, и я буду его всему учить. Думал, он будет ходить с нами на задания, и я стану прикрывать его, точно так же как всегда прикрывал Джейса и Изабель. Тогда он узнал бы, что его старший брат-зануда тоже очень хороший, просто по-другому. Узнал бы, что на меня можно рассчитывать в любом случае, независимо ни от чего. Макс должен был на меня рассчитывать.

– Он мог на тебя рассчитывать, – отозвался Магнус. – Я знаю это. И он это знал. Никто из тех, кто тебя знал, не мог в этом даже сомневаться.

– Макс даже не подозревал, что я не такой, как все, – сказал Алек. – И что я тебя люблю. Хотел бы я, чтобы он с тобой познакомился.

– И я хотел бы с ним познакомиться, – ответил маг. – Но он любил тебя. Ты ведь это знаешь, не так ли?

– Знаю. Просто… Мне всегда хотелось быть для него чем-то большим.

– Но ты всегда можешь быть чем-то большим для всех, кого любишь, – возразил Магнус. – Ты даже не замечаешь, что на тебя смотрит вся твоя семья. Они на тебя полагаются. Я на тебя полагаюсь. Да ради всего святого, даже Лили на тебя полагается! Ты любишь людей. Любишь их так сильно, что хочешь стать для них невероятным и невозможным идеалом. И даже не понимаешь, что ты для них и есть идеал.

Лайтвуд растерянно пожал плечами.

– Ты спрашивал, что меня пугает, – продолжал он. – Я боюсь не понравиться этому малышу. Боюсь, что подведу его. Но хочу попытаться стать для него всем. Я хочу, чтобы он остался у нас. А ты?

– Для меня он стал неожиданностью, – честно признался Магнус. – Я вообще не ожидал ничего такого. Если я и представлял, на что это будет похоже, если мы с тобой действительно станем семьей, то уж точно не планировал ничего подобного еще много лет. Но… да. Я тоже хочу попытаться.

Алек улыбнулся. Просиял так, что Магнус только теперь понял, каким облегчением для Лайтвуда стали его слова, как сильно тот боялся, что он, Магнус, скажет «нет».

– Да, и вправду как-то быстро, – согласился Алек. – Я думал о семье, но … в общем, я никогда не думал, что с нами произойдет нечто подобное до того, как мы поженимся.

– Что? – переспросил Магнус.

Алек немигающе уставился на мага. Синие глаза его стали совсем темными, и сейчас один взгляд Алека был сильнее любого поцелуя. Магнус понял, что его возлюбленный имел в виду именно то, что сказал.

– Ах, Алек… Мой Алек… Я думал, ты знаешь, что это невозможно.

Алека словно подушкой пришибли. Он остолбенел от ужаса. Маг заговорил, и слова все быстрее и быстрее вылетали изо рта – так он старался, чтобы Алек понял, в чем дело.

– Нефилимы могут жениться на нежити – по обрядам Нижнего мира или мира простецов. Я уже такое видел, и не раз. Но Сумеречные охотники не принимают такие браки, считают их ничтожными. И я своими глазами видел, как некоторые из них не выдерживали давления и нарушали свои же клятвы. Знаю, ты бы не уступил и не сдался. Знаю, как много значил бы для тебя такой брак. Знаю, что ты сдержал бы любые данные мне обещания. Но ты только представь: я родился еще до того, как был заключен Договор. Я сидел с Сумеречными охотниками за одним столом и разговаривал с ними о мире между нашими народами, а потом те же самые Сумеречные охотники выбросили тарелки, с которых я ел, потому что сочли, что я непоправимо порчу все, к чему прикасаюсь. Я не стану участвовать в церемонии, на которую любой нефилим станет взирать свысока и считать ее бессмысленной. Не хочу, чтобы и ты участвовал в том, что было бы недостойно твоих клятв и тебя самого как Сумеречного охотника. Хватит с меня компромиссов во имя спасения мира. Я желаю изменить сам Закон. Не хочу жениться, пока мы не сможем появиться на свадьбе в золотом.

Алек молчал, повесив голову.

– Ты понимаешь? – от отчаяния Магнус почти кричал. – Это не потому, что я этого не хочу. И не потому, что не люблю тебя.

– Я понимаю, – ответил Лайтвуд. Глубоко вздохнул и поднял глаза на мага. – Но, знаешь ли, пока Закон изменится, может пройти много времени.

– Увы, так и есть.

Оба надолго замолчали. Наконец Магнус спросил:

– Можно я тебе кое-что скажу? До сих пор никто никогда не хотел, чтобы я стал его супругом.

Любимые у него, конечно, были и раньше. Но никто из них никогда его ни о чем таком не просил. Да и не стали бы они просить, подумал Магнус с ледяным захлестывающим душу чувством. Оттого ли, что они не могли рассчитывать на верность до гроба? Ведь когда смерть уже унесет их, Магнус по-прежнему будет жить. Оттого ли, что не принимали их отношения всерьез? Или, если сами были бессмертными, думали, что Магнус относится к ним чересчур легкомысленно? Он так и не узнал, почему никто не захотел связать свою жизнь с ним навсегда. Но так оно и было: любимые готовы были умереть за него, но никто не изъявил желания провести с ним все дни своей жизни – столько, сколько отпущено им судьбой.

Никто, кроме этого Сумеречного охотника.

– До сих пор я никому еще не делал предложения, – ответил Алек. – То есть, видимо, это означает «нет»?

Спросил – и рассмеялся мягким смехом, усталым, но счастливым. Алек был из тех людей, кто всегда оставлял тем, кого любит, тропу для отступления или открытую дверь; он всегда старался дать любимым людям все, что они хотели.

Они с Магнусом сидел плечом к плечу, привалившись спинами к колыбельке. Маг поднял ладонь, и Алек перехватил ее в воздухе, сплел свои пальцы с пальцами Бейна. Кольца Магнуса и шрамы Алека сверкали в лунном свете жидким серебром. Оба крепко держались друг за друга.

– Это означает «да»… когда-нибудь, – закончил Магнус. – Для тебя, Алек, ответ всегда будет «да».


На следующий день после занятий Саймон сидел в своей отсыревшей подвальной спальне, сопротивлялся почти непреодолимому искушению отправиться на поиски Изабель и собирал в кулак все свое мужество.

Наконец, поднявшись по куче лестниц, он постучал в дверь апартаментов Алека и Магнуса.

Ему открыл маг. На нем были джинсы и свободная вылинявшая футболка. На руках Магнуса лежал ребенок, а вид у Бейна был совсем уставший.

– Как ты узнала, что он только что проснулся? – спросил маг, распахивая дверь.

– Э-э-э… вообще-то никак, – ответил Саймон.

Магнус моргнул – так медленно, как моргают только смертельно утомленные люди, будто им надо сильно подумать, прежде чем пошевелить веками.

– Ох, извини. Думал, это Мариза.

– Мама Изабель здесь? – воскликнул Саймон.

– Ш-ш-ш-ш! – прошипел маг. – Не хватало еще, чтобы она тебя услышала.

Малыш захныкал – не заплакал в голос, а, скорее, заурчал, как маленький несчастный трактор. Попутно он обслюнявил Магнусу все плечо.

– Извините, что я к вам врываюсь, – сказал Саймон, – но нельзя ли мне переброситься парой словечек с Алеком?

– Алек спит, – отрезал маг и начал закрывать дверь.

Но прежде чем щелкнул замок, из комнаты донесся голос Алека. Звучал он так, словно Лайтвуда застали посреди зевка.

– Нет, не сплю. Уже проснулся. Я могу поговорить с Саймоном.

Он подошел к двери и толкнул ее, чтобы та не закрылась.

– Иди прогуляйся Магнус. Глотни свежего воздуха, взбодрись.

– Я и так достаточно бодр, – запротестовал Магнус. – И не хочу спать. И гулять тоже не хочу. Я прекрасно себя чувствую.

Ребенок замахал пухлыми ручонками в направлении Алека. Лайтвуд удивленно уставился на малыша, но тут же все понял и улыбнулся – внезапной и неожиданно милой улыбкой. Едва оказавшись на руках у Алека, ребенок сразу же перестал хныкать.

Маг шутливо погрозил маленькому пальцем.

– Я нахожу твое поведение возмутительным, – сообщил он и чмокнул Алека. – Я ненадолго.

– Не беспокойся, гуляй сколько нужно, – отозвался Лайтвуд. – У меня чувство, что родители заявятся с минуты на минуту, так что без помощников не останусь.

Магнус ушел. Алек, с ребенком на руках, подошел к окну и прислонился к стене.

– Ну, – начал он, принимаясь укачивать малыша. Рубашка его была измята, явно со сна. Саймону было ужасно неловко – еще и от того, что он, по всей вероятности, разбудил Алека. – О чем ты хотел со мной поговорить?

– Я прошу прощения за то, что случилось на днях, – сказал Саймон.

Сказал – и сразу задумался, а стоило ли упоминать об этом при ребенке. Наверное, в этом его проклятие – все время наносить Алеку смертельные обиды, снова и снова. Вечно.

– Да все в порядке, – ответил Лайтвуд. – Я когда-то вам с Изабель тоже помешал, так что, считай, все по справедливости. – Он нахмурился. – Хотя вы тогда обжимались в моей комнате, так что, строго говоря, ты еще мне должен.

Саймон встревожился.

– Ты вломился к нам с Изабель? Но у нас же не… То есть мы не… Нет? Или все-таки да?

Вот она, моя жизнь, грустно подумал он. Из всего на свете забыть именно об этом!

Алек не горел желанием продолжать разговор, но Саймон просто пригвоздил его к полу умоляющим взглядом, и Лайтвуд, наконец, сжалился.

– Не знаю, – признался он. – Вы как раз срывали друг с друга одежду, если я правильно помню. Но я стараюсь об этом не вспоминать. И ты, по-моему, вел себя так, словно участвуешь в чем-то типа ролевой игры.

– Ух ты ж блин! Прямо в настоящей ролевке? А костюмы были? А бутафория всякая? А может, Изабель и сейчас от меня этого ждет?

– Я не стану это обсуждать, – отрезал Алек.

– Но хотя бы крошечный намек…

– Проваливай, Саймон.

Усилием воли Саймон вырвался из панических мыслей о ролевой игре и взял себя в руки.

– Прости, – сказал он. – То есть прости за неудобные вопросы. И прости за то, что ворвался к вам с Магнусом… э-э… вчера утром. В общем, за все. И прости за то, что между нами что-то пошло не так – неважно, что это было и из-за чего ты злишься. Я, правда, не помню об этом. Но я помню, какой ты, когда злишься, и не хочу, чтобы это продолжалось и дальше. Я помню, что и Клэри тебе не нравится.

Алек уставился на Саймона как на умалишенного.

– Клэри мне нравится. Она – одна из лучших моих друзей.

– Ой… – смутился Саймон. – Извини. Я думал, что вспомнил… Наверное, какое-то неправильное воспоминание.

Алек глубоко вздохнул и признался:

– Нет. Воспоминание у тебя правильное. Сначала я терпеть не мог Клэри. Один раз даже… очень грубо с ней поступил. Толкнул ее на стену, и она ударилась головой. Я тогда еще учился, а она вообще ничего не умела. Да и вообще – я ее в два раза больше.

Саймон пришел сюда, чтобы помириться с Алеком, и оказался совершенно не готов к тому, что ему до жути захочется врезать Лайтвуду. Нельзя этого делать. У Алека ребенок на руках.

Все, что оставалось, – таращиться на него в безмолвной ярости от мысли, что кто-то мог поднять руку на его лучшего друга.

– Этому нет никаких оправданий, – продолжал Алек. – Но я просто испугался. Она знала, что я не такой, как все, и сообщила, что ей об этом известно. Ничего нового я, конечно, от нее не услышал, но все равно боялся – потому что вообще не знал ее. Тогда Клэри не была моим другом. Так, обычная девчонка из простецов, проникшая в мою семью. А я знал таких Сумеречных охотников, которые сразу побежали бы ябедничать матери с отцом, если бы что-нибудь заподозрили. А те принялись бы вправлять мне мозги. Рассказали бы всем. Причем были бы свято уверены, что поступают правильно.

– Чушь какая-то, – не выдержал Саймон, все еще трясясь от злости. – Клэри никогда бы такого не сделала. Она даже мне никогда не рассказывала.

– Говорю же, я тогда ее совсем не знал, – ответил Алек. – Но ты прав. Она никогда никому ни о чем не рассказывала. Хотя имела полное право сказать, как грубо я с ней поступил. Джейс поставил бы мне нехилый фингал, если бы узнал. Я до жути перепугался, что она расскажет Джейсу обо мне. Потому что сам я тогда еще не был готов к тому, что Джейс узнает правду. Так что ты снова прав. Никогда бы не рассказала – и не сделала этого. – Алек глянул в окно, рассеянно поглаживая малыша по спине. – Клэри мне нравится, – просто сказал он. – Она всегда пытается делать то, что считает правильным, и никогда не позволяет другим указывать себе, что правильно, а что нет. Она все время напоминает моему парабатаю, что на самом деле он хочет жить, а не искать каждый день смерти. Иногда мне хочется, чтобы она не так часто рисковала очертя голову, но если бы я действительно ненавидел безумно смелых людей, пришлось бы ненавидеть и…

– Дай-ка угадаю, – подхватил паузу Саймон. – Его фамилия рифмуется с «Чип и Дейл».

Алек расхохотался, и Саймон мысленно поздравил себя с удачей.

– Ну и? – продолжал он. – Клэри тебе нравится. Я, видимо, единственный, кто тебе не нравится. Что я такого сделал? Знаю, у тебя куча дел, но если ты просто расскажешь мне, что я натворил, я извинюсь за это и мы сможем общаться нормально. Был бы тебе весьма признателен.

Алек вытаращился на него. Потом, повернувшись, прошел к одному из стульев на чердаке. Вообще их там стояло два – два расшатанных деревянных стула, украшенных подушками с вышитыми на них павлинами, – и диван. Но диван как-то странно кренился набок, так что, когда Алек уселся на один из стульев, Саймон решил не рисковать и занял второй.

Ребенка Лайтвуд посадил к себе на колени, обхватив одной рукой его маленькое пухлое тельце. Второй рукой он играл крошечными пальчиками малыша, постукивая по ним подушечками пальцев, словно учил его, как играть в «ладушки». Он явно готовился к исповеди.

Саймон глубоко вздохнул, готовый ко всему, что бы он сейчас ни услышал. Он знал, что речь может пойти и о чем-то очень плохом. Надо было взять себя в руки.

– Значит, спрашиваешь, что ты натворил? – переспросил Алек. – Ничего. Просто спас жизнь Магнусу.

Саймон почувствовал, что у него ум за разум заходит. Он чуть было не извинился снова, но вовремя сообразил, что сейчас это будет неуместно.

– Магнуса похитили, и я пошел в адские измерения – спасать его. Никакого особого плана у меня не было: вызволить Магнуса, вот и все. По пути сильно пострадала Изабель. Всю свою жизнь я всегда хотел только одного – защищать людей, которых люблю, спасать их от всех опасностей. Так должно было случиться и в тот раз. Но я не смог. Не смог помочь ни ему, ни ей. А ты смог. Ты спас жизнь Изабель. А когда отец Магнуса уже собрался забрать его к себе и я ничего не мог с этим поделать, вмешался ты. В прошлом я сильно тебя недооценивал. Ты сделал все то, что всегда хотел делать я, а потом просто ушел. Изабель была в отчаянии. Клэри – и того хуже. Джейс рвал на себе волосы. Магнус чувствовал себя виноватым во всем. Всем было очень плохо и больно, и я хотел им помочь. Ты вернулся – но уже не помнил ничего из того, что сделал. Я и так-то не очень хорошо схожусь с незнакомцами, а ты оказался очень сложным незнакомцем, поверь. Я даже не мог с тобой разговаривать. Но не потому, что ты сделал что-то не так. А потому, что я не мог ничего сделать, чтобы восстановить наши отношения. Я был должен тебе так много, что за всю жизнь не расплачусь, – а сам даже не знал, как тебя благодарить. Потому что моя благодарность ничего бы для тебя не значила. Ты ведь ничего не помнил.

– Ого, – выдохнул Саймон. – Ничего себе.

Странно было думать о безликих незнакомцах, которые считают его героем. Но куда страннее было слышать, как Алек Лайтвуд – который, как Саймон думал, терпеть его не может, – рассказывает о Саймоне так, словно он и правда герой.

– Значит, ты не ненавидишь ни меня, ни Клэри. Ты вообще никого не ненавидишь.

– Я ненавижу, когда меня заставляют говорить о своих чувствах, – уточнил Алек.

Саймон поглядел на него. С губ уже было готово сорваться извинение – но так и не сорвалось. Вместо этого Саймон широко улыбнулся, и Лайтвуд смущенно усмехнулся в ответ.

– Но, оказавшись в Академии, я что-то стал этим злоупотреблять.

– Могу представить, – отозвался Саймон.

Он так и не понял, что будет дальше с ребенком, о котором заботятся Алек с Магнусом. Но Изабель, судя по всему, уверена, что они оставят малыша себе.

– Я бы хотел, – продолжал Алек, – вообще не говорить о своих ощущениях как минимум год. А еще – поспать примерно столько же. Дети вообще хоть когда-нибудь спят?

– Раньше я сидел с маленькими, – сказал Саймон. – Если правильно помню, малыши очень много спят – но только тогда, когда ты меньше всего этого ждешь. Дети – они такие. Не люди, а сущие испанские инквизиторы.

Ребенок радостно гукнул, словно ему понравилось сравнение, а Лайтвуд кивнул, все еще чуть смущенно. Саймон мысленно сделал пометку: теперь у него, как у свежеприобретенного друга Алека, появилась обязанность – представить того Монти Пайтону, причем как можно быстрее.

– Прости, что заставил тебя думать, будто я злюсь на тебя, – извинился Алек. – На самом деле я просто не знал, что сказать.

– Что ж, лучше поздно, чем никогда. Потому что мне пришлось прибегнуть к помощи зала.

Алек перестал играть с ребенком и замер на месте.

– Ты о чем?

– Ну, ты со мной не разговаривал, и меня это беспокоило, – пояснил Саймон. – Поэтому я спросил своего друга – типа, только между нами, – неужели у нас с тобой какая-то проблема. А спросил я об этом моего хорошего друга Джейса.

Алеку понадобилось время, чтобы переварить услышанное.

– Вот как.

– А Джейс, – продолжал Саймон, – Джейс сказал, что между нами с тобой лежит какая-то огромная, темная, зловещая тайна. И заявил, что не имеет права мне об этом рассказывать.

Ребенок поглядел на него, потом снова перевел взгляд на Алека и наморщил лобик, словно собирался спросить: «А этот ваш Джейс, что он дальше сделал»?

– Я сам с ним разберусь, – спокойно заявил Алек. – Джейс, конечно, мой парабатай, между нами священные узы и все такое, но на этот раз он зашел слишком далеко.

– Клево, – восхитился Саймон. – Только, пожалуйста, если будешь ужасно мстить, мсти тогда уж нам обоим, потому что в драке с ним я все равно не устою.

Алек кивнул, принимая к сведению этот непреложный факт. Саймон все еще не мог поверить, что он мог так волноваться из-за Алека Лайтвуда. На самом деле это просто отличный парень.

– Ладно, – подытожил Алек. – И все равно, как я сказал… Я твой должник.

Саймон махнул рукой.

– Да ладно, забудь.


Магнус так вымотался, что решил заглянуть в столовую и перехватить что-нибудь там.

Но потом поглядел на еду и пришел в себя.

Время обеда еще не наступило, но самые ранние пташки уже собирались. Маг даже не ожидал, что из желающих попробовать местную склизкую лазанью выстроится очередь. За одним из столиков он разглядел Жюли с ее друзьями. Девушка окинула его взглядом с головы до пят – точнее, с непричесанных волос до футболки Алека и старых джинсов, – и Магнус отчетливо прочитал на ее лице глубокое разочарование.

Так умирают мечты юных дев. Впрочем, он склонен был с ней согласиться: бессонная ночь и рубашка Алека – потому что его собственные Изабель порезала на куски, а остальные благополучно оплевал ребенок, – отнюдь не повышали его магического очарования.

Пожалуй, Жюли полезно было столкнуться с реальностью лицом к лицу, – хотя Магнус был твердо настроен рано или поздно принять душ, надеть одежду получше и предстать во всем великолепии.

Когда-то маг уже приезжал в Академию – навещал Рагнора, – так что он прекрасно знал, как тут обстоят дела с едой. Маг покосился на столики, пытаясь определить, какие из них принадлежали элите, а какие – отстою, то есть обычным людям, которые стремились стать нефилимами, но которых нефилимы не считали за своих, пока те не совершат Восхождение. Магнус всегда считал этот самый «отстой» невероятно сдержанными людьми – требовалось немало самообладания, чтобы не восстать против высокомерия Сумеречных охотников, не сжечь Академию дотла и не исчезнуть в ночи.

Возможно, Конклав не так уж и ошибся, когда назвал Магнуса мятежником.

Впрочем, определить, где чьи столы, ему так и не удалось. Тогда, десятилетия назад, с этим не возникло никаких проблем. Но сейчас вот, например, блондинка и брюнетка, знакомые Саймона, – они точно нефилимы, а сидят за одним столом с красивым идиотом, который хотел уложить ребенка в ящик из-под носков, – и этот-то почти наверняка простец.

Маг отвлекся на чей-то хриплый, властный голос. Принадлежал он латиноамериканке, на вид не старше пятнадцати лет. Она точно из простецов – Магнус понял это, едва на нее взглянув. И понял еще кое-что: через пару лет, неважно, рискнет она совершить Восхождение или нет, но эта девчонка станет сущим бедствием.

– Джон, – обратилась она к парню, сидевшему через стол от нее. – Я ушибла палец на ноге, он жутко болит. Мне нужен аспирин!

– А что такое аспирин? – спросил ее собеседник. В голосе его слышалась паника.

Этот парень – явно нефилим, от макушки до пяток. Магнусу даже не нужно было видеть руны на нем, чтобы быть в этом уверенным. Он даже готов был поспорить на что угодно, что этот юный Сумеречный охотник – из клана Картрайтов. За прошедшие столетия маг успел познакомиться со многими Картрайтами. Только у этой семейки были такие невообразимо толстые шеи.

– Аспирин покупают в аптеке, – объяснила девушка. – О нет, только не начинай опять. Ты не знаешь, что такое аптека. Ты вообще хоть раз выбирался за пределы Идриса?

– Да! – заявил Джон-возможно-Картрайт. – Много раз. Когда охотился на демонов. А один раз папа с мамой взяли меня с собой во Францию, на пляж!

– Потрясающе, – откликнулась латиноамериканка. – Не, серьезно. Такими темпами я тебе скоро всю современную медицину растолкую.

– Пожалуйста, не надо, Марисоль, – взмолился Джон. – Мне и так было плохо после того, как ты рассказала о вырезании аппендицита. Я есть не мог!

Марисоль скорчила гримасу тарелке.

– Вот видишь, ты сам говоришь. Я тебе еще услугу оказываю.

– Да, но я люблю поесть, – печально заметил Джон.

– Хорошо, – согласилась Марисоль. – Тогда представь: я тебе ничего не рассказываю о современной медицине. Потом со мной что-нибудь случается – такое, что хватит и обычной первой помощи. Но ты о ней понятия не имеешь, и я умираю. Умираю у твоих ног. Неужели ты правда этого хочешь, Джон?

– Нет, – поморщился Джон. – Что такое первая помощь? Раз есть первая, значит… бывает и вторая помощь?

– Поверить не могу, что ты всерьез собираешься дать мне погибнуть, хотя этого так легко можно было бы избежать, если бы… Если бы ты просто меня послушал! – безжалостно продолжала Марисоль.

– Ладно, ладно, я тебя слушаю!

– Вот и отлично. Налей мне сока, потому что говорить я буду долго. Мне по-прежнему больно от мысли, что ты вообще хоть на миг допустил такую возможность, что я умру у твоих ног, – добавила Марисоль.

Джон тут же вскочил и направился к стойке, где была расставлена местная неаппетитная еда и, вполне возможно, ядовитые напитки.

– Я думала, Сумеречные охотники обязаны защищать простецов! – крикнула Марисоль ему вслед. – Да не апельсиновый! Я яблочный хочу!

– Поверишь ли ты, – спросила Катарина, появляясь возле локтя Магнуса, – если я скажу, что этот отпрыск Картрайтов был самым главным забиякой в Академии?

– Похоже, он встретил забияку поглавнее, – пробормотал маг.

Он мысленно похвалил себя за проницательность. Хотя с Сумеречными охотниками никогда нельзя быть уверенным на сто процентов: определенные черты действительно передавались из поколения в поколение, но исключения все же случались.

Например, Магнус почти всегда легко забывал Лайтвудов. Некоторые из этого рода ему нравились: Анна Лайтвуд с ее парадом несчастных юных дев; Кристофер Лайтвуд с его взрывами; сейчас вот Изабель, – но никто из Лайтвудов не тронул его сердце так, как некоторые другие Сумеречные охотники – Уилл Эрондейл, Генри Бранвелл или Клэри Фрей.

Вплоть до последнего Лайтвуда, забыть которого не удалось бы никогда; который не только тронул, но и забрал себе его сердце.

– Чему ты улыбаешься? – с подозрением спросила Катарина.

– Я просто подумал, что жизнь полна сюрпризов, – сказал Магнус. – Что случилось с этой Академией?

В прежней Академии девушка из простецов не смогла бы измываться над парнем из семьи Картрайтов, а тому было бы совершенно все равно, что с ней может случиться. Если бы только он не воспринимал эту девушку как личность… Но, увы, Магнус за свою долгую жизнь повидал немало нефилимов, которым было абсолютно наплевать и на простецов, и на нежить.

Катарина колебалась.

– Пойдем со мной, – наконец сказала она. – Хочу тебе кое-что показать.

Взяв его за руку, она вывела Магнуса из столовой Академии; ее синие пальцы переплетались с его, усеянными синими перстнями. Магнус подумал о ребенке и поймал себя на том, что опять улыбается. Он всегда считал синий самым красивым цветом.

– Я ночевала в старой комнате Рагнора, – сказала Катарина.

Имя их прежнего друга она упомянула быстро и почти неразборчиво, без малейшего намека на чувства. Магнус чуть сильнее сжал ее руку, когда они, преодолев два пролета, зашагали по каменным коридорам. Стены украшали гобелены, изображавшие великие подвиги Сумеречных охотников. Кое-где в ткани зияли дыры, и одна из них оставила ангела Разиэля без головы. Должно быть, в здешних гобеленах завелись мыши-святотатцы, ехидно подумал Магнус.

Катарина открыла огромную дверь темного дуба и завела мага в комнату с каменными сводами. Здесь гобеленов не было – только рисунки, развешанные по стенам. Магнус узнал среди них работы Рагнора: набросок обезьянки и морской пейзаж с пиратским кораблем на горизонте. Резная дубовая кровать была застелена накрахмаленными белыми простынями. Зеленые бархатные шторы побила моль, а стол, придвинутый к единственному широкому окну, украшала кожаная инкрустация.

На столе лежала старинная монета – медный кругляш, потемневший от времени, – и два пожелтевших листка бумаги, закручивавшихся по краям.

– Разбирала бумаги в столе у Рагнора и нашла это письмо, – пояснила Катарина. – Единственная по-настоящему личная вещь во всей комнате. Подумала, ты захочешь прочесть.

– Да, – кивнул Магнус, и Катарина вложила листочки ему в руки.

Маг развернул письмо и некоторое время разглядывал черные резкие буквы. Автора этих строк будто бы раздражала сама страница. Читая письмо, Магнус поймал себя на мысли, что он как будто снова слышит голос того, кто, казалось, замолчал навечно.


Рагнору Феллу, знаменитому и выдающемуся преподавателю Академии Сумеречных охотников и бывшему Верховному магу Лондона


Прости, но я вовсе не удивился, когда узнал, что последняя партия отпрысков Сумеречных охотников так же безнадежна, как и предыдущая. Нефилимам не хватает воображения и интеллектуального любопытства? Ты меня просто поразил.

Прилагаю к письму монету с изображением венка – в древнем мире это был символ образования. Мне рассказывали, что у фейри такие монетки считаются счастливыми, а тебе вовсе не помешает немного удачи, если ты хочешь добиться перемен.

Твое терпение и трудолюбие, как всегда, меня чрезвычайно впечатляют. А еще – твой непреходящий оптимизм по поводу того, что этих студентов можно чему-то научить. Хотел бы я смотреть на вещи так же, как ты! Но, к сожалению, оглядываясь вокруг, я вижу, что нас окружают сплошные идиоты. Если бы я учил детей нефилимов, не представляю, как бы удержался, чтобы не выпить парочку-другую из них.

(Пометка для нефилимов, засунувших нос в письма мистера Фелла и нарушающих неприкосновенность его частной жизни: конечно, я шучу. Просто у меня очень своеобразное чувство юмора.)

Ты спрашиваешь, как жизнь в Нью-Йорке. Отвечаю: жизнь идет как обычно. Нью-Йорк – все тот же вонючий забитый людьми город, где каждый второй – маньяк. Меня тут на Бауэри-стрит чуть не свалила с ног компашка магов и оборотней. Но не потому, почему ты подумал. Просто маг вышагивал впереди и размахивал над головой сверкающим фиолетовым боа из перьев. Мне было так стыдно, что я его знаю. Иногда я, кстати, притворяюсь перед нежитью, что я не нежить. Надеюсь, они мне верят.

Впрочем, главная причина, по которой я тебе пишу, конечно, иная. Надо продолжать твои уроки испанского. Прикладываю к письму новый список слов из словаря. Ты, кстати, очень хорошо справляешься. Если когда-нибудь примешь ужасное решение снова сопровождать нашего отвратительно одетого мага в Перу, то на этот раз будешь готов.

Искренне твой,

Рафаэль Сантьяго.


– Рагнор не мог знать, что Академию закроют после нападения Круга Валентина на Конклав, – сказала Катарина. – Письмо он сохранил, чтобы можно было учить испанский, а потом уже не смог за ним вернуться. Хотя, судя по всему, они с Рафаэлем довольно много переписывались. Думаю, остальные письма Рагнор сжег – в них наверняка было что-нибудь такое, из-за чего у Рафаэля могли возникнуть большие неприятности. Знаю, Рагнор очень любил этого маленького языкастого вампира. – Она положила щеку на плечо Магнуса. – И ты тоже.

На мгновение закрыв глаза, Магнус вспомнил Рафаэля. Того самого Рафаэля, которому он однажды оказал большую услугу; того самого Рафаэля, который, отдавая долг, умер за него. Магнус знал его с того дня, как Рафаэля укусили. Для мага он так и оставался надменным ребенком с железной волей – даже во все те долгие годы, когда де-факто возглавлял вампирский клан.

Рагнора в молодости Магнус не застал. Фелл был старше его, и к тому времени, как они познакомились, Рагнор уже превратился в вечно всем недовольного сумасброда. Правда, к Магнусу Рагнор неизменно был добр и охотно поддерживал его в любых замыслах – во всяком случае, до тех пор, пока мог жаловаться на своего подопечного всем подряд.

Однако, несмотря на всю его нелюбовь к жизни вообще и к Сумеречным охотникам в частности, именно Рагнор согласился приехать в Идрис и обучать юных нефилимов. Даже после закрытия Академии он остался жить в своем маленьком доме за пределами Города Стекла и пытался учить нефилимов, которые хотели учиться. Надежда в нем не умирала, даже когда сам Рагнор отказывался это признать.

Рагнор и Рафаэль. Оба считали себя бессмертными. Магнус тоже думал, что эти двое останутся на земле навсегда, как и он сам, – на века, и всегда будет возможность снова встретиться. Но их уже нет, как нет и тех смертных, которых любил Магнус. Жестокий урок, думал он. Любить, пока можешь, зная, что любовь хрупка, прекрасна и все время подвергается опасности. Вечная любовь и вечная жизнь не гарантированы никому.

Рагнору с Магнусом больше не довелось снова попасть в Перу – ни тогда, ни тем более теперь. Впрочем, Магнусу путь в Перу в любом случае заказан.

– А ведь ты поехала в Академию ради Рагнора, – сказал он Катарине. – Во имя его мечтаний. Чтобы лично убедиться, можно ли обучением заставить Сумеречных охотников изменить свои взгляды. Честно говоря, мне кажется, Академия стала немного другой, чем была в прошлый раз. Как по-твоему, у тебя что-нибудь получилось?

– Я об этом даже не думала, – отозвалась Катарина. – Это всегда была мечта Рагнора, не моя. Я приехала сюда ради него, а не ради Сумеречных охотников. А все эти идеи Рагнора о перевоспитании я всегда считала несусветной глупостью. Невозможно обучить человека, если он сам не хочет учиться.

– И что заставило тебя передумать?

– Я не передумала, – возразила Катарина. – Просто на этот раз они хотели учиться. Но все равно в одиночку мне было не справиться.

– И кто же тебе помог?

Катарина улыбнулась.

– Наш бывший светолюб. Саймон Льюис. Хороший мальчик. Он мог отлично здесь устроиться – он же герой войны, все дела. Но вместо этого Саймон объявил себя одним из отстоя и всегда высказывался начистоту, даже когда это, мягко говоря, не сулило ему никакой пользы. Я пыталась помогать ему, как могла, но могла я не так уж много. Оставалось только надеяться, что этого будет достаточно. Студенты один за другим последовали за ним и посыпались со своей узкой нефилимской тропинки, как костяшки домино. Джордж Лавлейс переселился в спальню отстоя следом за Саймоном. Беатрис Велес Мендоза и Жюли Боваль садились с ним в столовой за один столик. Марисоль Рохас Гарза и Сунил Садасиван принялись при малейшей возможности задирать детей из элиты. Два потока – теперь единая группа, сплоченная команда. Даже Джонатан Картрайт из нее не выбивается. Но дело тут не только в Саймоне. Эти дети… они знают, что Сумеречные охотники сражались бок о бок с нежитью, когда Валентин напал на Аликанте. Эти дети видели, как ректор Пенхоллоу пригласила меня в Академию. Это дети меняющегося мира. А Саймон, сдается мне, был нужен им только как катализатор.

– А ты была нужна им как учитель, – добавил Магнус. – Ты не думала, что это твое новое призвание?

Он сверху вниз смотрел на нее – стройную, небесно-синюю на фоне старинных позеленевших каменных стен. Катарина скорчила гримасу.

– Надеюсь, что нет, черт возьми, – сказала она. – Единственное здесь, что ужаснее местной еды, – это отвратительные плаксивые подростки. Я дождусь, чтобы Саймон благополучно пережил Восхождение, и смоюсь отсюда обратно в свою больницу. Там хоть проблемы не такие глобальные – подумаешь, какая-то гангрена. Рагнор, должно быть, сошел с ума, когда в свое время решил сюда приехать.

Магнус взял Катарину за руку и поднес ее к губам.

– Рагнор гордился бы тобой.

– Да хватит уже, – она легонько толкнула его в бок. – Ты стал таким сентиментальным с тех пор, как влюбился! И, видимо, станешь еще хуже – раз у тебя теперь есть ребенок. Я помню, на что это похоже. Они такие маленькие, а на них всегда возлагают так много надежд…

Маг не сводил с нее пораженного взгляда. Катарина почти никогда не упоминала о ребенке, которого сама воспитала, о сыне Тобиаса Эрондейла. Отчасти потому, что это было небезопасно: не такой это секрет, о котором нефилимам вообще стоит знать, и не тот грех, который они в состоянии простить. А отчасти, как Магнус всегда подозревал, – потому, что разговоры об этом ребенке слишком сильно ее задевали.

Катарина перехватила его взгляд.

– Я рассказывала Саймону о нем, – пробормотала она. – О моем мальчике.

– Ты, должно быть, по-настоящему доверяешь Саймону, – медленно произнес маг.

– И как ты только узнал? – съехидничала Катарина. – Да, доверяю. Так, забери это. Хочу, чтобы они были у тебя. У меня с этим покончено.

Она взяла со стола старую монету и вложила ее в руку Магнуса – в ту же, в которой уже было зажато письмо Рафаэля Рагнору. Маг посмотрел на монету и на письмо.

– Уверена?

– Уверена. За прошлый год, за первый мой год в Академии, я зачитала это письмо чуть не до дыр. Оно напоминало мне, зачем я здесь и чего бы хотелось Рагнору. Я оказала другу большую услугу, и задача моя почти выполнена. Забирай.

Не возражая, Магнус убрал подальше письмо и приносящий удачу оберег, отправленный одним из его друзей другому. Оба уже мертвы.

Из комнаты Рагнора они с Катариной вышли вместе. Чародейка сообщила, что пойдет пообедает, и Магнус не смог удержаться от мысли, что это будет довольно опрометчивый поступок.

– Неужели ты не можешь заняться чем-нибудь безопасным и спокойным? Ну хоть на тарзанке попрыгать? – спросил он, скорее для вида. Катарина рассмеялась в ответ, и маг чмокнул ее в щеку. – Приходи попозже на чердак. Там будут Лайтвуды, и мне понадобится защита. Повеселимся.

Он развернулся и торопливо ушел, не желая даже появляться на пороге столовой и снова лицезреть склизкую лазанью.

Поднимаясь к себе, маг встретил Саймона. Тот шел вниз.

Магнус изучающе уставился на него. Его взгляд Саймона встревожил.

– Пойдем-ка со мной, Саймон Льюис, – скомандовал наконец маг. – Поболтаем.


Саймон вместе с Магнусом Бейном стоял на вершине одной из башенок Академии Сумеречных охотников и чуть взволнованно глядел на наступающие сумерки.

– Не понимаю… Мне всегда казалось, что эта башня какая-то перекошенная, будто вот-вот упадет. Но теперь…

– Ха, – отозвался маг. – Восприятие – такая странная штука…

Саймон не очень понимал, чего хочет Магнус. Нет, маг ему, конечно, нравился. Но между ними никогда не случалось разговоров по душам, а сейчас Магнус косился на него так, словно вот-вот спросит: «В чем же с тобой дело, Саймон Льюис?» Маг умудрился придать стильный вид даже потрепанной серой рубашке, которую надел сегодня. И Саймон думал, что Магнус слишком крутой, чтобы тратить свое время на него, Саймона.

Он бросил взгляд на Магнуса. Тот стоял около одного из высоких окон башни – стекол в нем, конечно, не было. Ночной ветер откидывал волосы мага за спину.

– Я когда-то сказал тебе, – начал Магнус, – что из всех людей, которых мы знаем, когда-нибудь останемся, возможно, только мы с тобой.

– Я не помню, – отозвался Саймон.

– А почему ты должен помнить? – спросил маг. – Пытаться остановить сумасшедшее торнадо, сметающее с лица земли всех, кого мы любим, ты больше не можешь. Теперь ты смертен. Хотя даже бессмертных можно уничтожить. Может быть, эта башня сейчас развалится, и все будут оплакивать нас с тобой.

Вид отсюда, конечно, открывался великолепный. Звезды ярко сияли над лесом, но от слов Магнуса Саймону захотелось поскорее спуститься вниз.

Маг полез в карман и извлек оттуда старую исцарапанную монету. В темноте надпись на ней невозможно было разглядеть, но она там точно была.

– Когда-то это принадлежало Рафаэлю. Помнишь его? – спросил Магнус. – Вампира, который тебя укусил?

– Только частично. Помню, как он говорит мне, что Изабель – героиня не моего романа.

Маг отвернулся, пытаясь скрыть улыбку, но не очень успешно.

– Как это похоже на Рафаэля.

– Еще помню… как я почувствовал, что он умер, – голос застревал у Саймона в горле, слова не хотели выходить наружу. Это были худшие из потерянных воспоминаний – когда ощущение памяти оставалось, а ее содержимое исчезло. Он чувствовал, что потерял что-то, не зная, что именно. – Рафаэль много значил для меня, но не знаю, любил ли он меня. И не знаю, любил ли я его.

– Он чувствовал ответственность за тебя, – объяснил Магнус. – И мне сегодня пришло в голову, что я, может быть, тоже должен чувствовать за тебя ответственность. Ведь это я провел тот обряд, который вернул тебе воспоминания; я направил тебя в Академию Сумеречных охотников. Рафаэль стал первым, кто ввел тебя в иной мир; я тоже стал первым, только мир на сей раз был другой.

– Я сам это выбрал, – сказал Саймон. – Ты просто дал мне возможность. Я не жалею о том, что сделал. А ты жалеешь, что вернул мне воспоминания?

Магнус улыбнулся:

– Нет, не жалею. Катарина тут просветила меня немного насчет того, что происходит в Академии. Кажется, ты прекрасно делаешь выбор и без меня.

– Стараюсь, – отозвался Саймон.

Ему хватило потрясений и от похвал Алека, и от кого-кого, а от Магнуса он точно не ожидал услышать подобных слов. Но на душе у Саймона вдруг стало тепло – хотя над башней, под кристально холодным небом, гулял ветер. Магнус не вспоминал об остатках его полузабытого прошлого – он говорил только о том, чем Саймон стал теперь и что сделал за прошедшее время.

Пусть ничего выдающегося он не совершил, но, по крайней мере, он пытался.

– Я слыхал о твоем приключении в Волшебной стране, – продолжал Магнус. – У нас в Нью-Йорке сейчас тоже проблемы с фейри – их торговцы фруктами совсем распоясались. Разумеется, одна из причин тому – сам Холодный Мир. Те, кому по определению не доверяют, перестают даже пытаться заслужить доверие. Но тут есть еще кое-что. Волшебная страна не должна оставаться без правил и правителей. А между тем королевы – союзницы Себастьяна – больше нет; никто не знает, почему она исчезла, – ходят лишь смутные слухи, но я не стану повторять их перед Конклавом, потому что, услыхав это, они лишь ужесточат наказание, и так наложенное на фейри. Маленький народец станет агрессивнее, совсем одичает, и ненависть между ними и нами будет только расти день ото дня. За плечами у тебя много бурь, Саймон. Но грядет еще одна, куда более страшная. Старые правила рушатся. Ты готов к этой буре?

Саймон молчал. Он не знал, что на это ответить.

– Я видел тебя с Клэри и с Изабель, – продолжал Магнус. – Я знаю, что ты на пути к Восхождению, что ты готов стать парабатаем и любить Сумеречного охотника. Но счастлив ли ты? И уверен ли ты в этом?

– Не знаю насчет уверенности, – ответил Саймон. – И не знаю, готов ли. Не могу сказать, что ни разу не испытывал сомнений. Не могу сказать, что никогда не мечтал повернуть все вспять и снова стать обычным подростком, играющим в группе в гараже у друга в Бруклине. Иногда мне кажется, что в себя очень трудно верить. Все время приходится сомневаться, по плечу ли тебе то, что ты делаешь. Приходится действовать, хотя ни в чем не уверен. Так что нет, мне не верится, что я могу изменить мир – даже обсуждать это, честно говоря, глупо… но я попытаюсь.

– Мы все меняем мир. Каждым своим днем, который в нем проживаем, – заметил Магнус. – Тебе только нужно решить, как именно ты хочешь его изменить. Благодаря мне ты снова пришел в этот мир, во второй раз. И хотя выбор ты сделал сам, на мне все равно лежит кое-какая ответственность. И даже если ты берешь на себя обязательства, это не исключает других возможностей. Мне под силу снова сделать тебя вампиром. Или оборотнем. И то, и другое рискованно, но гораздо менее опасно, чем Восхождение.

– Я понял. Я хочу стать Сумеречным охотником, – твердо проговорил Саймон. – Правда хочу! Хочу попытаться изменить Конклав изнутри. Хочу защищать людей так, как могут только нефилимы. И это стоит любых рисков.

Магнус кивнул.

И Саймон понял: это он и имел в виду, когда сказал, что свой выбор Саймон сделал сам. Магнус увидел это еще в тот день в Бруклине, когда они с Изабель зашли за Саймоном, чтобы проводить его в Академию. Сейчас маг больше ни о чем его не спрашивал, хотя Саймон опасался, что невольно обидел Магнуса, выбрав себе судьбу Сумеречного охотника, а не жителя Нижнего мира. Но он не собирался быть одним из тех Сумеречных охотников, которые ведут себя так, словно они лучше нежити. Да, Саймон хотел быть Сумеречным охотником – но совершенно другим.

Впрочем, судя по виду, Магнус ничуть не обиделся. Он стоял на вершине башни, на камнях под светом звезд, и крутил в пальцах монету, которая принадлежала мертвецу. Казалось, маг о чем-то напряженно думает.

– Ты уже выбрал себе имя Сумеречного охотника?

– Э-э… – смутился Саймон. – Ну… я чуть-чуть думал об этом. Кстати, мне интересно: а какое твое настоящее имя?

Магнус покосился на Саймона. Только ему с его кошачьими глазами был под силу такой взгляд.

– Магнус Бейн, – ответил маг. – Я, конечно, в курсе, что ты многое забыл, но это уже слишком.

Саймон понял, что перегнул палку. Ясно, почему Магнус так резко отнесся к мысли, что его имя – имя, которое он выбрал для себя сам, которое носил уже много лет и которое принесло ему и бесчестье, и славу, – кому-то может показаться ненастоящим.

– Извини, – попросил Саймон. – Просто у меня уже ум за разум заходит. Если я переживу Восхождение, мне действительно придется взять себе имя Сумеречного охотника. А я не знаю, как это сделать. Как выбрать правильное имя. Как выбрать такое имя, которое значило бы больше, чем любое другое.

Магнус нахмурился.

– Не уверен, что из меня может получиться хороший советчик. Наверное, надо было нацепить фальшивую белую бороду, чтобы убедить себя самого, что я гожусь на роль мудреца. Выбери такое, которое покажется тебе правильным, и не переживай лишний раз по этому поводу, – ответил маг. – Ведь это будет твое имя. Тебе с ним жить. И смысл ему ты тоже придаешь сам, а не наоборот.

– Я попытаюсь, – отозвался Саймон. – А есть ли какая-то причина, по которой имя «Магнус Бейн» показалось тебе правильным?

– Их очень много, этих причин, – ответил Магнус, хотя, наверное, это не могло считаться ответом. Наверное, он почувствовал разочарование Саймона, потому что, поколебавшись, добавил: – И это – одна из них.

Маг крутил монету в пальцах все быстрее и быстрее. Из перстней Магнуса потянулись крошечные синие молнии магических чар, поднялись над запястьями и захватили монетку в свои сети.

В следующее мгновение он резким движением швырнул монету прямо в ночной бушующий ветер. Саймон смотрел, как блестящий металлический кружок, все еще окутанный разрядами синих молний, несется прочь и скрывается из виду где-то у самых стен Академии.

– Есть один научный феномен. Ты думаешь – вот как сейчас, – что точно знаешь, в какую сторону полетит монетка и где приземлится. Но вдруг, неизвестно почему… ее траектория меняется. И монетка приземляется в таком месте, которое тебе даже в голову не приходило.

Магнус щелкнул пальцами, и монетка, зигзагом мелькнув в воздухе, вернулась к ним. Саймон не сводил с нее глаз, будто впервые увидел творящееся волшебство. Маг перебросил ему монетку и улыбнулся – сверкающей улыбкой возмутителя спокойствия. Глаза Магнуса сияли золотом, как только что обнаруженный клад.

– Это называется эффектом Магнуса, – пояснил он.


– Б-з-з-з-з, – ворковала Клэри. Ярко-рыжая голова девушки клонилась над маленьким темно-синим личиком малыша. Она чмокнула ребенка в обе щечки, гудя как пчела. Малыш хихикнул и ухватился за ее локоны. – Б-з-з-з-з, б-з-з-з, б-з-з-з. Понятия не имею, что я делаю. В жизни не общалась ни с одним младенцем. Знаешь, малыш, я шестнадцать лет думала, что я единственный ребенок. А потом, крошка… поверь, ты не захочешь знать, о чем я думала. Пожалуйста, прости меня, если я делаю что-то не так, малыш. Я тебе нравлюсь, детка? Ты мне точно нравишься.

– Дай мне ребенка, Кларисса! – с завистью в голосе попросила Мариза. – Ты тискаешь его уже целых четыре минуты.

В апартаментах Магнуса и Алека жизнь била ключом. Главным развлечением стала игра под названием «Передай мне ребенка». Все хотели его подержать. Саймон беззастенчиво пытался подольститься к отцу Изабель, показывая Роберту Лайтвуду, как пользоваться таймером, встроенным в электронные часы Саймона. Роберт мертвой хваткой вцепился в несчастные часы и внимательно следил за временем. Истекли шестнадцать минут, снова настала его очередь возиться с ребенком, и Лайтвуд-старший сжал плечо Саймона:

– Спасибо, сынок.

Саймон воспринял это как благословение на дальнейшие встречи с дочерью Роберта. Ради такого часов ему было не жаль.

Клэри передала ребенка, уселась на диван между Саймоном и Джейсом и откинулась на спинку. Диван угрожающе заскрипел. Может, в бывшей покосившейся башне и было безопаснее, но Саймон предпочитал находиться в опасности, зато рядом с Клэри.

– Он такой хорошенький, – прошептала Клэри им обоим. – И так странно думать, что Магнус с Алеком оставили себе. То есть, вы вообще могли себе такое представить?

– Не так уж странно, – ответил Джейс. – То есть да, я мог такое представить.

Его скулы залил яркий румянец. Под вопрошающими взглядами друзей Джейс попытался забиться в самый угол дивана.

Саймон и Клэри не сводили с него скептических глаз. Саймон пребывал в полном восторге: возможность скептически смотреть на кого-нибудь вдвоем – важная часть дружбы.

А потом Клэри наклонилась и поцеловала Джейса.

– Давай продолжим этот разговор лет так через десять, – попросила она. – Или даже еще позже! А сейчас я пошла танцевать с девчонками.

Соскользнув с дивана, Клэри присоединилась к Изабель. Под нежную музыку, лившуюся с потолка, та уже танцевала в окружении поклонников. За ними, кстати, даже бегать не пришлось – явились сами, едва узнав, что она вернулась. Заводилой среди них была Марисоль – и Саймон, глядя на нее, не сомневался, что именно Изабель эта девчонка выберет себе примером для подражания.

Веселье было в самом разгаре. Саймон улыбался, наблюдая за Клэри. Он вспоминал те времена, когда они с ней постоянно держались вместе, потому что Клэри побаивалась общества других девушек. Тем приятнее ему было видеть, как Изабель протянула Клэри руки, и та приняла их, даже не задумываясь.

– Джейс, – позвал Саймон.

Джейс раздраженно уставился на Саймона, который оторвал его от такого прекрасного зрелища.

– Помнишь, ты говорил мне, что хотел бы, чтобы я мог все вспомнить?

– Зачем спрашивать, помню ли я? – с досадой в голосе откликнулся Джейс. – Из нас двоих это не у меня проблемы с памятью. Или ты и об этом забыл?

– Просто интересно, что ты тогда имел в виду.

Саймон ждал, давая Джейсу шанс свалить все на демоническую амнезию и выдать ему какую-нибудь фальшивую тайну. Но от него не укрылось, что Джейсу стало как-то не по себе.

– Ничего, – наконец сказал он. – Что я тогда имел в виду? Ничего.

– Ты просто хотел, чтобы я вспомнил прошлое вообще? – уточнил Саймон. – Чтобы я вспомнил все наши приключения и дружеские узы, которые нас связывали?

Недовольство Джейса никуда не делось. Саймон вспомнил, как Алек говорил, что Джейс был очень расстроен.

– Подожди, тогда что же это было? – недоверчиво спросил он. – Неужто ты по мне… скучал?

– Нет, естественно! – возмутился Джейс. – Я никогда бы не стал по тебе скучать. Я… э-э… говорил кое о чем конкретном.

– Окей. И что же такое конкретное ты хотел, чтобы я вспомнил? – продолжал допрос Саймон, не сводя с Джейса подозрительного взгляда. – Укус, что ли?

– Нет! – еще громче запротестовал Джейс.

– Для это был особенный момент? Ты хотел, чтобы я вспомнил, что нас с тобой связывает?

– Знаешь что? – взъярился Джейс. – Запомни вот этот конкретный момент. Потому что при малейшей возможности я брошу тебя умирать на дне дырявой лодки. И хочу, чтобы ты запомнил, почему я это сделаю.

Саймон улыбнулся собственным мыслям.

– Не-а. Ты никогда не бросишь меня умирать на дне дырявой лодки, – пробормотал он еле слышно, потому что к покосившемуся дивану подошел Алек.

– Саймон, с тобой всегда приятно поговорить, – сказал Алек. – Но можно я перекинусь парой слов с Джейсом?

– Конечно, – отозвался Саймон. – Джейс, я чуть не забыл, о чем пытался с тобой поговорить. Но сейчас очень ясно вспомнил. У нас с Алеком состоялся разговор о той самой моей проблеме. Знаешь, о той, про которую ты мне рассказал. Стра-а-а-ашная тайна.

Золотые глаза Джейса стали совсем бесстрастными.

– Ах, вон оно что.

– Думаешь, ты такой остроумный, правда?

– Я понимаю, что вы оба немного расстроены, но сейчас явно не время меня хвалить, – медленно произнес Джейс. – Честность заставляет меня признаться: да. Да, я действительно считаю себя остроумным. «Вон идет Джейс Эрондейл, – говорят люди. – Очень остроумный и вообще прикольный. Это, между прочим, тяжкая ноша, которую Саймону никогда не понять».

– Алек тебя убьет, – проинформировал Джейса Саймон, хлопнув его по плечу. – И мне кажется, это будет справедливо. Как бы там ни было, я буду по тебе скучать, приятель.

Он поднялся с дивана, оставив Алека наедине с Джейсом.

Саймон верил, что Алек ужасно отомстит за них обоих. Он и так потратил впустую уйму времени из-за тупой шутки Джейса.

Джордж танцевал с Жюли и Беатрис, кривляясь и валяя дурака, чтобы рассмешить девчонок. Беатрис уже хохотала, и Жюли наверняка скоро к ней присоединится, подумал Саймон.

– Пойдем потанцуем, – звал Джордж Жюли. – Я не так уж плохо танцую, правда. Может, я и не Магнус Бейн, но… – Он замолчал и глянул на мага. Тот переоделся в черную полупрозрачную рубашку с мерцающими под тканью синими блестками. – Мне определенно с ним не тягаться, – добавил Лавлейс. – Но я работаю над этим! И у меня шотландский акцент.

– Вот это правильно, – Саймон поднял руку, дал Джорджу «пять» и, улыбнувшись девушкам, двинулся дальше, к центральной группе танцоров.

К Изабель.

Он приблизился к ней со спины и обнял за талию. Девушка тут же откликнулась, откинулась назад. Сегодня Изабель надела то же платье, которое было на ней, когда он впервые ее увидел – впервые после того, как потерял память. Оно напоминало Саймону звездную ночь над Академией Сумеречных охотников.

– Привет, – прошептал он. – Хочу тебе кое-что сказать.

– Что такое? – прошептала она в ответ.

Саймон развернул девушку к себе лицом, и она не стала сопротивляться. Этот разговор нужно было вести, глядя друг другу в глаза.

За спиной Изабель он увидел Джейса с Алеком. Они обнимались. Алек смеялся. Джейс хлопал его по спине. Как-то непохоже на ужасную месть, хотя Саймон не стал бы утверждать, что такое развитие событий ему не нравится.

– Хотел сказать тебе это до Восхождения, – продолжал он.

Изабель резко перестала улыбаться.

– Если это предсмертная речь, я не желаю ничего слушать, – с яростью в голосе заявила она. – Ты не посмеешь так со мной поступить. Ты не должен даже думать о смерти. С тобой все будет отлично.

– Нет, – возразил Саймон. – Ты все не так поняла. Я хочу сказать это тебе сейчас, потому что если я переживу Восхождение, все мои воспоминания вернутся.

Девушка почти мгновенно перешла от злости к смущению.

– Тогда что ты хочешь мне сказать?

– Неважно, вернутся воспоминания или нет, – начал Саймон. – И не имеет никакого значения, если вдруг завтра очередной демон шандарахнет меня очередной амнезией. Я тебя знаю: ты придешь и найдешь меня, куда бы меня ни занесло, спасешь от всего, что бы со мной ни случилось. Ты придешь за мной, и я снова открою тебя для себя. Это точно. Потому что я люблю тебя. Люблю безо всяких воспоминаний. Люблю прямо сейчас.

Повисла тишина, которую нарушали только всякие не относящиеся к делу вещи – ну, вроде музыки и разговоров окружающих. По лицу Изабель Саймон не мог толком понять ничего.

Наконец она спокойно произнесла:

– Я знаю.

Он не сводил с девушки взгляда.

– Это… – медленно сказал он. – Это что, намек на «Звездные войны»? Потому что если так, я хочу объясняться тебе в любви снова и снова.

– Ну, так что тебе мешает? – поддразнила Изабель. – Давай, действуй. Скажи это еще раз. Я так долго этого ждала.

– Я люблю тебя.

Она рассмеялась. С любой другой девушкой это привело бы его в ужас – ты ей признаешься в любви, а она смеется! Но Изабель всегда его удивляла. Саймон не мог отвести от нее глаз.

– Правда, любишь? – глаза ее сияли. – Правда?

– Правда, люблю, – признался он.

Саймон привлек Изабель к себе, и они стали танцевать вместе – на самом верхнем этаже Академии, в сердце всей ее семьи. И потому что она так долго ждала признания в любви, Саймон повторял ей эти слова снова и снова.


Магнус то и дело терял ребенка из виду. Не очень хороший знак на будущее: маг подозревал, что хорошие родители всегда точно знают, где находится их дитя.

В конце концов, он определил местонахождение малыша – на руках у Маризы. Та сидела на кухне и ворковала над своим сокровищем.

– Ой, привет, – Мариза явно чувствовала себя немного виноватой.

– Привет, – ответил Магнус. Положил руку под маленькую синюю головку, нащупал упругие завитки волос. – И тебе привет.

Ребенок испустил негромкий беспокойный вопль. Магнусу уже почти научился различать значение звуков, которые издает малыш. Сейчас тот, похоже, проголодался. Маг мгновенно сотворил бутылочку молочной смеси, уже подогретой и готовой, и протянул руки. Мариза с видимой неохотой, собрав всю силу воли, отдала ему малыша.

– Ты отлично с ним управляешься, – заметила она, когда Магнус уложил ребенка на сгиб руки и сунул в маленький рот бутылочку.

– У Алека лучше получается, – возразил маг.

Мариза улыбнулась, явно гордясь сыном.

– Он очень взрослый для своего возраста, – с любовью в голосе произнесла она и смутилась. – Я в его возрасте, когда стала мамой, такой… такой не была. И не вела себя так… так, как мне бы следовало вести себя в присутствии детей. Но то, что я была молода, меня совершенно не оправдывает.

Магнус глянул на Маризу сверху вниз. Он вспомнил, как уже сталкивался с ней лицом к лицу – давным-давно, когда она была одной из союзниц Валентина. Тогда он думал, что навсегда возненавидел Маризу и все, что она сделала.

А еще он вспомнил, как простил другую женщину, тоже последовавшую за Валентином. Вспомнил, как она пришла к нему, держа на руках маленькую девочку. Она хотела, чтобы все стало так, как должно быть. Той женщиной была Джослин, а девочкой – Клэри. Она стала единственным ребенком, который рос на глазах Магнуса.

Он никогда не думал, что у него будет собственный ребенок, который будет расти у него на глазах.

Мариза оглянулась на него, выпрямившись и развернув плечи. Возможно, маг ошибся, оценивая чувства, которые она испытывала все эти годы. А вдруг она вовсе не пыталась забыть о прошлом и с гордостью, присущей только нефилимам, думала, что Магнус должен следовать ее примеру? Или, наоборот, всегда хотела извиниться, но ей не позволяла гордость?

– Ох, Мариза, – вздохнул Магнус, – забудь об этом. Я серьезно. Не упоминай больше об этом никогда. Я не ожидал, что повороты судьбы сделают нас одной семьей. Но только прекрасные сюрпризы, что преподносит нам жизнь, делают ее стоящей.

– И тебя она все еще удивляет?

– Каждый день, – заверил ее Магнус. – Особенно с тех пор, как я познакомился с твоим сыном.

Он вышел из кухни, держа сына на руках. Мариза тенью последовала за ним. Они вернулись на вечеринку.

Его возлюбленный Алек, образец зрелости, размахивал кулаками вокруг головы его парабатая. В последний раз, когда Магнус их видел, они обнимались. Видимо, Джейс отпустил очередную свою неудачную шутку.

– Да что с тобой не так? – спрашивал Алек.

Он смеялся, не переставая колотить кулаками вокруг Джейса, а тот крутился на диване, кидаясь в Алека подушками.

– Серьезно, что с тобой не так?

Очень резонный вопрос, подумал Магнус.

Он оглядел комнату. Саймон танцевал с Изабель – просто отвратительно танцевал. Впрочем, девушка, кажется, не возражала. Клэри подпрыгивала на месте рядом с Марисоль – она была лишь чуть выше латиноамериканки. Катарина у окна резалась с Джоном Картрайтом в карты – и, похоже, обчищала его без малейших усилий.

Роберт Лайтвуд появился прямо рядом с Магнусом – как всегда, бесшумно.

– Привет, малыш, – проворковал он, глядя на младенца. – Куда ты пропадал?

Он подозрительно покосился на Маризу. Та закатила глаза.

– Мы с Магнусом разговаривали, – она аккуратно коснулась руки мага.

Поведение ее было совершенно очевидным: добиться расположения зятя и получить больше доступа к внуку. Магнус не раз наблюдал такие семейные интриги, но не думал, что когда-нибудь столкнется с ними лично.

– Ну и? – нетерпеливо поинтересовался Роберт. – Вы уже выбрали ему имя?

В этот миг музыка резко оборвалась, и гулкий голос Роберта Лайтвуда разнесся по всей комнате.

Алек отодвинулся от Джейса и спрыгнул с дивана. Встал рядом с Магнусом. Диван, наконец рухнул, погребая под собой Эрондейла, запутавшегося в подушках.

Магнус смотрел на Алека. Тот не сводил с него глаз, лицо его светилось надеждой. Единственное, в чем Алек нисколько не изменился за то время, что они вместе, – он по-прежнему не хитрил и не пытался скрыть, что чувствует на самом деле. Магнусу отчаянно хотелось, чтобы он никогда не утратил эту способность.

– Вообще-то мы действительно об этом разговаривали, – сказал маг. – И подумали, что твоя идея лучше всего.

– Ты имеешь в виду… – начала Мариза.

Магнус склонил голову так низко, что это скорее напоминало поклон. Ребенка он не выпускал из рук.

– С большим удовольствием представляю вас всех, – произнес маг, – Максу Лайтвуду.

Магнус почувствовал, что на спину легла рука Алека – теплая и уверенная. Он посмотрел на личико малыша. Того, кажется, гораздо больше интересовала бутылочка, чем собственное имя.

Рано или поздно ребенок вырастет и, возможно, захочет выбрать себе другое имя, чтобы носить его все следующие столетия. Но пока это время не пришло, ребенок может столкнуться с испытаниями куда серьезнее этого имени – знака любви и признательности, горя и надежды.

Макс Лайтвуд.

Один из самых приятных сюрпризов, которые ему преподнесла жизнь.

Воцарилась восхищенная тишина, которую нарушали только одобрительные шепотки. А потом Мариза с Робертом стали спорить о втором имени.

– Майкл, – как заведенный повторял Роберт. Вот же упрямец!

Катарина подошла к ним, скручивая и засовывая в лифчик выигранные деньги. Выглядела она при этом как угодно, но только не как уважаемый преподаватель истории.

– Как насчет «Рагнор»? – предложила она.

– Клэри, – позвал Джейс из-под рухнувшего дивана. – Помоги мне. Отсюда ничего не видно.

Магнус отвлекся от спора, потому что Макс почти опустошил бутылочку и явно готовился расплакаться.

– Не надо творить бутылку волшебством, сделай нормальную, – попросил Алек. – Если он привыкнет, что ты кормишь его буквально по щелчку пальцев, то закончится все тем, что тебе придется кормить его все время.

– Это шантаж! Хватит плакать, – убеждал Магнус сына, возвращаясь на кухню и одной рукой ставя бутылочку на стол.

Приготовить молочную смесь казалось не такой уж сложной задачей. Маг несколько раз видел, как это делает Алек, и решил, что ему вполне по силам это повторить.

– Не плачь, – ворковал он над Максом, пока подогревалось молоко. – Не плачь и не плюйся мне на рубашку. Если ты будешь это делать, я тебя, конечно, прощу, но буду расстроен. А я хочу, чтобы мы жили мирно.

Макс раскричался еще сильнее. Магнус пошевелил пальцами над личиком ребенка, страстно желая изобрести какое-нибудь волшебное заклинание, чтобы заставить малыша замолчать и при этом ничем ему не навредить.

К его изумлению, Макс перестал плакать – точно так же, как вчера в вестибюле, когда оказался на руках Алека. Заинтересованными сияющими глазками он следил за отблесками, пляшущими на лице мага от перстней на пальцах.

– Вот видишь? – Магнус вернул Максу его бутылочку, снова полную. – Я знал, что мы будем жить мирно.

Укачивая ребенка, он вышел и встал в дверях кухни, наблюдая за всеобщим весельем. Три года назад Магнус и подумать не мог, что такое вообще когда-нибудь случится. В одной комнате собралось так много людей, и с каждым его что-то связывало. Слишком многое изменилось – а ведь перемены, похоже, только начинались. Конесно, тяжело было думать обо всем, что потеряно, но мысли о том, что он приобрел за это время, не давали совсем упасть духом.

Магнус посмотрел на Алека, стоявшего между родителями. Тот явно чувствовал себя уверенно и спокойно, рот его чуть изгибался в мягкой улыбке.

– Может быть, однажды останемся только мы с тобой, моя маленькая черничинка, – пробормотал Магнус. – Но это будут еще очень, очень, очень нескоро. Мы позаботимся о нем, ты и я. Правда ведь, позаботимся?

Макс Лайтвуд издал счастливый бормочущий звук, и маг воспринял его как согласие.

Эта теплая ярко освещенная комната – на самое плохое место для начала жизненного пути. Пути к познанию, что жизнь – важнее всего, что только дано знать людям. Что на свете есть бесконечная и безграничная любовь. И есть время понять и испытать это. Магнус верил в это – ради себя, ради своего сына, ради своего любимого, ради всех сияющих от счастья смертных и вечно борющихся с трудностями бессмертных, которых он знал.

Маг отложил бутылочку в сторону и прижался губами к пушистым завиткам, покрывавшим головку его сына. Макс что-то неразборчиво хныкнул прямо ему в ухо.

– Не волнуйся, малыш, – пробормотал Магнус. – Мы все с тобой.

Ангелы сходят дважды

– Думаю, надо ее похоронить, – на последнем слове голос Джорджа Лавлейса задрожал. – Как полагается.

Саймон Льюис оторвался от работы и поднял глаза на соседа по комнате.

Джордж относился к тому типу парней, которых Саймон терпеть не мог. Он считал, что у таких загорелых качков с кубиками на животе и невероятно сексуальным (по крайней мере, если верить всем девушкам и очень многим парням, которых спрашивал Саймон) шотландским акцентом мозг должен быть размером с крысиную какашку, а на лице – вечно умоляющее выражение.

Но Джордж любое мнение Саймона ставил с ног на голову, чуть ли не ежедневно. Например, как раз сейчас он занимался именно этим – стоял и вытирал со щек что-то, подозрительно смахивающее на слезы.

– Ты что… плачешь? – Саймон не верил собственным глазам.

– Нет, конечно. – Джордж еще раз яростно потер глаза и чуть смущенно добавил: – Хотя в свою защиту я мог бы сказать, что смерть – ужасная штука.

– Это просто дохлая крыса, – заметил Саймон. – Дохлая крыса в твоей туфле, могу добавить.

За время жизни в Академии Саймон с Джорджем поняли, что залог счастливого соседства – четкое разделение труда. Поэтому Лавлейс отвечал за уничтожение всей живности, обнаруженной в туалетах или под кроватями, – крыс, ящериц, тараканов и даже изредка появлявшегося странного существа, словно бы состоящего из трех разных созданий (видимо, их предок обидел какого-нибудь мага). На Саймоне лежала обязанность избавляться от всего, что ползало в одежде и под подушками. Его передернуло от воспоминания, когда он впервые осознал, что на этом они спят.

– Между прочим, из нас с тобой только одному на самом деле довелось побывать крысой – и он, как ты наверняка заметил, что-то не рыдает.

– А вдруг это последняя мертвая крыса, которую мы нашли? – всхлипнул Джордж. – Подумай об этом, Сай. Это может быть последняя наша с тобой мертвая крыса за всю жизнь.

Саймон тяжко вздохнул. Чем меньше времени оставалось до Восхождения – дня, когда они официально превратятся из студентов Академии в настоящих Сумеречных охотников, – тем печальней Джордж то и дело жаловался, что для них то или иное совместное занятие может оказаться последним. А теперь, когда луна озарила последнюю ночь их пребывания в Академии, у него, видимо, совсем крыша поехала.

Легкую ностальгию Саймон еще мог понять: этим утром на физкультуре Делани Скарсбери в последний раз назвал его кривоногим очкариком и тощей закуской для демона, – а Саймон едва удержался, чтобы не сказать ему спасибо в ответ. Да и заварной крем в мисках, почему-то пахнувший мясом и поданный в виде десерта на ужин, всем показался почти не тошнотворным.

Но сходить с ума по окоченевшей и заплесневевшей крысе? Это уже перебор.

Оторвав от старого учебника демонологии обложку, Саймон умудрился с ее помощью выкопать крысу из туфли, не прикасаясь к трупику. Бросил ее в один из пластиковых пакетов (их, специально для этой цели, принесла Изабель), туго его завязал и – барабанная дробь – выкинул в мусор.

– Покойся с миром, Джон Картрайт Тридцать четвертый, – торжественно провозгласил Джордж.

Они всех крыс называли Джонами Картрайтами – чем невероятно бесили настоящего Джона Картрайта. Саймон улыбнулся, вспомнив, как задиристый высокомерный одноклассник залился краской гнева, узнав об этом. Как начала пульсировать вена на его отвратительно толстой накачанной шее.

Может, Джордж и прав.

Может, когда-нибудь они действительно будут скучать по здешним крысам.


Саймон никогда особо не задумывался о выпускном в Академии – по крайней мере, не так часто, как в последнюю ночь. Как и обычный выпускной в обычной школе, этот день казался ему предназначенным для совсем других людей, не таких, как он. Выпускной ритуал был рассчитан на воодушевленных спортсменов и болельщиков, вечно в спортивных куртках с названиями команд, – таких выпускников Саймон видел в плохих фильмах. Не будет у него никаких вечеринок со спиртным, никаких слезливых прощаний, никаких опрометчивых пьяных связей, никаких воспоминаний и дешевого пива. Если бы Саймону пришло в голову подумать об этом года два назад, он наверняка решил бы, что проведет эту ночь так же, как обычную свою ночь в Бруклине, – завалится в «Джаву Джонса» с Эриком и остальными, будет хлестать кофе и в очередной раз спорить о названии для их группы. (“Дохлая крыса в кроссовках”, – машинально задумался Саймон. – Или “Крысиные похороны”.)

Конечно, за такими мыслями пришли бы мысли о колледже, потом о славе рок-звезды… или хотя бы о нормальной работе с какой-нибудь средненькой звукозаписывающей компанией. Но так могло быть только до всего – до демонов, до воинов с чудесными сверхспособностями и ангельской кровью, обязанных вечно сражаться за человечество… и уж точно до того, как Саймону стукнуло в голову стать одним из этих воинов.

Так что вместо «Джавы Джонса» он торчал сейчас в большом зале Академии: щурился на свет свечей в канделябрах, чихал от набившейся в нос двухвековой пыли и старательно избегал взглядов благородных Сумеречных охотников, чьи портреты висели по стенам. Казалось, они говорили: «Как ты вообще мог вообразить, что сможешь стать одним из нас

Вместо Эрика, Мэтта и Кёрка, его друзей с детского сада, его окружали люди, которых Саймон знал всего-то пару лет. Причем один из них пылал сильными чувствами к крысам, а другой одолжил этим крысам свое имя (хоть и против воли).

Вместо того чтобы размышлять о звёздном будущем в рок-музыке, они готовились всю жизнь сражаться со злом, лезущим изо всех измерений. И это еще при условии, что они переживут финал своего обучения.

В чем никто из них не был уверен.

– Как, по-твоему, все это будет проходить? – Марисоль Гарза практически потерялась в мускулистых объятиях Джона Картрайта, но, похоже, ничуть против этого не возражала. – Я о церемонии. Что, интересно, нам надо будет делать?

Джон, как и Жюли Боваль, и Беатрис Мендоза, происходил из давнего рода Сумеречных охотников. Для них троих завтрашний день был практически обычным, если не считать официального прощания со студенческой жизнью. Тренировки были закончены, начинались битвы.

Но для Джорджа, Марисоль, Саймона, Сунила Садасивана и еще нескольких студентов-простецов завтрашний день обещал стать настоящим кошмаром. Это был день их Восхождения.

Никто из них даже не представлял себе, что это такое – Восхождение. И уж тем более – что оно за собой влечет. Им почти ничего не рассказывали, в основном говорили только, что им придется выпить из Кубка Смерти. Они, как и первый из рода Сумеречных охотников, Джонатан Шэдоухантер, глотнут крови ангела. И, если повезет, сразу же превратятся в настоящих, по крови, Сумеречных охотников. Тогда можно будет сказать «прощай навсегда» своей обычной жизни и посвятить себя бесстрашному служению человечеству.

А если не повезет, они умрут – немедленной и, вероятно, жуткой смертью.

Поэтому праздновать им сейчас особо было нечего.

– Мне вот только интересно, что на самом деле будет в Кубке, – сказал Саймон. – Неужели и правда кровь?

– Тогда тебе нечего волноваться, да, Льюис? – осклабился Джон.

Джордж тоскливо вздохнул.

– Это последний раз, когда Джон тупо пошутил насчет вампиров.

– Я бы не рассчитывал, – пробормотал Саймон.

Марисоль пихнула Джона в плечо.

– Заткнись, идиот, – прошипела она – на взгляд Саймона, подозрительно ласково.

– Спорим, там вода, – вмешалась Беатрис, вечный миротворец. – Обыкновенная вода. А вам нужно будет притвориться, что это кровь, или что Кубок превращает ее в кровь, или что-то типа того.

– Да неважно, что в Кубке, – заявила Жюли своим фирменным неприятным всезнайским тоном, хотя знала она не больше остальных. – Он волшебный. Ты оттуда хоть кетчуп можешь выпить, он все равно сработает как надо.

– Тогда надеюсь, что там будет кофе, – так же тоскливо, как Джордж, вздохнул Саймон. В Академии кофе вообще отродясь не водилось. – Я бы стал куда лучшим Сумеречным охотником, если бы прошел Восхождение с кофе.

Беатрис заметила скептическим тоном:

– Сунил говорил, он слышал, что в Кубке вода из озера Лин.

Саймон надеялся, что это все-таки неправда: последняя встреча с водой из озера Лин серьезно выбила его из колеи, если не сказать больше. А учитывая, что некоторые простецы и так погибают в процессе Восхождения, Кубок едва ли нуждался в каких-то дополнительных смертельно опасных приспособлениях.

– А кстати, где Сунил? – спросил Саймон.

Вообще-то они не собирались встречаться сегодня ночью, но в Академии было мало мест для нормального отдыха. Конечно, если ты не любитель проводить свободное время, шатаясь по здешним подземельям или преследуя волшебного гигантского слизняка, о котором ходят легенды среди студентов. Так что последние пару месяцев Саймон с друзьями в основном проводили вечера тут – разговаривали о будущем. Он надеялся, что и последняя ночь пройдет так же.

Марисоль, знавшая Сунила лучше остальных, только пожала плечами.

– Наверное, «просчитывает альтернативы». – Она показала пальцами кавычки. Именно такими словами ректор Пенхоллоу напутствовала студентов-простецов в последний вечер перед Восхождением. Она уверяла, что нет ничего постыдного в том, чтобы в последний момент все-таки передумать и отказаться.

– Позорище. Всю жизнь стыдиться собственной простецкой трусости и знать, что потратил впустую время других людей, между прочим, очень ценное! – прорычал Скарсбери. Перехватил неодобрительный взгляд ректора и добавил: – А вообще-то да, ничего постыдного тут нет.

– А он разве не должен их «просчитывать»? – спросила Жюли. – Разве вы все не должны сейчас этим заниматься? Это же не как в докторской школе и не клятва… как там его… Иппокрита, кажется? Тут нельзя передумать.

– Во-первых, клятва называется клятвой Гиппократа, – начала Марисоль.

– И это называется медицинской школой, а не докторской, – ввернул Джон, кажется, чрезвычайно собой довольный.

Марисоль постоянно рассказывала ему о жизни простецов. И Картрайт, по своей ли воле или нет, уже свыкся с их существованием.

– Во-вторых, – продолжала девушка, – с чего это ты решила, что кто-то из нас вдруг возьмет и передумает? Или ты сама планируешь передумать быть Сумеречным охотником?

Это ее предположение, похоже, оскорбило Жюли.

– Я – Сумеречный охотник, – вызывающе заявила она. – С таким же успехом ты могла спросить, планирую ли я передумать быть живой.

– Тогда почему ты считаешь, что кто-то из нас может поступить иначе? – с яростным отчаянием в голосе спросила Марисоль.

Она была самой юной из них всех, самой маленькой, ниже остальных на несколько дюймов, но Саймон иногда думал, что эта девушка – самая храбрая из всей Академии. В сражении он бы не задумываясь поставил на нее: Марисоль отлично дралась и не стеснялась пользоваться грязными приемами.

– Она ничего такого не имела в виду, – мягко встала на защиту подруги Беатрис.

– Правда-правда, – быстро подтвердила Жюли.

Саймон знал, что она не лжет. Жюли иногда просто не могла удержаться от своих замашек в духе «ненавижу-простецов» – даже чаще, наверное, чем Джон вел себя как… ну да, как настоящий засранец. Они именно такие, и Саймон вдруг понял, неожиданно для себя, что и не стоит ожидать от них ничего другого. Но, так или иначе, и Жюли, и Джон его друзья. За эти два года они вместе, лицом к лицу стояли перед столькими опасностями: демоны, фейри, Делани Скарсбери, местная «еда». Теперь они все – почти как семья, подумал Саймон. Не обязательно, чтобы они все время тебе нравились, но ты знаешь, что в критический момент защитишь их от смерти.

Хотя он надеялся, что до этого не дойдет.

– Признайтесь, неужели вы и вправду совсем не боитесь? – ухмыльнулся Джон. – Разве кто-то еще помнит, когда в последний раз простец проходил через Восхождение? По-моему, все это как-то нелепо. Да сами подумайте: один глоток из Кубка, потом – пуф! – и Льюис – Сумеречный охотник? Так просто? Смехота!

– А мне вот это не кажется смешным, – мягко заметила Жюли.

Все замолчали. Мать Жюли была обращена во время Темной войны. Один глоток из Проклятого Кубка Себастьяна – и она стала Помраченной. Не человек – оболочка, ничего более. Просто манекен, способный только на то, чтобы выполнять жестокие приказы Себастьяна.

Так что все они знали, чего может стоить один глоток.

Джордж откашлялся. Он не мог выдерживать мрачную атмосферу больше тридцати секунд – и вот по этой его особенности Саймон точно будет очень скучать.

– Ну, лично я вполне готов потребовать то, что положено мне в силу происхождения, – весело заявил Джордж. – Как думаете, я сразу стану невыносимо высокомерным, как только глотну из Кубка, или потребуется какое-то время, чтобы сравняться с Джоном?

– На самом деле это не высокомерие, – усмехнулся Джон, и от этой шутки вечер, кажется, вернулся в прежнее русло.

Саймон старался сосредоточиться на дружеской болтовне и изо всех сил пытался выбросить из головы слова Джона и не думать о том, не стоит ли и вправду потратить оставшееся время на трезвое обдумывание своих «альтернатив».

А какие у него вообще альтернативы? Разве он может просто отказаться от всего – после двух лет учебы в Академии, после всех изматывающих тренировок, на которые у Саймона хватало сил только потому, что он клялся себе снова и снова: он непременно станет Сумеречным охотником? Разве он может разочаровать Клэри и Изабель? А если он это сделает, то разве они смогут когда-нибудь снова его полюбить?

О том, что станется с его друзьями и родными, если на церемонии что-то пойдет не так и он погибнет, Саймон предпочитал вообще не думать. Хотя в этом случае любить им будет уже некого.

Точно так же он старался не думать об остальных людях – тех, которые тоже его любили и которых, по Закону Сумеречных охотников, Саймон поклянется никогда больше не видеть. Его мама. И сестра.

До сих пор Саймон думал, что это невыносимо грустно – когда тебя никто не ждет домой, как Марисоль и Сунила. Но, может быть, даже легче уходить, не оставляя за собой никого и ничего. Джордж вообще счастливчик: его приемные родители – настоящие Сумеречные охотники, пусть и никогда не бравшие в руки меча. Он по-прежнему может ездить домой на воскресные обеды; ему даже имя менять не обязательно.

В последнее время Лавлейс часто его поддразнивал, заявляя, что у Саймона вообще не должно быть проблем с выбором нового имени.

– Чем тебе «Лайтвуд» не нравится? И кое-кому тогда вообще не придется менять фамилию… – то и дело заявлял он. Саймон в такие моменты предпочитал упражняться в глухоте.

Но втайне даже от самого себя, заливаясь румянцем, он думал: «Лайтвуд… Может быть». Когда-нибудь. Если он вообще посмеет на это надеяться.

Но новое имя ему все равно нужно было придумывать – имя Сумеречного охотника, имя его новой сущности, столь же непостижимой, сколь, по большому счету, непостижимым было все происходящее.

– Э-э-э… Можно войти?

В дверях стояла худенькая девушка в очках, лет тринадцати на вид. Кажется, ее звали Милла, хотя Саймон не был в этом уверен – новый поток в Академии оказался очень большим, и новички так часто таращились на Саймона издалека, что он совершенно не рвался с ними знакомиться. У гостьи, тем не менее, вид был решительный и одновременно смущенный – похоже, даже спустя несколько месяцев девушка из простецов не могла поверить, что действительно попала в Академию.

– Это же не частная собственность, – отозвалась Жюли. Голос ее звучал даже надменнее обычного – ей нравилось показывать свое превосходство над новенькими.

Девушка, явно нервничая, подошла к ним. Саймон невольно задумался, как такая малышка попала в Академию, – и смутился собственным мыслям. Он знал, как опасно судить по первому впечатлению. Особенно учитывая, каким два года был он сам – таким тощим, что ему подходила только девчоночья форма.

«Ты думаешь как Сумеречный охотник», – упрекнул себя Саймон.

Забавно: эти слова прозвучали как что-то не очень хорошее.

– Он сказал передать это вам, – прошептала гостья, сунула Марисоль в руку свернутую бумажку и быстро пошла обратно. Похоже, Марисоль успела стать кумиром юных простецов.

– Кто сказал-то? – встрепенулась она, но девушки уже и след простыл. Марисоль пожала плечами и развернула записку. Прочла – и совершенно изменилась в лице.

– Что там? – заинтересовался Саймон.

Марисоль покачала головой.

Джон взял ее за руку. Саймон подумал, что она сейчас ударит Картрайта по руке, но вместо этого девушка только крепко ее сжала.

– Это от Сунила, – злым напряженным голосом произнесла Марисоль. Передала записку Саймону. – Видимо, следует понимать это так, что он «просчитал возможности».

«Я не могу этого сделать, – гласила записка. – Знаю, что это решение, скорее всего, превращает меня в труса, но я не могу отпить из Кубка. Я не хочу умереть. Прости. Попрощайся со всеми за меня, ладно? И удачи тебе».

Записка шла по кругу, из рук в руки, словно каждому нужно было непременно увидеть эти слова, прежде чем окончательно в них поверить. Значит, Сунил удрал.

– Мы не можем его винить, – подытожила Беатрис. – Каждый должен сделать выбор сам.

– Я могу, – нахмурилась Марисоль. – Из-за него мы все теперь смотримся по-уродски.

Саймону показалось, что злится она вовсе не поэтому – или не только поэтому. Он сам, впрочем, тоже злился – но не из-за трусости Сунила и не из-за его предательства. Саймон злился потому, что он так старался не думать о том, что могло случиться, о том, что он, возможно, упускает свой последний шанс уйти, – а Сунил своим поступком перечеркнул все эти попытки.

Он поднялся.

– Мне надо подышать свежим воздухом.

– Компания нужна? – поинтересовался Джордж.

Саймон помотал головой, зная, что отказ не обидит Лавлейса. Еще и поэтому они были такими хорошими соседями – каждый знал, когда другому нужно побыть в одиночестве.

– Увидимся утром, ребята, – попрощался Саймон.

Жюли с Беатрис улыбнулись и помахали на прощание – мол, «спокойной ночи», – и даже Джон изобразил что-то вроде кривого салюта. Одна только Марисоль не подняла головы. Наверное, боится, что он тоже сбежит, предположил Саймон.

Он хотел было уверить ее, что на это у него нет никаких шансов. Хотел поклясться, что утром предстанет вместе со всеми в Зале Совета и будет готов приложиться к Кубку. Но клятва для Сумеречного охотника – дело серьезное. Не стоит обещать, если не уверен на двести процентов.

Поэтому Саймон просто пожелал всем спокойной ночи и оставил друзей одних.


Интересно, думал Саймон, говорил ли кто-нибудь за всю человеческую историю «Мне надо подышать свежим воздухом», имея в виду именно это? Наверняка это всегда означало «Мне нужно побыть одному». Что Саймон и сделал. Проблема заключалась в том, что ни одно из возможных мест уединения сейчас не подходило – так что, раз уж идеи получше не нашлось, он решил пойти к себе в комнату. По крайней мере, там он точно будет один.

А именно это ему сейчас и было нужно.

Но, оказавшись в комнате, Саймон увидел, что на его кровати сидит девушка – маленькая и рыжеволосая. Лицо ее засветилось от счастья, когда она его увидела.

Из всех странностей, случившихся с Саймоном за последние пару лет, самой странной была вот эта. Не то, что его подстерегла в собственной спальне красивая девушка, а то, что ему это не показалось странным. Ничуть.

– Клэри, – выдохнул он, крепко сжимая ее в объятиях. Больше ничего не требовалось говорить – потому что речь шла о лучшем друге. Клэри точно знала, когда Саймону больше всего на свете нужно ее увидеть и как он сейчас рад и счастлив. Слова для этого совершенно не требовались.

Клэри таинственно улыбнулась. Стило ее скользнуло в карман. Созданный девушкой портал еще посверкивал среди древней каменной кладки стены – и был сейчас самым ярким предметом в этой мрачной комнате.

– Удивлен?

– А ты, видимо, хотела в последний раз взглянуть на меня перед тем, как я прокачаюсь и стану борцом с демонами, да?

– Саймон, ты ведь знаешь, что Восхождение не похоже на укус радиоактивного паука или что-то такое?

– Ты хочешь сказать, что я не смогу запрыгивать на небоскребы одним движением? И у меня не будет личного бэтмобиля? Тогда верните деньги.

– Я серьезно, Саймон…

– Я тоже серьезно, Клэри. Я знаю, что значит Восхождение.

Слова мертвыми глыбами падали между ними, и, как всегда, Клэри услышала среди них то, чего Саймон не говорил. Все происходящее слишком грандиозно, чтобы о нем можно было разговаривать всерьез. Только и оставалось, что шутить, по крайней мере в данный момент.

– Кроме того, Льюис, ты и так уже неплохо прокачался. – Она ткнула пальчиком в его бицепс, выпирающий из-под футболки. – Еще чуть-чуть, и придется покупать новую одежду.

– Никогда! – вознегодовал он, разглаживая футболку. В мягком хлопке зияло тринадцать дырок, а слова на груди – «Играю в ролевках самого себя» – стерлись и были почти нечитаемы. – А ты… м-м… ты случаем не захватила с собой Изабель?

Саймон постарался, чтобы в его голосе Клэри не расслышала надежды.

Сейчас уже с трудом верилось, что два года назад он отправился в Академию именно затем, чтобы сбежать от Клэри и Изабель, от взгляда, которым они на него смотрели. Девчонки глядели на него как на человека, которого они любят больше всех на свете, – и который утопил в ванне их любимого щенка. Но любили они не его, а другую версию Саймона Льюиса – ту, о которой он больше не помнил и которая тоже любила Клэри и Изабель. Сомнений в этом у него не было, но почувствовать это по-настоящему он не мог. Тогда для Саймона эти девушки были незнакомками. Невероятно красивыми незнакомками, которые хотят, чтобы он был тем, кем он быть не мог.

Словно Саймон оказался в чьей-то чужой жизни. Он не знал, вернутся ли воспоминания, – но так или иначе, несмотря на всё, умудрился найти обратную тропинку и к Клэри, и к Изабель. Теперь у него был лучший друг – даже не друг, а настоящая вторая половинка его самого, которая однажды станет его парабатаем. И теперь у него была Изабель Лайтвуд – истинное чудо в земном обличье. Она говорила «Я люблю тебя» при каждой их встрече и, что уж совсем непостижимо, кажется, знала, что говорит.

– Она хотела прийти, – ответила Клэри, – но пришлось разбираться с фейским жульничеством в Чайнатауне. Что-то насчет супа с клецками и парня с козлиной головой. Я не стала ее особо расспрашивать и… – Она улыбнулась Саймону. – По-моему, когда я сказала «суп с клецками», ты перестал следить за мыслью!

Живот Саймона так выразительно и громко заурчал, что ответа не потребовалось.

– Тогда, наверное, захватим тебе что-нибудь по дороге, – сказала Клэри. – Хотя бы пару кусков пиццы и латте.

– Не играй со мной, Фрей. – В последние дни Саймон сильно раздражался от одного только упоминания о пицце. Он подозревал, что однажды желудок просто устроит забастовку в знак протеста. – По дороге куда?

– А-а, я забыла объяснить. Именно поэтому я и здесь, Саймон. – Клэри взяла его за руку. – Я пришла отвести тебя домой.


Саймон стоял на тротуаре и не сводил взгляда с материнского дома – здания из красновато-коричневого песчаника. Желудок его переворачивался. После путешествия через портал Саймону всегда казалось, что его вот-вот вырвет, но на сей раз обвинять в этом межпространственную магию было бы глупо. По крайней мере, вина лежала не только на ней.

– Уверена, что это хорошая идея? – спросил Саймон. – Уже поздно.

– Одиннадцать вечера, Саймон, – отозвалась Клэри. – Ты же в курсе, что она еще не спит. И даже если бы спала, то, знаешь ли…

– В курсе.

Да, мама хотела бы с ним увидеться. Как и сестра – которая, если верить Клэри, осталась дома на выходные. Видимо, потому, что кое-кто рыжеволосый, действуя исключительно из лучших побуждений и зная номер ее телефона, рассказал сестре, что Саймон заглянет домой.

Он на мгновение прислонился к Клэри. Девушка, хоть совсем хрупкая, выдержала его вес.

– Не знаю, как это сделать, – сказал Саймон. – Не знаю, как сказать им «прощайте».

Мама думала, что ее сын учится в военной школе. Он чувствовал себя виноватым оттого, что ему приходится ей лгать, но другого выбора не было: Саймон слишком хорошо знал, что бывает, если рискнуть и рассказать маме слишком много правды. Но дело не только в этом. Дело в том, что Закон Сумеречных охотников запрещает говорить ей о Восхождении, о его новой жизни. Закон исключает любые свидания с нею после того, как Саймон станет Сумеречным охотником. И хотя в Законе ничего не говорилось о том, что нельзя прийти в Бруклин и попрощаться с мамой навсегда, тем не менее, Закон запрещал объяснять ей, почему Саймон это делает.

Dura lex, sed lex.

Закон суров, но это Закон.

Хреновый у вас Закон, подумал Саймон.

– Хочешь, чтобы я пошла с тобой? – спросила Клэри.

Да, он хотел – и даже сильнее, чем когда-либо, – но что-то подсказывало ему: это один из тех поступков, который ему придется совершить самостоятельно.

Так что Саймон просто покачал головой.

– Нет, но все равно спасибо. Спасибо, что привела меня сюда, спасибо, что поняла, что мне это нужно, спасибо за… в общем, за всё.

– Саймон…

Клэри, казалось, колеблется. А Клэри никогда не колебалась.

– В чем дело?

Она вздохнула.

– Все, что с тобой случилось, Саймон, все это… – она запнулась, помолчала.

За время тишины Саймон успел мысленно охватить, что именно входило в это «всё»: превращение в крысу, потом в вампира; знакомство с Изабель; многократное – по крайней мере, так ему сказали – спасение мира; сидение в тюрьме и все изощренные пытки, какие только могли прийти в голову сверхъестественному существу; убийство демонов; общение с ангелом; потеря памяти; а теперь вот – ожидание на пороге своего родного дома, который он готовился оставить навсегда.

– Я не могу избавиться от мыслей, что это всё было из-за меня, – наконец закончила Клэри. – Я – причина всему. И…

Саймон остановил девушку раньше, чем она успела договориться до чего-нибудь еще. Он не мог поддержать ее в самообвинениях. Ей не за что было извиняться.

– Ты права, – сказал Саймон. – Ты – причина. Все это – из-за тебя. – Он мягко чмокнул Клэри в лоб. – И за это я говорю тебе «большое спасибо».


– Правда не хочешь, чтобы я его подогрела? – спросила мама, когда Саймон отправил в рот очередную ложку холодного зити.

– М-м-м? Что? Нет, все и так вкусно.

И даже больше, чем просто вкусно. Пикантные помидоры, свежий чеснок, острый перец и мягкий сыр – все это было божественно вкусно, куда вкуснее, чем могли быть обычные холодные макароны из магазинчика на углу. По вкусу это была именно еда, настоящая еда, – что по определению ставило ее на голову выше всего того, чем Саймону приходилось питаться последние несколько месяцев.

Но дело не только в этом. Заказывать у Джузеппе еду на вынос уже давно стало у Саймона и его мамы традицией – после того как умер отец, а сестра уехала в школу; после того как в их резко опустевшей квартире, походившей теперь на пещеру, остались только они двое, молчаливо шатающиеся по комнатам. Тогда же они перестали устраивать совместные обеды и готовить еду. Гораздо легче было перехватывать что-нибудь дома или не дома, когда начинал донимать голод. Мать разогревала обеды, сидя перед телевизором; Саймон брал с собой суп-лапшу или сэндвич, когда шел на репетицию. Может быть, им просто не хотелось видеть каждый вечер пустые стулья вокруг стола. Но тогда же Саймон с мамой завели правило ужинать вместе хотя бы раз в неделю, поглощая заказанные у Джузеппе спагетти и обмакивая в острый соус зубчики чеснока.

Холодные макароны на вкус были как дом, как семья. Саймон даже думать не хотел о том, что мать сидела тут, в пустой квартире, неделю за неделей, и ела их – в совершенном одиночестве.

Дети вырастают и вылетают из гнезда, сказал он сам себе. Он не сделал ничего плохого, ничего такого, чего не мог или не должен был делать.

Но какая-то часть его не желала с этим смириться. Дети бросают родной дом – окей, пусть, может быть, это так и должно быть. Но они не уходят навсегда. Не вот так, как он сейчас.

– Сестра хотела тебя дождаться, – сказала мама, – но, видимо, у нее была тяжелая неделя перед экзаменами. Она завалилась спать уже в девять.

– Может, разбудить ее? – предложил Саймон.

Она помотала головой.

– Пусть бедная девочка выспится. Увидится с тобой утром, ничего страшного.

Он не сказал маме, что останется. Но позволил ей поверить в это, что, в сущности, означало почти то же самое – еще одну ложь.

Она опустилась на стул рядом с ним и накрутила зити на вилку.

– Только не говори, что я на диете, – театральным шепотом попросила мама, отправляя содержимое вилки в рот.

– Мам, я здесь потому, что… Хотел кое о чем тебе рассказать.

– Забавно. Я вообще-то тоже… тоже хотела кое о чем тебе рассказать.

– Да? Отлично! Тогда ты первая.

Она вздохнула.

– Помнишь Эллен Клейн? Твою преподавательницу иврита?

– Разве я могу ее забыть? – криво усмехнулся Саймон.

Миссис Клейн отравляла ему жизнь со второго класса по пятый. Каждый вторник после уроков они начинали молчаливое сражение – а все из-за досадного происшествия на детской площадке, когда Саймон случайно снял с нее парик и забросил его в голубиное гнездо. Так что следующие три года прошли под знаком ее мести – отчаянных попыток испортить ему жизнь.

– Ты же знаешь, она просто была милой пожилой леди, пытающейся привлечь к себе внимание, – с понимающей улыбкой сказала мама.

– Милые пожилые леди не выкидывают в мусор твои карточки с покемонами, – возразил Саймон.

– Почему же? Выкидывают, если ты, прячась за синагогой, пытаешься выменять эти карточки на вино для кидуша, – заметила мама.

– Да я бы никогда!..

– Мама всегда все знает, Саймон.

– Ну ладно. Допустим. Но это же был очень редкий Мью! Единственный покемон, который…

– Да это сейчас неважно. Дочь Эллен Клейн недавно сыграла свадьбу со своей подругой, очень милой девушкой. Она тебе понравится. Нам всем она нравится. Но…

Саймон закатил глаза.

– Но дай угадаю: миссис Клейн – яростная гомофобка, да?

– Нет, не в этом дело. Дело в том, что девушка ее дочери – католичка. С Эллен случился удар, она не пришла на свадьбу, а теперь носит траур и рассказывает всем и каждому, что ее дочь для нее все равно что умерла.

Саймон уже открыл рот, чтобы крикнуть, что он все это время был прав и миссис Клейн – настоящая сварливая мегера, но мать, подняв палец, не дала ему произнести ни слова.

Видимо, мамы и правда всегда всё знают.

– Да-да, это ужасно, но я рассказываю это тебе не затем, чтобы доказать, что ты был прав. Я рассказываю это тебе… – Вдруг разнервничавшись, она сплела пальцы. – У меня появилось странное чувство, когда я услышала эту историю, Саймон. Я как будто знала, что она пожалеет об этом – потому что я об этом уже пожалела. Разве это не странно? – Мама чуть смущенно хохотнула, но в смешке этом не слышалось ни капли веселья. – Разве не странно чувствовать себя виноватой за то, чего ты даже не делал? Не могу сказать почему, Саймон, но я чувствую себя так, словно ужасно тебя предала – и сама не помню, как это произошло.

– Не выдумывай, мам! Ты ничего такого не делала. Это просто смешно.

– Конечно, смешно. Я бы никогда так не поступила. Родители должны любить своих детей безо всяких условий. – Ее глаза блестели от непролитых слез. – Ты ведь знаешь, что я именно так тебя и люблю, Саймон, да? Безо всяких условий?

– Конечно, знаю.

Саймон произнес это с полной уверенностью. Он действительно сказал то, что хотел сказать. Но, конечно, это была всего лишь очередная ложь. Потому что в той, другой жизни, которая сейчас оказалась стертой из их воспоминаний, мама его предала. Предала и выкинула из дома, когда Саймон сказал ей, что он вампир. Заявила, что он ей больше не сын. Что ее сын мертв. И тем самым доказала, что любовь ее не была такой уж безусловной.

Саймон не помнил, как это случилось. Но где-то в глубине подсознания, там, где нет мыслей, а только ощущения, он никогда не забывал эти чувства – боль, предательство, потерю. И ему никогда не приходило в голову, что мама тоже может это помнить.

– Какая глупость. – Она стерла со щек слезы, встряхнулась. – Не знаю, с чего это я вдруг так расчувствовалась. Просто… Просто мне показалось, что нужно тебе это сказать, а потом ты появился здесь, как будто так и должно быть всегда, и…

– Мам. – Саймон за руку поднял ее со стула и крепко обнял. Она внезапно показалась ему ужасно маленькой, и он невольно задумался, как тяжело ей приходилось работать все эти годы, чтобы защитить его. Теперь настала его очередь делать все, чтобы защитить ее. Теперешний Саймон – вовсе не тот Саймон, что жил здесь два года назад. Вовсе не тот Саймон, который признался матери, что он вампир, и его за это выгнали из дома. Но, может, его мама тоже изменилась. Может быть, одного неправильного выбора ей оказалось достаточно, чтобы никогда больше этого не повторять; может быть, пора перестать обвинять ее в предательстве, которого к тому же ни он, ни она толком не помнят. – Мам, я знаю. И я тоже тебя люблю.

Она отстранилась – настолько, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Ну а у тебя что? Что ты должен был мне сказать?

Ой, да ничего особенного. Я просто тут недавно присоединился к секте сверхъестественных демоноборцев, которые запрещают мне видеться с тобой, вот и все.

Как-то не очень это подходило к обстановке.

– Я утром тебе скажу, – вывернулся Саймон. – А то ты устала, как мне кажется.

Мама улыбнулась. Усталость и впрямь была написана у нее лице.

– Утром, – повторила она. – Добро пожаловать домой, Саймон.

– Спасибо, мам, – отозвался он, каким-то чудом умудрившись не потерять дар речи.

Саймон дождался, пока она исчезнет за дверью своей спальни, дождался, пока не раздастся ее негромкий храп. Потом быстро нацарапал записку с извинениями, что уезжает так внезапно. И ни с кем не прощаясь.

Сестра тоже храпела – хотя, как и мама, она отказывалась это признавать. Храп было слышно даже из кухни, если сидеть тихо. Если бы Саймон захотел, он мог бы разбудить ее. Мог бы даже сказать ей правду – или какую-то правдоподобную версию. Ребекке можно доверять – она умеет не только хранить секреты, но и понимать их. Можно было сделать то, ради чего Саймон сюда пришел: попрощаться с ней и попросить любить и защищать маму за них двоих.

– Нет.

Он произнес это еле слышно, но по пустой кухне все равно пошло гулять эхо.

Закон, конечно, суров, но в нем полно лазеек. Разве Клэри не говорила ему об этом? Находились Сумеречные охотники, которые умудрялись не расставаться со своими близкими из мира простецов – Саймон и сам тому подтверждение. Может, Клэри ради этого его сюда и привела сегодня ночью – не попрощаться, а понять, что он не может этого сделать. И не сможет никогда.

«Это не навсегда», – выскользнув за дверь, мысленно пообещал Саймон маме и сестре. Постоял, пытаясь уговорить себя, что это вовсе не трусость – уйти, не сказав ни слова. Молчаливо пообещал, что это не конец. Что он найдет способ вернуться. И хотя рядом не было никого, кто мог бы оценить его безупречный шварценеггерский акцент, Саймон громко поклялся вслух:

– Я вернусь.


Клэри просила позвать ее, когда он будет готов вернуться в Академию, но пока Саймон не хотел этого делать. Странно это все-таки: уже на следующий день никто не сможет помешать ему навсегда поселиться в Нью-Йорке. После Восхождения он станет настоящим Сумеречным охотником. Больше не будет школы, тренировочных заданий, бесконечных дней и ночей, лишенных кофе. Саймон не очень-то задумывался, что будет дальше: он знал, что вернется в родной город и останется в Институте, по крайней мере на какое-то время. Не было никакой причины так сильно тосковать по Нью-Йорку, если вот-вот он окажется так близко к дому, что, считай, вернется навсегда.

Вот только Саймон понятия не имел, кем он будет, когда вернется. Когда пройдет через Восхождение. Если пройдет. Если не случится ничего ужасного, когда он сделает глоток из Кубка Смерти.

А правда, что значит стать Сумеречным охотником? Он станет сильнее и быстрее, это точно. Сможет наносить на кожу руны и видеть сквозь чары иллюзий. Можно было бы составить длинный список того, что он сможет делать после Восхождения, – но Саймон понятия не имел, что он при этом будет чувствовать. Вряд ли, конечно, один глоток из волшебного кубка сразу же превратит его в самовлюбленного, сверхъестественно красивого и отчаянно рискового сноба, типа… ну да, типа всех остальных Сумеречных охотников, которых он знал и любил. И вряд ли превращение в Сумеречного охотника автоматически заставит его возненавидеть «Подземелья и драконов», «Звездный путь» и все технологические и культурные изобретения, появившиеся после девятнадцатого века. Но кто может знать это наверняка?

И дело не только в непонятном превращении из человека в ангельского воина. Саймон был уверен, что, по всей видимости, если он переживет Восхождение, то к нему вернутся все воспоминания. Воспоминания о первоначальном Саймоне, «настоящем» Саймоне. О том самом Саймоне, которого люди считали навсегда ушедшим (между прочим, убедить их в этом стоило ему огромного труда!). А теперь он возьмет и вернется – и захватит его мозг целиком. Наверное, нужно этому радоваться, но он бы все-таки предпочел, чтобы тот Саймон так и оставался лишь частью его мозга, как сейчас. Что, если тому Саймону – тому Саймону, который спас мир, тому, в которого сначала влюбилась Изабель, – не понравится тот Саймон, которым он стал? Что, если он глотнет из Кубка и снова потеряет себя теперешнего?

От этих мыслей пухла голова. Невозможно думать о себе как о таком количестве совершенно разных людей.

Саймон хотел провести последнюю ночь в городе именно как теперешний Саймон: Саймон-простец, близорукий любитель манги.

И он все еще хотел супа с клецками.

Он не спеша шел по Флэтбушу, впитывая такие знакомые ночные шумы Нью-Йорка: сирены, строительный грохот, гудки автомобилей, перемешанные уже не с таким знакомым хриплым лаем зачарованных фейских собак, тявкающих на голубей. Он пересек Манхэттенский мост – металлические фермы гудели под ногами, когда мимо проносились поезда подземки. Сквозь туман пробивались огни Уолл-стрит. Саймон был уверен, что Нью-Йорк полон магии еще до того, как узнал о демонах и Нижнем мире. Может быть, именно поэтому он так легко смирился с существованием Мира Теней – потому что в этом городе было возможно всё.

Очень кстати мост довел его до самого сердца Чайнатауна. Саймон заглянул в любимую лавочку, заказал с собой порцию супа с клецками, и мысли его сами собой вернулись к Изабель. Интересно, а вдруг она где-то здесь, повергает очередных злодеев своим золотым кнутом? Голова шла кругом – потому что, если вдуматься, он действительно встречался с настоящей супергероиней.

Но даже если ты встречаешься с настоящей супергероиней, это не значит, что можно прийти и попросить ее отвлечься на время от спасения мира, потому что тебе в последний момент перед Восхождением приспичило с ней увидеться. Поэтому Саймон шел дальше, вслушиваясь в ритм жизни полуночного города и блуждая мыслями где им заблагорассудится. Ноги сами несли его куда придется – по крайней мере, он так считал, пока не увидел вокруг знакомый квартал на авеню Д. Мимо мелькнул маленький магазинчик, молоко в котором всегда было кислым, зато продавец за прилавком мог бесплатно налить тебе к утреннему пончику бесплатный кофе, его попросить.

«Стоп. А я откуда об этом знаю?» – задумался Саймон. Ответ пришел почти сразу же. Он знал об этом потому, что в той другой, забытой жизни, он жил именно здесь. Они с Джорданом Кайлом делили квартиру в старом здании из красного кирпича, стоящем на углу улицы. Вампир и оборотень, живущие бок о бок, – звучит как начало плохого анекдота. Но солью плохого анекдота здесь было то, что Саймон действительно забыл об этом.

И о том, что Джордан мертв.

Мысль эта ударила его почти так же сильно, как ударили слова, услышанные когда-то впервые: Джордан мертв. И не только Джордан. Мертв Рафаэль. Мертв Макс, брат Изабель. Мертв Себастьян, брат Клэри. Сестра Жюли. Дедушка, отец и брат Беатрис, отец Джулиана Блэкторна, родители Эммы Карстерс – все они мертвы. И это только те, о ком Саймону рассказывали. Сколько еще людей, о которых он заботился, которых любил, которые заботились о других, были потеряны в той войне – и во всех остальных войнах Сумеречных охотников? Он ведь еще совсем молод и просто не знает многих из тех, кто пал в сражениях.

«И я сам, – вдруг подумал Саймон. – Обо мне-то не забывай».

Потому что это ведь правда, не так ли? До того как стать вампиром, он пережил смерть. Он ощутил смертный холод. Он потерял всю кровь. Он лежал под землей.

А потом случилась амнезия – тоже своего рода смерть.

Он еще даже не Сумеречный охотник, а жизнь уже так много у него отняла.

– Саймон. Так и думала, что ты здесь.

Саймон обернулся, мысленно напомнив себе, что, несмотря на все потери, кое-что очень важное он все-таки приобрел.

– Изабель, – выдохнул он. А потом его губы надолго оказались слишком заняты, чтобы говорить что-то еще.


Они вернулись в квартиру Магнуса и Алека. Оба уехали на Бали, захватив с собой ребенка, а это означало, что роскошные апартаменты полностью в распоряжении Саймона и Изабель.

– Ты уверена, что Магнус не станет возражать, что мы вторглись к нему?

Саймон тревожно оглядывал квартиру. В последний раз, когда он здесь побывал, обстановка напоминала отчасти «Студию 54», отчасти публичный дом: куча зеркальных шаров, бархатные портьеры и зеркала, расположенные в самых неожиданных местах. Сейчас же гостиная напоминала шикарный магазин детских товаров: повсюду, куда ни глянь, – пеленки, памперсы, погремушки и стада плюшевых кроликов.

Ему все еще не верилось, что Магнус Бейн мог стать чьим-то отцом.

– Уверена, – ответила Изабель. Одним плавным движением она сняла с себя платье, являя взору гладкую бледную кожу. – Но если ты хочешь уйти…

– Нет, – возразил Саймон, изо всех сил пытаясь вдохнуть настолько, чтобы можно было хотя бы говорить. – Точно нет. Здесь хорошо. Очень хорошо.

– Тогда… – Изабель одним движением скинула на пол семейку плюшевых котят и растянулась на кушетке как очень довольная и очень опасная кошка. Смотрела она при этом прямо на рубашку Саймона, от которой тот все еще не избавился.

– Тогда… – Он подошел к кушетке, не совсем понимая, что нужно делать дальше.

– Саймон.

– Да?

– Я смотрю прямо на твою рубашку.

– Угу.

– Которую ты до сих пор не снял.

– А, да. Правильно.

Саймон стащил с себя рубашку. Плюхнулся на кушетку рядом с Изабель.

– Саймон.

– Да? А, конечно.

Он потянулся к девушке, привлек ее к себе и начал целовать. Примерно тридцать секунд она увлеченно отвечала на поцелуй, но вдруг резко высвободилась.

– Что случилось? – не понял Саймон.

– Это ты мне скажи, – отпарировала Изабель. – Я, твоя невероятно сексуальная девушка, которую ты давным-давно не видел, лежу тут перед тобой полуголая, а ты… такое впечатление, что ты предпочел бы сейчас смотреть бейсбол, а не на меня.

– Ненавижу бейсбол.

– Точно. – Изабель резко села, но милостиво не стала одеваться. Пока не стала. – Ты ведь знаешь, что можешь разговаривать со мной о чем угодно, так?

Саймон кивнул.

– Тогда если бы ты – ну, допустим, гипотетически – чуть-чуть нервничал из-за всей этой завтрашней фигни с Восхождением и беспокоился бы о том, стоит ли доводить дело до конца, ты мог бы со мной об этом поговорить.

– Гипотетически, – согласился Саймон.

– Ну или, допустим, если уж выбирать тему совершенно случайно, – продолжала Изабель, – мы с таким же успехом могли бы поговорить об «Аватаре: легенда об иланге», если бы ты захотел.

– Там был не иланг, а Аанг, – пряча усмешку, поправил ее Саймон, – и я люблю тебя, хотя ты совершенно не разбираешься в мультиках.

– А я люблю тебя, хотя ты и простец, – сказала она. – И буду любить, лаже если ты останешься простецом. Ты ведь это знаешь, да?

– Я… – девушка это произнесла так легко, что Саймон невольно задумался: действительно ли она понимает, что говорит, и если да, то говорит ли от чистого сердца. – Ты правда так думаешь? На самом деле?

Девушка раздраженно выдохнула.

– Саймон Льюис, неужели ты не помнишь, что ты и был простецом, когда я начала с тобой встречаться? Тощим, как палка, простецом с ужасным вкусом, если уж на то пошло. Потом ты стал вампиром, а я по-прежнему с тобой встречалась. Потом ты снова стал простецом, только на этот раз с чертовой, чтоб ее, амнезией. Но я – вот неожиданность-то, правда? – влюблялась в тебя снова и снова. С какой стати ты решил, что у меня еще остались какие-то принципы, если речь идет о тебе?

– Э-э… тогда спасибо тебе.

– Вот это правильный ответ. А еще «Я тоже тебя люблю, Изабель, и буду любить, даже если ты потеряешь память или отрастишь себе усы».

– Ну, это же очевидно. – Саймон взял ее за подбородок. – Хотя насчет усов я бы все-таки поостерегся.

– Я и сама бы поостереглась. – Изабель снова стала серьезной. – То есть ты мне веришь? Ты не должен делать этого ради меня.

– А я и не делаю это ради тебя, – ответил Саймон чистую правду. Может, он и отправился в Академию из-за Изабель – но остался он там только ради себя. И на Восхождение согласился не потому, что ему нужно что-то ей доказать. – Но… если бы я отказался – чего я, конечно, никогда не сделаю, и все-таки… если бы я отказался, то стал бы от этого трусом? Может, ты и встречаешься с простецом, Иззи. Но я тебя знаю. Ты не смогла бы встречаться с трусом.

– А ты, Саймон Льюис, не смог бы быть трусом. Даже если бы сильно постарался. Это не трусость – выбрать и решить, какой ты хочешь видеть свою дальнейшую жизнь. Правильный выбор – это, может быть, самая смелая вещь, которую только можно сделать. Выберешь Сумеречных охотников – я буду любить тебя Сумеречным охотником. Останешься простецом – я буду любить тебя и таким.

– А что, если я не стану пить из Кубка Смерти, потому что испугаюсь, что это меня убьет? – спросил Саймон, с облегчением понимая, что наконец-то сказал это вслух. – Что, если это решение не имеет ни малейшего отношения к моей дальнейшей жизни? Что, если мне просто станет страшно?

– Ну, тогда ты идиот. Кубок Смерти не может тебя убить. Вот увидишь – из тебя получится великолепный Сумеречный охотник. Кровь Ангела никогда не причинит тебе вреда, – Изабель яростно сверкнула глазами. – Это просто невозможно.

– Ты правда в это веришь?

– Правда.

– Так, значит, то, что мы с тобой здесь, и ты… ну ты понимаешь…

– Полураздета и никак не могу понять, почему мы все еще болтаем?

– …Это не имеет отношения к тому, что сегодняшняя ночь может оказаться для нас последней?

Вопрос вызвал к жизни еще один сердитый вздох.

– Саймон, ты знаешь, сколько раз я уже была почти уверена, что один из нас не проживет больше суток?

– Эм-м-м… Несколько?

– Несколько, – подтвердила Изабель. – Но ни в одном случае у нас с тобой не было никакого отчаянного прощального секса.

– Подожди… вообще не было?

За последние несколько месяцев Саймон с Изабель стали очень близки. Гораздо ближе, думал он, чем они когда-либо были вообще, а не только за то время, которое он помнил. По крайней мере, в общении это чувствовалось очень сильно. А что касается иной близости – разговоров по телефону и переписки, – то это уж точно не способствует потере девственности.

Вот только Саймон не был уверен, есть ли ему еще что терять, и сильно из-за этого мучился. Но смущение не давало ему спросить напрямую.

– Ты что, шутишь? – возмутилась Изабель.

Саймон почувствовал, что у него заполыхали щеки.

– Так ты не шутишь!

– Только с ума не сходи, – попросил Саймон.

Девушка рассмеялась.

– Я не схожу с ума. Если бы у нас был секс и ты бы об этом забыл – что, поверь мне, просто невозможно, с демонической амнезией или без нее, – вот тогда я бы, может быть, и сходила с ума.

– Так у нас правда никогда…

– Никогда, – подтвердила Изабель. – Знаю, что ты не помнишь, но тут было малость неспокойно последнее время: война, попытки убить друг друга, все дела. К тому же, как я сказала, я не верю в «секс на прощание».

Саймон вдруг почувствовал, что вся эта ночь – может быть, самая важная ночь в его молодой и печально-неопытной жизни – положена на чашу весов, и перевесить ее может любое неправильное слово.

– Тогда… э-э… тогда в какой же секс ты веришь?

– В такой, который может стать началом чего-то особенного, – ответила Изабель. – Как, например, – допустим гипотетически! – если бы вся твоя жизнь собиралась завтра измениться. Если бы завтра должно было стать первым днем твоей новой жизни, я бы хотела стать ее частью.

– Частью моей новой жизни.

– Ага.

– Гипотетически.

– Гипотетически.

Она сняла его очки и страстно впилась в губы. Потом поцелуи стали мягче, переместились на шею – прямо туда, куда вампир вонзил бы свои клыки, подумала какая-то часть Саймона. Остальная его часть, гораздо большая, не могла думать ни о чем, кроме «Это действительно произойдет».

Это произойдет сегодня ночью.

– Но, по большому счету, я верю в такой секс, которого хочу. И сейчас я хочу этого, – прямым текстом заявила Изабель. – Как и многого другого. Если, конечно, ты не против.

– Ты даже не представляешь, до какой степени я не против, – честно отозвался Саймон, мысленно благодаря бога, что кровь Сумеречных охотников не дарует им телепатических способностей. – Только должен предупредить, что я не… То есть у меня не было… То есть для меня это в первый раз, и…

– У тебя все получится. – Она снова поцеловала его в шею, потом передвинулась к горлу. И перешла на грудь. – Обещаю.

Саймон не мог отделаться от мысли, что легко может чем-то ее оскорбить – учитывая, что он не имел ни малейшего понятия, что надо делать, а когда оказывался в сложной ситуации, то отчаянно все портил. Верховая езда, фехтование, прыжки с деревьев – люди все время повторяли, что у него все получится, а оборачивалось это обычно ушибами, синяками и лицом, измазанным в грязи, причем не единожды.

Но ничего из этого он не делал вместе с Изабель. Тем более держа ее в объятиях.

Как оказалось, в этом-то и была вся разница.


– Доброе утро! – пропел Саймон, выходя из портала прямо в их с Джорджем спальню в Академии – как разв ту самую секунду, когда Жюли скользнула за дверь.

– Э-э… доброе утро, – пробормотал Джордж, глубже зарываясь под одеяло. – Не верилось, что ты вернешься.

– А я только что видел то, что видел?

– Без комментариев, – закатил глаза Лавлейс. – Кстати, продолжая разговор: стоит ли спрашивать, где тебя всю ночь носило?

– Лучше не надо, – твердо отозвался Саймон.

Шагая через комнату к шкафу, чтобы переодеться во что-нибудь чистое, он изо всех сил старался стереть с лица глупую мечтательную улыбку.

– Ты идешь вприпрыжку, – обвиняюще заявил Джордж.

– Ничего подобного.

– И мурлычешь себе под нос.

– Тебе показалось. Ничего такого я не делал.

– Раз так, то, наверное, сейчас самое время сообщить тебе, что Джон Картрайт Тридцать Пятый сделал свои делишки прямо в ящике с твоими футболками?

Но этим утром ничто уже не смогло бы омрачить настроение Саймона. По крайней мере, не сейчас, когда он еще чувствовал на теле следы прикосновений Изабель. Кожа горела. Губы, кажется, распухли. Сердце точно распухло и не помещалось в груди.

– У меня всегда есть новые футболки, – жизнерадостно заявил Саймон. Наверное, теперь он будет произносить жизнерадостно все что угодно.

– Мне кажется, это место реально свело тебя с ума, – вздохнул Джордж. Казалось, он снова был чем-то расстроен. – Знаешь, а я ведь все-таки буду по нему скучать.

– Только не надо снова рыдать, хорошо? Кажется, на задней стенке моего ящика с носками растет чувствительная слизь, если вдруг захочешь обзавестись домашней живностью.

– А чтобы превратиться в полуангельскую, получеловеческую машину для сражений с демонами, носки надевать обязательно? – робко поинтересовался Джордж.

– Только не с сандалиями, – быстро откликнулся Саймон. Все эти месяцы он не решался явиться на свидание с Изабель, не продумав предварительно, во что будет одет и обут. – Никогда не надевай носки с сандалиями.

Наконец они оделись на церемонию – выбрав, после мучительных раздумий, свои самые стандартные наряды. В случае с Джорджем это означало джинсы и рубашку-поло с длинными рукавами; в случае с Саймоном – выцветшую футболку, завалявшуюся у него еще с тех времен, когда его группа называлась «Отряд смерти морской свинки». (К счастью, всю последнюю неделю она провалялась на полу в спальне и не удостоилась той же чести, что остальные футболки, – стать туалетом для крысы.) Потом без лишних разговоров оба принялись собирать вещи. В Академии не было больших помещений для общих праздников – и, может, это и к лучшему, размышлял Саймон. Особенно после того, как на последней школьной вечеринке один из первокурсников не справился с зажженной арбалетной стрелой и случайно подпалил крышу Академии. Так что не будет у них никакого выпускного бала, никакого позирования перед камерами с гордыми от счастья родителями, никаких альбомов и никаких академических шапочек. Будет только ритуал Восхождения, что бы он ни значил и чем бы ни обернулся. Окончание Академии и начало новой жизни.

– Надеюсь, это не значит, что мы никогда больше не увидимся, – внезапно заявил Джордж таким тоном, что не оставалось никаких сомнений: его это действительно тревожит.

Саймон собирался вернуться в Нью-Йорк, а Джордж – в лондонский Институт, где его всегда были рады видеть. Но что такое расстояние шириной в океан, когда можно поставить портал? Или, в крайнем случае, пообщаться по «мылу»?

– Конечно, нет, – заверил Саймон.

– Но и как прежде тоже уже не будет, – добавил Лавлейс.

– Нет, видимо, не будет.

Джордж занимался тем, что аккуратно сворачивал носки и укладывал их в чемодан. Саймон понял, что друг и вправду очень обеспокоен, – потому что за два года это был первый раз, когда Лавлейс делал что-то аккуратно.

– Ты ведь знаешь, что ты мой лучший друг, – не поднимая головы сказал Джордж. И сразу же добавил, не давая ему возразить: – Не волнуйся, я знаю, что я не твой лучший друг, Сай. У тебя есть Клэри. И Изабель. И члены твоей группы. Я понимаю. Просто подумал, что ты должен это узнать.

Строго говоря, Саймон и так это знал. Правда, он никогда особо об этом не задумывался: в том и заключалась вся прелесть Джорджа, что о нем можно было не думать. Вот Саймон и не думал, не ломал себе голову над тем, почему сосед поступил так или иначе. Тот всегда оставался уверенным в себе, надежным Джорджем. Он всегда был рядом, неизменно приветливый и готовый делиться хорошим настроением со всеми вокруг. И только сейчас Саймон задумался, насколько хорошо Джордж на самом деле его знал, и наоборот – так ли уж хорошо сам он знал Джорджа. Он вспомнил их ночные страхи, что их отчислят из Академии, вспомнил свои жалкие страдания по поводу Изабель и еще более жалкие страдания Джорджа по поводу всякой девушки, попадавшейся ему на пути. Они знали друг друга до мелочей: у Саймона – аллергия на домашку по латинскому, у Джорджа аллергия на кешью и парализующий страх перед большими птицами. За эти два года они даже придумали свой личный язык жестов, чтобы общаться без слов. Это не совсем то, что происходит между парабатаями, думал Саймон, да и между лучшими друзьями такого не увидишь. Но нельзя и сказать, что это совсем ничего не значит. В любом случае, отказаться от этого навсегда ни тот, ни другой не хотели.

– Ты прав, Джордж. Лучших друзей у меня более чем достаточно.

Джордж пал духом – но заметить это смог бы только тот, кто знал его так же хорошо, как Саймон.

– Но есть кое-что, чего у меня никогда не было, – продолжал Саймон. – По крайней мере, до сих пор.

– И что же это такое?

– Брат.

Слово прозвучало правильно и хорошо. Брата ты не выбираешь сам – его тебе назначает судьба. Брат, как бы ни сложились обстоятельства, никогда не перестанет считать тебя братом, так же, как и ты – его. За брата ты пожертвуешь жизнью, встанешь под дуло пистолета – потому что вы семья. А судя по сияющей улыбке Джорджа, это слово показалось очень подходящим и ему.

– Нам, наверное, надо будет теперь обняться, да? – предположил он.

– Сдается мне, это просто необходимо.


Зал Совета, пугающе прекрасный, освещали лучи утреннего солнца, лившиеся сквозь окна в высоком куполе потолка. Это место чем-то напоминало Саймону римский Пантеон, только чувствовалось, что Зал Совета куда древнее римских зданий. Он словно существовал извечно.

Студенты Академии, собравшиеся внутри, разбились на маленькие группки. Все ужасно нервничали, и ни у кого не оставалось сил ни на что, кроме вежливых разговоров о погоде (которая, как всегда в Идрисе, была просто прекрасной.) Стоило Саймону появиться в дверях, Марисоль разулыбалась и резко кивнула, словно говоря: «А в тебе я и не сомневалась… почти».

Саймон с Джорджем пришли последними. Почти сразу после их появления всем предложили занять свои места. Семеро простецов выстроились в алфавитном порядке перед специальным возвышением. Их должно было быть десять, но, видимо, Сунил оказался не единственным, кто в последний момент передумал. Кроме него, ночью куда-то исчезли Лейлана Джей, очень высокая и очень бледная девушка из Мемфиса, и Борис Кашков, румяный парень со здоровенными мускулами, родом из Восточной Европы. О них никто не говорил – ни преподаватели, ни студенты. Словно их никогда и не было на свете, подумал Саймон – и представил, как Сунил, Лейлана и Борис живут где-то там, в мире людей, зная о Сумеречном мире, зная о том зле, которое угрожает всем, – и не имея ни воли, ни возможности ему противостоять.

«Бороться со злом в этом мире можно по-разному». То были мысли не только самого Саймона – в голове звучал и голос Клэри, и Изабель, и его матери. «Не стоит этого делать только из-за того, что ты считаешь это своим долгом. Сделай это потому, что сам этого хочешь».

И только если ты действительно хочешь.

Студенты Академии Сумеречных охотников – Саймон больше не воспринимал их как «элиту», точно так же как и не считал себя и остальных простецов «отстоем», – заняли первые два ряда стульев. Но двумя рядами они были только внешне; в душе все они давно стали единым телом. Единой командой. Даже Джон Картрайт гордился простецами, выстроившимися перед возвышением, – и немножко волновался за них. Саймон заметил, что глаза его устремлены только на Марисоль. Картрайт прижал два пальца к губам, а потом приложил их к груди, и этот жест показался Саймону почти естественным (ну, или, по крайней мере, не особо противным природе). В зале не было ничьих родных – те из простецов, у кого еще оставались семьи (а таких, к сожалению, было немного), уже разорвали с ними всякие связи. Приемные родители Джорджа могли бы присутствовать, но он специально попросил их не приезжать.

– Только на тот случай, если я с треском провалюсь, – по секрету сообщил он Саймону. – Не пойми меня неправильно, Лавлейсы – народ выносливый, но не думаю, что они получат удовольствие, лицезрея Джорджа, превращенного в жидкость.

Несмотря на это, в зале царило столпотворение. За прошедшие десятилетия это был первый выпуск простецов из Академии, которому предстояло пережить Восхождение, и Сумеречных охотников, желающих присутствовать при этом событии, оказалось неожиданно много. Саймон знал лишь некоторых из них. За спинами студентов он разглядел Клэри, Джейса, Изабель и Магнуса с Алеком – ради такого случая те вернулись с Бали, – с синим ребенком на руках. Все они, даже малыш, во все глаза таращились на Саймона, будто пытались силой своих взглядов провести его через Восхождение.

Вот что значит Восхождение, понял Саймон. Вот что значит быть Сумеречным охотником. Не только ежеминутно рисковать собственной жизнью. Не только вырезать руны, бороться с демонами и иногда спасать мир. Не только присоединиться к Конклаву и следовать его драконовским законам. Стать Сумеречным охотником – значит присоединиться к своим друзьям. Стать Сумеречным охотником – значит стать частью чего-то большего, чем ты сам. Частью чего-то замечательного, хотя и пугающего. Да, в его жизни сейчас гораздо больше опасностей, чем два года назад, – но насколько же более насыщенной стала эта жизнь! Как и Зал Совета, она наполнилась людьми, которых он любит и которые любят его.

И Саймон понял, что имеет полное право назвать их своей семьей.


А потом все началось.

Одного за другим простецов приглашали на возвышение, где торжественно выстроились все преподаватели. Они пожимали студентам руки и желали удачи.

Один за другим простецы входили в двойной круг из рун, нарисованный на возвышении, и становились на колени в самом центре. Чуть в стороне стояли двое Безмолвных Братьев – на тот случай, если что-то пойдет не так. Каждый раз, когда центр круга занимал очередной студент, Братья склонялись над рунической границей и вписывали в нее новую руну, обозначающую имя этого студента. Потом снова возвращались на край возвышения и замирали, похожие в своих пергаментно-серых робах на статуи. Наблюдали. Ждали.

Саймон тоже ждал, пока один за другим его друзья прикладывали губы к Кубку Смерти. Каждого окружало слепящее голубое пламя – вспыхивало и почти сразу же исчезало.

Один за другим.

Джен Альмодовар. Томас Далтри. Марисоль Гарза.

Все пригубили Кубок.

Все выжили.

Ожидание казалось нескончаемым.

Но когда консул произнес его имя, это все равно произошло слишком скоро.

Ноги Саймона превратились в бетонные глыбы. Усилием воли он заставил себя подняться на возвышение, по шажочку за раз. Сердце колотилось, как басы в сабвуфере, отчего все тело сотрясала дрожь. Преподаватели пожали ему руку, Делани Скарсбери даже пробормотал: «Всегда знал, что в тебе это есть, Льюис». Какая наглая ложь. Катарина Лосс крепко вцепилась Саймону в руку и подтянула его поближе к себе. Ее сияющие белые волосы ниспадали на плечи. Губами маг почти прижалась к его уху:

– Закончи то, что начал, светолюб. Тебе хватит силы изменить этих людей навсегда. Не упусти свой шанс.

Как и многое из того, что Катарина ему говорила, ее слова как будто не имели почти никакого смысла, но в глубине души Саймон по-прежнему прекрасно понимал, что они значат.

Он опустился на колени в центре двойного круга и напомнил себе не задерживать дыхание.

Консул возвышалась над ним; ее традиционная красная мантия мела по полу. Саймон не поднимал глаз от рун, но чувствовал – через весь зал – поддержку Клэри; слышал эхо Джорджева смеха; ощущал на коже призрачное теплое прикосновение Изабель. Здесь, в центре кругов, в окружении рун, в ожидании, пока божественная кровь побежит по его венам и каким-то непостижимым образом изменит его полностью, Саймон чувствовал себя абсолютно одиноким – и все-таки далеко не таким одиноким, как раньше.

Его семья здесь и поддерживает его.

Они не дадут ему потерпеть поражение.

– Клянешься ли ты, Саймон Льюис, оставить мир простецов и последовать по тропе Сумеречного охотника? – спросила консул Пенхоллоу.

Саймон раньше уже встречал консула – она читала в Академии лекцию, а потом они виделись на свадьбе ее дочери с Хелен Блэкторн. И в том, и в другом случае она показалась ему классическим воплощением матери: бодрая, деятельная, в меру красивая и почти ничему не удивляющаяся. Но сейчас Пенхоллоу внушала страх, от нее так и веяло силой – не столько человек, сколько живой хранитель тысячелетних традиций.

– Примешь ли ты в себя кровь ангела Разиэля и будешь ли уважать ее? Клянешься ли ты служить Конклаву, следовать Закону, как то сказано в Договоре, и повиноваться слову Совета? Станешь ли ты защищать простых смертных, сознавая, что за свое служение ты не получишь никакой благодарности – только вечную честь?

Для Сумеречных охотников клятвы всегда были делом жизни и смерти. Если он сейчас пообещает все, что от него требуют, то пути назад, к обычной жизни, которой он жил когда-то, у него уже не будет. Саймон Льюис, простец, компьютерный задрот и восходящая рок-звезда, исчезнет навсегда. Больше нет альтернатив, которые можно просчитать. Оставалась только его клятва – и целая жизнь, чтобы ее исполнить.

Саймон знал: если поднять глаза, можно встретиться взглядом с Изабель или Клэри и таким образом получить силы, чтобы пройти через все. Можно было мысленно спросить их, на верном ли он пути, – и они обязательно бы его успокоили.

Но его выбор – не их выбор. Он должен сделать этот выбор сам, без посторонней помощи.

Саймон закрыл глаза.

– Клянусь. – Голос его даже не дрогнул.

– Сможешь ли ты стать щитом для слабого, светом во тьме, истиной среди неправд, башней посреди потопа и глазом, видящим, когда остальные слепы?

Вся история, таящаяся за этими словами, вдруг встала перед мысленным взором Саймона. Все консулы до Джиа Пенхоллоу, десятилетиями и столетиями державшие Кубок перед простецами, один за другим. Все смертные, пожелавшие присоединиться к общей битве за человечество. Они всегда казались Саймону такими храбрыми! Они рисковали жизнью – приносили свое будущее в жертву великому случаю – не потому, что были рождены для этой битвы добра со злом, но потому что выбрали это сами. Выбрали не прозябание в тылу, а самую гущу сражения.

И ему пришло в голову, что раз уж у них у всех хватило смелости сделать выбор, у него тоже получится.

Но теперь это не казалось ему смелостью.

Это просто был следующий шаг. Нужно сделать шаг вперед. Так просто.

И так неизбежно.

– Смогу, – ответил Саймон.

– А когда ты умрешь, отдашь ли ты свое тело, тело нефилима, на сожжение, чтобы твой пепел стал частью Города Костей?

Ее слова его не напугали. Скорее, это показалось ему великой честью – то, что его тело будет приносить пользу и после смерти, то, что отныне мир Сумеречных охотников будет вправе потребовать его полностью – во имя вечности.

– Отдам, – подтвердил Саймон.

– Тогда испей из Кубка.

Он взял кубок в руки. Тот оказался гораздо тяжелее, чем выглядел, и странно потеплел от его прикосновения. Что бы в нем ни было, оно, по счастью, не очень-то походило на кровь; но и ничего похожего на эту жидкость Саймон до сих пор не видел. Если бы он ничего не знал, то предположил бы, что Кубок полон света. Чем дольше он глядел, тем сильнее эта странная жидкость пульсировала мягким сиянием, словно приглашая: «Ну давай же, выпей меня».

Саймон не помнил, когда впервые увидел Кубок Смерти, – это воспоминание, как и многие другие, все еще было для него потеряно, – но он прекрасно знал о том, какую роль сыграл этот предмет в его жизни. Знал, что, если бы не Кубок, они с Клэри, возможно, никогда бы не узнали о существовании Сумеречных охотников. С Кубка Смерти всё началось; логично, что им же все должно закончиться.

«Нет, не закончится, – быстро подумал Саймон. – Надеюсь, что это не конец».

Ходили слухи, что чем моложе тот, кто пьет из Кубка, тем меньше вероятности, что это его убьет. Объективно Саймону было девятнадцать, но, как он недавно узнал, по правилам Сумеречных охотников ему все еще восемнадцать. Месяцы, проведенные в облике вампира, не считались. Оставалось только надеяться, что Кубок это понимает.

– Пей, – негромко повторила консул, и в голосе ее прозвучала неизвестно откуда взявшаяся нотка человечности.

Саймон поднял Кубок к губам.

И глотнул.


Его обвивают руки Изабель, он запутался в волосах Изабель, он прикасается к телу Изабель, он потерялся в Изабель, в ее вкусе, и запахе, и шелке ее кожи.

Он на сцене, грохочет музыка, трясется пол, истошно вопят зрители, сердце бьется бьется бьется в унисон с барабанами.

Он смеется с Клэри, танцует с Клэри, обедает с Клэри, бежит по улицам Бруклина с Клэри, они оба еще дети, они вместе, они две половинки одного целого, они держатся за руки, крепко сжимают кулаки и клянутся никогда не отпускать друг друга.

Он холоден и неподвижен, жизнь утекает из него, он пдо землей, в темноте, он руками прокладывает себе путь к свету, ногти ломаются от грязи, рот полон земли, глаза забиты землей, он напрягает все силы, вытаскивает себя к небу, а когда, наконец, достигает цели, открывает рот, но не делает ни единого вдоха, потому что больше ему не надо дышать. Ему надо только есть. И он невыразимо голоден.

Он вонзает клыки в шею ангельского ребенка и пьет свет.

Он получает метку, и метка горит огнем.

Он поднимает лицо, чтобы встретить взгляд ангела; ярость ангельского огня заживо сдирает с него кожу, и все же он, обескровленный, еще жив.

Он в клетке.

Он в аду.

Он склонился над изломанным телом прекрасной девушки; он молится всем богам, которые его только слышат, он умоляет оставить ей жить, предлагает сделать что угодно, лишь бы она осталась жива.

Он отдает самое ценное, что только у него есть, и делает это с огромным желанием – лишь бы выжили его друзья.

Он снова с Изабель, всегда с Изабель, священное пламя любви охватывает их обоих, и это больно, это невыносимая радость, его вены горят от ангельской крови, и он – тот самый Саймон, которым был когда-то, и тот Саймон, которым он потом стал, и тот Саймон, которым он теперь будет, он вытерпит, и родится заново, он – кровь от крови, плоть от плоти и искра от искры божьей.

Он – нефилим.


Саймон не видел вспышки света, которую ожидал увидеть. Его захлестнул только водопад воспоминаний, приливная волна, которая угрожала похоронить его под собой, под тем прошлым, что она несла в себе. Перед глазами не просто прошла жизнь – это была вечность, все версии его самого, которые когда-либо существовали и могли бы возникнуть. А потом все закончилось. Разум Саймона успокоился. Душа затихла. И вернулись воспоминания – та часть его самого, которую он боялся потерять навсегда.

Он потратил два года на тщетные попытки убедить себя, что если он никогда ничего не вспомнит, все равно все будет в порядке. Что он сможет жить с жалкими ошметками в памяти вместо полноценных воспоминаний, что сможет положиться на рассказы других о том, кем он был раньше. Но это было неправильно. Зияющая дыра в памяти – как ампутированная рука или нога: можно научить компенсировать недостаток, но никогда не перестанешь ощущать отсутствие конечности или фантомную боль.

А теперь он наконец-то снова здоров и цел.

И даже больше. Саймон понял это, когда услышал гордые слова консула:

– Теперь ты нефилим. Нарекаю тебя Саймоном Шэдоухантером, из рода Джонатана Шэдоухантера, первого нефилима.

Это было временное имя, которое давали всем новообращенным нефилимам до тех пор, пока они не выберут себе новое. Еще несколько мгновений назад произошедшее казалось Саймону немыслимым; сейчас он просто чувствовал, что это правда. Он остался тем же, кем был всегда… до сих пор. Но он больше не Саймон Льюис. Он совершенно новый человек.

– Поднимись.

Саймон чувствовал… он даже не знал, что именно чувствует; однозначно понятным было только ошеломление. А еще – переполнявшая его радость, замешательство и то, что ощущалось как мерцающие вспышки света, с каждой секундой становившиеся все более яркими.

Саймон чувствовал себя сильным.

И готовым на все.

Мышцы на животе, конечно, в шесть кубиков от этого не превратились, но такое, наверное, не под силу даже волшебному кубку.

Консул откашлялась и повторила:

– Поднимись. – Она понизила голос до шепота: – Это значит, что тебе нужно встать и уступить место следующему.

Уходя с возвышения и давая дорогу следующему, Саймон все еще пытался стряхнуть с себя радостное ошеломление. Следующим был Джордж, и, проходя мимо, они украдкой дали друг дружке «пять».

Саймону было интересно, что Джордж увидит в свете Кубка, будет ли это для него так же удивительно. Он задавался вопросом, станут ли они после церемонии сравнивать свои впечатления – или это тайна, которую предполагается держать при себе? У Сумеречных охотников наверняка имеется протокол для таких случаев – потому что протоколы у них есть буквально для всего на свете.

«У нас, – с легкой иронией мысленно поправил он себя. – У нас есть протоколы для всего на свете».

Определенно нужно время, чтобы к этому привыкнуть.

Джордж уже стоял на коленях в центре кругов и держал Кубок Смерти в ладонях. Так странно: Саймон уже Сумеречный охотник, а Джордж – все еще простец. Словно между ними пролегла невидимая граница.

«Мы еще никогда не были так далеки друг от друга – и больше уже не будем», – подумал Саймон и про себя попросил соседа по комнате поторопиться и пригубить Кубок поскорее, чтобы это бесконечное расстояние между ними наконец исчезло.

Консул произнесла традиционные слова. Джордж, ни секунды не колеблясь, принес клятву верности Сумеречным охотникам, глубоко вдохнул и небрежно поднял Кубок Смерти, словно собираясь произнести тост.

– Ну, будем! – выкрикнул он по-гаэльски. Все друзья весело рассмеялись, и Джордж сделал глоток из Кубка.

Саймон тоже еще смеялся, когда раздался крик.

Зал Совета окутало зловещее молчание, но в мозгу Саймона словно орала сирена боли. Это был совершенно нечеловеческий, потусторонний вопль.

Кричал Джордж.

Там, на возвышении, его и консула охватила невыносимая вспышка ослепительной темноты. Когда она погасла, оказалось, что консул стоит, а рядом с ней замерли Безмолвные Братья, и все разглядывают нечто ужасное, нечто лежащее на полу и имеющее очертания человека – но не с лицом человека и не с кожей человека. Нечто с черными венами, выпирающими через потрескавшуюся плоть; нечто, все еще мертвой хваткой сжимающее Кубок Смерти; какое-то ссохшееся, скорчившееся, разрушающееся существо с волосами Джорджа и в кроссовках Джорджа. Но вместо Джорджевой улыбки у этого существа было искаженное болью беззубое отверстие, через которое лилось что-то, слишком черное, чтобы быть кровью. «Это не Джордж», – с яростью подумал Саймон, когда это нечто перестало дергаться и дрожать и замерло неподвижно на полу. Но в голове Саймона, непонятно как, Джордж все еще кричал и кричал.

Зал немедленно охватила буря движения: взрослые выталкивали студентов в двери, студенты плакали и кричали, – но Саймон едва это замечал. Он все ближе подходил к тому, что не могло быть Джорджем; его несло к возвышению с силой и скоростью настоящего Сумеречного охотника. Саймон хотел спасти своего соседа по комнате, потому что он теперь был Сумеречным охотником, а, значит, должен был спасать людей.

Он даже не заметил, что за ним следом идет Катарина Лосс – до тех пор, пока ее руки не легли ему на плечи. Хватка мага была легкой, ее не хватило бы, чтобы удержать его и не дать вырваться, – но Саймон почему-то даже пошевелиться не смог.

– Отпустите меня! – взвился он. Один из Безмолвных Братьев опустился на колени рядом с этим … с этим телом, но почему-то ничего не сделал. Ничем не попытался помочь. Только смотрел, как зачарованный, на паутину чернильных вен, проступающих над плотью. – Я должен помочь ему!

– Нет.

Ладонь Катарины легонько прошлась по его лбу, и вопли в голове Саймона затихли. Она все еще его держала; он все еще не мог двигаться. Он – Сумеречный охотник, но она – маг. Саймон был беспомощен.

– Слишком поздно.

Саймон не мог смотреть, как черные вены разъедают кожу или как ввалившиеся глаза, расплавляясь, исчезают в черепе. Он сосредоточился на кроссовках. Кроссовках Джорджа. Один развязался, как часто бывало. Только сегодня утром Джордж споткнулся, наступив на собственный шнурок, и Саймон удержал его от падения.

– Это будет последний раз, когда ты меня спасаешь, – с грустным вздохом заявил тогда Джордж, и Саймон тут же откликнулся:

– Это вряд ли.

Вены потрескивали, как сухой завтрак в молоке. Тело начинало исчезать.

Теперь уже Саймон сам держался за Катарину. И довольно крепко.

– Какой в этом смысл? – в отчаянии крикнул он. И правда, какой же смысл вот в такой гибели – не в сражении, не по благородной причине, не в стремлении спасти соратника или мир, а просто так? И какой тогда смысл быть Сумеречным охотником, какой смысл во всех этих чудесных способностях и сверхчеловеческих силах, когда ты ничего не можешь сделать, кроме как стоять и смотреть?

– Иногда нет никакого смысла, – мягко сказала Катарина. – Просто так получается, и все.

«Просто так получается», – подумал Саймон. Волна гнева, обиды и ужаса захлестнула его и чуть не погребла под собой. Но он этого не допустил. Он два года убил на то, чтобы стать сильным, – и теперь он будет сильным ради Джорджа. Только так и можно – и Саймон поклялся себе, что он это выдержит.

Он собрал в кулак всю силу воли. «Просто так получается».

Он заставил себя не отводить глаза.

«Просто так получается». Джордж. Храбрый, добрый и хороший. Ушедший Джордж. Мертвый Джордж.

И хотя Саймон понятия не имел, что говорится в Законе по поводу тех, кто умер от Кубка Смерти, и не знал, сочтет ли Конклав Джорджа одним из своих и похоронит ли его по обычаям Сумеречных охотников, его это не волновало. Он знал, каким был Джордж, ради чего жил и что заслужил.

– Ave atque vale[9]*, Джордж Лавлейс, дитя нефилимов, – прошептал Саймон. – Прощай, мой брат, на веки вечные.


Саймон вел пальцем по маленькой каменной пластинке, обводя вырезанные буквы: ДЖОРДЖ ЛАВЛЕЙС.

– Красиво сделано, да? – из-за спины донесся голос Изабель.

– И просто, – добавила Клэри. – Ему бы это понравилось, как считаешь?

Саймон подумал, что Джордж предпочел бы, чтобы его похоронили в Городе Костей, как Сумеречного охотника, которым он, по сути, и был. (А если совсем по правде, то он предпочел бы вообще не умирать.) Но Конклав решил иначе, отказался от него. Джордж умер в процессе Восхождения, и в глазах Конклава это означало, что он недостоин чести быть Сумеречным охотником. Саймон изо всех сил старался не злиться на них из-за этого.

В эти дни он вообще очень много времени потратил на то, чтобы не злиться.

– Со стороны лондонского Института было здорово предложить для него место, правда? – продолжала Изабель. По ее голосу Саймон слышал, что она изо всех сил пытается не показывать, как отчаянно за него беспокоится.

«Мне сказали, что в лондонском Институте всегда рады видеть Лавлейса», – сообщил ему Джордж, когда услышал о своем распределении.

Институт сдержал слово и после его смерти.

Здесь устроили похороны, и Саймон даже умудрился их выдержать. Было уже множество встреч, больших и маленьких, с друзьями из Академии. Они рассказывали истории, делились воспоминаниями и пытались не думать о том последнем дне, когда Джордж был еще с ними. Джон почти все время плакал.

Было и кое-что еще. Была жизнь Сумеречного охотника, к счастью, не оставлявшая времени для тяжелых раздумий. Саймон учился и экспериментировал со своими новыми возможностями, новой грацией и энергией. Время от времени случались стычки с демонами и сбрендившими вампирами. Были долгие дни с Клэри, заполненные сладостным осознанием того, что Саймон теперь помнит каждую секунду их дружбы, и подготовкой к церемонии парабатаев, до которой оставались считаные дни. Были бесчисленные поединки с Джейсом, обычно заканчивавшиеся тем, что Саймон распластывался ничком, а Джейс возвышался над ним, откровенно гордясь своими великолепными талантами, – потому что… ну это же Джейс. Были вечера в роли няньки с сыном Магнуса и Алека, когда Саймон прижимал ребенка к груди и напевал ему колыбельные. В такие редкие минуты он чувствовал себя почти в совершенном мире и спокойствии.

Была Изабель, любившая его и наполнявшая каждый его день светом счастья.

Было много всего, ради чего стоило жить на этом свете, и Саймон жил, и время шло – а Джордж был мертв.

Он и сам толком не понимал, почему попросил Клэри поставить портал сюда, в Лондон. Он уже столько раз попрощался с Джорджем, но почему-то ни одно прощание не казалось ему последним… не казалось правильным.

– Ладно, я поставлю, – согласилась Клэри. – Но пойду с тобой.

Изабель тоже настояла на том, чтобы отправиться всем вместе, и Саймон был этому рад.

Легкий ветерок гулял по саду Института, шевелил листву и приносил с собой еле слышный аромат орхидей. Саймону пришло в голову, что Джордж, по крайней мере, был бы рад провести вечность в таком месте, где определенно не будет никаких овец.

Он поднялся на ноги, между Клэри и Изабель. Каждая взяла его под руку со своей стороны, и они просто стояли молча, связанные общей грустью. Теперь, когда к Саймону вернулось его прошлое, он помнил и все те дни, когда мог потерять одну из девушек. И так же ярко и живо помнил всех, кого уже потерял – в сражениях, в убийствах, в болезнях. Быть Сумеречным охотником означало быть на короткой ноге со смертью. Теперь Саймон это знал.

Но еще это значило быть человеком.

Однажды он потеряет Клэри и Изабель – или они потеряют его. Рано или поздно это случится. «Какой в этом смысл?» – спросил он тогда Катарину, но теперь он и сам знал ответ. Смысл не в том, чтобы пытаться жить вечно; смысл в том, чтобы вообще жить и делать все, что можешь, чтобы жизнь была правильной и хорошей. Смысл – в тех решениях, которые ты принимаешь, и в людях, которых любишь.

Саймон вздохнул.

– Саймон? – встревожилась Клэри. – В чем дело?

Но он не мог говорить; он не сводил глаз с могильной плиты. Воздух над ней мерцал и переливался, и из прозрачного света постепенно соткались две фигуры. Одна – девушка его возраста с длинными светлыми волосами и синими глазами, одетая в старомодную юбку а-ля герцогиня из бибисишного сериала. Вторая – Джордж, улыбающийся Саймону. Рука девушки лежала на его плече, и жест этот был добрым, теплым и чуть-чуть знакомым.

– Джордж, – прошептал Саймон. Моргнул, и дрожащие силуэты исчезли.

– Саймон, на что это ты уставился? – резким, раздраженным тоном спросила Изабель. Так она говорила только тогда, когда старалась избавиться от страха.

– Ни на что.

А что еще он мог им ответить? Что только что видел призрак Джорджа, поднявшийся из дымки над могилой? Что он видел не только Джорджа – это по крайней мере имело хоть какой-то смысл, – но еще и прекрасную незнакомку в старинном платье? Саймон знал, что Сумеречные охотники могут видеть призраков, когда те сами этого желают, но еще он знал, что если люди по кому-то тоскуют, они могут видеть то, что хотят увидеть, а не то, что есть на самом деле.

Саймон понятия не имел, что и думать. Но точно знал, чего бы ему хотелось.

Ему хотелось бы, чтобы прекрасный дух Сумеречной охотницы, может быть, даже кого-то из Лавлейсов, умершей давным-давно, брал бы Джорджа с собой повсюду, куда бы ни направился сам. Саймону хотелось верить, что душу Джорджа ласково приняли в объятия его далекие предки и что эта часть его не умрет никогда.

«Это вряд ли», – напомнил себе Саймон собственные слова. Джорджа усыновили, он не был Лавлейсом по крови. А для Сумеречных охотников – видимо, даже для мертвых, посещавших лондонские сады, – все всегда сводилось к крови.

– Саймон, – Изабель прижалась губами к его щеке. – Я знаю, как сильно ты… как сильно ты любил своего брата. Я бы очень хотела познакомиться с ним поближе.

Клэри сжала его ладонь.

– И я.

Обе они, вспомнил Саймон, потеряли братьев.

И обеих мало волновали «чистые» родословные. Обе понимали, что семья может быть результатом выбора – результатом любви. Что и произошло с Алеком и Магнусом, принявшими чужого ребенка в свой дом – и в свои сердца. Что произошло и с Лайтвудами, когда они усыновили Джейса, оставшегося сиротой.

И это же произошло с Саймоном, который сам теперь был Сумеречным охотником. Сумеречным охотником, который сумел изменить смысл своего существования, просто сделав новый выбор. Лучший выбор.

Теперь он понимал, почему ощутил потребность сюда прийти – такую сильную, словно его кто-то позвал. Вовсе не для того, чтобы еще раз проститься с Джорджем, а чтобы найти способ удержать частицу его при себе.

– Кажется, я знаю, какое имя хочу взять как Сумеречный охотник, – сказал Саймон.

– Саймон Лавлейс, – тут же откликнулась Клэри, как всегда, угадав его мысли еще до того, как он их озвучит. – Это было бы очень логично.

Губы Изабель изогнулись в улыбке.

– И сексуально, – промурлыкала она.

Саймон рассмеялся и моргнул, прогоняя непрошеную слезу. Но пока она еще заволакивала поле зрения, ему показалось, что Джордж снова улыбается ему сквозь дымку, а потом призрак исчез. Джордж Лавлейс ушел.

А Саймон Лавлейс все еще оставался здесь, и ему предстояли приложить немало усилий, чтобы соответствовать этому имени.

– Я готов, – сказал он Клэри и Изабель – двум чудесам, изменившим его жизнь; двум воительницам, рискующим всем и вся ради своих любимых; двум девушкам, ставшим его героями и его семьей. – Пора домой.

Примечания

1

В названии и в тексте новеллы использованы цитаты из стихотворения Дж. Китса «Прекрасная дама, не знающая милосердия» (здесь и ниже в пер. А. Щедрецова). – Примеч. ред.

2

Магазин комиксов на Бродвее. Здесь и далее прим. переводчика.

3

Строка из стихотворения Р. Киплинга «Закон джунглей» (перевод В. Топорова).

4

1 Цар. 18:1.

5

Здесь и далее: Руфь 1:16–17.

6

Перевод В. Топорова.

7

В переводе с английского – «несчастье, гибель, проклятие».

8

Имя, составленное из имен знаменитой голливудской пары – Брэда Питта и Анджелины Джоли.

9

«Здравствуй и прощай» (лат.).


home | my bookshelf | | Хроники Академии Сумеречных охотников. Книга II |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу