Book: Филип К. Дик. Жизнь и Всевышние вторжения



Филип К. Дик. Жизнь и Всевышние вторжения

Лоуренс Сутин

Филип К. Дик. Жизнь и Всевышние вторжения

Моим добрым и любящим родителям,

Джеку и Рошели Сутиным

© Е. Беренштейн, перевод на русский язык, 2020

© А. Валдайский, переработка, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

«Остро написанная, добросовестная биография. Браво».

Арт Шпигельман,лауреат Пулитцеровской премии за графический роман «МАУС».

Благодарности

Исследования и написание этой книги явились истинным приключением сверх первоначального ожидания. Те, кто считает поиск Филипом К. Диком ответа на вопрос «что есть Реальность?» не более чем метафизической уверткой, не взялись бы за то, чтобы написать его полную биографию.

Я в долгу перед столь многими людьми, которые посвятили мне свое время и оказали поддержку и понимание, что с моей стороны было бы неблагодарностью выделить лишь немногих из них, чтобы высказать им свое «спасибо». Но я должен упомянуть тех, чья поддержка была наиболее существенной. Мой литературный агент, Дороти Питтман, усердно продвигала мое предложение, в то время как те, кто «все знает», заявляли, что биография Филипа К. Дика никогда не будет иметь коммерческого успеха. Мой издатель, Майкл Питч, взял на себя риск приобрести эту книгу и в своей работе над рукописью, относясь с должным уважением к моему стилю и намерениям, он постоянно побуждал меня к большей ясности и глубине. Пол Уильямс, литературный душеприказчик Наследия Филипа К. Дика, оказывал полное содействие, о котором биограф просил; его личным убеждением было то, что рано или поздно правда непременно всплывет наружу. Энн Дик оказала мне существенную поддержку, дав многочисленные интервью и позволив воспользоваться ее превосходной книгой Search for Philip K. Dick[1]. Тесса Дик, Нэнси Хакетт и Клео Мини любезно ответили на мои вопросы об их жизни замужем за Филом. Лора Коэльо и Иза Хакетт, дочери Фила, тоже активно помогали. Тим Пауэрс, добрый и верный друг Фила, подробно поделился своими воспоминаниями, дневниками и личными контактами. Джозеф Моррис, мой добрый и верный друг, поделился со мной своими взглядами на эту книгу.

Я взял интервью более чем у сотни людей, которые знали Фила или обладали сведениями о нем, и я благодарен всем, кто – из любви и уважения к Филу – потратил время, чтобы побеседовать со мной или написать мне. За все ошибки и упущения в тексте ответственность лежит, конечно, только на мне. Но вот те люди, которым я особенно сердечно благодарен: Джеральд Акерман, Карен и Пол Андерсон, Александра Апостолидес, Крис и Грег Арена, Чарльз Беннетт, Джеймс Блэйлок, Хатт Бледжер, Чарльз Браун, Джейн Браун, Милдред Дауни Броксон, доктор Гарри И. Брайан, Гарри и Нита Басби, Джефф Вагнер, Рассел Гален, Эвелин Глаубман, Синтия Голдстоун, Шерри Готтлиб, Рон Гуларт, Искандер Ги, Ричард Дэниэлс, Грания Дэвис, Томас Диш, Гонор Джексон, К. У. Джетер, Роджер Желязны, доктор Джордж Колер, Дин Кунц, Джерри Креси, Кэрол Карр, покойный Терри Карр, Лорен Кавит, Гвен Ли, Урсула К. Ле Гуин, Линда Леви/Тэйлор, Мириам Ллойд, Ричард Лупофф, Винсент и Вирджиния Ласби, Мишель МакФадден, Уиллис МакНелли, Стив Молк, Мерри Лу Мэлоун, Барри Молсберг, Дэвид Мэй, Энн Монбриан, Берни Монбриан, Джерри Найт, Маргарет Ниаринг, Кирстен Нельсон, Дж. Дж. Ньюком, Николь Пантер, Дэвид Пиплз, Хуан и Сью Перес, Серена Пауэрс, Дж. Б. Рейнольдс, Алан Рич, Грегг Рикман, Леон Римов, Бетти Джо Риверс, Линн Сесил, Грегори Сэндоу, Уильям Сарилл, Дорис Саутер, Роберт Силверберг, Джоан Симпсон, Джон Слэйдек, Норман Спинрад, Нит Спрэг, Барри Спатс, покойный Рой Скуайерз, Лу Статис, Э. М. Теруиллиджер, Джей-Энн Толман, Рэй Торренс, Майкл и Сьюзен Уолш, Мэри Уилсон, Роберт Антон Уилсон, Уильям Вольфсон, Ричард Волински, Дональд Уоллхейм, Глэдис Фабун, Хэмптон Фэнчер, Тим Финни, Пат Фланнери, Джеймс Френкель, Майкл Хакетт, Линда Хартинян, Дэвид Хартвелл, Линда Херман (библиотекарь особых собраний Калифорнийского университета в Фуллертоне), Нил Хаднер, Марк Херст, Дональд Шенкер, Том Шмидт, Арт Шпигельман, Д. Скотт Эйпел, Лоуренс Эшмид, Дик Эллингтон и Харлан Эллисон.


Мой величайший долг перед бесстрашным духом Филипа К. Дика.

Лоуренс СутинМиннеаполисМай 1989

Предисловие

За семнадцать лет, прошедших с тех пор, как эта биография впервые появилась, репутация Филипа К. Дика чрезвычайно выросла. Объяснение этому, на первый взгляд, представляется очевидным: экранизации произведений Филипа Дика возникают с такой возрастающей скоростью, в которой они могут уступить только экранизациям Стивена Кинга. Но Стивен Кинг – плодовитый автор бестселлеров и до сих пор жив. Филип К. Дик умер более двух десятилетий назад, и ни одна из его книг не продавалась при его жизни достаточно хорошо. Далее, фильмы, снятые по произведениям Дика, за исключением первого из них – «Бегущий по лезвию» (1982), были ужасными. «Вспомнить все» принес много денег, но Арнольд Шварценеггер стал не более чем попыткой нарисовать портрет героя Филипа К. Дика – который спасал мир не с помощью пистолета-пулемета «узи», а благодаря чуткому осознанию его страданий и проницательному пониманию его крайней нереальности. С остальными фильмами, от «Самозванца» до «Часа расплаты», случилось то, что чрезвычайно редко бывало у Дика: они вгоняют зрителей в скуку.

Должна быть причина, по которой Голливуд делает ставку на рассказы и романы Дика. Появляется все больше его экранизаций, включая вскоре выходящий на экраны фильм «Помутнение»[2], и есть надежда, что эти новые экранизации будут лучше предыдущих. Но дело в том, однако, что быстро растущее число читателей произведений Филипа К. Дика – почти все они вышли из печати после его смерти, и почти все они переиздаются и по сей день, – так вот, читатели покупают эти произведения не только из-за снятых фильмов, а из-за исключительного мастерства и таланта Дика как писателя. Кинопродюсеры, которые платят сегодня семизначные цифры за те рассказы, которые сам Дик в начале пятидесятых годов продавал в дешевые журналы за двузначные цифры, осознают это мастерство и этот талант, даже если они не всегда могут воплотить эти рассказы на экране.

Теперь мы подходим к самой сути дела. Международный статус, которым пользуется сегодня Дик, базируется на широком признании читателями того, что в произведениях Филипа К. Дика обнаруживается такое, чего не найдешь в произведениях других авторов, хотя у него достаточно много подражателей. Но Дику невозможно подражать, поскольку его образы сложны для понимания и потому, что они захватывали его полностью, когда он писал. Многие умные головы обладают способностью выдумывать увлекательные «иные миры». Но лишь немногие могут и вправду погружаться в эти «иные миры» и продолжают населять их целым рядом правдоподобных, уродливых, безрассудных и задушевных персонажей, которые изображены так точно, что напоминают нас самих, живущих в «реальных мирах», и мы начинаем удивляться: действительно ли «реально» все то, что мы привыкли называть этим словом.

Филип К. Дик – мастер созерцательного воображения, того типа воображения, который не только включает в себя, но и превосходит психологические, политические и моральные исследования, чтобы бросить вызов самим познавательным представлениям, руководящим нашими жизнями. Остается справедливым, как оно и было, когда я писал эту книгу, что существует определенный процент академиков и «мейнстримных» критиков, которые из-за очевидной небрежности стиля многих (хотя и не всех) романов Дика относят их к более низкому разряду, нежели других мастеров ХХ века, таких как Честертон, Кафка, Борхес и Кальвино, так отчетливо напоминающих Дика по самой сути своих интересов. Моим ответом этим критикам будет то, что лучшее из написанного Диком прекрасно укладывается в телевизионный развлекательный ритм нашего времени и что наиболее колоритные и устрашающие из его «иных миров», – что мы видим в таких его романах, как «Стигматы Палмера Элдрича» (1964) и «Убик» (1969), – столь же колоритны и ужасающи, как «Превращение» Кафки. Прага – это вам не Калифорния. Кафка герметичен и эпиграмматичен в стиле Улицы Алхимиков. Дик своенравен и беспорядочен в духе торговых улиц в округе Ориндж. Обе манеры требуют гениальности исполнения.

Одно из традиционных испытаний мастерства писателя-фантаста – это его способность изобретать технологии, идеологии и «предсказать» будущее вроде Жюля Верна, который в XIX веке писал о космическом полете на Луну. В этом отношении большинство (хотя и не все) поклонников научной фантастики сурово принижали оценку творчества Дика при его жизни. Его не считали писателем «твердой» научной фантастики, который хоть что-нибудь знал о физике, биохимии и генетике. Скорее его оценивали как представителя ее «мягкого» поджанра, чьи говорящие машины и правящие политические режимы были выдуманы по стандартам «бульварных» журналов.

И тем не менее, если современные читатели Дика склонны с чем-то согласиться, так это с тем, что его произведения, которые уже несколько десятилетий несут мрачную атмосферу смерти, описывают наши концентрированные, управляемые и раздробленные ежедневные реалии так отчетливо, как будто Дик все еще живет среди нас. Это очевидно: то, чего Дик не знал о науке, он восполнял своим невероятным чутьем на тенденции человеческого сознания и поведения.

Я доверяю ему в этой книге, но даже при этом доверяю ему не полностью. У Дика было, насколько я помню, два взлета воображения, которыми я наслаждался как читатель, но относил это к области чистой игры фантазии. Первым из них было представление о телевизионном «новостном клоуне», наиболее рельефно проявившееся в образе Джима Брискина в «Пороге между мирами» (1964); вторым было создание размером с насекомое, визгливое, внезапное, по имени Теодорус Нитц, благоволящее рекламным агентам, которые в книге «Симулякры» (1964) мучают различных персонажей, шепотом напоминая о таких вещах, как телесный запах: «В любой момент один может оскорбить других, в любой час дня!»

Возвращаясь в 1980-е годы, я чувствовал, что современные общества, с их войнами и кризисами, не потерпят передачу серьезных новостей в откровенно юмористическом духе. Я также был совершенно уверен, что вездесущая, неизбежная реклама не будет служить общественным целям. Конечно, я был совершенно неправ в обоих этих случаях. Успех The Daily Show[3], недавно получившего премию Пибоди[4], сделала Джона Стюарта могущественным и влиятельным «новостным клоуном», к которому обращается обширная аудитория с тем, чтобы узнать ежедневные новости. А повсеместно выскакивающая реклама в Интернете могла бы стать источником гордости и радости для Теодоруса Нитца.

Возможно, это второстепенные подтверждения. А где произведения Дика продемонстрировали предвидение будущего, так это в изображении всевозможных подмен понятий «истины» и «реальности» во имя интересов правительства и бизнеса. Наше беспокойство по отношению к «окружению» можно фактически приложить к любому вопросу, задаваемому в дистопиях Дика. Знакомясь с произведениями Дика, новые поколения обнаруживают пугающие и веселые подтверждения их недоверия ко всем СМИ и их стремления к поискам новых истин в других источниках – даже в тех местах, которые доминирующая культура отвергает как «мусор».

Пусть это издание послужит тому, чтобы представить этим новым поколениям замечательную жизнь замечательного человека.

Июнь 2005


Вступление

Без сомнения, есть различие между научной фантастикой и соседствующими – часто близко с ней связанными – жанрами обычной литературы. Она – шлюха, при этом – весьма застенчивая; более того – шлюха с ангельским лицом… Лучшие научно-фантастические романы хотят переместить себя контрабандным путем в Высшую Сферу («мейнстрим»), но в 99,9 процента случаев им этого не удается. Лучшие авторы ведут себя как шизофреники; они хотят – и одновременно не хотят – относиться к (Низшей) Сфере научной фантастики. По этой причине научная фантастика – весьма примечательный феномен. Она приходит из публичного дома, но хочет вломиться во дворец, где хранятся самые возвышенные мысли всей человеческой истории.

Станислав Лем

…то, что он [писатель-фантаст] хочет изложить на бумаге, отличает его от писателей с другим полем деятельности… Это не сохранившийся ребяческий мир, а лишь только миг, терзающий его; он свободен и рад писать о бесконечности миров…

Филип К. Дик (1980)

Если Гераклит прав и «природа любит скрываться», тогда где лучше всего искать великое искусство, как не в халтурном жанре?

Филип к. Дик (1928–1982) остается скрытым сокровищем американской литературы, потому что большая часть его произведений написана в жанре научной фантастики, который почти никогда не привлекает серьезного внимания.

Разве вы можете писать о космических кораблях и быть серьезным? Огромный белый кит[5] являет собой литературный символ, но такого нельзя сказать о грибе-слизевике с Ганимеда, еще и обладающем телепатическими способностями.

Фил Дик использует в качестве подпорок весь хлам научно-фантастического жанра – пришельцы с щупальцами, альтернативные миры и какие-то потрясающие высокотехнологические приспособления, – чтобы ярко продемонстрировать нереальный вымысел, о котором писал этот американский автор ХХ века. В Европе и Японии Фил широко признан как один из наших наиболее оригинальных романистов, и с него сняты ярлыки писателя-фантаста.

Но каким-то образом в его родной стране книги Фила все еще стоят на полках в борделе.

Проблема заключается в том, что лучшие произведения Фила: «Человек в Высоком замке» (1962), «Стигматы Палмера Элдрича» (1964), «Сдвиг времени по-марсиански» (1969), «Помутнение» (1977) и вышеупомянутый «Валис» (1981) – выходили под рубрикой «научная фантастика», если вообще их можно отнести к какой-либо рубрике. А фантастика вынуждает серьезно мыслящих американцев ухмыляться: парни в рваных рубашках и с лучевыми ружьями, жукоглазые монстры раздевают девиц в латунных бюстье – все это набор из «дивного завтрашнего нового мира», который больше напоминает вам скучные фильмы категории Б с летающими тарелками, висящими на тросиках над игрушечными городами, или бодрых супергероев из комиксов, которые вы читали в детстве. А говоря о детях, очевидным, хоть и недоказанным является тот факт, что большинство читателей научной фантастики, как и писателей (включая Фила Дика), впервые стали поклонниками этого жанра задолго до того, как окончили школу. Что можно поделать с жанром, который редко привлекает новых читателей из числа людей самодостаточных?

Некоторые читатели фантастики, устав от насмешек, указывают, что некоторые официальные классики высшего уровня, как сэр Томас Мор с его «Утопией» (1516), связаны с этим жанром, потому что альтернативный мир логически экстраполируется из гипотетических социальных инноваций. Они провозглашают Эдгара Алана По отцом-основателем современной НФ – на сорок лет раньше француза Жюля Верна – на основании таких рассказов, как «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром» и «Мистификация». Они ссылаются на гордую британскую традицию научной фантастики, которая включает в себя произведения, созданные писателями, несомненно, самого высокого уровня, такими как Герберт Уэллс, Олдос Хаксли, К. С. Льюис, Джордж Оруэлл, Кингсли Эмис, Энтони Берджесс, Колин Уилсон и Дорис Лессинг.

Но большинство американских поклонников фантастики насмехаются над этой вымученной ученой апологетикой. Они прекрасно знают, что из себя представляет жанр и откуда он родом, и вот история, которую они вам расскажут.

В первую очередь, научная фантастика не была рождена в сознании Мора, поскольку тот писал на латыни, черт возьми, так же, как и в сознании По, или Уэллса, или Верна, или даже, если на то пошло, под переплетом той или иной респектабельной толстой книги. Фантастика вырастала как стрелолиственная серебряная орхидея из богато унавоженной почвы, состоящей из многочисленных дешевых журналов, которыми изобиловали американские газетные киоски со времен окончания Первой мировой войны вплоть до ранних пятидесятых (как раз когда началась писательская карьера Дика – только в июне 1953 года его рассказы были размещены в семи разных дешевых журналах). Когда эти журналы стали сдавать свои позиции, расцвет изданий в мягких обложках возродил этот жанр. Фантастика продавалась и продолжает продаваться по сей день, потому что лучшие писатели в этом жанре, как и те, кто писал в жанрах детектива, вестерна и любовных историй, знали: воображение может быть невероятно простым замком для вскрытия, если ты знаешь, как пользоваться испытанными правилами.

Что касается жанра, то основным правилом здесь является и всегда было следующее: начинайте с ошеломительной идеи, и пусть она свободно и удивительно реализуется в мире будущего. Дешевые журналы платили немного, но вполне достаточно… если вы последовательно выдавали ошеломительные идеи и могли взбалтывать свою писанину с головоломной скоростью.

Фил вполне годился для этого. Никто в истории фантастического жанра – с таким удивлением некто покупает новые ботинки для детей писателя, – никто не мог поставить вопрос: «Что, если?» – столь широко, необузданно и убедительно, как Филип К. Дик.

Он любил рассказывать историю о том, как он открыл для себя научную фантастику:

Мне было двенадцать лет [в 1940 году], когда я прочитал свой первый НФ-журнал… он назывался Stirring Science Stories[6], и, я думаю, у него было четыре выпуска. Редактором был Дон Уоллхейм, который позже, в 1954 году, купил мой первый роман… а после – еще многие. Я наткнулся на этот журнал случайно; на самом деле я искал Popular Science. Я был чрезвычайно удивлен. Рассказы о науке? Я сразу же почувствовал волшебство, которое обнаружил в ранние годы в книгах о стране Оз, и теперь к этому волшебству присовокупилась, помимо волшебных палочек, еще и наука… Во всяком случае, в моих взглядах волшебство стало приравниваться к науке, а наука (будущего) – к волшебству.

Когда ему было немного за двадцать, Фил несколько раз перечитал «Поминки по Финнегану» Джеймса Джойса. На протяжении всей его жизни круг его чтения был воистину безграничным – от изданий по физике до анализа Dasein Бинсвангера[7], Юнга, Канта, Уильяма Берроуза[8], Библии, Свитков Мертвого моря, Бхагават-гиты. Повлияло ли это на его труды? Фил часто цитировал – пока не добрался до авторов НФ – Стендаля, Флобера и особенно – Мопассана, чьи рассказы, наряду с рассказами Джеймса Т. Фаррелла[9], научили его, как выстраивать собственные рассказы, чтобы продавать их и тем обеспечивать себе жизнь в начале пятидесятых годов: он написал их более семидесяти за три года, прежде чем начал сочинять романы.

Я хочу сказать, что Фил был умен как черт и был в состоянии оценить лучшие литературные произведения. Так что же ему нужно было от литературы низшего уровня?

Именно научная фантастика с ее откровенной установкой, прежде всего, на удивление делала Фила свободным писателем.

Свободным – от чего? Искусство написания биографии состоит в разрешении невозможных вопросов, касающихся твоего предмета, ответов на которые ты не можешь для себя найти, но я для этого сделаю все, что смогу, к концу этой книги. Но вот сейчас представьте, что вы молодой писатель, который может печатать на машинке сто двадцать удивительных слов в минуту, и вам трудно себя сдерживать, когда из вас все это прет. Теперь представьте себе возможности жанра, в котором любая психологическая, политическая, сексуальная или эволюционная предпосылка допустима, пока читатели готовы предложить реальные деньги за притягательную силу неведомых миров.

Фил ужасно хотел попасть в «мейнстрим». Шли годы, он прекрасно понимал, что пишет блестящие книги и никто другой не задумывается над вопросами, которыми он одержим: «Что есть Реальность?» – и устрашающее следствие этого вопроса: «Что есть Человек?» Но он также знал, что правила «мейнстрима» не дают возможности работать с идеями, что время от времени приходят ему в голову. Зная это, он мог чувствовать себя одновременно отверженным, гневным и благословенным:

Я хочу писать о людях, которых я люблю, и помещать их в вымышленный мир, возникающий из моего сознания, – не тот мир, в котором мы действительно живем, поскольку этот действительный мир не соответствует моим меркам. Хорошо, я мог бы пересмотреть мои мерки, но мне это никак не удается. Мне пришлось бы подчиниться реальности. Я никогда не подчинялся реальности. Вот к чему мне нужна НФ. Если вам хочется подчиняться реальности, занимайтесь чтением Филипа Рота[10], читайте благопристойных нью-йоркских популярных авторов бестселлеров. […] Именно поэтому я люблю НФ. Я люблю ее читать; я люблю ее писать. НФ-писатели не видят никаких возможностей, кроме самых диких. Это не только: «Что, если?» – это: «Боже мой, что, если?» – вопрос, который задан в состоянии одержимости и истерии. Марсиане всегда приходят.

Но только в дешевых журналах («дрянном чтиве», как их обычно называют). В апреле 1911 года Хьюго Гернсбек написал и выпустил по частям повесть «Ральф 124G41: роман о 1966 годе» в своем собственном журнале Modern Electric. Приключение из будущего, отмеченное дикими экстраполяциями на тему «Что, если?», на удивление снискало успех в журнале, который ранее был посвящен исключительно реальным и практическим фактам. Но лишь к апрелю 1926 года Хьюго Гернсбеком овладела идея основать первый на английском языке журнал, полностью посвященный научной фантастике, под названием Amazing Stories. Именно Гернсбек «благословил» термин «научная фантастика», который прочно приклеился к этому жанру.

Журнал имел огромный успех, до того как разразилась Великая депрессия и Гернсбек оказался в положении банкрота. Он потерял контроль над Amazing Stories; журнал выкупили и продолжили выпускать другие люди, а сам Гернсбек больше никогда не обращался к научной фантастике. Он был, однако, достойным образом увековечен благодаря премии «Хьюго», высшей литературной награде в области научной фантастики, которая ежегодно вручается по результатам голосования поклонников жанра на «Уорлдконе» – международном конвенте любителей фантастики.

Филип Дик получил премию «Хьюго» в 1963 году за роман «Человек в Высоком замке», опубликованный издательством Putnam в суперобложке, которая скрывала связь книги с научной фантастикой. В ней представлен мир после Второй мировой войны, в нем Япония и Германия являются победителями, а материковая территория Соединенных Штанов разделена между ними примерно поровну; Япония управляет западной половиной, где номинально находится «футуристический» Сан-Франциско, в котором и происходит действие романа. Фил разрабатывал сюжет, постоянно консультируясь с оракулом «И-Цзин». Ряд персонажей-японцев и завоеванных, потерявших культурную идентичность американцев также обращаются к этому оракулу.

Фил думал, что через десять лет писательских усилий он, написав одиннадцать обычных романов (не опубликованных к тому времени) и семь НФ-романов (шесть из которых были опубликованы в мягких обложках издательством Ace Books[11]), наконец, в романе «Человек в Высоком замке» соединил Низшую и Высшую Сферы, рассказав очень серьезную и прекрасно написанную историю о природе фашизма и Дао, и, насколько позволяет сам жанр НФ, реальность здесь представлена чрезвычайно запутанной. Но Высшая Сфера отвернулась от романа – в нем не было черт, характерных для реалистической литературы, – в то время как Низшая Сфера удостоила его премии «Хьюго».

Категории… Фил никогда не вписывался ни в одну из них, не мог он вписаться также в ту или иную отдельную сферу. Нельзя сказать, что он был непрактичным или, как говорится, не от мира сего. Романы и рассказы свидетельствуют о его детальном и сочувственном понимании того, что значит ежедневная работа и неприятности в супружеской жизни, что значит ценность труда в первом случае и любви, несмотря ни на что, – во втором. И Фил, замечу, справлялся с тем, чтобы зарабатывать на жизнь на протяжении тридцати лет, сочиняя только те книги, которые сам хотел писать. Он был высококвалифицированным профессионалом.

Но яичницу не приготовишь, не разбив яйца, и вам не удастся написать о мистере Тагоми, глядящем сквозь тусклое стекло в «Человеке в Высоком замке», или о Барни Майерсоне, который обращается к чемоданчику – психиатру Смайлзу в «Стигматах Палмера Элдрича», или о Джо Чипе, который защищается от обращенного времени с помощью баллончика с аэрозолью в «Убике», или о Фреде/Роберте Аркторе, свихнувшемся копе под прикрытием, доносящем сам на себя, в «Помутнении», или о Жирном Лошаднике в романе «Валис», который объясняет характер Фила Дика (оба знают, что на самом деле они являются одним и тем же человеком), как тот натолкнулся на великое Единое Сознание, которое могло быть Богом или чем-то еще («…У Жирного, должно быть, было больше теорий, чем звезд во вселенной. Каждый день он развивал новую – более хитроумную, более поразительную и более чокнутую») – вы не смогли бы написать ни об одном из этих людей без того, чтобы сперва оказаться лицом к лицу с ужасом и непрочным весельем мира, который не может стать единым. В 1981 году, оглядываясь на свои произведения, Фил писал:

Я беллетризованный философ, а не романист; я использую свою способность писать романы и рассказы в качестве средства для передачи моего восприятия мира. Сущностью моего письма является не искусство, а истина. Таким образом, то, что я говорю, – это истина, и я не делаю ничего, чтобы упростить ее с помощью действий или объяснений. Это может каким-то образом помочь определенному роду восприимчивых и беспокойных людей, к которым я обращаюсь. Я думаю, что нахожу и понимаю нечто общее в тех, кому помогают мои произведения: они не смогут или не станут притуплять собственные догадки об иррациональной, загадочной природе реальности, и для них собрание моих произведений является одним длинным логическим рассуждением, касающимся этой необъяснимой реальности, объединением и представлением, анализом, и откликом, и личной историей.

Поэтому неудивительно, что строгие жанровые категории работали против Фила. Возьмем такие романы, как «Помутнение» и «Валис». Они продавались как НФ, но если бы они были написаны, соответственно, Уильямом Берроузом и Томасом Пинчоном, они бы попали в категорию литературы «мейнстрима». Почему? Все дело в категориях. Часто включающийся в антологии рассказ Борхеса «Тлен, Укбар, Orbis Tertius» (о воображаемой планете, которая постепенно становится нашим миром) мог бы быть отнесен к НФ, если бы его написал Фил.

Другой рассказ Борхеса, «Пьер Менар, автор «Дон Кихота», предлагает выход из лабиринта категорий. Менар в ХХ веке пишет оригинальный труд под названием «Дон Кихот» на том же испанском языке, которым пользовался Сервантес. Однако, поскольку сознание Менара, будучи современным, отличается от сознания Сервантеса, воздействие менаровской копии «Дон Кихота» на читателя должно быть совершенно иным. Борхес объясняет это так:

Менар (возможно, сам того не желая) обогатил кропотливое и примитивное искусство чтения техническим приемом нарочитого анахронизма и ложных атрибуций. Прием этот имеет безграничное применение – он соблазняет нас читать «Одиссею» как произведение более позднее, чем «Энеида». […] Этот прием населяет приключениями самые мирные книги. Приписать Луи Фердинанду Селину или Джеймсу Джойсу «О подражании Христу»[12] – разве это не внесло бы заметную новизну в эти тонкие духовные наставления?[13]

Все это очень хорошо и здорово. Но кого, в свете борхесовского метода «нарочитого анахронизма», мы сможем определить как автора произведений Филипа К. Дика, чтобы они заслужили достойного уважения?

Филу понравился бы этот вопрос. Черт возьми, он весьма часто спрашивал нечто подобное на восьми тысячах страниц «Экзегезы»[14] или «Толкования» (Pro Mia Vita – такой подзаголовок он дал своей апологии[15], чтобы подчеркнуть его ключевую важность), которое он писал ночь за ночью на протяжении почти восьми лет, стремясь объяснить к своему собственному удовлетворению (хотя и безуспешно) ряд видений и слуховых наитий, которые захватили его душу в феврале – марте 1974 года и не отпускали до конца его жизни. Эта биография впервые включает в себя результаты такого исследования во всей полноте[16].



Можно сказать, что опыты «2–3–74»[17] демонстрируют крайнюю одержимость вопросом: «Что, если?» – или же его новый и бесконечный уровень. Годом позже, 21 марта 1975 года, Фил написал столь краткое и блестящее резюме о своих видениях, чего ему раньше не удавалось:

Я Говорю о Восстановителе Того, Что Было Утрачено, о Реставраторе Того, Что Было Разрушено


16 марта 1974: Оно появилось – в ярком огне, блестящее и разноцветное, в гармоничных формах – и освободило меня от всякого рабства, внутреннего и внешнего.

18 марта 1974: Оно выглянуло наружу изнутри меня и увидело мир, который нельзя исчислить, в котором я – и оно – пребывали. Оно отвергало реальность, власть и подлинность мира, говоря: «Это не может существовать; он не может существовать».

20 марта 1974: Оно целиком захватило меня, возвысив над пределами пространственно-временной матрицы; в то же время оно управляло мной, и я понял, что мир вокруг меня – кусок картона, фальшивка. Через его силу восприятия я увидел то, что действительно существует, и через силу его необъяснимого решения я стал освобождаться. Оно вступило в битву, как защитник порабощенного человеческого духа, как победитель любого зла, железных оков…

Опыты «2–3–74», которые столь сильно повлияли на последние романы Фила, являются редким и замечательным событием в американской литературной истории; как часто американский писатель любого статуса исповедовался в подобном и был поглощен такой темой? Подзаголовок этой биографии – «Всевышние вторжения» – дань уважения роману Фила 1981 года «Всевышнее вторжение», к тому же подчеркивает чрезвычайную важность для его жизни и творчества вышеуказанных событий. Я ничуть не желаю намекать на то, что какой-нибудь конкретный термин (например, «Бог») может исчерпывающе описать то, с чем Фил столкнулся – «2–3–74», а также на то, что в результате этого явился Святой Фил; сам Фил отверг бы эти фантазии.

Но сущность тех сложных истин, которые Фил бережно хранил в последние годы своей жизни, коренится в «2–3–74». Никому не удается миновать безответный вопрос: были ли те события реальными? У самого Фила не было сомнений в том, что нечто произошло, хотя он не исключал вероятность того, – как замечал его друг и писатель-фантаст К. У. Джетер, – что можно допустить «минимальную гипотезу» самообмана. Но для читателей, которые в этот скептический век с готовностью схватились бы за такой вывод, могли бы быть весьма ценными предупреждающие слова Уильяма Джеймса[18] из книги «Многообразие религиозного опыта»:

Все мы, несомненно, знакомы в целом с этим методом дискредитации тех состояний сознания, к которым мы испытываем антипатию. Мы все в той или иной степени пользуемся им, критикуя людей, состояние сознания которых считаем перенапряженным. Но когда другие люди критикуют наши собственные экзальтированные душевные порывы, называя их «не более чем» выражениями нашего естественного характера, мы чувствуем оскорбление и обиду, поскольку знаем, что, какими бы ни были особенности нашего организма, у состояний нашего сознания есть собственная ценность, поскольку они раскрывают живую истину; и нам хотелось бы, чтобы весь этот медицинский материализм попридержал бы свой язык.

Возвращаясь к «нарочитому анахронизму», предложенному Борхесом, давайте, ради тех целей, которые преследует эта биография, произвольно положимся на самого Филипа К. Дика как автора многочисленных блестящих произведений, которые являются либо НФ, либо представляют «мейнстрим» – это как вам заблагорассудится. И давайте далее, ради чистоты и вежливости, кратко установим правила этого биографического «дорожного движения» для благосклонного читателя, который следует этим курсом.

Во-первых, Филу, – которого, конечно, мы будем цитировать более часто и объемно, чем кого-либо другого, коль скоро речь заходит о событиях его жизни, – очень нравились уточнения, экстраполяции, переосмысления, с помощью которых он открыто разыгрывал людей. С этим согласны все, кто знал его. Фил неудержимо придавал ценность истине как в своих произведениях, так и в личных отношениях. Но он был не из тех, кто сопротивлялся бы обаянию новой, блестящей, сложной теории «2–3–74» или какой-то иной, и его способность порождать подобные теории была безграничной. К тому же, будучи любезным и общительным (когда он не испытывал мук сильной депрессии и отчаяния), Фил любил рассказывать истории и писать письма, которые доставляли удовольствие тем, кому были адресованы, или согласовывались с их предрассудками.

Я прекрасно понимаю, что многие цитируемые рассказы Фила о его жизни очень напоминают смесь вымысла и фактов, но я не испытываю никакой неприязни к вымыслу, проливающему свет на внутренний мир и характер Фила. Таким образом, мой подход к этой биографии должен выражаться в растолковании и прояснении, по мере возможности, полученных сведений, а что касается остального, то пусть читатель (который, возможно, лично знаком с эмоциональными преувеличениями и пробелами в памяти) остерегается и получает удовольствие.

Во-вторых, позвольте мне признаться, что в этом повествовании я выступаю как от лица самой жизни, которая, по моему мнению, замечательна, так и от лица уникального права литературы на вымысел, к которому порой несправедливо относятся с пренебрежением. Во многом это пренебрежение возникает вследствие того, что творчество Фила относят к жанру НФ, и из-за обилия его весьма неровных, по общему мнению, произведений. Здесь, однако, есть более личный негативный фактор в работе: Фил приобрел неприукрашенную репутацию безнадежного наркомана – и это в какой-то мере связано с его НФ-циклами.

Фил был хорошо осведомлен об этой репутации. Конечно, во многих случаях он сам способствовал ее подтверждению, особенно в шестидесятые годы, когда странные эксцессы были модой даже для более респектабельных типов, чем авторы НФ. Но в последнее десятилетие своей жизни он – не без юмора – пожалел об этом. Его роман «Помутнение» (1977) – «кода» к наиболее болезненным годам его жизни – яростное антинаркотическое свидетельство, где содержатся, вполне в его духе, наиболее веселые сцены из всех, что он когда-либо написал. Например, когда Чарльз Фрек, заядлый поклонник «Субстанции С» (как «Смерть»), решает покончить с этим со всем, проглотив сверхдозу «красненьких»[19] под дорогую бутылку «Каберне-Совиньон» 1971 года от Мондави[20]. Но Фрека «кинул» его дилер, который вместо барбитуратов подсунул ему новый непонятный психоделик:

Вместо того чтобы спокойно задыхаться, Чарльз Фрек начал галлюцинировать. Что ж, думал он по-философски, такова история моей жизни. Всегда все срывается. Он вынужден был оказаться перед фактом: учитывая, сколько капсул он проглотил, ему уже надо было отправляться в какое-то путешествие.

Следующее, что он понял, – это тварь непонятных размеров, которая стояла перед его кроватью и осуждающе глядела на него вниз.

У твари было множество глаз повсюду, ультрасовременная дорогостоящая одежда, и она возвышалась на восемь футов. Она также держала огромный свиток.

«Ты собираешься зачитать мне мои грехи», – сказал Чарльз Фрек.

Тварь кивнула и распечатала свиток.

Беспомощно лежа на кровати, Фрек произнес: «Но это займет сотню тысяч часов».

Уставившись на него множеством своих замысловатых глаз, тварь непонятных размеров ответила: «Мы больше не в земной вселенной. Низшие категории материального существования, такие как «пространство» и «время», больше к тебе не приложимы. Ты возвысился в трансцендентальную сферу. Твои грехи будут зачитываться тебе непрерывно в процессе перемещения в вечности. Список никогда не закончится».

Знал бы я своего дилера, думал Чарльз Фрек и хотел вернуть обратно последние полчаса своей жизни. […]

Через десять тысяч лет они добрались до шестого класса школы.

Тот год, когда он открыл для себя мастурбацию.

Он закрыл глаза, но все еще видел многоглазое существо высотой в восемь футов с его бесконечным свитком, который оно все читало и читало.

«А затем…» – сказало оно.

Чарльз Фрек подумал: «В конце концов, у меня было хорошее вино».

Несмотря на «Помутнение» (или, возможно, из-за всеобъемлющего юмора и любви при всем яростном неприятии наркотиков), та самая репутация сохранялась. В письме, написанном в январе 1981 года, Фил безошибочно оценил ущерб: «Он чокнутый, – таким будет ответ. – Принимал наркотики. Видел Бога. БЧД [большую чертову дозу]».

Конечно, Фил не был психом по всем параметрам, насколько я могу судить. Более того, я брал интервью у психиатра и психолога, которые наблюдали Фила на протяжении двух наиболее трудных периодов его жизни, и оба заявили, что он совершенно вменяемый, как и каждый из нас. Кроме того, уже в зубах навязло желание некоторых приклеивать «психологические» ярлыки на продуктивного и серьезного художника, который демонстрирует ум и воображение, не укладывающиеся в узкие рамки его хулителей.

Эмоциональные и поведенческие трудности Фила были временами весьма суровыми, причиняя сильную боль и страдания ему самому и другим людям, и это приводило его к тому, что он писал временами о «трех нервных расстройствах» и сам себе ставил диагнозы «шизофрения» и «психоз». (В других случаях он яростно отрицал, что подобные определения могут иметь какое-то отношение к его жизни.) Внутренняя жизнь Фила была непрестанно напряженной. Возможно, он использовал крайние психологические термины, чтобы придать максимального драматизма тем силам, которые питали его как писателя. Возможно, он высказывался просто и прямо о том, что он иногда считал правдой.

Я следую этому компромиссу: точно цитировать его, признавать и исследовать болезненные трудности, но в то же время постоянно избегать суждений, основывающихся на упрощенном и покровительственном дуализме: вменяемый/невменяемый, – что было бы издевательством над художественным и духовным видением Фила и позором для его биографа.

И, наконец, несколько слов о структуре этой книги. Полный объем трудов Фила – более сорока романов и две сотни рассказов – делает практически невозможным их детальное исследование. Поэтому в своем повествовании я сосредоточился только на лучших рассказах и на следующих одиннадцати романах: «Око небесное» (1957), «Порвалась дней связующая нить» (1959), «Исповедь недоумка» (1959, издан в 1975), «Человек в Высоком замке» (1962), «Сдвиг времени по-марсиански» (1964), «Стигматы Палмера Элдрича» (1965), «Убик» (1969), «Пролейтесь, слезы, сказал полицейский» (1974), «Помутнение» (1977), «Валис» (1981) и «Трансмиграция Тимоти Арчера» (1982) – это наиболее показательные из его произведений. Кроме того, в Хронологическом обзоре я предлагаю в сжатой форме полный список произведений Фила в порядке их создания, побуждая заинтересованного читателя совершить путешествие по его темам, вплетающимся во все его сочинения.

* * *

А теперь, возвращаясь к цитате из Фила, которая открывает это Вступление, давайте, сохраняя объективный взгляд на вышеназванные романы Фила, проследуем дальше, чтобы представить себе жизнь писателя, который «свободно и радостно пишет о бесконечности миров».

Начнем же, конечно, с «подлинного мальчишеского мира», от власти которого Фил стремился избавиться.

Глава 1

Декабрь 1928 – январь 1929

Я чувствую себя в безопасности только тогда, когда меня оберегает женщина. Почему? Безопасность – от чего? Что за враги, опасности? Это страх, что я просто умру. Мое дыхание, мое сердце остановятся. Я выдохну в последний раз, как выставленный напоказ беспомощный младенец. Джейн, такое случилось с тобой, а я все еще боюсь, что такое может случиться и со мной. Они не защитят нас…

Фил, запись в дневнике (1971)

А вот телефонный номер Фила и Джейн…

Авторадио, «Помутнение» (1977)

Этот бренный мир

Филип Киндред Дик и его сестра-близнец Джейн Шарлотта родились недоношенными на шесть недель раньше срока 16 декабря 1928 года.

В то время было обычным явлением, что их мать, Дороти, не знала, что вынашивает близнецов. Она и их отец Эдгар переехали из Вашингтона в Чикаго, куда Эдгар был переведен по работе Департаментом сельского хозяйства США. Дети родились в их новой квартире по адресу 7812 Эмеральд-авеню. Была суровая и очень холодная зима. Лечащий врач, которого выбрала сама Дороти, жил на той же улице.

Фил родился в полдень, на двадцать минут раньше своей сестры. Эдгар, который часто присутствовал при родах у животных на фермах, вытер слизь с личиков младенцев. Детишки выглядели слабыми и болезненными. Фил весил четыре с четвертью фунта[21] и громко кричал. Джейн весила всего лишь три с половиной фунта[22], была спокойнее и темней, чем ее белокурый брат.

Дороти, высокая и худощавая, слышала детский плач, но ей не хватало молока на близнецов. Эдгар был занят на работе, а свободные часы проводил в мужском клубе, чтобы скрыться от новых домашних проблем, и это вызывало гнев у Дороти. Но от правды никуда не спрячешься: малыши становились все слабее день ото дня.

Примерно через пятьдесят лет, в августе 1975 года, Дороти в письме Филу вспомнила нарастающий ужас той зимы:

Первые шесть недель вашей жизни вы умирали от голода, потому что доктор – весьма некомпетентный, – которого я нашла, не мог подобрать необходимый рацион питания для вас, и потому что я была столь невежественной, что не знала, в каком отчаянном положении вы находились. Я понимала, что все идет неправильно, но не знала, откуда еще ждать помощи.

В начале следующего, 1929 года мать Дороти, Эдна Матильда Арчер Киндред (известная как «Бабуля»), приехала из Колорадо, чтобы помочь новоиспеченным родителям. Бабуля была очень добра к маленьким детям; она сама вырастила троих, но трудности, связанные с недоношенными двухнедельными близнецами, были ей незнакомы и пугали ее. К тому же Дороти, чтобы согреть детскую кроватку, случайно обожгла ножку Джейн бутылкой с горячей водой.

Они случайно узнали о полисе страхования жизни детей, с помощью которого можно было покрыть расходы на приходящую медсестру. В том же письме Филу Дороти продолжает:

Она приехала вместе с доктором на такси, с детским одеялом с подогревом, и доктор сразу же сказал, что Джейн следует немедленно отвезти в больницу. Затем она попросила, чтобы ей дали возможность осмотреть «другого ребенка». Я вышла, чтобы принести тебя. Бабуля схватила тебя, убежала в ванную комнату и заперла дверь; прошло много времени, пока мы убедили ее открыть дверь. Доктор и медсестра остались с двумя детишками; вас поместили в инкубатор и дали особую молочную смесь. […] Целый день, или около того, вы были на грани смерти, но ты сразу же стал поправляться, и, когда ты стал весить пять фунтов, я смогла забрать тебя домой. Я могла навещать тебя каждый день, когда ты был в инкубаторе, и всякий раз, когда я там бывала, мне давали инструкции, как самостоятельно делать для тебя эту довольно сложную молочную смесь.

Сама Дороти назвала свое письмо mea culpa[23] из-за своих материнских грехов, которые Фил не мог забыть и никогда бы не простил. Величайшим из этих грехов, по мнению Фила, была ее нерадивость, а то и хуже, что привело к смерти Джейн 26 января 1929 года.

Когда Фил был еще очень молод, Дороти пыталась объяснить ему, что тогда случилось. Джейн, сестра-близняшка, о которой, конечно, Фил не помнил, продолжала жить в самом существе ее брата. В ее письме сквозила неприкрашенная боль; это не столько недостаток любви, сколько невежество, чудовищное невежество, потому что она не знала, как обращаться с маленькими детьми, не знала, отчего Фил и его сестра-близняшка голодают. Через тридцать лет Фил признается своей третьей жене, Энни: «Я много слышал о моей сестре Дженни, и мне это было больно. Я чувствовал себя виноватым: ведь я выпил все ее молоко».

Травма от смерти Джейн оставалась главным событием в психологическом состоянии Фила на протяжении всей его жизни. Эта мука постоянно преследовала его, что отражалось на его сложных отношениях с женщинами и на увлеченности неразрешимыми (биполярными) дилеммами: НФ/«мейнстрим»; реальность/иллюзия; люди/андроиды; и, в конце концов (насколько интеллект и эмоции Фила смогли сочетаться), – космология, имеющая два источника, которая описана в его шедевре «Валис» (1981).

Смерть Джейн омрачила и, в конце концов, расколола семью из трех человек. Брак Эдгара и Дороти, которые в свое время представляли собой идеальную пару – оба высокие, стройные, с ярко выраженным интеллектом на лицах, – долго не просуществовал. И развод отнял у Фила отца.

* * *

Джозеф Эдгар Дик родился в 1899 году вторым по старшинству из четырнадцати братьев и сестер в шотландско-ирландской семье. Он провел первые шестнадцать лет своей жизни на двух разных маленьких фермах на юго-западе Пенсильвании. В 1969 году, когда ему было семьдесят лет, Эдгар написал автобиографические воспоминания «Насколько я их помню», где подробно описал характер своих родителей.

Ясно, что Эдгар предпочитал теплоту его матери Бесси тяжелым урокам отца Уильяма, который как-то высек Эдгара вместе с братьями и сестрами, за то что они передразнивали его, когда он полоскал горло, лечась от простуды. О Бесси Эдгар писал как любящий сын: «Она могла плакать и смеяться в одно и то же время, совсем как апрельский дождь, когда сияет солнце». Любовь Бесси к животным стала жизненным принципом и для Эдгара – после Второй мировой войны, будучи лоббистом в законодательном собрании Калифорнии, он продвигал важное законодательство о защите животных.

Слышал ли юный Фил от Эдгара восторженные истории об этой идеальной матери, которой в тяжелые времена удавалось сохранять детей здоровыми и сытыми? Влияние Бесси сказалось на представлении об идеале материнства; это представление разделяли Эдгар и Фил, и с их точки зрения, Дороти до него не дотягивала.

От отца Эдгар узнал об американской трудовой этике, окрашенной страхом перед адскими муками. Согласно Уильяму, Библия учила тому, что грех не только в лености, но и в бедности, в которой жили семьи шахтеров по соседству. Но Эдгар избавился от веры в ад, и ему не было никакого дела до церквей, которые сеют страх проклятия, ничего не делая для нуждающихся людей среди прихожан.

Дискомфорт по отношению к религиозным учреждениям, возвеличение простой человеческой доброты на фоне бессердечных чиновников – такие порывы, основные личностные особенности Эдгар передал своему сыну. И кое-что еще.

Эдгар поступил на военную службу вскоре после того, как Америка вступила в войну в 1916 году. За год до этого семья переехала из Пенсильвании на пыльный правительственный земельный участок в Седарвуде, штат Колорадо. В семнадцать лет Эдгар, зарабатывая себе на пропитание подсобной работой на ферме, мечтал увидеть мир. Перед тем как отправиться в Европу, он встретил Дороти Киндред из соседнего городка Гринли. Между ними вспыхнула искра, но Дороти и Эдгар не переписывались во время войны. «Вы полностью распростились с гражданской жизнью, – сказал он позже. – Так же, как и я».

Эдгар описывал самого себя в Европе как «капрала вроде Наполеона и Гитлера». Он проявил завидный героизм, переправляя по ночам сообщения через линию фронта. Его пятое подразделение морской пехоты было ударными войсками, о чем Эдгар вспоминал с гордостью, и у него на эту тему было множество замечательных историй. Хотя он сознательно избегал вида запекшейся крови, он показывал юному Филу свои военные сувениры: униформу и противогаз, множество фотографий. Эти истории, усиленные тем, что в 1931 году Эдгар взял его с собой на просмотр фильма «На Западном фронте без перемен»[24], глубоко потрясли Фила:

[Эдгар] рассказывал мне, как солдаты впадали в панику во время газовых атак, когда уголь в их фильтрационных системах пропитывался газом, и как иногда солдаты в отчаянии срывали с себя маски и убегали. Будучи ребенком, я испытывал сильное волнение, слушая рассказы отца о войне, разглядывая и играя противогазом и каской, но что меня больше всего напугало, так это когда отец надел на себя противогаз. Его лицо исчезло. Это уже не был мой отец. Это вообще был не человек.

Эдгар вернулся в Колорадо после демобилизации в 1918 году и продолжил свои ухаживания за Дороти. Она была средним ребенком из троих потомков семьи английского происхождения. (Будучи уже взрослым, Фил время от времени заявлял, что он на четверть немец, потому что любит немецкую оперу и поэзию, но его происхождение все-таки шотландско-ирландско-английское.) Эрл Грэнт Киндред, отец Дороти, был адвокатом, чьи финансовые дела были весьма неустойчивы. Такое положение дел очень серьезно отражалось на его детях: после двух разных неудачных судебных процессов он застрелил их домашних любимцев, чтобы сэкономить деньги на еду для семьи.

Эдна Матильда Арчер – Бабуля, которая пряталась вместе с Филом в ванной комнате, когда сиделка приходила с визитом, – вышла замуж за Эрла в 1892 году. Дороти родилась в 1899 году. Когда Дороти было чуть больше десяти лет, Эрл заявил, что ему, чтобы добиться успеха, нужно путешествовать. Эта задумка отразилась на его семье. Когда он то уходил, то возвращался, Бабуля воспринимала это с радостью, что вызывало отвращение у Дороти. Когда Эрл умер, Бабуля и младшая сестра Дороти Марион приглядывали за ней, оказывая как психологическую, так и материальную поддержку. Гарольд, ее старший брат, которого в семье считали дикарем, к этому времени убежал из дома. В пятнадцать лет она начала работать. Годом позже она встретила Эдгара, и, пока он был на войне, Дороти постоянно сцеплялась со своей семьей. На протяжении всей своей жизни Дороти будет раскаиваться в том, что ей постоянно приходилось заботиться о людях.

Похоже, Эдгар представлял собою надежный источник поддержки, когда он вернулся с войны. Они поженились в сентябре 1920 года, после чего отправились в Вашингтон. После окончания Джорджтаунского университета в 1927 году Эдгар устроился на работу инспектором поголовья скота в Департаменте сельского хозяйства. В это время здоровье Дороти стало стремительно ухудшаться. Затем у нее началась болезнь Брайта – воспаление почек. Один доктор сказал, что ей недолго осталось жить. Дороти дожила до семидесяти девяти лет, но страдала от проблем с почками на протяжении всей жизни. Последние годы принесли ей заболевания кровеносных сосудов, и осознание этих болезней приводило ее к навязчивым идеям и ипохондрии (Фил не жаловался на нее, возможно, потому что сам слишком часто отмахивался от таких же высказываний в свой адрес).

Департамент предложил Эдгару должность в Чикаго, и, хотя как он, так и Дороти ненавидели чикагские зимы, он принял ее. В любом случае это было повышение по службе, и Дороти считала, что наступило время, чтобы строить будущее.

* * *

Сейчас это известный медицинский факт, но в 1928 году не знали о том, что среди рисков при многоплодной беременности преждевременные роды приводят к смерти одного или обоих близнецов. Психологические исследования, проводившиеся в прошедшем десятилетии, подтвердили то, что для родителей, как и для оставшегося в живых младенца, смерть близнеца является травмой исключительной тяжести.

Для родителей горе, чувство вины и гнев усиливаются из-за глубоких эмоций, связанных с рождением близнецов. Исследователь Элизабет Брайан замечает, что общество относится к рождению близнецов как к «особому событию», и цитирует выводы, что «длительная и аномальная горестная реакция больше присуща тем матерям, у которых остался один выживший близнец, чем тем, кто потерял единственного ребенка». В большой степени страдание заключается в «трудности оплакивания смерти и празднования рождения в одно и то же время». Чрезмерные опасения могут возникнуть в связи с уходом за выжившим близнецом. И может возникнуть – сознательно или нет – чувство возмущения, адресованное родителями выжившему ребенку.

То, что известно о реакциях Эдгара и Дороти на смерть Джейн, вполне соотносится с этими выводами.

Что касается Эдгара, то его чрезмерные опасения выразились в том, что Дороти называла его «боязнью микробов». Он запрещал Дороти целовать младенца и не позволял, чтобы тот ползал за пределами кроватки в его первые одиннадцать месяцев. Дороти пыталась уклоняться от первого запрета и целовала Фила «в те места, которые, как я думала, не могла загрязнить, как, например, в заднюю часть шейки». Она пыталась обеспечить Филу свободу ползания, согласившись с условием Эдгара, что ползать он будет час утром и час днем, если квартира предварительно будет тщательно убрана с помощью пылесоса.

Горестная реакция Дороти была ярко выражена. В первые месяцы жизни Фила она вела дневник его роста и поведения, который свидетельствовал о ее любви к младенцу и нигде не упоминал о смерти близнеца. Но длящаяся скорбь Дороти со всей ясностью проявлялась в ее письмах и разговорах спустя годы после смерти Джейн, и она винила себя в этой смерти.

Отношения между Филом и его матерью с их болезненной двойственностью, заключающейся в чрезвычайной, взаимозависимой близости и ярости по поводу ошибок и упущений в любви, – эти отношения отразились во всех любовных связях, которые были у Фила с женщинами. Те, кто видел Фила и Дороти вместе, часто бывали поражены степенью их сходства: у обоих была самостоятельно выработанная система абстрактного мышления, оба читали запоем и чувствовали писательское призвание (хотя попытки Дороти сделать писательскую карьеру ни к чему не привели). На протяжении всей своей жизни Фил обращался к ней за деньгами, за советом, даже за критическим разбором его рукописей, и Дороти, не колеблясь, поощряла его художественное творчество.

Но Филу приходилось тяжело с матерью: она была чрезвычайно сдержанной, эмоционально скованной, бдительной и осуждающей, запрещающей любые проявления гнева, ослабшей от боли и часто прикованной к постели. Она предоставляла Филу, по мере того как он рос, почтительную личную свободу, обращаясь с ним как с маленьким взрослым (уже в ранние подростковые годы он называл ее «Дороти»), причем – насколько это чувствовал Фил, – она не проявляла одобрения, теплоты, материнской привязанности и не оберегала его от окружающего мира.

Она была неспособна любить своих детей, как считал Фил. Она доказала это, позволив Джейн умереть. Позднее он обвинил Дороти в том, что она пыталась отравить его, чтобы завершить уничтожение своих детей.

Исследования выживших близнецов указывают на чувство неполноты, которое очень осложняет человеческие отношения, особенно – с противоположным полом. В этом проявляется чувство вины за то, что ты выжил, и страх смерти, который вызывает у выживших чрезмерную заботу о своем здоровье и безопасности или, как ни парадоксально, ставит их в трудные ситуации. Эти общие характеристики могли быть применимы к Филу (включая, конечно, оба парадоксальных выбора). Но чего исследования не коснулись, так это возможности подробно остановиться на проявлениях чистейшей ярости.

Врезка: Фил на кушетке во время интервью с писателем Полом Уильямсом для журнала Rolling Stone в ноябре 1974 года:

ФКД: Да. Я схожу с ума, когда думаю о моей мертвой сестре.

ПУ: Правда?

ФКД: Что она умерла от недосмотра и голода. От ушиба, недосмотра и голода.

ПУ: Откуда вы знаете?

ФКД: Моя мать рассказала мне. Я становлюсь очень враждебным, когда думаю об этом. […] Поскольку я был очень одиноким ребенком и мне очень хотелось, чтобы моя сестра была со мной все эти годы. Моя мать говорит: «Что ж, может, и хорошо, что она умерла, – она бы все равно осталась хромой, потому что мы обожгли ее бутылкой с горячей водой». В таком случае, я полагаю, это похоже на то, что сказал Генрих Гиммлер: «Ну, …она сделала, как вы знаете, хороший абажур, так что все сработало как надо»[25]. Вы понимаете, что я имею в виду?

В начальной школе Фил придумал себе воображаемую подружку – девочку по имени «Тедди» (по словам пятой жены Тессы) или «Бесси» (по словам третьей жены Энн), а может быть, их было двое, а то и больше. Он играл с ними, потому что он знал о Джейн, и ему страстно хотелось, чтобы она была рядом, и, если это кажется странным – как на него могло столь сильно подействовать то, что случилось при его рождении? – это может быть подтверждено признанием любого человека, потерявшего близнеца. Это та связь, которая вызывает скептическое отношение не-близнецов, потому что, по правде говоря, об этой связи невозможно рассказать.

Смерть Джейн была трагическим событием, которого не желали ни Дороти, ни Эдгар и от которого они оба страдали. Известные факты не могут служить объяснением тому, что Фил считал исключительно Дороти виновницей происшедшего, если (для Фила) чья-то вина здесь вообще была. Его чувства по отношению к Эдгару были мягче, хотя он все равно испытывал обиду на протяжении долгих лет жизни. Но он считал, что ответственность за воспитание детей должны нести женщины. Только женская любовь могла подавить страхи Фила и, что еще более существенно, привести мир в состояние безопасности и реальности. Дороти не удалось проявить такую любовь, как и всем другим женщинам в жизни Фила, и это было в конечном счете неизбежно. Во вступлении к «Экзегезе» в 1975 году он писал:

Я думаю, что боюсь, что смерть – это нечто, чему человек позволяет прийти, а не то, что человек делает, то есть он не убивает, но оказывается не в состоянии породить жизнь. Таким образом, я должен думать, что жизнь приходит к человеку (ко мне) извне – вот такое детское суждение; я пока еще не испытываю равновесия между внутренним и внешним миром. Конечно, жизнь изначально происходит от матери, но этот симбиоз кончается. После этого жизнь поддерживается Богом, а не какой-либо женщиной. Тесса права: я все еще ребенок.

Этот горький «симбиоз» с женщинами продолжался, должно быть, всю его жизнь, что иногда приводило Фила на грань самоубийства. Еще одна выдержка из вступления к «Экзегезе»:

Джейн-во-мне-сейчас, внутренняя сущность или женская основа, которая вызывает слезы, причиняет боль и нуждается в лечении. […] Это Джейн пытается умереть. Или, скорее, это повторное появление Джейн, которая в действительности умерла, это шаги, которые проходит моя внутренняя сущность снова и снова, роковое путешествие по неосторожности. Это Джейн-во-мне боится сейчас и чувствует подавленность. Но если Джейн-во-мне умрет, то она заберет меня (близнеца мужского пола) с собой, и тогда я не должен буду погибнуть. […] Джейн должна жить во мне, в этом исчезающем существовании, на этой стороне, но оставаться за пределами – на другой стороне. […]

Одержимость, обнаруженная в близнецах с раздвоением личности, дополняющим и вступающим в противоречие одновременно, доктор Джордж Энгель назвал попарным соединением («стремление всегда быть двумя, оставаясь особенным, в отличие от всех других»). Мотив этого «попарного соединения» нашел отражение в ряде рассказов и романов Фила, особенно в «Докторе Бладмани» (1965), «Пролейтесь, слезы…» (1974), «Помутнении» (1977) и «Всевышнем вторжении» (1981).

В книге «Доктор Бладмани» дается беллетризованное изображение непрерывного «исчезающего опыта» Джейн, который Фил чувствует внутри себя. Действие романа происходит в 1981 году в мире после ядерной катастрофы. В центре повествования – попытки выжить у небольшого сельского поселения в округе Марин. Воздействие радиоактивной мутации повсеместно, и этим объясняется состояние Эди Келлер в сюжете книги.

Семилетняя Эди действительно вынашивает внутри себя (с левой стороны, рядом с аппендиксом) брата-близнеца по имени Билл. «Когда-нибудь девочка должна будет умереть, и тогда вскроют ее тело, производя аутопсию, и обнаружат маленькую сморщенную фигуру мужского пола, возможно, со снежно-белой бородой и слепыми глазами… ее брата, размерами не больше крольчонка». Билл разговаривает с Эди внутренним голосом, который слышать может только она. Но Билл хочет видеть, хочет передвигаться; сжатые сведения о реальности, которыми снабжает его Эди, больше его не устраивают:

«Мне бы хотелось выйти наружу, – сказал Билл жалобно. – Я хотел бы родиться, как все остальные. Могу я родиться позднее?»

«Доктор Стокстилл сказал, что не сможешь».

«Тогда не может ли он сделать так, чтобы я был? Я думал, ты сказала…»

«Я ошибалась, – сказала Эди. – Я думала, что он сможет вырезать маленькое круглое отверстие, и этого было бы достаточно, но он сказал – нет».

Тогда ее брат, глубоко внутри нее, замолчал.

Эди и Билл – это торжество Фила в искусстве создавать словесные образы. Они правдоподобно непредсказуемы – своенравные дети, чья любовь и неистовая преданность друг другу смешаны с непреднамеренной жестокостью. Билл обладает способностью переносить свою душу в любое живое существо, оказавшееся поблизости. Как-то раз Эди подшутила над ним, сделав так, что слепой Билл переселился в слепого червя. В одном эпизоде брат и сестра обсуждают в прекрасно изображенной детской манере кармический цикл существования. Билл обладает странной силой беседовать с мертвыми – он может в совершенстве подражать их голосам. Эди это становится любопытно:

«Покажи меня, – сказала Эди. – Сымитируй меня».

«Как я смогу? – ответил Билл. – Ведь ты пока еще не умерла».

Эди сказала: «А на что это похоже – быть мертвым? Я собираюсь когда-нибудь умереть, поэтому хочу знать».

«Это забавно. Ты глубоко в яме и глядишь наверх. И ты весь плоский, как будто бы пустой. И знаешь что? Затем, через какое-то время, ты возвращаешься. Тебя сдувает, и ты снова возвращаешься назад, туда, куда тебя сдуло! Ты знала об этом? Я имею в виду: назад – это туда, где ты сейчас. Живая и здоровая».

Вымышленные близнецы в «Докторе Бладмани» живо воплощают связи и конфликты, которые испытывал Фил вследствие постоянных психических контактов с Джейн. Борьба со своим близнецом лежит в основании его произведений и его решимости исследовать природу реальности. В «Экзегезе», приближаясь к концу своей жизни, Фил писал:

Она (Джейн) сражалась за мою жизнь, а я – за ее, вечно.

Моя сестра – это все для меня. Я проклят, поскольку всегда отделен от нее – и всегда вместе с ней, и это – состояние колебания. Очень быстрого колебания. Одновременно она находится внутри меня и часто – вне меня, но я потерял ее; две реальности вместе – Инь и Ян.

Филип К. Дик. Жизнь и Всевышние вторжения

Две реальности, на которых, как на плодородной почве, расцветают многочисленные рассказы, романы и «Экзегеза». Но утрата Джейн постоянно окутывала и омрачала душу Фила. Эта утрата лежит в основе тяжелых падений, крутящихся вселенных, смертоносных жен, отчаянных любовей – всего того, что вымышленные персонажи всегда должны преодолевать.

Ближе к концу жизни тоска Фила по близнецу сливалась с событиями «2–3–74» и стала основой для божественной космогонии, в которой осуществлялась попытка объяснить отчаяние и неотступную надежду, которыми отмечены наши жизни. В «Трактатах о Таинственном в Писании», которые завершают роман «Валис», в Отрывке № 32, читаем:

Меняющаяся информация, которую мы воспринимаем как мир, представляет собой развертывающееся повествование. Оно рассказывает нам о смерти женщины. Эта женщина, которая умерла давным-давно, изначально была одним из близнецов. Она была половиной божественной сизигии[26]. Целью повествования является воспоминание о ней и о ее смерти. Сознание не хочет забыть о ней. Таким образом, умозаключение Разума заключается в постоянной записи данных о ее существовании, и если их прочитать, то все будет понятно. Вся информация, которой обладает Разум, – то, что мы узнаем, систематизируя и перестраивая физические объекты, – является попыткой сохранить ее; камни, и скалы, и палки, и амебы – все это ее следы. Запись о ее существовании и кончине адресована самому убогому уровню бытия страдающим Разумом, который теперь одинок.

Глава 2

1929–1942

Я полагаю, что, судя по моим письмам, ты считаешь меня очень переменчивым, но что мне с этим поделать? Иногда я уверен, что мне хочется домой, иногда я сомневаюсь, иногда мне хочется остаться. Я пока не знаю, что мне делать, вот и не делаю ничего.

Фил, тринадцать лет, письмо Дороти из Калифорнийской приготовительной школы, Охай, Калифорния, ноябрь 1942 г.

Прешизоидную личность, как правило, называют «эффективным шизоидом», и это означает, что он, будучи подростком, еще надеется, что ему не придется просить милую «цыпочку» (или мальчика) в соседнем ряду о свидании. Говоря на языке моего собственного эффективного шизоидного опыта, человек глазеет на нее целый год, или около того, мысленно в деталях прокручивая все возможные последствия; хорошие тонут в «фантазиях», у плохих возникает «фобия». […] Если фобия побеждает (предположите, что я спрашиваю ее, а она говорит: «С тобой?» и т. д.), тогда шизоидно эффективный ребенок замыкается в классной комнате, испытывая агорафобию, которая постепенно расширяется до подлинно шизофренического избегания всяческих контактов с людьми, или он замыкается в своих фантазиях, становится, так сказать, своим собственным Эйбом Мерриттом, – или, если дела идут все хуже, – своим собственным Г. Ф. Лавкрафтом.

Фил, 1965, эссе Schizophrenia & The Book of Changes

Взросление и приход головокружений

Тело Джейн было перевезено в Колорадо, где семья Эдгара провела погребальную службу на кладбище Форт Морган.

Когда Фил вернулся из больницы, семья наняла сиделку-кормилицу, и он быстро пошел на поправку. Дороти и Эдгар оба полностью соглашались с тем, что Чикаго не для них.

Тем летом они поехали во время отпуска в Колорадо, чтобы навестить свои семьи. Когда Эдгар вновь приступил к работе, Дороти осталась с Филом в Джонстауне, штат Колорадо. Она была в восторге от того, что в восьмимесячном возрасте Фил уже употреблял слова вроде «бозе мой»[27], – так он произносил одно из любимых восклицаний Дороти. Она добросовестно следовала бихевиористским теориям[28] о том, в каком возрасте надо бороться с тем, что Фил сосет большой палец. Эти теории вместе с фобией Эдгара в отношении микробов ограничили ее собственный физический контакт с ребенком – к большому запоздалому сожалению Дороти:

Мысль заключалась в том, что ребенок является здоровым животным, о котором надо заботиться физически и только. […] Объятия, укачивания, поцелуи не одобрялись. […] Педиатры заставили невежественную молодую мать почувствовать, что нарушение каких-либо правил может привести к непоправимому ущербу для ребенка. […]

К этой важной распространенной мысли по поводу заботы о ребенке прибавлялись еще и особенности моей собственной натуры: я выросла в эмоционально сдержанной семье, среди людей, которые целовали членов семьи только тогда, когда те отправлялись в путешествие и возвращались обратно. По крайней мере, со мной обращались именно так. Я вспоминаю: когда мне было семь лет и позднее, я наблюдала, как мама целует, качает и обнимает Мэрион и называет ее ласковыми именами; и я помню, что мне очень хотелось, чтобы она хоть однажды назвала меня любимой или крепко обняла меня.

В конце 1929 года стало известно, что в Департаменте сельского хозяйства в Сан-Франциско открылся офис по обслуживанию животноводческого рынка, и Эдгар решил воспользоваться этим шансом. Семья отправилась в район Залива – сначала в Саусалито, где они жили вместе с Бабулей и Мэрион, затем на Полуостров и Аламеду, прежде чем, наконец, в 1931 году не поселились в Беркли. Там Фил посещал школу Брюса Тэтлока – экспериментальный детский сад.

Фил был лидером среди одноклассников. Он также беседовал с их родителями по школьному телефону. Во время игр Фил проявлял свою детскую гордость, и если он падал или сильно ударялся, то плакал, спрятавшись за дерево, а не у всех на виду. Записи о летнем периоде 1931 года дают нам следующий портрет Фила в возрасте двух лет:

Фил – очень дружелюбный и счастливый мальчик. […] Он миролюбивый и чаще отходит в сторону, чем ввязывается в спор. Это совершенно естественное, нормальное поведение и не вызывает никакого беспокойства, поскольку, когда Фил чувствует, что на его права посягают, он вполне в состоянии защитить их. […] Он говорит замечательно хорошо для своих лет, обладает интеллектуальной любознательностью и обостренным интересом ко всему, что его окружает. Он прекрасно общается как с детьми, так и со взрослыми, и вообще он прекрасный, общительный мальчик.

Не могло быть ничего лучше этого детского сада. Конечно, это была лишь верхушка его учебной жизни. Этот отчет придает достоверности избыточно гордым словам Эдгара по поводу Фила: «Это самый красивый малыш, которого я видел в своей жизни. Жизнь в нем просто бурлит». Но, по мере того как отношения между Эдгаром и Дороти становились напряженными, у «прекрасного общительного мальчика» появлялись новые сложности. Отчет о тестировании умственных способностей, составленный, когда Филу было четыре года, оценил его интеллект «значительно выше» среднего. Комментарий к отчету показывает, что в этом ребенке рождается человек сведущий и изменчивый, эмоционально неустойчивый и тоскующий:

У него высшие баллы за память, язык и координацию движений. Его реакции быстро проявляются и столь же быстро отступают. Его независимая инициатива и исполнительная способность проявляются в быстро меняющихся методах, которые часто – по контрасту – уступают место зависимости. Следует поддерживать развитие такой степени разносторонности в его годы, поощряя повторение самых простых ситуаций, которые требуют согласованного поведения от всех участников.

Если бы кто-нибудь попробовал препятствовать «степени разносторонности» Фила, то эта затея провалилась бы с треском. Вместо этого напряженные отношения между Эдгаром и Дороти, которые в скором времени приведут к разводу, подвигли мальчика на развитие стратегии «разносторонности», чтобы сохранить любовь каждого из родителей. Стратегии Фила в поисках любви не ограничивались только домом. Поскольку родители запрещали ему переходить улицу, когда он играл, ему приходилось ходить вокруг квартала и заводить знакомства со старшими по возрасту соседями; они делали ему маленькие игрушки, которые он потом с гордостью приносил в свой дом. Эдгар вспоминал об этом как о примере того, каким Фил был «промоутером».

Но всепоглощающая страсть Фила была общеамериканским выбором: это игра в ковбоев. Родители купили ему полный комплект ковбойского снаряжения: шляпу, жилет, чапы, кобуру, револьвер и сапоги. Возможно, они в это время каким-то образом упомянули о смерти Джейн, поскольку Тесса Дик, пятая жена Фила, рассказывала, что во время своих ковбойских игр

[Фил] часто притворялся, что у него есть сестра по имени Джейн и что она девушка-ковбой. Он надевал свой ковбойский костюм и «скакал на лошадях» вместе с Джейн. Джейн была маленькой, с темными глазами и длинными темными волосами. Она была также очень бесстрашной, всегда побуждая Фила делать вещи, которых он боялся, подталкивая его к тому, чтобы он попал в беду.

Удержим в памяти это описание девочки-ковбойки Джейн. Оно воплощает внешний вид и характер «темноволосой девочки» – женское начало в Филе и его наваждение, – которые настойчиво руководили им в его выборе жен и любовниц и в его описании двойственных (яростно смелых/непредсказуемо злых) героинь, которые появляются на страницах его многочисленных романов.

Ни Эдгар, ни Дороти не считали себя людьми религиозными, но они время от времени отправляли Фила в воскресную школу. Упрямая настойчивость Фила на том, чтобы понимать все, что говорится, даже в столь благочестивом роде, радовала его отца. Эдгар вспоминал, что во время коллективного пения Фил «встал со своего места, прошел вперед и попросил книгу псалмов. Он сказал, что не сможет петь, пока у него не будет этой книги. Это показывает, насколько естественным он был даже в церкви…»

Формальная религия не была важна для Фила в его мальчишеские годы. Но один случай – спонтанный акт добродетели и веры – всегда оставался с ним. Как-то, когда он гулял с родителями, они встретили «старого нищего с огромной бородой и седыми волосами». Эдгар дал Филу монетку в пять центов, чтобы тот отдал ее бедняге, который, в свою очередь, дал мальчику «небольшую брошюру о Боге». В прологе к роману «Свободное радио Альбемута» (написанном в 1976 году) Фил пересказал тот случай с намерением отождествить этого нищего с пророком Илией.

Что касается обыденных вопросов на тему того, что такое хорошо и что такое плохо, Эдгар гордился тем, что вел себя с Филом как со «взрослым». «Когда я бранил Филипа, он, бывало, анализировал это, затем возвращался обратно и говорил мне о своих выводах на этот счет. Мы обсуждали это. И если я был неправ, то соглашался с ним». Фил был «раздражительным» мальчиком, и Эдгар чувствовал, что его мягкий подход, в отличие от более жесткой манеры Дороти, немного «поддерживал» сына. Между Филом и его отцом возникала заговорщическая связь против его матери. Даже перед разводом Эдгар опасался, что Дороти каким-то образом пыталась исключить его из процесса воспитания сына, и он, в свою очередь, боролся за Фила, водя его в кино и странствуя с ним по сельской местности. Когда Дороти собиралась отправиться вместе с ними в эти путешествия, Фил, бывало, запирал двери машины и убеждал отца уезжать как можно скорее, пока она не вышла, чтобы к ним присоединиться. И тогда все события происходили только вместе с отцом и сыном – такие, как, например, поездки на близлежащие ранчо, о которых Эдгар знал благодаря своей работе, и эти поездки обещали приключения, а иногда и действительно ими оборачивались.

Эдгар боялся гремучих змей и учил Фила, как их распознавать. Как-то они посетили друга Эдгара, у которого была домашняя бычья змея[29], которая спала на крыльце. Пока взрослые разговаривали внутри дома, Фил зашел вовнутрь и заявил, что «на крыльце звонкая змея». Хоть его и заверили, что это была бычья змея, Фил продолжал настаивать на своем. В конце концов двое мужчин отыскали аж тринадцать «гремучек», самых больших в этой местности, и убили их. На другом ближайшем ранчо Эдгар заметил кроликов, которых держали в клетке без пищи и воды. Как-то в воскресенье, когда хозяева этого ранчо были в церкви, Фил со своим отцом освободили кроликов. Однако кролики по своей собственной воле вернулись в клетку. Тогда эти двое бесстрашно задумали второй побег и увезли кроликов на машине за двадцать миль оттуда.

Но попытки Эдгара приобщить Фила к футболу были тщетными. В отличие от Эдгара в его молодые годы, Фил не был активным мальчиком. Они вместе ходили на матчи калифорнийского футбольного союза, когда Филу было примерно шесть лет (к этому времени развод уже окончательно состоялся). Эдгар вспоминал: «Для него [Фила] зрелище представлялось только тем, что люди бегают и гоняются друг за другом на поле. Он думал, что вот они гоняются друг за другом, и ему сложно было представить, как они занимались бы этим в обычной жизни».

В основе привязанности между отцом и сыном лежало чувство раздвоенности у них обоих. Эдгар видел Фила «физически ленивым» и, возможно, негодовал, считая, что это – влияние Дороти. Фил часто болел – на протяжении всего детства у него были приступы астмы, – и, большей частью, Эдгар оставлял заботы о его здоровье матери. «Дороти много ухаживала за Филипом, хотя она уделяла слишком много внимания его очкам, его зубам и разным лекарствам», – вспоминал Эдгар. Среди лекарств Фила были пилюли с эфедрином (один из амфетаминов), которые он принимал против астмы.

О своей раздвоенности Фил писал в часто переиздаваемом коротком рассказе 1954 года «Отец-двойник»[30]. Основной сюжет таков: юный мальчик Чарльз узнает, что его отец Тэд (домашнее имя Эдгара) был убит и подменен зловещей, чуждой формой жизни:

Он был хорошо выглядевшим мужчиной немного за тридцать: густые белокурые волосы, сильные и умелые руки, угловатое лицо и сияющие карие глаза. […]

Тэд резко дернулся. Странное выражение мелькнуло на его лице. Оно тут же улетучилось, но в какое-то краткое мгновение лицо Тэда Уолтона утратило свои знакомые черты. От него исходило нечто чуждое и холодное, и оно представляло собой какую-то крутящуюся, извивающуюся массу. Обычный вид усталого мужа средних лет исчез.

У нового Тэда – в отличие от Эдгара с его «взрослым» подходом к воспитанию ребенка – не было сомнений в том, чтобы шлепать юных мальчиков, которые выглядят чудаковато для обыденной реальности. Фил позднее писал об «Отце-двойнике»: «У меня всегда было такое впечатление, когда я был маленьким, что мой отец представлял собою двух человек – одного хорошего, другого плохого. Когда исчезал хороший отец, его место занимал отец плохой. Я полагаю, что у многих маленьких детей было такое же чувство. А что, если это действительно так?»

Одним из странных аспектов рассказа является хладнокровие Чарльза: после короткого плача восьмилетний мальчик становится последовательным мстителем. «Хороший» отец невиновен в поступках «плохого» чуждого самозванца – художественный прием, который не только скрывает гнев (подразумевающий убийство чужака), но также уподобляется гностической точке зрения, что наш мир сотворен злобным демиургом, а не милостивым высшим божеством, которое скрыто в космосе. Очарованность взрослого Фила гностицизмом, может быть, в какой-то степени возникала из необходимости интеллектуально прочувствовать ту устойчивую боль, которую вызывали вспышки гнева Эдгара и его полный уход (бегство) из жизни Фила.

Эдгар и Дороти развелись в 1933 году, на самом пике Великой депрессии. Национальное управление экономического восстановления предложило Эдгару открыть офис в Рено, штат Невада. Дороти отказалась переезжать и консультировалась у психиатра, который заверил ее, что развод не причинит ущерба Филу. Психиатр чудовищно ошибался: у Фила было такое чувство, что отец бросил его, и это его глубоко ранило. Что касается Эдгара, то его первой реакцией было недоумение. «Это было как гром среди ясного неба», – вспоминал он пятьдесят лет спустя.

Что, в конце концов, разделило эту пару? Линн Сесил, ставшая позднее падчерицей Дороти, замечала: «Частично проблема заключалась в том, что Дороти, подрастая, слишком быстро «созрела». Но главной причиной было то, что Эдгар был чрезвычайно ревнив. Она не могла выносить этого – он ревновал ее к любому, кто только взглянул бы на нее». К тому времени Дороти была стройной, с темными волосами до плеч и с чертами лица, напоминавшими царившую тогда на киноэкранах красавицу Грету Гарбо. Но Фил никогда не говорил, что у Дороти были любовники в годы его детства и отрочества и даже обходительные ухажеры.

Свобода, которую страстно желала Дороти, была не сексуального, а психологического характера: независимость, право растить своего сына в соответствии с ее представлениями о воспитании.

После их разлуки Дороти отправилась в свою квартиру в Беркли вместе с Бабулей, которая снова оказалась тут как тут, под рукой во время кризиса, и с Марион. В течение года Эдгар регулярно ездил туда, чтобы видеться с Филом. Но после этого битва за контроль над сыном разразилась в полную силу. В 1934 году Эдгар пригрозил, что будет бороться за собственное, единоличное попечение над сыном на тех основаниях, как Дороти объясняла это Филу, «что у него лучшее финансовое положение и он может «сделать больше» для тебя. Когда я отказалась отдавать тебя ему, он написал, что, в таком случае забудет о тебе, и тогда он откажется иметь что-то общее с кем-либо из нас. […] Я сделала колоссальную ошибку, приняв совет психиатра, который сказал мне, чтобы я позволила тебе забыть отца, чтобы я вовсе не упоминала о нем, чтобы игнорировала само его существование».

У Дороти были свои резоны опасаться законных угроз со стороны Эдгара. Она нашла работу секретарши, и ее скромные доходы с трудом могли бы обеспечить домашних служанок; по необходимости, Бабуля взяла на себя всю заботу о маленьком Филе. Дороти видела, что Бабуля «целовала и обнимала, потакала ему и кормила его сладостями, а мне все это не нравилось». Тесса Дик рассказывает, что, «когда у Фила возникали проблемы, она [Бабуля], как правило, качала головой и очень спокойно говорила: «О, Филип», – и это воздействовало на него намного сильнее, чем брюзжание матери».

Но была и темная сторона у нового жизненного устройства. Бабулин муж, Эрл, снова вернулся к своей жене (он умрет через три года, в 1937 году). Фил вспоминал его как «крупного мужчину с пламенно-рыжими волосами», который «обычно ходил вокруг дома, размахивая своим ремнем и приговаривая: «Я хочу выпороть этого мальчишку». Во время пребывания в доме Эрла и Бабули, или немного позже, у Фила обнаружились серьезные трудности с глотанием. Барри Спатс, психолог, который работал с Филом в конце семидесятых и начале восьмидесятых годов, размышлял во время интервью о том, что те самые симптомы, возможно, были вызваны физическим насилием или сексуальными домогательствами со стороны Эрла. Когда Спатс во время приема спросил Фила о подобных инцидентах, тот ничего такого не припоминал.

Спатс отмечал, что жизненная история Фила демонстрирует тенденции, характерные для детей – жертв инцеста, такие как сложные отношения с семьей, злоупотребление наркотиками, повторяющиеся попытки самоубийства, значительные провалы в памяти, низкая самооценка, связанная с чувством вины, хаотический, ориентированный на кризис стиль жизни, сильная подозрительность, особенно по отношению к противоположному полу, сменяющаяся на сильную привязанность. Это лишь описания отдельных аспектов жизни Фила, которые будут детально рассмотрены в этой книге. Но подобные тенденции могут проявляться и проявляются у людей, которые не страдали от насилия.

Это свидетельство просто нельзя считать неопровержимым фактом. Примерно сорок лет спустя, в 1964 году, Филип обсуждал эту тему со своей третьей женой, Энн, в самый худший период из супружеских отношений:

Однажды, прямо перед походом в церковь, Фил сказал, что хочет сообщить мне нечто чрезвычайно серьезное: нечто, что может объяснить, почему он не может должным образом вести себя в жизни. […] Действительно, он не мог вести себя подобающе. Почему он продолжал это? Фил сказал мне: «Когда я был совсем маленьким, ко мне приставал сосед-гомосексуалист. Это и есть именно то, что сделало меня неадекватным». Я сказала, что ему следует рассказать об этом своему психотерапевту.

По этой версии, соблазнителем является сосед, а не Эрл. Было ли это хитрой уловкой, чтобы вызвать сочувствие, как это восприняла Энн в то время? Почему Фил не рассказал об этом Спатсу во время их продолжительных сеансов? Согласно Тессе Дик, Филип вспоминал, что его в шестилетнем возрасте направили к психиатру, который предположил, что его проблемы связаны с гомосексуальностью. Тесса утверждает, что в одном из пансионов, где находился Фил (в Кантрисайде в 1935 году или в Охае в 1942–1943 годах), случился инцидент с домогательством, который очень опечалил Дороти. Но Фил лично в этом инциденте не участвовал.

В конце концов, здесь можно лишь предположить вероятность и отметить, что фобии, связанные с едой и глотанием, периодически сопровождали Фила на протяжении всей его жизни.

Случилось ли это домогательство или нет, не может быть сомнений в том, что Фил в то время пребывал в состоянии полной беззащитности. Он особенно любил играть внутри ящиков и картонных коробок, испытывая чувство безопасности, которое они обеспечивали. Это предшествовало той агорафобии, которая разовьется у Фила в старших классах школы. Параллелью этому является тоска Майка Фостера, мальчика из превосходного рассказа Фила 1955 года «Фостер, ты мертв»[31]. (У Эдгара был младший брат Фостер, который умер в возрасте одного года.) В этом рассказе Фил модифицирует тревоги собственного детства, создавая невероятно правдоподобный портрет мальчика, потрясенного до глубины души психологическими страхами «холодной войны».

Майк Фостер живет в мире (пятидесятые годы здесь переработаны в научно-фантастическое «будущее»), в котором каждого ребенка учат ждать неминуемой ядерной атаки. Когда отец Майка наскреб денег, чтобы купить широко разрекламированное бомбоубежище, Майк наконец-то почувствовал себя в безопасности:

Он уселся на полу, колени вверх, торжество на лице, глаза широко раскрыты. […] Он пребывал в маленьком, им самим сотворенном космосе; здесь было все, что необходимо, – или вскоре будет здесь: пища, вода, воздух, вещи для занятий. Большего нечего было и желать. […]

Внезапно он закричал, и это был громкий, ликующий крик, который отзывался эхом и отскакивал от стены к стене. Он был оглушен этой реверберацией. Он плотно закрыл глаза и сжал кулаки. Радость переполняла его.

В начале 1935 года, подстегиваемая желанием скрыться от угроз по поводу опеки со стороны Эдгара, Дороти вместе с Филом отправилась обратно в Вашингтон и взялась за редакторскую работу в Федеральном детском бюро. Для Фила отделение от Бабули было мучительным. Дороти сожалела, что «ты в четыре года потерял свою родную мать, потому что я пошла на работу, а почти что в шесть лет потерял свою любящую мать – Бабулю». Но в стратегическом отношении, – чтобы сохранить опеку над Филом, – переезд через весь континент достиг желаемого результата. Через два года Эдгар женился повторно. Дороти оставалась одинокой на протяжении восемнадцати лет, хотя она как-то призналась, что, если бы она знала, в какой нищете ей с Филом придется жить, она бы никогда не развелась с Эдгаром.

За ее редакторскую работу в Детском бюро платили мало. Но ей нравилось писать брошюры на тему детского воспитания. В шестидесятые годы Фил заметил одну из них на книжной полке соседки. «Ее написала моя мать, – сказал он ей. – Не правда ли, ирония судьбы в том, что она сама была отвратительной матерью и вовсе не любила детей».

Дороти зачислила Фила в школу в Кантрисайде, которая находилась неподалеку в Силвер-Спринг, штат Мэриленд, и которая обещала «новейшие методы и оборудование в очаровательном пригороде». Здесь он провел, по меньшей мере, часть 1935/36 учебного года в первом классе. (Фил позднее опишет ее как «квакерский» пансион, о чем не было сказано в школьной информационной брошюре.) В эссе Self Portrait 1968 года Фил дает следующее объяснение, почему Дороти сочла пансионат необходимым:

В Вашингтоне лето еще ужаснее, чем о нем говорят. Я думаю, оно обволакивало мое сознание – обволакивало еще и в сочетании с тем замечательным фактом, что моей матери и мне негде было жить. Мы останавливались у друзей. Год здесь, год там. Со мной было не все в порядке (а что спросишь с семилетнего ребенка?), и вот я был отправлен в школу, специализирующуюся на «дефективных» детях. Меня сочли дефективным на основании того факта, что я боялся есть. В пансионе не знали, как обращаться со мной, поскольку с каждым месяцем я весил все меньше, и никто ни разу не видел, чтобы я ел фасоль. Однако начала проявлять себя моя литературная карьера в форме поэзии. Моим первым стихотворением было такое:

Вот маленькая птичка

На дереве сидит,

Вот маленькая птичка,

Что на меня глядит.

Кошка птичку увидала –

Птички как и не бывало.

Птичка та не улетела:

Ее кошка утром съела.

Стихотворение с восторгом приняли на Родительском дне, и мое будущее было определено (хотя, конечно, никто об этом не знал. По крайней мере, тогда).

Это маленькое стихотворение уже демонстрирует юмор и остроту чувств, которые проявятся в лучших фантастических произведениях Фила. Но в тот момент мальчик был на грани. Он потерял Бабулю, своего отца и свою сестру. У него не было ничего, что напоминало бы стабильный дом, и теперь он не по своей воле вынужден был влачить существование в пригородном пансионе. Проглатывание пищи было особенно затруднительным для него в публичных местах, таких как школьная столовая. Позднее Фил связывал затруднения с едой в те времена с «печалью и одиночеством».

Вызывает сомнение, является ли процитированное выше стихотворение первым литературным произведением Фила. Другие стихотворения (распечатанные и сохраненные Дороти) тоже претендуют на эту честь. «Песня пятилетнего Филипа» (датированная 1934 годом, то есть до отъезда в Вашингтон) примечательна тонким различением «Бога» и «духа»:

Божий дух – милый старичок,

Он жил на заре времен.

Но князь прискакал, ну а Бог – молчок,

И теперь нам не виден он.

Бог – это дух в тебе и во мне.

Бог ушел так давно – не вчера.

Но зато в каждом ясном и солнечном дне

Дух встает вместе с солнцем с утра.

Стихотворение свидетельствует о необычной духовной независимости Фила – большинство детей не прикрепляет к Богу прозвище «милый старичок».

В двух своих романах – «Прозябая на клочке земли» (написан в 1957 году, опубликован посмертно в 1985-м) и «Когда наступит прошлый год» (написан в 1963–65 гг., опубликован в 1966-м) – Фил использовал Вашингтон как знаменательное место действия. У подверженного стрессам героя «Прошлого года» Вирджила Аккермана, хозяина корпорации «Пушнина и красители» в Тихуане, было специально сконструированное убежище под названием «Ваш-35» (от «Вашингтон, 1935»), которое позволяло возвращаться в мир детства. «Омфал» этого мира – Макком-стрит, 3039 (адрес самого Фила, по которому он большей частью проживал в столице). В кинотеатре «Аптаун»[32] идет фильм «Ангелы ада»[33] с Джин Харлоу (с откровенной сценой, которая потрясла юного Фила, когда он впервые увидел ее). Любовно запомнившиеся детали в большом количестве встречаются в «Ваш-35», но контекст, в который они помещены, – «регрессивный мир детства», созданный для того, чтобы поддерживать дух удачливого военного промышленника, – подчеркивает презрение Фила к воссозданию в розовых цветах его мальчишеского мира.

Фил был глубоко несчастен в Кантрисайдской школе, поэтому на 1936/37 учебный год Дороти перевела его в школу Джона Итона, которая являлась частью системы общественных школ в округе Колумбия. Вдобавок она нанимала домработниц, которые заботились о мальчике. Черная женщина по имени Лула оставалась в доме в течение двух лет. Но Фил часто одиноко стоял у окна, высматривая, когда появится его мать, возвращающаяся с работы.

Его чувства по отношению к Дороти на тот момент были, что неудивительно, сложными. Он проклинал ее за то, что она отстранила отца и разрушила семью. И все старания Дороти, направленные на то, чтобы облегчить страдания от травмы, нанесенной смертью Джейн, вызывали горячее противодействие. Клео Мини, вторая жена Фила, вспоминает: «Фил упоминал при мне несколько раз, что Дороти рассказывала ему, ребенку, что умирают только плохие. Мне сложно поверить, что она могла действительно это сказать, но это чувство он усвоил именно от нее, говорила ли она это или нет».

На более непосредственном уровне Фил обижался на Дороти, за то что она отослала его в Кантрисайдскую школу, а затем оставила на попечение домашних работниц. И когда она находилась в доме, Фил понимал, что такой матери очень сложно угодить. Если он давал волю раздражению, она закрывала его в спальне, где он мог дать выход своему гневу, все круша в комнате. Но Фила притягивали способности и самообладание Дороти. В более поздние годы он будет с благосклонностью вспоминать о ее требовании, чтобы он признал последствия своих действий.

Их связь была прочной, и возникало чувство, что исполненные ненависти обвинения поздних лет ее не затмили. В конце концов, Дороти вырастила его, после того как Эдгар ушел. Позднее Фил признается: «Я очень доверяю женщинам. Возможно, из-за этого. Мой отец был слабым; моя мать была сильной». Дороти научила его «восхищаться писательством», в то время как Эдгар «смотрел футбол, забывая обо всем прочем».

Но конфликт между ними продолжался. Недостаток писательского успеха у Дороти – она писала обильно, но опубликовала только одно произведение в журнале Family Circle – должен был давать Филу ощущение собственных достижений, которые она никогда не сможет оспорить. Но этого не было. Он неустанно сражался с ее властью.

Фил посещал школу Джона Итона с 1936 по 1938 год, проучившись там со второго по четвертый класс. Он часто бывал рассеян, на что Дороти закрывала глаза. В целом его школьные дневники отражали неплохие успехи в учебе, и самой низшей оценкой была «С»[34] за написание сочинения. Но комментарий его учителя в четвертом классе был удивительно пророческим: «Показывает интерес и способность к сочинительству».

Когда Фил учился в третьем классе, на него произвело глубокое впечатление одно событие. Конечно, кто-то может сказать, что только сила сопереживания может подвигнуть душу человека к тому, чтобы тот стал писателем, и его душа под бесчисленными обличиями проявляется в романах и рассказах. Маленький мальчик Фил мучил жука, который спрятался в раковину улитки. Но затем, когда Фил вытащил жука из его укрытия, жестокий порыв пропал, и его место заняло чувство – уверенность! – в том, что вся жизнь едина и что все зависит от доброты:

И он выполз, и я внезапно понял – это было всеобщее сатори[35], не имеющее предела, и теперь для меня этот жук стал тем же, что и я сам. Возникло понимание. Он хотел жить точно так же, как и я, а я причинял ему мучения. На какое-то мгновение – так было и с Сидхартхой[36] при виде мертвого шакала в канаве – я сам стал тем самым жуком. Я тут же переменился. Я никогда больше не стал прежним.

Сатори стало окном в мир, который Фил пока еще не мог населить. Мальчика тянуло к духовным вещам, но не за счет сверкающей и порочной мишуры, которую предлагает американская поп-культура. Достижением Фила станет то, что он наведет мосты между тем и другим. Но пока в нем преобладал ребенок:

Затем последовал долгий период, когда я толком ничего не делал, кроме как ходил в школу – с большой неохотой – и занимался своей коллекцией почтовых марок (которая тогда у меня еще была), плюс – обычные мальчишеские занятия вроде игры в стеклянные шарики, в детские карты с картинками, а также я увлекся недавно изобретенными книжками комиксов, такими как Tip Top Comics, King Comics и Popular Comics. Мои карманные деньги в сумме десяти центов в неделю сперва тратились на сладости (вафли «Некко»[37], шоколадные батончики и желейные конфеты), а затем – на Tip Top Comics. Взрослые с пренебрежением относились к книжкам комиксов; они предполагали и надеялись, что такая форма литературы скоро исчезнет. Они были неправы. К тому же в газетах Херста[38] был сенсационный раздел, где в воскресных выпусках сообщалось о мумиях, которые продолжают жить в пещерах, о затерянной Атлантиде и о Саргассовом море. Этот квазижурнал назывался The American Weekly. Сегодня мы могли бы отвергнуть это как «псевдонауку», но в те дни, в середине тридцатых, это было вполне убедительно. Я мечтал о том, чтобы найти Саргассово море и все корабли, запутавшиеся в нем, трупы, болтающиеся на реях, и сундуки, набитые пиратским золотом. Сейчас я понимаю, какое разочарование постигло бы меня, если бы я узнал, что Саргассова моря не существует, или о том, что оно не захватило в плен везущие золото испанские галеоны. Таковы были детские мечты.

Но одна детская мечта оставалась и с годами все усиливалась. Книжки комиксов и The American Weekly были первым шагом Фила на пути вступления в дикий мир «псевдонаучных», «бульварных» приключений. И если жук сатори пробудил его дух, то эта пьянящая смесь зажгла его. Стоит прислушаться, с каким торжествующим презрением Фил обращается к «взрослым», думавшим, что комиксы должны «исчезнуть». В том же тоне он защищал НФ против ее хулителей-интеллектуалов. До двенадцати лет Фил не читал ни одного научно-фантастического журнала, но он уже нашел для себя ту «литературную среду», которая стала ему «родным домом».

В этой среде отброшена тирания навязанного сознания. Там все может случиться, и чем быстрее и необычней, тем лучше. Спирально восходящие мечты столь же реальны, как бывшие женщины, затерянные в альтернативных мирах, или Бог-Логос под личиной твоего босса, появляющегося в телевизионной рекламе растворимого кофе «Убик»[39]. Персонажи могут быть святыми, глупыми, одинокими, похотливыми, блестящими и сумасшедшими одновременно в одном и том же рассказе, и вам никогда не доказать, что это неправда. Лишь только оглянитесь вокруг себя.

* * *

В июне 1938 года мать с сыном возвратились в Беркли. За исключением нескольких кратковременных отъездов, Фил останется в Калифорнии до конца своей жизни.

Решение Дороти покинуть столицу было импульсивным. Будучи направлена Детским бюро на собрание в Канзас-Сити, она взяла с собой Фила, с тем чтобы провести отпуск в Калифорнии. Снова оказавшись в зоне Залива, она решила остаться там и перевестись в офис Федерального департамента лесного хозяйства в Беркли. Затем Дороти сняла квартиру на Колуза-авеню, 560, где снова Бабуля и Мэрион стали частыми гостями; Мэрион писала картины, которые восхищали Фила, и давала ему книги, среди которых он особо выделял книгу стихов ирландского поэта Джеймза Стивенза[40], которая пробудила в Филе любовь к лирической поэзии на всю жизнь.

Скорее всего, на выбор времени для возвращения Дороти повлияло переселение Эдгара на юг, в Пасадену, где ему в меньшей степени угрожал арест. Но Филип очень радовался тому, что может, хоть и время от времени, навещать отца впервые за четыре года. Дороти чрезвычайно не нравились эти поездки, поскольку она все еще боялась, что отец заберет мальчика себе. Отец и сын вместе посетили в 1938 году Всемирную ярмарку в Сан-Франциско – Фил пошел на научную выставку, по совету Дороти, в то время как Эдгар смотрел представление стриптизерши Салли Рэнд. Также был организован день рыбалки на реках Сан-Хоакин и Сакраменто, во время которого Эдгар научил его чистить рыбу. Несмотря на радость, которую испытывал Фил во время этих загородных прогулок, Эдгар подчеркивал, что «ты мог увидеть огромные перемены… она [Дороти] из тех, кто правит железной рукой». Фил был «живым» ребенком, и Эдгар на этом настаивал, но «я хочу употребить верное слово… но казалось, что этой живости в нем нет, нету радости жизни. Он был очень заторможенным, я думаю… Я скажу то слово, которое хотел бы употребить. Он вызывал у меня такое чувство, что он был замкнутым… что он никак не мог вырваться».

Даже при угрожающем для нее присутствии Эдгара на юге, для Дороти, должно быть, Беркли представлялся чем-то вроде рая после жизни в социально консервативной столице. Будучи привилегированным, Беркли в конце тридцатых и в сороковые годы еще не был «Берсеркли»[41] шестидесятых и позднее. Он продолжал оставаться маленьким городком, но там был чрезвычайно большой процент свободомыслящих академических ученых и представителей богемы, которые процветали в районе Калифорнийского университета. Феминизм и пацифизм Дороти вполне вписывался в эту атмосферу. Отщепенцы, «заблудшие овечки» из респектабельных семей восточного побережья вели артистический образ жизни – поскольку деньгами их обеспечивали богатые родители – примерно в том же духе, что и их «собратья» в Париже двадцатых годов. Трамвай ходил вверх и вниз по Телеграф-авеню, вдоль которой находились элегантные маленькие магазины и рестораны, которые угождали космополитическим вкусам университетской интеллигенции.

Но там было также и основное население, представляющее собой рабочий класс, у которого не было ничего общего с жизнью кампуса. Ниже к бухте, по соседству с Сан-Пабло-авеню, были салоны подержанных автомобилей, кафе с сальной посудой, ремонтные мастерские и бары, где рабочие – «синие воротнички» (включая черное и японское население) и их многочисленные семейства проживали свои жизни. Именно окружение рабочего класса Беркли, а не академические круги станут определять место действия и характер персонажей в столь многих рассказах и романах Фила. Экономическое расслоение общества Беркли усиливалось благодаря топографии города: самые бедные семьи жили на равнинах, более благополучные – на холмах Беркли с их террасами, парками и ручьями. На своем собственном жаргоне юный Фил называл козлами тех богатых учеников, которые жили на холмах и могли спускаться с них на своих велосипедах по дороге в школу.

Осенью 1938 года Фил был зачислен в четвертый класс школы Хиллсайд в Беркли. Он оставался в Хиллсайде на протяжении всей весны 1939 года, закончив нижнюю ступень пятого класса, а затем в 1939/40 учебном году перешел в Оксфордскую школу – еще одну публичную школу в Беркли – уже в шестой класс. В течение года в Хиллсайде Фил, с позволения Дороти, взял себе имя Джим, но при переходе в Оксфорд он снова решил стать Филом. Причины этой перемены имени остаются неясными. Пэт Фланнери, его друг в начальных классах средней школы, вспоминает, что Филу очень нравилось иногда называть своих знакомых именем Джим. Возможно, Фил взял это имя, которое звучало обыкновенно для нового мальчишки в городе.

Если «Джим» искал признания, то он его добился. В Хиллсайде выставлялись оценки только «Удовлетворительно» («У») и «Неудовлетворительно» («Н»); Джим заработал все «У» плюс похвальные отзывы в табеле. Его учитель в четвертом классе отметил, что «Джим занял достойное место в нашей группе. Он очень популярен среди своих товарищей. У него прекрасно развито чувство справедливости, и они, как видно, понимают это». В пятом классе было отмечено: «Для мальчика его лет у него большие выдержка и самообладание». В шестом классе – в Оксфордской школе, – когда он снова стал Филом, он служил младшим транспортным патрульным.

Но в Хиллсайде он часто не посещал школу – к примеру, Фил пропустил почти четверть весеннего школьного семестра в 1939 году. Дороти вспоминала, что «ему было так скучно в публичной школе – с самого начала, – что он не упускал любого случая остаться дома под предлогом ловко придуманной болезни». Возможно, некоторые из этих пропусков действительно были связаны с болезнями, которые нельзя назвать «притворными». У Фила продолжались весьма сильные приступы астмы. Не будучи рьяным атлетом, он, пускай не очень активно, но все же пускался в обычные для мальчишек занятия, такие как катание на велосипеде, игру в прятки, но это скорее напрягало его, чем доставляло удовольствие. Юный Фил был застенчивым и гордым, и унизительное положение, в которое могла поставить его одышка, вынуждало его держаться в стороне от игр приятелей. К тому же он стал испытывать короткие, но тревожные приступы пароксизмальной тахикардии (внезапное сильное сердцебиение – то состояние, от которого часто страдал Эдгар) наряду с проявлениями экземы. Тахикардия сопровождала его на протяжении всей жизни. Конечно, эти физические недомогания имели свои психологические последствия. Верно и то, что Фил никогда не чувствовал себя как дома в Хиллсайде или в Оксфорде, сидя за партой. Позднее Фил будет вспоминать, что ему в шестом классе поставили диагноз: «неспособность к обучению». Был или не был поставлен такой диагноз, но он отражает самоощущение мальчика в рамках академического образования.

«Самообладание» Фила проявлялось не только в школе, но и в его отношениях с Дороти, которая относилась к нему как к маленькому мужчине в доме – человеку ответственному и заслуживающему серьезное уважение. И Филу, хотя в глубине души он тянулся к любви, нравилась эта лестная для него точка зрения, и он вел себя с таким достоинством, которое только мог выказать мальчик. Как-то Дороти решила приобрести собственность в близлежащем Конкорде. Энн Дик пишет: «Фил вспыхнул. Он заявил, что не будет жить нигде, кроме как здесь. Дороти лишилась благоприятной возможности на миллион долларов».

Под именем Джим, в девятилетнем возрасте, он попробовал продавать подписки на журналы; его письменное ходатайство точно устанавливает размеры его дохода. The Daily Dick стоил один цент и был напечатан с помощью копировальной бумаги, воспроизводя почерк и маленькие рисунки Джима. С декабря 1938 года сохранились два выпуска. Вот краткое, трогательное описание соседской собаки:

23 февраля. Фокстерьера Микки вчера забрали в загон для собак. Его поймали как бездомного. У него не было хозяина. Собачник ловил его веревкой. Была долгая борьба. В конце концов собачник поймал его. Микки плакал и плакал.

Простенько нарисованный комикс-стрип «Коп» предваряет любовь зрелого Фила к загадкам реальности/подделки и двойственной роли Властей в определении истины. Полицейский идет по следу «Луи Фальшивомонетчика» и спрашивает служащего бензоколонки, который, возможно, получил фальшивую пятидолларовую купюру. «Давай ее сюда!» – требует полицейский. «Почему? Вы считаете, что она фальшивая?» – спрашивает служащий. «Конечно! – отвечает полицейский. – А зачем бы еще она мне понадобилась?» Последняя картинка изображает служащего, который не в силах подавить едва заметную улыбку: «Чтобы ее потратить, сэр!»

В 1940 году Эдгар отправляется в Лос-Анджелес, в офис Департамента торговли, и становится регулярным участником местной радиопрограммы «Это ваше правительство». Двенадцатилетний Фил посетил Эдгара и его жену в мае; гордость за отца и страх потерять его видны в следующем письме к Дороти:

Папа считает хорошей идеей, если я останусь здесь до утра понедельника, а затем уеду на поезде. Это значит, что я пропущу один день в школе, но это не важдно[42] [sic!], поскольку я здесь так недолго… Как ты посмотришь на это? Я думаю, что это было бы хорошо: папа, возможно, поедет в Вашингтон, во Фриско или куда-нибудь еще. Может быть, я не увижу его долгое время. Именно поэтому я хочу остаться здесь. Ты как?

Папа говорит, что я догоняю его в росте. Я почти что такой же высокий, как и он!

Конечно, в то время Фил ростом был в пять футов и три дюйма, с голубыми глазами и волосами темно-песочного цвета, и ему еще было далеко до шести футов Эдгара. Но его восхищение здесь отчетливо контрастирует с другими письмами к Дороти того времени – послушные отчеты, болезненные объяснения школьных неприятностей. А страхи Фила по поводу смены работы отца подтвердились. Когда Америка вступила во Вторую мировую войну, Эдгар стал региональным бизнес-консультантом Федерального Резерва в Кливленде, а затем перевелся на такую же должность в Ричмонд, штат Вирджиния. Они больше не виделись, вплоть до конца сороковых годов, после того как Фил закончил среднюю школу. Вторая жена Фила, Клео Мини, подчеркивает, что потеря контакта с Эдгаром, а не только проблемы с Дороти и смерть Джейн, оставила на Филе глубокий след:

Фил полагал, что отец оставил их. Эта боль пронизывала все, что он делал. В отношении Фила к миру главным чувством была печаль – наряду с невероятным чувством юмора, – и его привлекал к себе дисбаланс вещей в мире. Но он был постоянно печален, и причиной тому, я думаю, был его отец. В то же время он чувствовал, что его отец был ниже матери по интеллектуальному уровню. Дороти была неистовой феминисткой, и она постоянно резко и грубо изображала перед Филом его отца, в то время как он сильно скучал по нему.

Во время поездки к отцу весной 1940 года его главным увлечением было изобразительное искусство, а не писательство. Тогда, в июне, Фил нарисовал обложку для школьного ежегодника в Оксфорде, изображающую созерцателя в тюрбане с кристаллом, предсказывающего будущее его одноклассников. Сохранились также страницы с зарисовками и набросками, изображающими нацистов, сгорбленных мужчин, нарядных женщин и даже жестокого научно-фантастического персонажа – вроде пришельца, обозначенного «4162 F», – и это показывает, насколько серьезно он относился к рисованию в то время. Когда десятилетие спустя Фил всерьез взялся за свою писательскую карьеру, Эдгар был удивлен тем, что он не стал художником.

Это было то время, когда Фил изучал все виды искусства. Тем летом, во время пребывания в лагере Казадеро, штат Калифорния, он принял участие в трех пьесах. (В этом лагере он также научился плавать, но вскоре после этого чуть не утонул, и этот панический страх навсегда вызвал у него отвращение к воде.) Что касается музыки, то Фил всерьез брал уроки игры на фортепиано и снабдил Дороти рождественским списком желаемых пластинок на 78 оборотов: «Турецкий марш» из «Афинских развалин» Бетховена, Largo al factotum из «Севильского цирюльника» Россини и увертюра к «Тангейзеру» Вагнера. (Цитаты из оперных либретто – особенно из Вагнера и из Гилберта и Салливана – в изобилии используются в его НФ-романах.) Он также продолжал писать стихи. Стихотворение, написанное в ноябре 1940 года, под названием «Он мертв» – это рифмованная элегия памяти умершего домашнего пса. Вот последние две строки оттуда: «Его удел – обитель слез./ Увы нам! – умер добрый пес». Это стихотворение было опубликовано в октябре 1940 года в Berkeley Gazette в колонке «Клуб молодых авторов», редактором которой была «Тетушка Фло».

О Тетушке Фло и ее роли в качестве первого редактора Фила скажем вкратце. Не забудем, что Фил датировал начало своей писательской карьеры с двенадцатилетнего возраста, которого он достиг 16 декабря 1940 года (Фил очень радовался тому, что день его рождения совпадает с днем рождения его кумира – Бетховена). В двенадцать лет он сам научился печатать на машинке, к чему он проявлял склонность. В это же время он прочитал свой первый научно-фантастический журнал – Stirring Science Stories. Научная фантастика прекрасно увязывалась с ранее открытыми им для себя рассказами о стране Оз Фрэнка Баума: «Вроде бы ничего особенного не было в том, что я испытывал страстное желание читать все и каждую из книг о стране Оз. Библиотекари надменно заявляли мне, что «у них нет в наличии фантастической литературы» по той причине, что фантастические книги уводят ребенка в мир мечтаний и препятствуют тому, чтобы он приспособился к «реальному» миру. Но мой интерес к книгам о стране Оз был, по сути дела, началом моей любви к фантазии, а впоследствии – к научной фантастике».

Фил стал ненасытным собирателем научно-фантастического бульварного чтива, постоянно посещая букинистические магазины в Беркли. Ко времени его поступления в Гарфилдскую среднюю школу в 1941 году он обладал грудами Astounding, Amazing, Unknown и Unknown Worlds. Также он регулярно ходил смотреть фильмы о Баке Роджерсе[43]. Его друг Джордж Колер вспоминает, что Фил был «разборчивым» читателем и его память о тех историях, которые ему нравились, была безупречной. Фил как художник копировал картинки с блестящими космическими кораблями. На протяжении всей своей жизни Фил продолжал бережно хранить свою коллекцию палп-журналов. В очерке 1968 года он писал:

Что можно сказать о НФ, которая тянет нас за собой? Что вообще из себя представляет НФ? Она захватывает своих поклонников; она захватывает редакторов; она захватывает писателей. И никто из них не зарабатывает на ней деньги. Когда я размышляю об этом, в моем сознании всегда возникает рассказ Генри Каттнера «Волшебные шахматные фигуры» с его первым абзацем, в котором дверная ручка подмигивает главному герою. Когда я размышляю об этом, я вижу также – не внутри моего сознания, а перед собой на рабочем столе – полную подшивку Unknown и Unknown Worlds, плюс Astounding начиная с октября 1933 года… они хранятся в девятисотфунтовом несгораемом шкафу, отделенные от мира. Там они защищены от гниения и распада. Там они отделены от времени. Я заплатил 390 долларов за этот несгораемый шкаф, который защищает все те журналы. После моей жены и дочери они значат для меня больше всего прочего, что у меня есть или что я надеюсь получить.

Юный Фил также был регулярным читателем журналов Life и National Geographic, внимательно следил за новостями по радио о нацистской угрозе и начале Второй мировой войны. В письме от 1979 года он связывал свою память о Пёрл-Харбор с постоянным раздражением, с которым он терпел своих родителей. Его идеализация юности типична:

Я позвонил своей матери чтобы сказать ей: «Мы вступили в войну против Германии, Италии и Японии!» Я вопил, а она на это спокойно ответила: «Нет, я так не думаю, Филип», – и вернулась к своей работе в саду. Мне было двенадцать лет, и я был более коммуникабельным, чем взрослый человек. […] Возможно, это одна из причин того, что я могу хорошо ладить с людьми намного младше меня; я не очень доверяю мнениям людей моего возраста. Я думаю, чем ты старше, тем тупее. […] Ты незаметно и постепенно утрачиваешь связь с реальностью, пока, в конце концов, не начнешь без толку возиться со своими цветами на заднем дворе, когда разразится третья мировая война. Именно так я представлял себе своего отца, представляя себе, что он все еще жив, – на своем заднем дворе, ничего не знающего о мире, и, хуже того – не желающего, чтобы мир знал о нем.

Когда война разгорелась всерьез, Фил и Дороти вынуждены были вести более экономную жизнь в своем коттедже (позади большого дома) по Уолнат-стрит, 1212. С самого начала, не зная обо всех зверствах, Фил всем сердцем был на стороне союзников, но его в большой степени восхищали нацисты – их огромный боевой корабль «Бисмарк» и дисциплинированный гусиный шаг (он видел это в кинохрониках, отснятых Эдвардом Р. Марроу). Ему нравилось представлять себе разное супероружие: истребители, быстрее, чем немецкие «Мессершмитты», пушки, больше чем японские двадцатидюймовки (с холмов Фил мог видеть расположение американской артиллерии, охраняющей Залив). Но Фил хорошо понимал, что большая часть военных новостей – с обеих сторон – была совсем не тем, чем хотела казаться. Он восхищался мастерством пропаганды Геббельса и гадал вместе с друзьями, могут ли союзники говорить так же ловко. Его особое подозрение падало на ФДР[44]. (Позднее эти детские фантазии и подозрения Фил весело использует в «Абсолютном оружии» (1967), где изображается истерия «холодной войны» в XXI веке.)

Пропаганду выявить было относительно легко. Для Фила было истинной тайной – как сделать так, чтобы девочки обращали на него внимание. Леон Римов, друг детства, вспоминает, что у Фила «были фантазии по поводу всех девочек поблизости, где бы он ни находился», но девочкам он был «безразличен». На танцах «Фил стоял в одной стороне, девочки – в другой; он, возможно, раз или два приглашал кого-то из них на танец, а затем шел домой и воображал себе, что могло бы произойти, а потом рассказывал мне об этом». Что влекло Фила к девочке? «Чистота».

Но Джордж Колер вспоминает менее бестолкового Фила, такого, чьи познания реального положения вещей свидетельствуют о либеральной политике в области полового воспитания, проводимой Дороти. В восьмом классе Колер и Фил увидели использованный презерватив когда гуляли по парку. Колер хотел дотронуться до него, но Фил его остановил и прочитал ему «лекцию» о том, что такое презерватив и какие опасности для здоровья он может представлять. В другой раз Фил объяснил своему другу, что такое гомосексуализм. А еще в одном случае Фил более наглядно просветил своего друга на одной из соседских вечеринок: «Фил был более продвинут в этом отношении, чем все остальные, и даже щупал груди одной девочки».

Колер также утверждает, что Фил имел обыкновение «следить за соседскими девочками» с излюбленного расстояния. Но Фил приглашал на свидание, по крайней мере, одну свою школьную любовь, которая не стерлась из его памяти. Вот отрывок из его письма 1974 года к дочери Лоре:

Лора, прелесть моя, ты об этом не знаешь. (Я об этом раньше никому не рассказывал. Приготовься. И расслабься, детка.) Лора, когда ты родилась, ни твоя мать [Энн], ни я еще не придумали тебе имя. […] Медсестра спросила меня: «Как вы хотите ее назвать?» Я признался, что не знаю. Медсестра нахмурилась, глядя на меня; она была очень мила, и я было хотел спросить: «Как вас зовут?» – но мудро удержался. А затем я вспомнил – это внезапно всплыло в моем сознании – имя первой девочки, с которой я встречался в старших классах школы, очень соблазнительной девчонки по имени Лора Хеймс. Поэтому я и назвал тебя Лорой в честь нее и до сих пор никому об этом не говорил.

Если ты расскажешь об этом, ты умрешь.

Сексуальные фантазии Фила – и его редкие маленькие «триумфы» в этой области – были частью и «весточкой» наступления определенного возраста, как и у большинства мальчиков. Но была и темная сторона у растущего в нем физического самосознания. На протяжении этого периода Дороти решила, что безразличие Фила к учебе и его тревоги могут быть рассеяны при помощи психиатрической терапии. Фила, судя по всему, осматривал не один психиатр, когда он учился в средних и старших классах школы. Мало что можно сказать по поводу особенностей их лечения. Но об одном можно сказать со всей определенностью – терапия оставила в Филе глубокое чувство трагического различия между ним и его ровесниками. Колер вспоминает, как Фил, будучи семиклассником, говорил о тестах Роршаха[45]: «На самом деле Фил сделал свои собственные таблицы и мы с ним играли в тест Роршаха. Фил также знал все о «Тематическом апперцептивном тесте»[46]. Он знал названия разнообразных фобий. Он говорил, что у него тоже есть некоторые из них и он не может с ними бороться».

Но Фил поборол замкнутость с помощью одного успокаивающего средства – писательства. У Колера был маленький печатный станок, который Фил забрал у него, и на сей раз вместе с Пэтом Фланнери, со второй попытки, стал выпускать самодельную газету. Первый номер The Truth («Правды») вышел в августе 1943 года и стоил два цента («Если бы она стала приносить прибыль, мы снизили бы цену до одного цента»). Ее лозунг: «Демократическая газета с демократическими принципами». Почти все публикации в ней принадлежали Филу, включая это пылкое заявление: «В этой газете будет печататься только то, что, без сомнения, можно назвать ПРАВДОЙ». Здесь представлена история с продолжением «Бетси из стратосферы» (о смелом летчике-испытателе) и комик-стрип «Человек Будущего», который стал первым самостоятельным научно-фантастическим произведением Фила.

Человек Будущего – поборник правды, защитник угнетенных. Лишь немногие гангстеры осмеливаются противостоять ему, но когда они решаются на это, то вскоре оказываются побежденными.

Человек Будущего живет в 3869 году. Используя свои суперзнания на благо человечества, он направляет всю свою силу против преступного мира будущего. Он появляется в каждом номере – «ПРАВДЫ»!

В тринадцать лет редактор The Truth Фил был бледным, слегка полноватым, он часто кашлял и гнусавил из-за своей астмы. Он всегда презрительно относился к командным видам спорта. Когда изредка он играл в игры со своими друзьями, он был неуклюжим и даже опасным, однажды попав дротиком от дартса во Фланнери, отчего у того пошла кровь, в другой раз он толкнул его в куст ежевики. Фил вместе с Колером ходили на прогулки к парку Тилдена, забираясь на холмы Беркли, проходя мимо недавно построенного циклотрона[47]. Но он был рад, когда в Гарфилдской школе сократили уроки физкультуры.

Дороти поздно приходила домой с работы, поднималась наверх, ложилась в постель и читала, взяв какую-нибудь книгу из большой стопки, – преимущественно это были бестселлеры, но также и книги о питании и лечении. Ее ночной столик был заставлен прописанными ей лекарствами от почечных болезней и прочих недомоганий. Домашняя атмосфера, наполненная болезнями, угнетала Фила – ведь и ему самому приходилось сталкиваться с физическими недомоганиями и фобиями. Он был склонен к переменам настроения, но его вспышки гнева утихомиривались Дороти. Чрезвычайно часто мать и сын разговаривали официально, используя имена «Филип» и «Дороти». Можно представить себе их, проводящих ночи в раздельных спальнях за увлеченным чтением. Но связь между ними становилась все теснее – а Эдгар был далеко. В этот период Фил задумывался над тем, чтобы сменить фамилию Дик на девичью фамилию матери – Киндред.

Дороти была вежлива, но неразговорчива с приятелями Фила, редко вступая с ними в беседу или приглашая их на ужин. Эти ужины редко менялись от вечера к вечеру: молотый горох, картофельное пюре. Филу нравилось, когда его приглашала на обед бабушка Колера, которая предлагала такие «декадентские» наслаждения, запрещенные у Фила дома, как шоколадное молоко и газировка. Он всегда оставлял немного еды на тарелке в знак уважения к обычаю, появившемуся во время Депрессии, – показывать, что ты вполне сыт и не попросишь добавки.

Уединение Дороти наверху позволяло Филу и гостящим у него друзьям вести непрерывные доверительные разговоры, битвы игрушечных солдатиков, прослушивание классической музыки и шахматные партии (в которых Фил всегда, без исключения, побеждал своих приятелей). Фил мог изобретать модели по схеме Руба Голдберга[48]: выключатель света, с помощью которого заводится «виктрола»[49], маленькие электрические коробки для игры «покажи и расскажи», которые пугали его учителей. Его музыкальные способности удивляли даже самых близких друзей. Как-то он усадил Колера и сначала сыграл «Траурный марш» Шопена, а затем, как вспоминает Колер, «какую-то жуткую вещь». Когда Фил спросил, что ему больше понравилось, Колер выбрал вторую. Фил играл ее снова и снова, чтобы убедиться в том, что она действительно нравится его другу, и лишь после этого признался, что это его собственное сочинение.

В спальне Фила царил полный хаос: пластинки, альбомы с почтовыми марками, модели самолетов, микроскоп, портрет германского кайзера. В его столе был потайной ящик, в котором Фил держал маленькую фотокамеру «Кодак», нудистские журналы и комикс под названием Captain Billy’s Whiz Bang[50]. Он предложил Колеру вместе заняться мастурбацией в спальне, опустив занавески. Иногда Колер ночевал у него, и тогда они, естественно, обсуждали секс. Не было никаких попыток вовлечения; Колер вспоминает, что Фил считал «гомосексуализм» унизительным термином.

Дороти предлагала свободу и приватность, которые способствовали интенсивному существованию подростка. Некоторое представление об этом дает его ранний (около 1949 года), написанный в традиционной манере, неопубликованный роман «Время собираться»[51]. Один из персонажей – молодой человек по имени Карл – имеет поразительное сходство с Филом, включая страстную увлеченность философией (многословные журнальные статьи Карла об истине и реальности представляют собой нечто вроде «Экзегезы») и темноволосыми девушками. В ниже приводимом отрывке Карл, уединившись у себя в комнате, копирует рисунок, который он вырвал из журнала:

Оригинал – печатная страница, вырванная из журнала, – соскользнул с его колен и опустился на пол в углу. Он этого не заметил или ему было все равно. Эта девушка, появляющаяся на его рисунке, была не из журнала. Она возникла изнутри его самого, из его собственного тела. Эта эмбриональная женщина появлялась из пухлого белого мальчишеского тела, рождаясь с помощью угля, бумаги и быстрых штрихов. […]

В запотевшей и пропахшей мускусом комнате мальчик был похож на некое растение, растущее и ветвящееся, белое и мягкое, его чувственные руки проникали повсюду, поглощая, исследуя, овладевая, переваривая. Но у окон и дверей комнаты он останавливался. Он не выходил за их пределы. […]

Как растение, он питался тем, что ему приносили. Он никогда сам не выходил за пищей. Живя в этой комнате, он был растением, которое питалось своими собственными соками, поедающим свое собственное тело. Именно из его жизненно важных органов исходили те линии и формы, возникающие на бумаге, – восхищающие и сводящие с ума. Он был пойман в ловушку, которая плотно удерживала его.

Вспомним, что Эдгар называл Фила «замкнутым» в то время.

Леон Римов вспоминает Фила как «интроверта» по преимуществу, которому недоставало самоуверенности: «Он ходил вразвалку, всегда опустив голову». Когда он был в общительном настроении, он мог быть очаровательным, «но это было похоже на машину, мчащуюся на высокой скорости, – долго такую скорость она не могла выдерживать». Он отмечает тщетные усилия Фила основать клуб «Роки-крик» (названный в честь ручья рядом с Лайв-Оук-парк), после того как его исключили из соседнего общественного клуба. Фил собрал всех своих приятелей вместе, объявил себя президентом, но ему не удалось удержать свою аудиторию. «Он постоянно откладывал те или иные решения, говоря, что не стоит принимать их сейчас, а лучше встретиться снова и еще раз все обсудить. После нескольких таких встреч народ начал чесать головы, и, в конце концов, все разошлись». Римов считал, что Фил «хотел бы быть политиком, управлять ситуациями, но он не был в состоянии убедить людей следовать за ним».

Будучи старшеклассником, Фил заявлял, что он атеист, поскольку никто не может доказать существование Бога. Он также просил Римова присоединиться к «Библейскому клубу», который собирался основать. С точки зрения Римова, Фил не был религиозным человеком, а скорее «во многих отношениях – адвокатом дьявола и человеком ищущим». Фил часто в отношениях с друзьями вел себя как начальник – тот самый Фил, который был источником знаний о боевых кораблях и морских сражениях. Но единственной темой, которую он чрезвычайно редко обсуждал, было его собственное писательское творчество. Иногда он показывал свои рассказы друзьям (Пэту Фланнери – легенду о Фаусте, переделанную на современный лад), – но никто не чувствовал в нем писателя, который борется в его душе с палеонтологом и политиком. Единственным знаком будущего рода занятий Фила были его собственные строго дисциплинированные усилия.

В четырнадцать лет он завершил свой первый роман, Return to Lilliput, вдохновленный «Путешествиями Гулливера» Джонатана Свифта. Его рукопись утрачена. Фил юмористически описывает этот роман в интервью 1976 года, что несправедливо по отношению к его собственным юношеским мечтаниям:

ФКД: Они вновь открыли Лилипутию в современном мире, знаете ли, как сейчас открывают Атлантиду, так вот, эти ребята докладывают, что открыли Лилипутию. Но это возможно сделать только на подводной лодке, потому что та страна ушла под воду. Но разве мог четырнадцатилетний ребенок придумать идею оригинальнее, чем эта. Я даже могу назвать вам номера тех подводных лодок. У меня очень живая память. Это А101, В202, С303, а также все номера, названия и маркировки подводных лодок.

Помимо этого он регулярно публиковал рассказы и стихи в Berkeley Gazette в колонке «Клуб юных писателей». Между 1942 и 1944 годами, с восьмого класса и позднее, произведения Фила появлялись там пятнадцать раз. Рассказы, со всей очевидностью, превосходили стихи по качеству. Проза отточенная и немногословная; сюжеты вторичные, но полностью продуманные. В рассказе Le Diable местом действия является французская деревня; нечестивый Пьер Мешан грабит за́мок умершего Графа. Действие идет плавно, кинематографично: «И той ночью, если бы кто-нибудь был поблизости, то он мог бы увидеть толстого маленького Пьера со свечой, взбирающегося на одну из стен замка. Можно было бы увидеть, как свеча качается и петляет вокруг замка, пока не находит дорогу в винные погреба». Пьер сталкивается с Дьяволом, который получает его душу в обмен на золото Графа. Неотвратимый конец Пьера в сыром винном погребе, несомненно, навеян рассказом Эдгара По «Бочонок амонтильядо».

The Slave Race – единственный научно-фантастический рассказ в этой группе. В будущем андроиды, созданные для того, чтобы облегчить людям тяжкий труд, свергли своих ленивых хозяев. Андроид-повествователь объясняет: «И его науку мы добавили к нашей, и мы продвинулись дальше, к высочайшим вершинам. Мы исследовали звезды и миры, которые невозможно даже вообразить». Но в конце рассказа круг этой экспансивной энергии замыкается, и за ним следует то сибаритское безделье, которое обрекло человечество и которое стало угрозой и для андроидов:

Но в конце концов мы устали, и нам захотелось расслабиться и получать удовольствие. Но не все смогли прекратить работу ради поиска удовольствий, и те, кто продолжал работать, искали способ закончить свой тяжкий труд.

Здесь речь идет о создании новой расы рабов.

Я боюсь.

Подъем и падение цивилизаций в соответствии с циклическими законами и пределы человеческого (и искусственного) интеллекта – это излюбленная тема научной фантастики сороковых годов. Обильное чтение бульварной литературы дало Филу ключ к пониманию специфики этого жанра.

Фил мучился от редакторских предпочтений газетной «Тетушки Фло». Свидетельством тому являются заметки Фила в его записной книжке, куда он бережно вклеивал свои публикации в «Клубе юных писателей». Тетушка Фло, изображенная в черной шляпе с характерными для Бетти Крокер[52] чертами, устраивала свой суд над каждым опубликованным произведением. По поводу «Он мертв» (стихотворения на смерть пса Фила) она несдержанно заявляла: «Пафос гуляет по каждой строке этого стихотворения, но мои глаза ничуть не увлажнились, когда я дочитала эти стихи до конца». Подобную «похвалу» трудно было вынести. Но когда The Visitation (призрак Бетховена возвращается, чтобы сочинить свою последнюю пьесу) заняло всего лишь второе место в ее литературном конкурсе «Выпускной день», Фил обозлился на то, что Тетушка Фло «сказала, что стихотворение написано неплохо, но маленьким авторам не следует писать о большом неведомом, а только о том, что им известно»! Замечание со стороны Тетушки Фло по поводу необходимости знать реальность было поддержано впоследствии некоторыми редакторами и критиками. Разочарование и вызывающее поведение тоже были постоянными у Фила – тридцать лет спустя он сорвался на редакторе Ace Books Терри Карре, который указал на то, что пора уходить от доминирующей в творчестве темы «Что есть Реальность?». Как будто бы – жаловался Фил – существовала какая-то реальная реальность, которую можно потрогать руками.

Разрыв с Тетушкой Фло произошел, когда пятнадцатилетний Фил опубликовал «Программные заметки о великом композиторе» – легкую сатиру на пафосные биографии в суперобложках, – придумав композитора по имени Вильгельм Фридрих Мотхавен. Когда Тетушка Фло назвала это произведением «не вполне творческим» фактографическим очерком, Фил возмущенно записал в своей книжке:

Тут я одурачил ее полностью – я ведь знал, что она не отличит сатиры от дырки в земле. Я надеялся, что она скажет что-нибудь глупое в своих комментариях, – вот она это и сделала. А теперь надо бы заставить ее извиниться в нашей газете!

Думаю, это моя последняя публикация здесь. Она дошла до той точки, когда перестала понимать мои рассказы. Больше нет смысла присылать их ей.

Да я и не думаю, что она когда-нибудь что-нибудь понимала!

В то время как Фил проявлял страсть к писательству, к школьным занятиям он продолжал относиться небрежно. Его оценки в Гарфилдской средней школе были хорошими, но ему было скучно с учителями. Чтобы подстегнуть его, Дороти стала подумывать о пансионе – Калифорнийской приготовительной школе в Охае, на юге. В каталоге этой школы прямо было сказано: «Настойчивая, упорная работа и пристальное внимание к достижению цели нашей Школы являются главными требованиями к каждому мальчику». Дежурство по кухне и еженедельные посещения церкви были обязательными.

На это Фил ответил тем, что заслужил школьный ранг cum laude[53] в 1942/43 подготовительном учебном году. Кроме «С» по физкультуре, он хорошо успевал по всем предметам. В число малых дисциплинарных проступков включалось сквернословие и использование карниза для занавесок в качестве трубки для стрельбы горохом. Но напряженность нового режима дня вскоре себя показала. Его письма к Дороти из Охая демонстрируют замечательную способность Фила, которую он с большим успехом будет использовать в своих фантастических романах, – умение превращать простой набор фактов (в данном случае жизнь в Охае) в основу для постоянных размышлений и в равной степени правдоподобных и неправдоподобных выводов.

С самого начала Фил жаловался, что дежурство по кухне мешает его занятиям, поэтому у него бывают неудачи по математике; его вещи были украдены; над ним издевались восемнадцатилетки; он терял вес, потому что отказывался есть картошку, которую подавали дважды в день. Но он обиделся, когда Дороти предложила ему вернуться домой, – он был мужчиной, а не домашним мальчиком. Вероятно, она поняла, насколько трудно проследить за тем, что скрывается у него под внешней оболочкой. Из письма Фила, октябрь 1942 года:

Как только я послал тебе [предыдущее] письмо, я сразу же пожалел, что сделал это. Теперь я понимаю, что это было жестоко с моей стороны, и я думал, ты поймешь, что я тосковал по дому только первую неделю, и то, что ты ждала подобного письма. Конечно, тот факт, что ты бы хотела, чтобы я вернулся домой, потому что ты скучаешь по мне, не должен пересилить твою логику в понимании того, что я имел в виду вовсе не то, что сказал. […] Я думаю, вот что нам следует сделать: не посылай доктору Брашу [директору школы] никакого письма; не присылай за мной; не считай, что мне здесь не нравится. Мне действительно здесь очень не нравится, но сейчас мне здесь намного лучше, чем тогда, когда я писал то письмо. Затем, где-то в районе 23 октября, если мне все еще здесь не будет нравиться, я вернусь домой.

Неделей позже (или около того):

Я не люблю работать, но не думаю, что это как-то повлияет на то, вернусь я или нет. Теперь мне здесь нравится, если бы только не приходилось работать. […]

Я не останусь здесь, если не буду работать, потому что тогда каждый мог бы сказать: «Какой он маменькин сынок». Если ты считаешь, что мое отставание в учебе является достаточным основанием для возвращения домой, то я так и поступлю. Но здесь мне все-таки нравится.

К 22 октября он снова вернулся к своим запутанным переоценкам:

Бога ради, не говори мне, что я могу вернуться домой, потому что это похоже на то, как если бы ты сказала: «Хорошо, тебе сегодня не надо идти в школу». […] Я надеюсь, тот факт, что ты скучаешь по мне, не повлияет на твое решение. Если ты хочешь, чтобы я был избалованным сопляком, тогда позволь мне вернуться домой. Это будет признанием поражения, а я собираюсь доказать, что я такой же мужчина, как и каждый из мальчишек здесь.

В этом же самом письме Фил торжественно сообщил своей матери, что получил высшую оценку по английскому языку за сочинение про кошку, которое учитель вслух прочитал в классе, «потому что все начали упрашивать его читать дальше, после того как он прочел первый абзац вслух, чтобы поправить его». Фил добавил: «Я думаю, мое сочинение – ОК».

В последнем письме к Дороти в мае 1943 года Фил заявлял: «Пока я живу, я больше не сделаю такой ошибки – не пойду учиться в пансион». Он вернулся в Гарфилдскую среднюю школу для продолжения обучения в девятом классе осенью 1943 года; в феврале 1944 года он поступил в Среднюю школу Беркли. Но его трудности не закончились с отъездом из Охая. Было нечто глубоко внутреннее в его ненависти к академической системе. В письме 1974 года к четырнадцатилетней дочери Лоре он пишет:

Примерно в то время, когда я был твоего возраста, половину времени я гулял, а другую половину проводил дома. Школьные системы образования занимались тем […], что изолировали детей от реального мира, учили их предметам, которые никому больше не нужны, они оказывались совершенно неподготовленными к жизни, когда выходили из школы. Иными словами, чем лучше ты приспособишься к школе, тем меньше у тебя шансов позднее приспособиться к реальному миру. Так что я думаю, чем хуже ты приспособишься к школе, тем легче тебе будет управляться с реальностью, когда тебе, наконец, удастся покинуть школу, если такое когда-нибудь случится. Я полагаю, у меня есть то, что военные называют «плохим отношением», что значит «либо подчиняйся правилам, либо уходи». Я всегда предпочитал уходить.

Попытка Фила изобразить совершенно обратное соотношение между академическими и реальными жизненными навыками – вымученная. Его попытки оправдания – и даже восхваления – собственного взгляда на школьные проблемы наводят глянец на чрезмерные тревоги, которые он переживал в то время.

Те фобии, с которыми он не мог сражаться (как он и описывал Джорджу Колеру), усиливались во время его пребывания в девятом классе в Гарфилде, где он испытывал возобновляющиеся приступы головокружения, которые время от времени приковывали его к постели. Ученик Средней школы Беркли, его новый друг Дик Дэниэлс, уговорил Фила сопровождать его на выступление Симфонического оркестра Сан-Франциско. Фил обожал классическую музыку, но его слишком напрягало пребывание на публике. Энн Дик пишет: «Спустя годы Фил говорил, что испытал [на симфоническом концерте] ужасный приступ головокружения, и нечто необратимое произошло у него в душе, когда он слушал. […] Он как будто провалился куда-то и испытывал такое ощущение, что может смотреть на внешний мир только через перископ, а сам как бы находится в подводной лодке. Он чувствовал, что уже больше никогда не восстановит способность воспринимать мир непосредственно».

Чем были вызваны эти приступы? В декабрьском письме 1981 года к дочери Изе (тогда ей было пятнадцать лет – именно тот возраст, в котором у Фила начались приступы) он обозначил границы – выживание или забвение:

Примерно к седьмому классу школы начинает пробуждаться личностная самоидентификация человека. […] И (я так думаю, хотя могу и ошибаться) человек чувствует возможность того, что эта его новая индивидуальность, эта уникальная идентичность может быть подавлена, может быть поглощена тем миром, который противостоит ему или ей, особенно – другими возникающими повсюду идентичностями. И здесь подлинный страх заключается в том, что ты сам – ты, который когда-то не существовал, – можешь снова стать несуществующим; этот страх внутри тебя затопляет тебя идущими одна за другой волнами паники и поглощает ту самую индивидуальность.

Головокружение – как страх этого поглощения, угасания. В своем эссе 1965 года Schizophrenia & The Book of Changes Фил связывает эти страхи с побуждением, которое толкало его к написанию произведений в жанрах фэнтези и НФ. В романе «Сдвиг времени по-марсиански» (1964) главный герой Джек Болен, «экс-шизофреник», который ненавидел школу и работал ремонтным мастером в колонии землян на Марсе, должен наладить обучающий симулякр в Общественной школе. Когда одно из устройств, Добрый Папа, начинает выпаливать механически зазубренные «истины», Болен разражается яростной бранью:

«Так вот что я думаю, – сказал Джек. – Я считаю, что Общественная школа вместе с вами, автоматами, готовит новое поколение шизофреников. Вы расщепляете психику детей, потому что учите их ориентироваться в среде, которой не существует. Ее даже на Земле уже нет. Она устарела». […]

«Да, Крошка Джеки, так должно быть».

«Вам следует учить тому, – сказал Джек, – как нам…»

«Да, Крошка Джеки, – Добрый Папа прервал его, – так должно быть». […]

«Ты завис, – сказал Джек. – Добрый Папа, у тебя изношен зубец в передаче».

«Да, Крошка Джеки, – ответил Добрый Папа, – так должно быть».

Когда Фил поступил в Среднюю школу Беркли, линии фронта были уже начертаны: либо поглощение, либо бегство в создаваемое воображением царство искусства. Фил пришел для того, чтобы увидеть – он не мог с этим справиться, но мог увидеть, – что его «уникальная индивидуальность» не собиралась становиться покорной или логически опровергнутой.

Глава 3

1944–1950

Подлинная борьба за освобождение от моей матери (после окончания школы) была моментом/ситуацией/действием, в результате которого и благодаря которому я утвердил наконец свою независимость и идентичность как взрослый человек и как мужчина. […] Чем сильнее боль, тем достойней победа. […] Годы, после ухода от матери, были самыми счастливыми в моей жизни.

Фил, запись в дневнике, ноябрь 1981

Я никогда не целовал девушку, я еще не брился. Я читал Astounding Stories[54] для развлечения. В 21 год я женился и развелся, брился каждый день, читал Джеймса Джойса, «Персидские войны» Геродота и «Анабасис» Ксенофонта для развлечения. […] В 15 лет я знал, чего я хочу от жизни, сейчас – не знаю. В 15 лет я был сгустком психологических проблем. Я остаюсь таким же, но по-другому.

Фил, письмо Хербу Холлису (первому и единственному его боссу) в 21-й день рождения Фила, 16 декабря 1949 года

Еще не зная об этом в те годы, когда я писал, мои размышления и писания были долгим путем к просветлению. Впервые я понял иллюзорную природу космоса, когда учился в старших классах. В конце сороковых годов я понял, что причинность – это иллюзия.

Фил, «Экзегеза», 1979

Вперед, в «реальный» мир, или Фил и Космос начинают всерьез сравнивать свои записи

В 1944 году Дороти и Фил переехали по новому адресу в Беркли – Олстон-уэй, 1171. Это был узкий двухэтажный дом, стоявший близко к улице, с остроконечной крышей. Спальня Дороти была на верхнем этаже, спальня Фила – на нижнем. Они не так часто совместно занимались домашними делами или питались. Их отношения были столь взрослыми по своей манере, что нередко поражало друзей Фила, – он высказывал свои суждения более резко, чем они могли бы позволить себе в общении со своими родителями. Дороти, чьи темные волосы уже были тронуты сединой, вела себя отчужденно и необщительно. Но напряженность между ними была заметна. Фил никогда не жаловался на нее друзьям – эта тема не обсуждалась.

Джеральд Акерман, друг Фила в старших классах, вспоминает, что тот дом «представлялся необычным и временным жильем». Его попытки поговорить с Дороти о книгах категорически отвергались: «она была либо раздражена, либо ей претила всякая болтовня – поверхностная, претенциозная и отвратительная. Ее спальня была похожа на сцену: она была пустой; ее кровать стояла у стены напротив двери; она сидела посередине кровати, когда я стоя разговаривал с ней. Вид у нее был довольно угрожающий».

Фил поступил в Среднюю школу Беркли в феврале 1944 года. Дик Дэниэлс, который познакомился с Филом на втором году обучения на занятиях по немецкому языку, называет его «дотошным» в приготовлении школьных заданий. «Он постоянно искал возможность избежать любой сложной ситуации. Он не любил оказываться в том положении, когда он в чем-то нуждался, и пытался избегать незащищенности». Фил приобрел рабочие познания в немецком языке, которые сослужат ему добрую службу – его независимое исследование нацистских военных архивов, хранящихся в Калифорнийском университете в Беркли, создало необходимый живой фон в его романе «Человек в Высоком замке».

Филу также доставляли удовольствие уроки продвинутого английского языка Маргарет Вулфсон, к которой он испытывал сильное мальчишеское влечение. Даже будучи взрослым, он сохранил большое уважение к мисс Вулфсон. В дневниковой записи 1970 года Фил говорил о его тогдашней любви как о «столь изысканной, что пленила меня, как ни одна другая женщина до нее, за исключением Маргарет».

Вулфсон подтверждает, что Фил был высокоинтеллектуальным учеником, который оставался «вещью в себе» и редко разговаривал в классе. Фил обладал «интуитивным воображением» и во время работы в классе «никогда не был удовлетворен импровизированными трактовками». Однажды вместо заданного литературного анализа она получила от него научно-фантастический рассказ, содержание которого она не может вспомнить. «Я бы предпочла, чтобы он выполнил задание, но, когда я прочитала то, что он написал, я прекрасно поняла, что получила нечто исключительное и что мне лучше не придираться к этому». Она предложила Филу послать этот рассказ в один из НФ-журналов, и если он принял это предложение, то никогда не говорил о нем, и ни одного рассказа Фила Дика не появлялось в журналах вплоть до 1952 года. Однако один неопубликованный рассказ – Stability – сохранился с его старших школьных лет. В нем изображена антиутопия XXV века, где властвует удушающий принцип Стабилизации, который не допускает никаких политических и технологических перемен. Подобные же статичные антиутопии появятся в двух научно-фантастических романах Фила пятидесятых годов: «Мир, который построил Джонс» и «Человек, который умел шутить».

В то время как друзья и мисс Вулфсон вспоминали Фила как блестящего ученика, сам Фил часто ретроспективно изображал себя измученным мятежником, который не мог «врубиться» даже в базовые курсовые задания. В письме 1974 года к дочери Лоре – в ответ на ее жалобы на школу – он пытался поддержать ее, изображая себя как полного раздолбая: «В старших классах мне было очень трудно. За тест по геометрии я получил «F-». Я проваливался по латыни и физкультуре. Я ненавидел каждую минуту занятий этими предметами. Я ничего не учил. Наконец, я отстал от своего класса, и меня перевели в самую слабую группу предыдущего класса, включая даже английский язык». По правде говоря, Фил никогда не проваливал занятий. По гимнастике у него были преимущественно «B»; по академическим предметам – «A» и «B». Он участвовал в литературном журнале и шахматном клубе. Что делало среднюю школу «сверхтяжелой», так это головокружения. С мая по сентябрь 1944 года Фила донимали повторяющиеся приступы, и он вынужден был пропускать некоторые занятия, что задерживало его продвижение к выпуску из школы.

В то же лето Джордж Колер заразился полиомиелитом. Фил вполне вылечился от своих приступов, чтобы наносить частые визиты своему другу. Колер вспоминает его доброту, но также и беспокойство, владевшее сознанием Фила: «Интересно, нет ли у меня легкой формы полиомиелита?» Этой болезни у него не было, но приступы астмы, тахикардии, а теперь еще и головокружения привили ему на всю жизнь ощущение слабого здоровья и страх перед болезнями.

Но Фил мог всегда компенсировать свои страхи кипучими страстями. Джеральд Акерман и Дик Дэниэлс разделяли его всепоглощающий интерес к классической музыке. Позднее Фил писал: «Я начал изучать и осваивать огромные территории на музыкальной карте; к четырнадцати годам я фактически мог распознать любую симфонию или оперу, определить любую классическую мелодию, которую при мне напевали или насвистывали». Акерман вспоминает нескончаемые беседы перед «Магнавоксом»[55] Фила на темы, включающие не только музыку, но и любимые фантастические рассказы Фила из последних выпусков журналов. Фил еще не обращался к традиционной классике, и Акерман сожалел об этом недостатке его вкуса. Но Фил всегда с подозрением относился к культурной претенциозности. Он, бывало, убеждал Дэниэлса, что запись музыки Чайковского (которого, насколько Филу было известно, Дэниэлс не любил) заставляет его возмущаться, когда кто-то смеет называть композитором Берлиоза. «Фил постоянно придумывал разные шутки и ситуации, которые приводили его друзей в замешательство. Это просто было частью его стиля и делало жизнь веселой». Но у Фила была своя, довольно «колючая» гордость. «У него была amour propre[56], свойственная испанскому идальго».

Дэниэлс, который сопровождал Фила на концерт Симфонического оркестра Сан-Франциско в тот вечер, когда у него случился ужасный приступ, не предъявляет никаких свидетельств о трудностях у Фила. Но ни Дэниэлс, ни Акерман не могли убедить Фила снова пересечь Залив. Дэниэлс вспоминает: «Он захотел вернуться из-за ужасного страха застрять посередине зрительного ряда, обмочиться и выйти, опозорившись. Те же страхи он испытывал, когда ехал на поезде в Сан-Франциско и обратно. Это спорный вопрос: я не склонен принимать всерьез его реакции, связанные с фобиями, и что это было бы оскорбительным для него».

Страхи Фила перед общественным туалетом были неподдельными – они продолжались и когда ему было за двадцать. Но Дэниэлс чувствовал себя в замешательстве не только из-за фобий Фила, но и из-за его склонности легко обижаться: «У него могло быть поразительное множество жалоб на тебя. Он также нередко считал, что в том, что с ним происходит, виноваты другие, преимущественно злоумышленники; Фил начал отвечать за себя еще в раннем возрасте, но у него был свой способ толкования мира, он, бывало, создавал проблемы из воздуха, считая, что люди норовят причинить ему вред».

Если у Фила и были его страхи, то он также обладал большим обаянием. Оно, однако, не включало в себя элегантную внешность. Фил утратил свою детскую пухлость, но уделял мало внимания одежде («ходячий мусорный бак», подшучивал Дэниэлс), и часто, когда он только начинал бриться, он оставлял редкие «кустики» на месте бакенбард. Но у него были приятные, интеллигентные черты лица и проницательные голубые глаза. И еще он говорил быстро и весело, умея сразу же заинтриговать слушателя, когда был в хорошем настроении. Круг же друзей Фила был довольно узким. Увлечения приходили и уходили, но он редко ходил на свидания и не находил себе постоянную девушку.

Это приносило ему мучительную боль. В Schizophrenia & The Book of Changes Фил использует сексуальное отчуждение в старших классах в качестве метафоры битвы между защищенным индивидом (idios kosmos, или персональным сознанием) и внешним миром (koinos kosmos, или общественным сознанием). Коварный koinos kosmos выманивает idios kosmos из его убежища с помощью тактики, включающей сексуальное желание. «Эта биполярная внутренняя война длится бесконечно; тем временем у реальной девушки и в мыслях нет, что ты жив (и ты сам можешь догадаться почему: тебя нет)». Да, это читается забавно, но нет сомнений в том, что неприятие тяжело давалось мальчику с изголодавшимся сердцем, который только еще учился бриться.

Позднее Фил обвинял Дороти в том, что она медленно внушала ему, пока он учился в старших классах и сразу же по окончании школы, страхи связанные с его мужской природой, поскольку она была убеждена, что он станет геем. (К этому еще стоит добавить унизительные высказывания Эдгара по поводу слабой физической подготовки Фила.) Но беспокойство Дороти частично было связано с тем, что Джеральд Акерман уже в юности обнаружил в себе гомосексуальность. Вот как Акерман вспоминает свое кокетство в старших классах:

Я был единственным среди нас в то время, у кого была мысль, что он гей. […] Иногда я даже проверял или использовал их наивность. Я довольно часто прикасался к ним […] и даже время от времени брал руку кого-то из них в свою во время прогулок. […] Как-то раз Фил сказал мне, что его мать жалуется на подобные действия. […] Он просто рассказал мне об этом, не нарываясь на скандал и не делая предостережений, как будто бы это не имело особого значения, как бы к этому ни относилась его мать. Даже если так, […] то это произошло всего один раз, и к нему это никакого отношения не имеет, он же сам опирался только на нашу дружбу, – возможно, немножко странную и приукрашенную.

Как показывает этот случай, Фил не был ни геем, ни гомофобом. Но, несмотря на внешнее спокойствие, как это, возможно, показалось Акерману, Фил чрезвычайно боялся обнаружить в себе гомосексуальные тенденции. Одобряя своих друзей-геев, себе он это табуировал.

Как и его одноклассники, Фил надеялся, что когда-нибудь поступит в Калифорнийский университет в Беркли, хотя его, в отличие от большинства, не приводили в восторг дальнейшее обучение и последующая карьера. Но желание добиться хороших оценок возымело свое действие и привело к классическому завершению – экзаменационной горячке, которая (в совершенно «филдиковском» духе) вызвала прозрение, лелеемое им на протяжении всей жизни.

Был тест по физике. Фил сильно облажался. Он не мог вспомнить ключевой принцип вытеснения воды, на котором основывались восемь из десяти экзаменационных вопросов. Время подходило к концу, и Фил начал молиться. Когда все уже казалось потерянным, какой-то внутренний голос объяснил ему этот принцип простыми словами – и Фил получил отличную оценку. В записи «Экзегезы» 1980 года Фил указывает на этот случай как на отправной пункт его духовной жизни:

Это показывает западающую в память, жуткую, парадоксальную (и, по-видимому, причудливую и игривую) природу просветления: оно приходит к тебе, когда ты перестаешь преследовать его. Когда ты полностью и окончательно сдаешься. […] Да, выходя из этого лабиринта парадоксов и зеркальных противоположностей, кажимости, бесконечных изменений, я, наконец, нахожу ответ, который искал, цель, которую искал. И это то, с чего я начал в старшем классе на экзамене по физике, когда я молился Богу, христианскому Богу – который всегда здесь, который ведет меня к себе.

Фил не отождествлял этот голос (который говорил с ним намного чаще в семидесятые годы) исключительно с «христианским Богом». В «Экзегезе» он также называет его «Голос ИскИна» (искусственного интеллекта), «Диана», «Сивилла», «София» (гностическая богиня мудрости), «Шехина» (божественный женский принцип в еврейской каббале) и еще многими другими именами.

Если Фил в старших классах и не был той героической мятежной фигурой, которую он позднее изобретет, то он, несомненно, прошел сквозь нечто, похожее на ад, и вышел оттуда писателем. В год окончания школы Фил испытывал сильные приступы агорафобии, клаустрофобии и головокружений. К нему вернулись ранние затруднения с приемом пищи на публике. Как-то раз его охватила паника, когда он шел по проходу между столами в классной комнате, – ему показалось, что пол уходит у него из-под ног. Эти приступы вынудили Фила покинуть Среднюю школу в Беркли, он окончил ее в июне, занимаясь дома с репетитором.

На протяжении 1946/47 учебного года Фил еженедельно проходил психотерапевтическое лечение в клинике Лэнгли Портер в Сан-Франциско. Знакомым он объяснял эти свои частые поездки участием в особом обучении интеллектуально одаренных учеников. Фил был более искренен с такими друзьями, как Джордж Колер, который вспоминает ужасные приступы головокружения, вынуждавшие Фила лежать в постели, когда он был не в состоянии даже поднять головы. Сам Фил описывал свое состояние в то время как «головокружение». Колер (сейчас – доктор медицины) предполагает, что головокружение было вызвано лабиринтитом, воспалением внутреннего уха. Далее Колер подчеркивает: «У него никогда не было помутнения рассудка».

Два года, как вспоминает Фил, он еженедельно посещал психоаналитика-юнгианца, который «с усердием исследовал» «интуитивные процессы» у Фила. Отношение Фила к этой терапии включало в себя изрядную дозу здорового гнева. Фобии на время делали его беспомощным, но они не ослабляли его интеллект. Филу не нравилось, когда говорили, что он сумасшедший. В интервью 1977 года вызывающее поведение проглядывает сквозь «приглаженную» историю:

Я помню, как в мои подростковые годы меня наблюдал психиатр – у меня были проблемы в школе, – и я сказал ему, что начал сомневаться, является ли наша система ценностей – что правильно, а что нет – абсолютно истинной, или она в культурном плане относительна. А он сказал: «Это симптом твоего невроза, если ты сомневаешься в ценностях правильного и неправильного». Тогда я взял экземпляр британского научного журнала Nature – наиболее уважаемого в мире научного журнала. Там была статья, в которой прямо говорилось, что все наши ценности, по существу, взяты из Библии и не могут быть эмпирически подтверждены, следовательно, их следует отнести к категории непроверяемых и недоказуемых. Я показал это ему, а он чрезвычайно рассердился и сказал: «Я считаю, что это не что иное, как дерьмо собачье. Дерьмо собачье, я говорю!» Вот я, подросток в 1940-е годы, и вот он, психиатр; теперь я оглядываюсь назад и понимаю, что у этого человека был упрощенный взгляд на мир. Я имею в виду, насколько могу судить, что его мозг был мертв.

Письмо 1970 года сообщает о результате теста Роршаха, проведенного в 1946 году: «Лаборантка в своем отчете говорила, что моей сильнейшей движущей силой было желание вновь обрести сестру, которая умерла примерно через месяц, после того как она и я родились […]». Возможно, эта сила способствовала тому психическому состоянию, в котором Фил услышал голос во время экзамена, – а одним из имен этого голоса в «Экзегезе» было «Джейн».

Согласно Филу, психотерапевт-юнгианец называл его «агорафобом». Другим диагнозом, которым Фил часто пользовался, говоря о тех временах, была «шизофрения». Он сообщил по секрету своей третьей жене, Энн Дик, что такой диагноз ему поставили в старших классах, – был ли этот диагноз поставлен тем самым юнгианцем или кем-то другим, неизвестно. Во всяком случае, использование им этого термина не следует принимать за чистую монету; как указывает Энн Дик, «Фил был ипохондриком по отношению к состоянию своего сознания».

Ключевым фактором способности Фила утихомиривать эти штормы была его работа, которой он начал заниматься в пятнадцать лет, когда еще учился в старших классах, в двух музыкальных магазинах – сначала в University Radio, а позднее в Art Music в Беркли, владельцем которых был некто Херб Холлис, ставший для Фила тем отцом, в котором он нуждался.

В рамках его работы продавцом у Холлиса – единственной работы, помимо написания научно-фантастических произведений, которая у него была, – Фил успешно сражался с фобиями, которые досаждали ему в школе. Он продавал публике радиоприемники, телевизоры и грампластинки без особого рвения, но Фил расцвел под опекой Холлиса, а также благодаря ежедневным разговорам о музыке, душевным откровениям и глуповатым шуткам с другими продавцами.

Те ценности, которые воплощали собой Холлис и его странная команда, – мастерство, преданность, духовная независимость, внимание к маленькому пареньку, а не бездушный картель, – сформировали социальное кредо Фила, которого он придерживался, изображая меняющиеся миры в своих фантастических сочинениях. Беркли времен юности Фила был рассадником политической активности – как левого, так и правого толка. Ни один из тех, кто знал Фила в конце сороковых годов, не упоминал о его политической ангажированности. Он был либералом, поддерживал Генри Уоллеса[57] в 1948 году, восхищался левой социологической критикой капитализма Ч. Райта Миллса[58]. Но сердцевиной размышлений Фила о том, как должен быть устроен мир, были уроки, проходившие под крылом преследуемого, эксцентричного, забавного, защищающего, деспотичного мечтателя и иногда обманщика Херба Холлиса.

Холлис был родом из Макклауда, штат Оклахома. Он как будто бы был рожден для розничной торговли. Он был педантичным человеком, который работал шесть, а то и семь дней в неделю, практичным боссом, устанавливавшим конкретные дни, когда поток покупателей был медленным. Клео Мини вспоминает: «Фил всегда восхищался теми, кто мог в той или иной степени контролировать внешний мир. Это означало, что человеку не стыдно нагнуться, чтобы поднять молоток». Обслуживание покупателей, отбор продукции, доброжелательное отношение к работникам были для него делом чести, как и экономия. Воплощением доброжелательной этики был Элдон Николлс, горбатый карлик, служивший бухгалтером, который был с Холлисом с самого начала и служил эмоциональным буфером между боссом и его любимчиками – молодыми продавцами и ремонтными мастерами, которые работали в обоих магазинах.

Магазин University Radio, расположенный в районе Шаттак, продавал радиоприемники, бытовые электроприборы, а с конца сороковых годов – новое увлечение под названием телевизор. На цокольном этаже располагалась ремонтная мастерская. Музыкальный магазин Art Music располагался намного ближе к кампусу, рядом с Чармингом и Телеграф-авеню, в четырех кварталах от Сатер-гейт, где постоянно выступали уличные ораторы, где в середине шестидесятых годов национальное внимание привлекло движение за свободу слова, руководимое Марио Савио[59]. В конце сороковых и начале пятидесятых годов магазины Art Music стали «визитной карточкой» Беркли, предлагая классическую музыку, джаз и особенно любимые Холлисом жанры – фолк и музыку новейших групп.

Будучи молодым человеком, Холлис страстно желал в своих фантазиях вести жизнь писателя, и ему всегда нравилось окружать себя творческими личностями; его работниками часто были подающие надежды театральные артисты Беркли. У него и его жены Пэт не было детей, и, возможно, по этой причине Холлис был восприимчив по отношению к «заблудшим душам» – немного безумным и эксцентричным идеалистам Беркли, которые оказывались в его поле зрения. Одним из них был Гомер Теспиан, который ходил босиком по улицам и был первоклассным ремонтным мастером, когда не втягивал своего босса в мрачные философские диспуты или не пропадал иногда на целые дни. Холлис продолжал держать его на работе без всяких упреков.

Фил, подающий надежды художник и отщепенец, с самого начала стал любимцем Холлиса. Сначала Фил трудился неполный рабочий день и в его обязанности входило разбирать по частям вакуумные трубки и звукосниматели для их повторной сборки, поскольку в военное время запасных частей не хватало. Работа была неблагодарной, но на первых порах она, видимо, нравилась ему, поскольку мальчик нуждался в перемене. Позднее Фил скажет, что работа у Холлиса была его первым «позитивным самоутверждением». На какое-то время Фил невинно, но страстно увлекся Пэт Холлис. На один из дней рождения Фила Холлис в виде подарка предложил ему выбрать любую пластинку из их каталога. Фил выбрал «Страсти по Матфею» Баха, где пел один из его самых любимых впоследствии вокалистов – Герхард Хюш[60].

Вот что пишет Фил в письме по поводу своего двадцать первого дня рождения («Я пишу о своем времяпрепровождении», – указывает он в первой же строчке). Письмо было пеаном[61] (в застенчивом и доверительном тоне) в адрес руководства со стороны Холлиса:

Первыми твоими словами, адресованными мне, были: «Если тебе так сильно нравятся оба альбома, то не важно, какой из них ты купишь; рано или поздно они оба будут твоими». Ты был прав – так и получилось за неделю. Я думал: что за классный парень. Мне было пятнадцать. Сейчас на шесть лет больше. Позднее я стал работать у тебя в Art Music. […]

[…] Ты поддерживал меня и содействовал моему интеллектуальному росту, но иногда и пугал меня, потому что все, что ты говорил, я воспринимал всерьез – тогда и сейчас. […]

В пятнадцать лет я все делал неправильно, а в двадцать один год ты в Art Music и не можешь видеть, чем я занимаюсь. […]

Как-то я сделал серию рисунков, изображающих тебя, они все еще висят на стене в University Radio, и когда я замечаю их, то склоняюсь к мысли, что, если бы я их стал рисовать снова, они были бы точно такими же в мой двадцать первый год, какими были, когда мне было шестнадцать. Возможно, ты знаешь, что я имею в виду. […]

С любовью.фкд

Как видно из письма, Филу поначалу было трудно справляться с работой. Но тревоги и головокружения усиливались в связи со средней школой Беркли, а не с магазинами Холлиса. Жизнь с продавцами и ремонтными мастерами была веселой, особенно после того, как пришла новость (в 1945 году), что наконец-то война закончилась:

Мы все набились в принадлежащий магазину грузовик, взяли большую коробку с фейерверками профессионального размера, подобрали по дороге нескольких солдат и тронулись в Беркли, чтобы «взорвать» его. Затем все отправились в Сан-Франциско, и мы разносили его в пух и прах дней десять, болтаясь по городу в виде вооруженных банд и угрожая всему, что движется. Было весело. Через год меня повысили по службе: я теперь уже не подметал полы, а вычищал пепельницы. По-любому, это был хороший год.

Дик Дэниэлс (который тоже работал в то время у Холлиса) вспоминает шутливые беседы Фила с его боссом:

На самом деле Фил никогда не чувствовал себя расслабленно рядом с Холлисом, наоборот, он, скорее, занимал положение шута, который острит при королевском дворе, – но в определенных пределах. Фил валял дурака, а Холлис на это откликался. Холлис платил Филу своей привязанностью, то есть ему многое сходило с рук. Холлис был первым старшим по возрасту человеком, у которого с Филом были такого рода отношения.

В конце сороковых годов Холлис спонсировал и обеспечивал записями программу о современной и фолк-музыке на местной FM-радиостанции KSMO в Сан-Матео. Фил писал репризы диджею и тексты рекламы магазинов Холлиса для этой программы. Позднее он заявлял, что вел на этом радио программу, посвященную классической музыке, но никто из знавших Фила в то время не мог припомнить, чтобы тот выступал по радио. Но он, должно быть, часто посещал эту радиостанцию: ее обстановка прекрасно изображена в деталях в его «мейнстримном» романе 1956 года «Разбитый шар», а гениальная манера мелкого диджея трогательно воплощена в образе Уолта Дэнджерфилда, чьи передачи с орбитальной станции (где он оказался в ловушке до самой смерти) являются великим утешением для выживших после ядерной войны в романе «Доктор Бладмани» (1964). Сохранилось несколько страниц, написанных для радио. Вот как Фил расхваливает новомодные телевизоры:

University Radio в Беркли приветствует вас. Вчера, когда мы пришли на работу, мы обнаружили, что наш продавец перетащил свою пальму в горшке в другую сторону магазина, чтобы ему лучше был виден телевизионный экран. Он попросил покупателей, чтобы те не тревожили его вопросами о покупках. Если вы хотите приобрести «Магнавокс», просто положите деньги возле кассы с запиской, и укажите, какое именно устройство вы хотите. Если вам повезет, то он, возможно, обратит внимание на вашу просьбу между телевизионными программами.

Годы, проведенные с Холлисом, обеспечили Фила целым кладезем начального писательского капитала. Персонажи, «срисованные» с Холлиса, можно обнаружить в целом ряде как обычных, так и научно-фантастических романов Фила, особенно – написанных в пятидесятые и шестидесятые годы (см. «Хронологический обзор»). Одинокая, эксцентричная фигура «мастера-ремонтника» также вновь и вновь появляется в его произведениях как символ честности и смелости перед лицом невероятных обстоятельств. В «Экзегезе» Фил замечает, что большая часть его произведений «ощутимо автобиографична – маленькая частная фирма и ее по-отечески заботливый владелец – или мировой лидер». Отношения между Джимом Фергессоном и Стюартом Хедли («Голоса с улицы», 1952–1953), Лео Булеро и Барни Майерсоном («Стигматы Палмера Элдрича», 1965) и Гленом Ранситером и Джо Чипом («Убик», 1969) наиболее ярко изображают отношения доверия и напряженности, существовавшие между Холлисом и Филом.

В «Голосах с улицы» – еще ученическом «мейнстримном» романе – Холлис фигурирует под именем Джима Фергессона, хозяина магазина «Продажа и обслуживание современных телевизоров» – это «маленький, мускулистый человек в синем саржевом костюме, средних лет, с красным и мудрым лицом в веснушках». Поскольку «Голоса» писались во время и сразу же после работы Фила у Холлиса, у него еще сохранялись живые воспоминания. Насколько сильной воспринимал Фил фигуру Холлиса своей душой? Открытие Фергессоном магазина «Современных телевизоров» построено по образу событий после сотворения мира в «Книге Бытия»:

Здесь никакой жизни не существовало. […] Он наклонился и нажал на главную кнопку пуска; затрещал большой неоновый знак, а через мгновенье оконные огни затеплились слабым свечением. Он оставил дверь широко открытой, вдохнул сладкий воздух, поступающий снаружи, и, удерживая его в своих легких, стал ходить по темному, сырому магазину. […] Мертвые вещи неохотно возвращались к жизни. […] Он включил дисплей «Филко»[62], который возбужденно зажужжал, и отнес его в глубину магазина. Он осветил роскошный рекламный плакат «Зенита»[63]. Он внес свет, жизнь, уверенность в пустоту. Тьма отступила; и после первого момента неистовой одержимости он успокоился и решил отдохнуть, и его «седьмым днем» стала чашка черного кофе.

Окончательной данью Холлису стал Лео Булеро из «Стигматов» – жадный, язвительный, с чавканьем жующий сигару, не скрывающий своих чувств председатель правления фирмы «Наборы Подружки Пэт, Инк.», который становится единственной надеждой Земли на сопротивление психическому вторжению (которое осуществляется через мастерский сбыт наркотика Chew-Z: «БОГ ОБЕЩАЕТ ВЕЧНУЮ ЖИЗНЬ. МЫ МОЖЕМ ЕЕ ПРЕДОСТАВИТЬ», – Палмером Элдричем – абсолютным воплощением чистейшего зла). Булеро, чей наркотический продукт Can-D вытеснен с рынка Элдричем, пишет краткую пояснительную записку (Фил сам часто писал такие записки для рабочих), которая служит фронтисписом романа – чистое, косноязычное утверждение человеческого духа:

Вот что я имею в виду в конце концов: вам следует считать, что мы сделаны только из праха. Это, по правде говоря, не так много, чтобы жить дальше, и нам не следует об этом забывать. Но даже считаясь с этим, я полагаю, что это плохое начало, а мы не так уж плохи. Поэтому сам я верю, что даже в этой вшивой ситуации, с которой мы оказались лицом к лицу, мы можем это сделать. Вы понимаете меня?

В интервью 1977 года Фил опроверг представление о том, что он склонен создавать тип «антигероя» в таких произведениях, как «Палмер Элдрич»:

Фил: Я думаю, меня очень часто обвиняют, что я вывожу своего главного персонажа как антигероя. […] А я только и делаю, что беру тех людей, с которыми я работал, которые были моими друзьями, коллегами, и от этого я испытываю огромное чувство удовлетворения. […]

И я всегда думаю, что крайний сюрреализм […] заключается в том, чтобы взять того человека, которого ты знал, чьей главной целью в жизни было продать самый большой телевизор, который только может поместиться в магазине, и поместить этого человека в будущую утопию, или антиутопию, и стравить его с этой антиутопией или поставить его в сильную позицию. Точно так же мне нравится изображать тех работодателей, которые были у меня, владельцев мелких магазинов, и делать верховными правителями целых…

Уве Энтон (интервьюер): Галактик?

Фил: Галактик, да. Это доставляет мне большое удовольствие, поскольку я все еще вижу этого человека сидящим за рабочим столом, просматривающим множество накладных по закупкам, которые не были произведены, думая, кто может это объяснить?

Фил любил рассказывать истории о понимании философских аспектов, которого он достиг, работая в магазинах Холлиса. Как-то, когда он подметал пол в пятнадцатилетнем возрасте, затеял спор с мастером: дают ли возможность радиодинамики слушать саму музыку (точка зрения мастера) или «имитацию» музыки (позиция Фила). В другой раз мастер указал Филу, когда они стояли у светофора, на невозможность доказать то, что они оба видят один и тот же цвет, даже при том, что оба они называют его красным. В основе таких уроков лежало чувство собственного достоинства, обеспеченное хорошо выполняемой работой. Это было в то время, когда они пытались починить «Капард», сложное чудо техники, которое автоматически укладывает грампластинки. После долгих трудов он был налажен, но поездка по ухабистой дороге к дому заказчика свела на нет все усилия:

И мы сказали, что у нас нет счета, и мы не возьмем с вас плату. […] И я был очень горд […], что все мы признали свою неудачу перед лицом сложившейся ситуации. […] Мне было около пятнадцати лет, и на меня произвело громадное впечатление то, что этот «Капард» олицетворял собой непостижимую, чрезмерно усложненную вселенную, в обычае которой – создавать непредвиденные вещи. […] Но великим достоинством человека является то, что человек изоморфен его неисправно функционирующей вселенной. Я имею в виду то, что и сам он в какой-то степени неисправен. […] Но он продолжает стараться, и, как сказал Фолкнер в своей чудесной нобелевской речи, «человек не будет просто терпеть – он победит».

Поддержка и теплое отношение Холлиса и твердая зарплата, которую это отношение обеспечивало, – все это способствовало тому, что Фил принял для себя решение, которое сам считал очень трудным, – и в то же время одним из самых победоносных в его жизни: он ушел из материнского дома в конце 1947 года:

У родителей был обоснованный интерес, чтобы держать своих детей закованными в цепи заботы и считать их маленькими и бессловесными, как это происходит со всеми угнетенными группами. Я помню, когда я сказал матери, что ухожу, она ответила: «Я вызываю полицию. Сперва я увижу тебя в тюрьме». Естественно, я тут же спросил ее – почему. «Потому что если ты уедешь и покинешь меня, – сказала она, – ты кончишь тем, что станешь гомосексуалистом». Мне нужно было уходить, и я снова спросил – почему. «Потому что ты слабый, – сказала она. – Слабый, слабый, СЛАБЫЙ».

Дороти слышала такие обвинения в свой адрес снова и снова, но не признавала их справедливыми:

Филу было девятнадцать лет, когда он уехал из дому. И снова его рассказ об этом будет отличаться от моего. Все у нас складывалось по-дружески, и вообще это было мое предложение, а он возвращался почти каждый вечер, и мы вели долгие беседы. Я помню, желтый кот, который у нас был в то время, никак не мог понять, почему Фил заходил через входную дверь, оставался на пару часов, а потом уходил.

Но Фил всегда был непреклонен: борьба за освобождение от господства матери была показательным актом смелости, которая позволяла ему войти в устрашающий koinos kosmos в его собственной терминологии. Он осознавал эротическую подоплеку этой борьбы. Он признавался своей третьей жене Энн: «Когда я был подростком, у меня был «невозможный сон». Мне снилось, что я сплю со своей матерью». Он так объяснил этот сон: «Я преодолел эдипов комплекс». Но истинная победа не могла прийти до тех пор, пока он не покинул материнский дом. В дневниковой записи 1981 года Фил рассуждал, что его пример неустойчивых отношений с женщинами коренился в том самом событии: «Меня влекло к женщинам, которые напоминали мою мать (гордые, умные, жесткие, рассудительные, подозрительные, едкие и т. д.), с тем чтобы вновь и вновь разыгрывать первоначальную ситуацию, в которой я, наконец, освобождаюсь и обретаю независимость». Позднее, в той же самой дневниковой записи, Фил отмечал: «Мне следует здесь указать на более важный момент: я ищу – не свою мать, жестокую и т. д., дурную мать, – а хорошую мать, нежную, добрую, полную сочувствия и любящую мать, которой у меня никогда не было и которую я всегда хотел».

Угрожала Дороти вызвать полицию или нет, когда Фил уезжал, но справедливо предположить, что она была обеспокоена выбором места жительства Фила. Его новый адрес в Беркли – Маккинли-стрит, 2208 – это складское помещение, верхние этажи которого были оборудованы под меблированные комнаты. Эти комнаты были заняты некоторыми наиболее знаменитыми в Беркли молодыми художниками-геями. Лидером этой группы был Роберт Данкен[64] (тогда ему было двадцать девять лет), который только что вернулся из Вашингтона, где посещал Эзру Паунда в госпитале Св. Елизаветы. Среди прочих, сменяющих друг друга, обитателей этого дома был поэт Джек Спайсер[65] (тогда ему было немного за двадцать) и друг Фила по старшим классам Джеральд Акерман (в будущем – историк искусств) – любовник харизматичного Данкена.

Акерман вспоминает, что Роберт Данкен (исключенный из Калифорнийского университета в Беркли) вел с Филом долгие беседы: «Быть с Данкеном – это как быть в литературном классе». У Фила сложились также добрые отношения со Спайсером, который, бывало, заходил в комнату Фила, чтобы послушать классическую музыку. Акерман пишет: «Однажды, я помню, когда они слушали записи отрывков из «Бориса Годунова» в исполнении Кипниса[66], я дождался окончания музыки и постучался в дверь, думая, что не прерываю их слушанье музыки, но я был просто сломлен, когда они громко сетовали в горестном настроении: только что умер Борис». Пристрастия к марихуане некоторых обитателей этого дома в то время не разделяли ни Акерман, ни Фил. «То хихиканье и та болтовня, которые мы слышали через закрытые двери, заставляли нас думать, что «экстаз», вызванный наркотиком, был совершенно глупым».

Самым ценным богатством Фила был звукозаписывающий аппарат – напольная модель из University Radio, с помощью которой можно было записывать шеллаковые пластинки на 78 оборотов. В комнате Фила проходили «игровые» собрания, на которые приходил Данкен с прочими гостями, и они делали странные записи. Акерман вспоминает:

Джордж Хаймсон начинал петь медленно, а затем переходил к быстрому ритму: «Эдна Сент-Винсент Миллэй, Миллэй, Миллэй[67]», – и последнее имя обозначало «голубого» юношу. Затем вступал Данкен и своим проникновенным и густым голосом повторял: «У. Сомерсет Моэм, У. Сомерсет Моэм, У. У. У. У. У. Сомерсет Моэм[68]». Затем вступал я и высоким, пискливым голосом пел: «Э. Э. Каммингс. Э. Э. Э. Э. Э. Каммингс Э.Э[69]». И пока все это продолжалось, кто-то громко провозглашал Клятву Национальному флагу. […] После этого все мы помирали со смеху.

Дружеские отношения с Данкеном и прочими настраивали Фила на то, чтобы он писал «мейнстрим». Тогда же пропал его интерес к научной фантастике. А что касается карьеры, то Холлис обрисовал ее рамки. Как Фил вспоминал в эссе Self Portrait 1968 года:

Мне бы хотелось подниматься по карьерной лестнице, ступенька за ступенькой, затем, со временем, я стану управляющим магазина, продающего пластинки, а уж после того – его владельцем. Я забыл о научной фантастике, и даже перестал читать ее. Как радиосериал, «Джек Армстронг – настоящий американский парень!», так и научная фантастика стали для меня чем-то вроде детского увлечения. Но мне все-таки нравилось писать, и я продолжал писать небольшие литературные вещички, которые надеялся продать в журнал New Yorker (хотя и не посылал их туда). В то же время я с жадностью поглощал современную литературную классику: Пруста и Паунда, Кафку и Дос Пассоса, Паскаля, – впрочем, он уже относится к литературе прошедших лет, но мой список может продолжаться до бесконечности. Проще говоря, я получил знания по литературе от «Анабасиса» до «Улисса». Я не был образован в области научной фантастики, но хорошо знал произведения выдающихся писателей со всего мира.

В интервью 1977 года Фил признавался, что читал научную фантастику, но культурная обстановка в Беркли в конце сороковых годов «требовала от тебя, чтобы ты всерьез занимался классикой». Популярность научной фантастики росла, рос фэндом, но ее читали только «фрики» – те, кто с тем же пренебрежением относился к классике, как и «умники» к Роберту Хайнлайну. «Я выбирал компанию тех людей, которые читали великую литературу, поскольку они мне нравились больше как люди». Самые ранние поклонники были вроде «троллей», и связываться с ними – это как в первой части «Комедии» Данте – «окунуться в дерьмо»[70].

В то время как Фила радовали литературные разговоры на Маккинли-стрит, другие стороны жизни там – такие как ухаживания одного из соседей по дому, – его расстраивали. Акерман не вспоминает о каких-либо интрижках Фила – гомо- или гетеросексуальных – во время его проживания там. «Фил, возможно, начинал думать, что, поскольку у него сходные вкусы с прочими из нас, у него, возможно, и сходные чувства. Я, бывало, говорил ему, чтобы он не огорчался».

Между тем, Филу открывалась совершенно новая социальная обстановка благодаря притоку наемных работников в магазинах Холлиса.

Винсент Ласби, который в 1947 году присоединился к управлению Art Music, передал Филу свое увлечение Григорианскими хоралами и диксилендом. Вдобавок Ласби всерьез относился к писательству (сочинив несколько недурно написанных, но неопубликованных романов из уличной жизни); к началу пятидесятых годов он и Фил обменивались своими рукописями и высказывали мнения о них. Ласби стал также первым из многочисленных учителей автовождения для Фила; он вспоминает, что Фил был «рассеянным» за рулем. Другим новичком был Алан Рич (сейчас – музыкальный критик в области классики), чей ум и музыкальная эрудиция делали его достойным партнером Фила в дискуссиях. Чак Беннетт, элегантный ирландец из состоятельной семьи среднего класса, заинтриговывал Фила как представитель «потерянного поколения»[71] (некоторые черты Беннетта и самого Фила обнаруживаются в образе Стюарта Хедли из романа «Голоса с улицы»). Хосе Флорес, продавец, с которым у Фила сложились особо тесные дружеские отношения, был геем, танцором, чьи таланты иссякли, когда ему было под сорок. Когда позже Хосе покончил с собой из-за несчастной любви, Фил чувствовал себя несчастным.

Среди этих новых лиц Фил продолжал оставаться самым молодым в «команде» Холлиса. К девятнадцати годам у Фила выработался весьма рациональный способ продаж. Его карикатуры и граффити были комическими «изюминками» на стенах туалетной комнаты для сотрудников. Благодаря той скорости, с которой он печатал, ему приходилось делать рутинную работу, но он перепечатывал образцы бланков безукоризненно. Но Фил был подвержен изменчивым настроениям, часто начиная рабочий день с того, что шел в глубь магазина, не повернув головы, «как будто по лучу», – вспоминает Ласби. Позднее Фил улучшил свою работу продавца благодаря дисциплине, обуздывающей его характер. Он предпочитал работать в вечерние смены, когда, по его соображениям, все могли быть привлечены включенными телевизорами. В процессе этого он стал преданным и постоянным зрителем «Куклы, Фрэн и Олли»[72].

Фил иногда ходил слушать диксиленд и джаз в местные бары, например в «Степпенвулф», «Блайнд Лемон» и «Хэмбоун Келлиз». Музыканты Лу Уоттерс и «Турок» Мерфи были главной приманкой для зрителей. Но в целом он был тяжелым на подъем парнем и редко выбирался из дома. Винс Ласби вспоминает его как «человека с агорафобией». Какой ярлык ни навесь, но это было более чем отвращение к ночной жизни. Работники Art Music обычно обедали в расположенном поблизости кафетерии «Тру Блю». Фил всегда выбирал столик на балконе рядом с мужским туалетом – во-первых, чтобы не быть на виду, когда он ел, и, во-вторых, чтобы быстро скрыться, если нужно.

В начале 1948 года Фил искал возможность переехать с Маккинли-стрит. Его радовала беспечная компания Ласби, и он признался тому: его печалит, что он может быть геем. (Ирония: Фил с самого начала боялся, что Ласби – гей и что ему придется заниматься «целованием задницы», чтобы оставаться в хороших отношениях с «тетушкой» управляющим.) Ласби, в первую очередь, подчеркнул различия в литературных вкусах между Филом и его друзьями-геями. Когда это не сработало, Ласби обратился к более крутым мерам:

В то время у нас были довольно своеобразные мысли по поводу гомосексуалистов. Филип, который был девственником, думал, что он, может быть, один из них. Я думал, что это излечимое состояние. Ему бы хорошую девку – и с этим будет покончено. И я предоставил ему хорошую девку.

И так случилось, что в возрасте девятнадцати лет Фил первый раз женился – этот брак продлился шесть месяцев в 1948 году, и об этом он чрезвычайно редко говорил на протяжении всей дальнейшей жизни.


Ее звали Жанетт Марлен, белокурая постоянная покупательница, с которой Ласби был знаком. Эдгар Дик, который познакомился с ней после свадьбы, вспоминает Жанетт как «низенькую, толстую маленькую девочку». Ласби описывает ее внешность еще менее привлекательно и добавляет, что в Жанетт совершенно не было ничего художественного или музыкального. Она не была «девочкой», однако, поскольку ей было сильно за двадцать и она несколькими годами была старше Фила, Жанетт была чистосердечна в своем откровенном отношении к сексу. Их как-то представили друг другу, когда она перебирала пластинки в University Radio. Фил отвел ее в кабинку для прослушивания и принес туда свои любимые записи классической музыки. Их беседа становилась все более дружественной. В подвале, позади ремонтной мастерской, было редко используемое складское помещение. Ласби отмечает, что это помещение, в котором Фил впервые занялся любовью с Жанетт, стало прообразом важного места действия (в качестве укрытия во время ядерных взрывов для работников «Продажи и обслуживания современных телевизоров») в романе «Доктор Бладмани».

Поскольку Фил не достиг совершеннолетнего возраста по законам Калифорнии, Дороти должна была подписать свидетельство, чтобы их брак весной 1948 года был бы признан легальным. У нее были сомнения, но она дала свое согласие, надеясь, что женитьба позволит Филу адекватнее относиться к самому себе. В конце концов, с ее точки зрения, эта женитьба отделит его от обстановки на Маккинли-стрит. Новая супружеская пара нашла для себя маленькую квартирку, находящуюся за аптекой, на Эддисон Уэй. Джеральд Акерман вспоминает это место жительства:

Все было темным, грязным и в полном беспорядке; стены, как это водится в новых квартирах, не были покрашены, там не было также никакой приличной мебели. У меня было такое чувство, что, хотя они уже прожили там какое-то время, в этом месте было полно нераспакованных коробок. […] И, может быть, я сходил с ума от того, что он женился, как будто это было предательством нашей общинной жизни. […] В любом случае визит к ним вызывал чувство дискомфорта: сама квартира была неудобной, условия жизни неудобными; жена, казалось, не понимала образа нашей с Филом жизни. Я видел, что она всем своим присутствием выражала либо недружелюбие, либо страх, стоя сзади набивного стула и положив руки на его спинку, как будто бы он служил ее щитом. […] Сейчас я понимаю, что они так же были сбиты с толку своим пребыванием там, как и я, наблюдая их там.

Кто-то может считать, что краткий рассказ о свадьбе во «Времени собираться», написанный вскоре после развода с Жанетт, выражает собственные чувства Фила по поводу их совместного проживания: «Ее сокровища были проданы задорого; он стал внезапно женатым и проживал в однокомнатной квартире, глядя на ее лифчики и трусы, развешанные по всей ванной комнате, нюхая запах крахмала, доносящийся из кухни, и чувствуя вечное присутствие ее заколотых булавками кудрей рядом с ним на подушке. Брак продлился всего несколько месяцев».

Фил говорил своей пятой жене, Тессе, что, когда они с Жанетт были женаты меньше двух месяцев, она заявила Филу, что имеет право встречаться с другими мужчинами. После этого он вынес ее вещи за входную дверь, сменил замки и запретил ей возвращаться. «Оглядываясь назад, – пишет Тесса, – Фил понимал, что его мать была права: они были слишком молодыми, чтобы жениться. Хотя в то время это слишком быстро подкосило его».

Но решающим ударом по их брачному блаженству была любовь Фила к его «Магнавоксу». Жанетт жаловалась, что Фил не давал ей спать ночью, без конца проигрывая пластинки, – пластинки, как говорила Жанетт, которые она ненавидела, – те самые пластинки, с помощью которых Фил обхаживал ее в тот первый день в кабинке для прослушивания. Однажды она пригрозила, что пригласит своего брата и он разобьет их все.

Судья в судебном заседании осенью 1948 года сказал, что никогда еще не слышал столь глупых оснований для развода, как угрозы разбить пластинки, но развод все-таки дал. Единственное, что Филу нравилось в Жанетт, как он говорил позднее, что она оставила его в одиночестве именно тогда, когда он работал над рассказами – преимущественно реалистическими, – которые не продавал. Возможно, этот брак и не был процветающим и успешным, но он сотворил чудеса для самоутверждения Фила. Тремя десятилетиями позже, в середине семидесятых, Фил позвонил Ласби, чтобы с далекого расстояния поблагодарить его за то, что он спас его от гомосексуальности.

В начале 1949 года Фил переехал на новое место жительства на Банкрофт-уэй. «Магнавокс» и стопки научно-фантастических журналов главенствовали в этой маленькой квартире. Вдобавок он и Ласби арендовали небольшую квартиру рядом с Гроув и Шаттак, которую они использовали, когда кому-то из них удавалось подцепить девушку-покупательницу в магазине Art Music. Фил в его двадцать лет выглядел по-мальчишески привлекательно: длинные темные волосы, нависавшие над его широким лбом, чувственные губы и внимательные, проницательные голубые глаза. Он ходил слегка сутулясь, одетый во фланелевую рубашку. Но он мог открыто улыбаться и обладал даром убалтывать. Вот суждение Ласби: «Фил стал прекрасно разбираться в том, для чего нужны девушки, и действовал в этом отношении весьма решительно».

Сомнительно, что Фил не отставал в этом отношении от Ласби (которому вскоре предстояло снова жениться). Но у него был целый ряд коротких, но ярких любовных приключений. Конечно, не все его влюбленности были взаимными. Он испытал безумное увлечение Кей Линди, которая работала в University Radio, но она предпочла Ласби. Была еще некая Мириам, которую Фил обожал, но она вместо того стала любовницей Конни Барбур, в будущем психотерапевта и последовательницы Юнга; Мириам и Конни стали соседями Фила, когда он в конце 1949 года переехал в более просторную «берлогу» на Дуайт-уэй, дом 1931. Клео Мини описывала Конни как «старшую сестру» Фила; она руководила его чтением практически всех трудов Юнга, доступных в переводе.

Единственной любовью, которую Фил будет вспоминать с глубоким чувством, была Мэри, потрясающая итальянка, которая работала в аптеке и была несчастлива в своем браке. Как и Жанетт, она была на несколько лет старше Фила. Вскоре Мэри прекратила незаконную интрижку, частью потому, что считала себя виноватой, частью потому, что чувствовала: Фил больше нуждается в ней, чем любит ее. К тому же она чувствовала себя неуютно в кругу друзей Фила; ей не нравились его консервативные музыкальные пристрастия, в которые не входили популярные песни, и она сомневалась в его якобы искушенности (недавно приобретенной!) в вопросах секса. Фил настаивал, в письмах умолял ее снова встретиться, говорил, что они как никто понимают друг друга; он противопоставлял это взаимопонимание своему видению koinos kosmos, изобилующему псевдореальностями, напоминавшими фантастические романы, которые вскоре появятся. Взрослые люди должны охранять их «уникальный центр сознания» с помощью «множества ярких и фальшивых «личностей-масок», чтобы они ослепляли тех людей, с которыми мы встречаемся». Человек тянется к кому-то, рядом с кем все маски могут быть сброшены. «Есть в твоей жизни тот, с которым ты можешь ощутить такую свободу, Мэри?»

Но той женщиной, которую Фил обречен был оплакивать в дальнейшие годы как свою величайшую любовную утрату, была Бетти Джо Риверс. Он и Ласби, оба были восхищены ее красотой как-то апрельским днем 1949 года, когда она стояла снаружи перед витриной Art Music. Фил подумал, что ее короткие темные волосы напоминают шлем валькирии из оперы Вагнера. Когда она вошла в магазин в поисках подарка для своего привлекательного приятеля (стипендиата по английскому языку в Калифорнийском университете), Фил тут же взял ее за руку и повел в кабинку для прослушивания. Когда она упомянула Букстехуде[73] (композитор, записи которого заказал ее приятель, но о котором она ничего не слышала), Фил решил, что она обожает классическую музыку, и стал приносить ей альбом за альбомом для ее одобрения. Когда она сделала покупку, он проводил ее до дома. Они всю дорогу пылко разговаривали, и на подходе к дому Бетти Джо пригласила Фила зайти на сэндвич. Она вспоминает, что он «позеленел» и спросил: «Есть в комнате с другим человеком?»

Их любовная интрига расцвела, и миловидному приятелю было указано на дверь. «Мы слишком приукрашивали роман, как в кино». Они проводили часы, обсуждая книги, музыку и прочие серьезные проблемы. Вскоре Фил начал чувствовать себя комфортно, когда ел в компании с Бетти Джо, но он не хотел ходить с ней по ресторанам. Когда он пытался посещать те события, которые были ей интересны, возникали многочисленные затруднения. «Фил не подходил ни к одному кругу, в которых я вращалась. Его было очень трудно куда-нибудь взять с собой – он был чрезвычайно застенчив». После одного фиаско Фил дал ей два надписанных экземпляра его любимых книг – «Многообразие религиозного опыта» Уильяма Джеймса и «Горшок золота» Джеймза Стивенза. Надписи гласили: «Для Бетти – в обмен на совершенные одновременно шесть огрехов в компании». Он уверял ее, что мог общаться с людьми на работе, но предпочитал оставаться вне чьего-либо поля зрения, когда распаковывал пластинки. Фил посещал психотерапевта и относил все свои страхи за счет смерти Джейн. «Он всегда чувствовал, что это нечто похожее на германский миф или легенду о человеке, который вынужден искать свою вторую половину, и что он неполная личность, поскольку был рожден одним из близнецов. К этому же он относил свои проблемы с пищей».

Большую часть совместного времени они проводили в квартире у Фила в мансарде на Дуайт-уэй. Его комната была забита бульварными журналами, в которые он пытался продать, впрочем, безуспешно, свои рассказы, которые по жанру были ближе к фэнтези, чем к НФ. Некоторые из них были опубликованы (в сильно сокращенном виде) в начале пятидесятых, когда Фил решил все-таки стать автором научной фантастики. Но его первые рассказы были реалистическими. В тот период он писал их дюжинами, и все они к нынешнему времени утрачены. Вполне понятно, что постоянные отказы публиковать их со стороны редакторов сильно расстраивали Фила, которому очень хотелось стать писателем «мейнстрима» – серьезной литературы – тогда и навсегда.

И хотя Фил все еще оставался неопубликованным писателем, его рвение и убежденность в своем призвании были очевидны для Бетти Джо: «Привлекательность Фила заключалась в его таланте, который бурлил так, что в любой момент мог взорваться». Но Филу недостаточно было считать себя только писателем. Наоборот, он представлял себе счастливое будущее, в котором писателем была бы Бетти Джо, а он приносил бы ей апельсиновый сок, когда она работала. «Я думаю, что он придумывал для себя кого-то, кто разделил бы с ним его подавленное состояние, чтобы он снова продолжал писать, и больше всего, в этом отношении, он нуждался во мне». Бетти Джо выиграла грант для обучения в аспирантуре во Франции и завершала свою магистерскую диссертацию; Фил всячески поддерживал эти ее занятия, несмотря на собственную неприязнь к академическим наукам. Но когда он попросил, чтобы она сделала выбор между Францией и женитьбой, у Бетти Джо сомнений не было. Она уехала во Францию.

В ту осень Фил в последний раз попытался получить академическое образование. С сентября по ноябрь 1949 года он посещал Калифорнийский университет в Беркли. Он был замкнут в самом себе на протяжении двух лет, и это решение, вероятно, было вызвано необходимостью серьезного самоанализа в свете ужасающих воспоминаний о головокружениях в старших классах. Филу было двадцать лет, когда он записался на курсы истории, зоологии и философии (которая была для него главным предметом), наряду с обязательным обучением на военной кафедре[74]. Один из его преподавателей философии сориентировал его на Дэвида Юма, чей насмешливый и изысканный скептицизм был вполне в духе Фила; особенно он восхищался доводом Юма против причинности: «если А предшествует В, то это не доказывает, что А является причиной В». Фил также посещал лекции о немецких романтиках, которые углубили его любовь к поэзии Гёте и Гейне. Но курсы военной подготовки были для него тошнотворны. Фил поддерживал пацифистские взгляды Дороти и выступал против расширения американского военного присутствия в Корее. Фил будет вспоминать о том, как отказался маршировать с винтовкой и взял вместо нее метлу на парад.

Но копия его характеристики в Калифорнийском университете говорит о том, что он по собственной воле покинул университет в ноябре, на что ему, со всем уважением, было предоставлено официальное подтверждение в январе; его позднейшие заявления о том, что он был «исключен» и якобы «ему было сказано, что он никогда не будет принят снова» из-за пренебрежительного отношения к военной подготовке и/или к напыщенным профессорам, представляются неправдоподобными. После ухода из университета он подлежал призыву в армию, но был признан негодным из-за высокого кровяного давления.

Искандер Гай, друг Фила в Беркли в пятидесятые годы, слышал не столько о бунтарском, сколько о пугающем университетском опыте. Там возобновились приступы головокружений, в чем сыграли свою роль агорафобия и высокое кровяное давление. Как его ни назови, но опыт был угнетающим:

Он иногда упоминал об ужасном опыте, который он пережил, посещая университет. Весь проклятый мир психологически обрушивался на него, когда он шел по проходу в аудитории. Была такая боль, это не гипербола, сильная чертова боль, как будто весь мир исчезал перед ним, а сам он превращался в нечто болезненное, ранимое, приведенное в состояние боевой готовности, когда в любой момент пол мог уйти из-под ног и он бы перестал быть живым существом. Такого рода заявления он нередко делал. По всей видимости, у него и раньше были нелады с формальным образованием. Он чувствовал, что искалечен этим опытом; он производил на меня впечатление инвалида.

Интервьюеру Полу Уильямсу, который в 1974 году расспрашивал его о так называемом «нервном срыве», который стал причиной ухода из колледжа, Фил рассказал о своем мятеже и страхе:

ФКД: […] Ну, я имею в виду, что около девятнадцати лет, хм, я был не в состоянии продолжать делать то, что делал, поскольку я и вправду бессознательно не хотел делать этого. […]

ПУ: И «это» относится к университету в Беркли, военной подготовке и всем вещам такого рода?

ФКД: Да!

ПУ: Значит, и то и другое, а не только одна военная подготовка?

ФКД: Верно. Да, я проходил множество курсов, которые по сути были птичьим дерьмом. […] Я стою и гляжу в микроскоп. И нет там никаких инфузорий, потому что нет предметного стекла. А инструкция такая: «Нарисуй то, что видишь», – и я понимаю, что там ничего нет, вовсе ничего. Но я не могу сознательно согласиться с тем фактом, что это символ всех четырех предполагаемых лет в этом заведении, и я рисую картинки того, чего…

ПУ: Там и быть не может.

ФКД: Поэтому я становился ужасно перепуганным и растревоженным, сам не зная почему. Я бы навсегда испоганил себе жизнь. […] К счастью, я прислушивался к своему подсознанию, поскольку оно было слишком сильным, чтобы его отвергать. Оно вызволило меня из замкнутых сфер, где я был отрезан от широкого и истинного мира, и привело меня в реальный мир. Оно привело меня к работе, к женитьбе и к писательской деятельности, к более существенной жизни. […] Видите – я все еще защищаюсь? Именно потому, что я не окончил колледж.

В то время защищенность Фила еще не проявилась. Никто из друзей не вспоминает никакой апологетики по поводу ухода из университета, а они представляли собой академическое сообщество. Внешнему спокойствию Фила отчасти способствовало уважение к его умственным способностям, которые проявлялись даже в самых эрудированных кругах.

Его главные пробы пера в конце сороковых годов – фрагмент романа The Earthshaker (приблизительно 1947–1948) и законченный «Время собираться» (примерно 1949–1950) – свидетельствуют об остром и страстном воздействии, которое оказало на Фила открытие секса. Сохранились лишь фрагменты первых двух глав The Earthshaker; он не завершил его, но наброски и заметки дают некоторое представление об общем замысле Фила. В этих заметках даются ссылки на гностицизм, каббалу и мировое древо Иггдрасиль помимо прочих эзотерических тем. Главные персонажи взяты из юнгианских архетипов: странник, чудесное дитя, выживший из ума мудрый старик, земная женщина, змея. Стиль прозы здесь откровенно реалистичный. Что же касается секса, то он (как утверждают заметки) «акт безрассудства, безличности, бесчеловечности, небытия». Когда женщина вовлекает мужчину в сексуальные отношения, а после этого рожает, ее «власть над мужчиной становится полной». Из глубин материнской ненависти и подросткового отчаяния на сексуальной почве Фил замышлял самый пугающий роман. Неудивительно, что он не смог заставить себя закончить его.

Действие романа «Время собираться», который остается неопубликованным (но, возможно, найдет своего издателя в ближайшем будущем)[75], происходит в маоистском Китае в 1949 году. Три сотрудника американской корпоративной организации, которая была национализирована, ждут китайские войска, которые должны будут взять контроль над территорией. Здесь есть едва намеченная политическая тема (приложенная в качестве окончания), где атеистические китайцы в их рвении сравниваются с ранними христианами, в то время как Америка приравнена к императорскому Риму. Но в романе преимущественно исследуются через ретроспекции состояния душ тех троих сотрудников – Верна, Карла и Барбары, – у которых возникает бурный menage a trois[76] в течение их изолированного ожидания. Верн – откровенный циник, который несколько лет назад лишил Барбару девственности (что в романе подчеркнуто особо) и оставляет ее ожесточенной. Она пытается превозмочь эту обиду, снова вступив с Верном в любовную связь. Выходит ошибка. Ее мысли обращаются к молодому Карлу, которого она соблазняет (повторяя свое соблазнение Верном). Карл испытывает духовный шок, впервые увидев ее тело, когда она купалась в пруду на «райской» территории компании:

Он утратил все свои заветные образы и иллюзии, но теперь он понял нечто, ускользавшее от него раньше. Тела – его тело, ее тело – были почти одинаковыми. Все они были частью одного и того же мира. И не было ничего вне этого мира, никакого великого царства призрачной души, никакой области возвышенного. Было только это – то, что он видел своими глазами, […] все мечты и фантазии, которые он так долго лелеял, внезапно утратили свое существование. Исчезли тихо, как мыльный пузырь.

Распутная холостяцкая жизнь, с которой Ласби познакомил Фила и от которой он хотел убежать, женившись на Жанетт Марлен, не привлекала его. С того момента, как он покинул материнский дом, он стал искать свой собственный дом. Семейная фантазия о том, как он будет подавать Бетти Джо апельсиновый сок, в то время как она пишет, была перемещением (как отмечает Бетти Джо) его собственного страха перед вхождением в писательскую жизнь без спутника, к которому можно обратиться, когда его дневные фантазии будут исчерпаны.

Филу нужна была жена. Он также нуждался в руководстве со стороны редактора, симпатизирующего научно-фантастическим сюжетам, умных и изящно написанных в духе «мейнстрима».

И добрый иногда Космос, видя состояние этого юного писателя и, возможно, ощущая внутри него грядущие произведения, в которых Он будет возвеличен, немедленно обеспечил его и тем и другим.

Глава 4

1950–1958

Это было словно жизнь la bohemme[77], великолепная, экстремально романтичная. Были ли мы бедными? У нас был дом, но о наличии денег говорить не стоит… У нас был раз в неделю «Линдоновский соус» с куриными потрохами по десять центов банка. Как мы любили его! С жареной или вареной картошкой.

Клео Мини

Читая рассказы, включенные в этот том, следует держать в уме, что большая их часть была написана тогда, когда в глазах всей Америки на НФ принято было смотреть свысока, как будто бы ее вообще не существовало. Они вовсе не были забавными – насмешки над писателями-фантастами. Это делало наши жизни несчастными. Даже в Беркли – или особенно в Беркли – люди, бывало, спрашивали: «Неужели вы пишете нечто серьезное?» Мы не зарабатывали денег; немногие издатели публиковали фантастику (единственным регулярно публикующим издательством было Ace Books); обращение с нами было воистину жестоким.

Фил, предисловие к сборнику рассказов The Golden Man (1980)

Вы знали [что касается написания научной фантастики в ранние пятидесятые годы], что у вас в руке грязный конец палки, но вы все же держите ее в руке. Терри Кар (редактор) как-то написал, что если бы Библия была опубликована в серии Ace Double, то ее бы сократили и разделили на два тома, по двадцать тысяч слов в каждом, и Ветхий Завет был бы переименован в «Повелителя Хаоса», а Новый Завет – в «Нечто с Тремя Душами».

Карен Андерсон, жена писателя-фантаста Пола Андерсона

Став настоящим писателем, Фил узнаёт жизнь в гетто научной фантастики и пытается бежать из этого ада, но пишет в нем лучшие свои вещи.

Америка в пятидесятые годы была странным и удивительным местом для того, чтобы начинать там свою карьеру писателя-фантаста, как это собирался сделать Фил.

Это вполне справедливо, что к научной фантастике с презрением относились чистенькие, благопристойные люди, претенциозно относящиеся к культуре. Но столь же справедливо и то, что быстро растущее число читателей (преимущественно детей, но также и ветеранов Второй мировой и корейской войн, которые верили в грядущие опасности нового атомного века), любило такое чтиво. Оно не только предлагало неукротимые события и приключения, оно также осознавало – что редко можно было встретить в традиционной литературе, – что общество неотвратимо движется к коренным техническим переменам, которые, в свою очередь, вынудят переоценить все то, с чем мы связались. Задолго до того, как компьютеры стали непременной бюрократической принадлежностью, ими уже пользовались безумные ученые в научно-фантастических произведениях пятидесятых годов.

В результате этого в первую половину пятидесятых годов был бум бульварных журналов, публиковавших фантастические рассказы. В газетных киосках появились и скоро исчезли Dynamic SF, Rocket Stories и даже Les Adventures Futuristes. Продажа рассказов в такие журналы не приносила славы и богатства, зато позволяла молодым авторам учиться в процессе и зарабатывать на жизнь научной фантастикой.

Фил, вероятно, чувствовал себя с самого начала деклассированным как писатель-фантаст, но он оттачивал свой талант. И ему повезло, поскольку он встретился с двумя людьми, которые повели его через одиночество и неопределенность писательской жизни. Первым из этих людей была Клео Апостолидес, на которой Фил женился в июне 1950 года и с которой он провел самые безмятежные (для него лично) восемь лет жизни. Вторым был Энтони Бучер, редактор The Magazine of Fantasy and Science Fiction, который помог Филу стать наиболее плодовитым молодым писателем-фантастом той эпохи.

Клео было восемнадцать лет, когда она впервые встретила Фила в Art Music зимой 1949 года. Ей нравилась опера, поэтому они, естественно, стали беседовать. Клео была гречанкой, с темными волосами, решительным лицом, округлой фигурой и приятным смехом, который легко мог переходить в пронзительное хихиканье. Она любила жизнь, знала, что ей нужно, была чрезвычайно любопытна и умна без всякой претенциозности. Клео заметила, что Фил был застенчивым. Она пригласила его к себе домой послушать пластинки. Это было их первым настоящим свиданием.

«Йи Юнь» в Чайна-тауне Сан-Франциско было тем местом, куда Филу нравилось приглашать людей, – из-за его маленьких размеров и индивидуальных кабинок с высокими стенами. Официант по имени Уолтер очень хорошо знал Фила. Клео вспоминает: «Уолтер закончил нас обслуживать. Мы ели мало – мы были слишком взволнованы, – и под конец обеда Уолтер заворчал на нас, упаковал всю оставшуюся еду и заставил нас взять ее домой. Очень мило».

Клео стала постоянным посетителем квартиры Фила в мансарде на Дуайт-уэй. В то время у него было два соседа по квартире: Алекс, высокий белокурый поляк, и Тофик – выходец либо из Турции, либо из Сирии. У всех дела шли хорошо, и чердачная атмосфера, создаваемая скошенными потолками и стенами, покрашенными в яркие основные цвета (превалирующий стиль в Беркли), восхищала Клео. Комната Фила вся была заполнена книгами и пластинками, наряду с голландской печью и маленькой газовой плитой для приготовления самой простой пищи. В конце концов Алекс и Тофик откланялись и Клео въехала туда.

В то время как Фил поочередно работал то в Art Music, то в University Radio, Клео посещала Калифорнийский университет и часто меняла специализацию, в конце концов остановившись на основном курсе обучения. Она читала с жадностью и выбрала для себя занятие скульптурой. Разнообразие связанных с университетом работ на неполный рабочий день, которыми она занималась, позволили ей в конечном итоге обеспечить Филу серьезную экономическую поддержку в первые годы его писательской карьеры.

Еще до встречи с Клео Фил начал вносить плату за старый дом номер 1126 по Франциско-стрит, на западных террасах Беркли. Он должен был въехать туда в мае 1950 года. Фил сделал Клео предложение. Она рассказывает:

Мне было все равно – выходить замуж или нет, но у нас был очень романтичный период, Фил упомянул об этом, и я согласилась, но было бы вполне хорошо, если бы этого не произошло – если вы живете вместе, то каждый считает, что вы женаты, поэтому зачем придавать этому большое значение? Но Фил беспокоился. В первую очередь, мне еще не было двадцати одного года, и Фил боялся, что его мать может в один прекрасный день сообщить об этом властям. Не знаю, для меня это звучало по-дурацки.

Дороти легко согласилась на второй брак ее сына в возрасте двадцати одного года. Но она не ладила с Клео, которая, как думала Дороти, была нелюдимой и замкнутой в ее присутствии. Дороти была совершенно права: Клео не любила ее из-за рассказов Фила о его детских горестях, и, по ее собственным ощущениям, «Дороти была весьма яркой и независимой женщиной, но ее отношение к другим людям исходило из очень горького взгляда на мир, а я этого взгляда не разделяла».

Некоторые возражения по поводу свадьбы возникли со стороны семьи Клео. Когда Клео сообщила своей матери Александре об этой новости, та расплакалась: Фил не был греком. Ее отец Эммануил, врач из Сан-Франциско, не знал о свадьбе до свершившегося факта, поскольку они считали, что он будет яростно возражать. Но вскоре Фил замечательно поладил с ними обоими, беседуя о медицине с Эммануилом и о греческой драме и религиозных мистериях с Александрой, которая была бакалавром в области классической литературы.

В июне 1950 года церемония состоялась в Городской ратуше Окленда. Клео вспоминает:

Судья был очень мил с нами. Он уделил нам больше времени, чем священники, которые обычно формально относятся к проведению бракосочетаний, и провел с нами приятную беседу, напомнив, что нам не следует гневаться друг на друга и всегда понимать точку зрения каждого из нас. По дороге домой нам пришлось делать автобусные пересадки, и на мне было это ужасное коричневое пальто, и, пока мы ждали второго автобуса, птичка с крыши дома капнула прямо на это пальто. И я спросила: «А что это может предвещать?» А Фил ужасно рассмеялся и сказал, что эту птичку прислала его мать.

Фил описывает их двухэтажный дом в рабочем районе на Сан-Пабло-авеню в «Свободном радио Альбемута» (1985): «Дом был очень старым – одной из самых ранних фермерских построек в Беркли – на участке всего тридцати футов в ширину, без гаража, на болотистой почве, и отапливался только плитой на кухне.

Ежемесячная плата за него составляла двадцать семь с половиной долларов, поэтому мы так долго там и прожили».

Его решение быть писателем оставалось в силе, несмотря на стремительный поток отказов от его реалистических рассказов. В начале нового десятилетия он все еще хотел писать «мейнстрим». Поскольку время для писательства было ограничено его работой в Art Music, Фил был вполне готов к тому, чтобы заниматься своим ремеслом в поздние ночные часы. Он использовал маленькую столовую в качестве своего писательского кабинета; рядом с его рабочим столом и печатной машинкой стоял «Магнавокс» и коллекция пластинок (он всегда писал под классическую музыку), а кошки, например Магнификат, неслышно приходили и укладывались спать у картотечных шкафов Фила. Бланки с извещениями об отклонении его рукописей были приклеены к стенам. Клео клянется, что как-то раз семнадцать рукописей было возвращено в один день. «У нас был маленький почтовый ящичек, и они вываливались из него на порог. Он отправлял их снова. Мы оба знали, что Фил обладает талантом. Мы также знали, что непонятно, как быть с этим талантом, если его произведения не будут продаваться».

В гостиной стоял большой телевизор (Фил доверял товарам Холлиса, которые сам продавал), для которого он сделал защитный фанерный ящик. Крыша протекала (они подставляли ведра во время дождя), и мыши гнездились в щелях кухонного потолка. Клео рассказывает:

Мы сидели на нашей маленькой кухне и смотрели вверх на мышиные хвосты. Если ты стукнешь ее по хвосту, то мышь уберется. Когда дошло до четырех хвостов, мы решили поставить мышеловку в нашей маленькой кладовке. Кофейная банка подпиралась спичкой, к которой мы привязывали шнурок. За несколько недель мы поймали тридцать две мыши, относили их на соседние пустующие участки и отпускали. Проходили недели, и хвостов становилось все меньше и меньше, и это стало вызывать у нас нехорошие чувства. Одна из последних маленьких мышек оказалась очень странной и умной. Мы долго думали – и решили оставить ее.

Фил посвящал всю свою раннюю писательскую энергию написанию «мейнстрима» – массивной «Время собираться» и, по меньшей мере, двух дюжин рассказов, которые не сохранились. Его возвращение к фантастике произошло благодаря встрече с Уильямом Энтони Паркером Уайтом, он же – Х. Х. Холмс или (как его знал писательский научно-фантастический мир) Энтони Бучер.

Под своим настоящим именем – Уайт – Бучер делал обзоры новых детективных романов в газетах New York Times и San Francisco Chronicle. Под именем Холмс он писал детективы и сценарии для радиошоу «Приключения Грегори Худа». Как Бучер он публиковал научно-фантастические и фэнтезийные рассказы. Сами по себе рассказы Бучера не впечатлили Фила, но его издательские навыки – да. Он в возрасте тридцати восьми лет, совместно с Дж. Френсисом МакКомасом, основал журнал The Magazine of Fantasy and Science Fiction. В F&SF предпочитали те произведения, в которых особенно ярко выражалась литературная сторона, а не идея научного (пускай и псевдонаучного) изобретения, любимая остальными издателями НФ. Хоть это и нельзя назвать революцией в литературе, но для популярного чтива начала пятидесятых годов это был прорыв.

Бучер был коллекционером записей и ведущим программы «Золотые голоса оперы» на калифорнийском музыкальном радио KPFA. Фил встретился и познакомился с ним в магазине Art Music. Фил позднее напишет в эссе Self Portrait (1968): «Благодаря ему я понял, что человек может быть не только старым, но и старым, и образованным, и получающим удовольствие от научной фантастики». Фил действительно был поражен знакомством с этим человеком. Бучер был человеком весьма доброжелательным и мягким, католиком по вере, но, несмотря на это, умным человеком. Бесконечно влюбленный в книги, Бучер читал на ходу, даже когда ходил по улицам Беркли.

Бучер еженедельно обучал писательскому мастерству в своем доме в Беркли на Дана-стрит, 2643. Вечерами по четвергам каждый, кто вносил взнос размером в один доллар (преимущественно собиралось восемь-десять учеников), мог предоставить свои рукописи на взыскательный, хотя и снисходительный суд Бучера. Он читал эти рукописи вслух, громко, голосом, напоминающим Дилана Томаса[78]. Он постоянно курил, и у него всегда под рукой был пульверизатор. Писатель Рон Гуларт, который посещал занятия Бучера в 1951 году, вспоминает, что тот особо подчеркивал следующее правило для научной фантастики и фэнтези: «Вот вам исходная посылка, из которой следует все прочее: у вас может быть персонаж, который проходит сквозь стены, но никакой другой персонаж в том же самом рассказе не должен быть невидимым. Он нередко ссылался на Герберта Уэллса, говорившего, что свинья, перелетающая через забор, – это фэнтези, но если все животные смогли бы летать – это уже нечто совсем иное».

Изредка на этих занятиях появлялась и Дороти, чьи успехи в «мейнстримном» сочинительстве были не более удачными, чем у Фила. Несмотря на то что он был сердит на Дороти, Фил часто давал ей читать свои рукописи. По ее настоянию Фил посетил несколько этих собраний, но вскоре он стал испытывать те же приступы страха, которые появлялись у него во время занятий в классе. Клео ходила туда вместо него и записывала замечания Бучера по поводу его рукописей. Наконец пришла победа. В Self Portrait он продолжает:

Он не отвечал многим литераторам, но, к моему удивлению, ему приглянулся тот короткий фэнтезийный рассказ, который я написал; казалось, что он оценивает его, исходя из экономической прибыли. Это побудило меня писать все больше и больше рассказов фэнтези, а потом и научную фантастику. После этого в октябре 1951 года я продал свой первый рассказ в тот самый журнал – F&SF, – редактором которого был Тони Бучер.

Рассказ назывался «Рууг» (первоначально озаглавленный Friday Morning), и Бучер заставил Фила несколько раз переделывать текст, прежде чем он принял его. В самой истории повествуется о том, что собака по кличке Борис понимает: мусорщики, которые вывозят отбросы, на самом деле – инопланетные Рууги, которые процветают на пище, помещенной в металлические «жертвенные урны». Борис лает: «Рууг!» – чтобы предупредить своих хозяев, но он их раздражает, и они собираются избавиться от него. Это человеческое безразличие помогает Руугам:

«Рууг! Рууг!» – кричал Борис, съежившись под ступеньками крыльца. Его тело тряслось от ужаса. Рууги поднимали большой металлический бак, переворачивая его. Содержимое вывалилось на землю. […]

Затем Рууги медленно, безмолвно посмотрели вверх в сторону дома; взгляд пробежал по штукатурке и уперся в окно, отбрасывавшее их четко очерченную коричневую тень.

Рассказ «Рууг» был навеян австралийской овчаркой по кличке Снупер, которая жила по соседству и лаяла всякий раз, когда утром по пятницам убирали мусор. Фила давно перестало это беспокоить, но данный рассказ остался для него любимым:

Здесь в довольно примитивной форме заложена основа всего моего двадцатисемилетнего писательского опыта: попытка проникнуть в голову другого человека или в голову иного создания и посмотреть на мир его глазами или глазами этого создания, и чем больше отличается этот персонаж от нас, тем лучше. […] Я стал развивать мысль, что каждое существующее в мире создание отличается от всех прочих созданий, живущих на свете, и от всех их миров.

Фил всегда с удовольствием вспоминал тот день, когда «в почтовом ящике появилось письмо, в котором не было возвращенной рукописи с отказом в публикации». Бучер заплатил ему деньги (семьдесят пять долларов) за рассказ, который он сможет написать (или напечатать на машинке с головокружительной скоростью при помощи Клео) в волшебном уюте их собственного дома!

Я снова и снова стал посылать свои рассказы в другие журналы фантастики, и журнал Planet Stories купил один из моих маленьких рассказов. Как Фауст, я молниеносно уволился с работы из магазина грампластинок, выкинул из головы карьеру продавца грамзаписей и начал писать – все время писать (как у меня это получалось, я сам не знаю – я работал постоянно до четырех часов утра). Через месяц после того, как я ушел с работы, я продал рассказы в журналы Astounding (ныне Analog) и в Galaxy. За них заплатили очень неплохо, и я понял, что могу построить свою жизнь вокруг карьеры в научной фантастике.

Правда ли, что Фил оставил свою работу после этой первой продажи его рассказа? Нет сомнений, что сам он считал именно так, но Клео вспоминает, что его уволили после его нарушения жесткого кода верности, установленного Холлисом.

Оглядываясь назад, можно сказать, что его проступок был смехотворно мелким. Холлис нанял Нормана Мини в качестве продавца в University Radio. Мини (который женится на Клео десятилетием позже ее развода с Филом) был колоритной фигурой в Беркли: он был на двадцать лет старше, чем Фил, и даже когда-то состоял в коммунистической партии. К началу пятидесятых Мини отказался от всех своих партийных связей, что и подтвердил перед Комитетом по расследованию антиамериканской деятельности в штате Калифорния.

В начале шестидесятых годов Фил весьма печально говорил о никем не доказанной «коммунистической» деятельности Мини, которая привела к тому, что Фила поставили под надзор. В то время, однако, Фил восхищался Мини, который был одним из немногих людей в Беркли, носивших костюм-«тройку» и, как все считали, вскоре мог стать владельцем магазина. Каким бы высокомерным ни был Холлис, он не мог терпеть неуважительного отношения к покупателям женского пола. Топор, как говорится, упал, когда однажды Мини весело ответил на вопрос женщины, спросившей об альбоме «Кунстхалле Оркестра»: «О, вы имеете в виду этот девичий оркестр из Германии?»

Несмотря на свои страхи, связанные с агорафобией, Фил (который в прошлом выступал с яростными протестами против автократического поведения Холлиса) выступал со свидетельскими показаниями от лица Мини на слушаниях по безработице. Несколькими месяцами позже, когда Мини заглянул в Art Music, Фил поговорил с ним, что было замечено Элдоном Николлсом, заместителем Холлиса. Николлс и Фил нравились друг другу, но Николлс был, в первую очередь, предан Холлису, и он считал своей обязанностью доложить об этих неуместных дружеских отношениях. Боль была весьма существенной. Позднее Фил извлек образ Николлса из своей памяти, создавая Хоппи Харрингтона, генетического мутанта, которому сопутствовала удача после ядерной катастрофы, в романе «Доктор Бладмани».

Продажа НФ-рассказов сделала увольнение, по мнению Фила, судьбоносным. Правда, он еще дважды пытался заняться торговлей пластинками. Вскоре после увольнения Фил связался с главными конкурентами Art Music – фирмой Tupper & Reed. Но он уволился почти сразу же. Позднее Фил опишет это время как свой второй «нервный срыв» (первым было его отчисление из Калифорнийского университета):

Я купил дом, я женился и чувствовал, что должен каждое утро уходить, идти работать, как любой другой человек. Мое подсознание наполнило меня тревогой, когда я зашел туда, в магазин грампластинок, и я не мог понять – почему. И я начал терять сознание.

Это очевидные […] симптомы истерической конверсии, выводящие тебя из ситуации, в которой ты не хочешь находиться. Позднее я понял, боже мой, что мне придется снова вернуться к розничной продаже пластинок. […] Но меня всеми силами тянуло к писательству.

Клео замечает, что формальные отношения в Tupper & Reed после долгих лет приятельских отношений с Холлисом сыграли здесь решающую роль:

Чувство удушливости было одним из главных его ощущений во время страхов, вызываемых агорафобией. Проблемы с дыханием и глотанием – Фил смешивал физические и социальные сферы, или, скорее, социальная сфера была подоплекой физических симптомов. Во время семейных обедов со своей матерью у него бывали такие физические проявления, которые вынуждали его уходить рано. Иногда он обедал с тремя или четырьмя людьми, с которыми чувствовал себя комфортно. И выездные фуршеты были вполне приемлемы, когда ты был волен приходить и уходить. Но магазин Tupper & Reed был слишком тесным – он находился на третьем этаже, устланный коврами и предназначенный для клиентуры побогаче. Фил не мог ужиться с этим, ему хотелось сидеть дома и писать, вот он и уволился.

У него была еще одна попытка. В конце 1953 года Херб Холлис умер, и его жена Пат попросила Фила помочь в бизнесе. Фил поработал несколько дней, но он уже почувствовал вкус свободы. Он снова уволился. Позднее Фил упомянет работу менеджера по репертуару, которую ему предложат на Capitol Records. Возможно, так и было; Клео об этом не вспоминает, да и в любом случае он отказался.

Фил мог фантазировать по поводу того, чтобы наделать шуму в большом, обширном мире. В душе, однако, он был счастлив от того, что этот мир его не касается. Или даже он воображал, что сможет мирно писать, и ждал этого умиротворения. В конце концов, он уже мог продавать свои НФ-рассказы.

И это позволяло ему, с помощью Клео, кое-как сводить концы с концами.

* * *

В 1946 году из-за нехватки бумаги в военное время было всего восемь журналов научной фантастики, выходящих регулярно. К 1950 году их было около двадцати; к 1953 году их количество возросло до двадцати семи. Они бросались в глаза благодаря обложкам, изображавшим жукоглазых монстров, и сочным названиям вроде Thrilling Wonder Stories и Fantastic Story Magazine, в отличие от респектабельных «прилизанных» Collier's и Saturday Evening Post.

Что привело к НФ-буму? В какой-то степени увеличение бульварного чтива шло рука об руку с экономическим процветанием послевоенной Америки. Но и массовое сознание было околдовано возможностями, невиданными и устрашающими, которые представляла собой угроза ядерной катастрофы. Даже до Хиросимы и Нагасаки это было частой темой у НФ-писателей. Совмещение научно-фантастического будущего и американского настоящего придавало жизнеспособность НФ – она могла выражать собой и прекрасный эскапизм, и серьезное пророчество.

Дела у Фила пошли на лад после «Рууга». К маю 1952 года он продал еще четыре своих собственных рассказа. Настало время найти себе литературного агента. Скотт Мередит, который недавно открыл агентство, большую часть своей клиентуры брал из числа постоянных авторов бульварных изданий. Сначала Фил предложил агентству представлять только его «мейнстрим». Но Мередит настаивал также и на НФ. Фил согласился, и их отношения продолжались (хотя не обходилось и без суровых конфликтов) на протяжении всей его карьеры.

Теплые отношения Агентства Мередита[79] с нью-йоркскими редакторами палп-изданий плюс удивительная способность Фила придумывать потрясающие варианты сюжетов породили взрыв на рынке, который к этому уже был готов. Историк научно-фантастической литературы Майкл Эшли отмечает, что к середине 1953 года «писатели-фантасты никогда прежде не чувствовали себя столь хорошо: как только ежедневно появлялись в прессе заголовки их произведений, так тут же эти произведения раскупались. У начинающих писателей были широкие возможности предложить свою продукцию и даже поэкспериментировать».

В 1952 году были опубликованы четыре рассказа Фила в жанре НФ и фэнтези. В 1953 году их уже было тридцать, включая семь, что были опубликованы только в июне. В 1954 году он опубликовал еще двадцать восемь. В 1955 году британское издательство Rich & Cowan выбрало пятнадцать его рассказов для публикации в твердом переплете (редкая честь, которая почти не предоставлялась фантастам в Америке в то время) под названием A Handful of Darkness. Второе собрание рассказов под названием The Variable Man вышло в издательстве Ace в 1957 году. Фил позднее был склонен высмеивать литературное качество этих книг, и с ним трудно не согласиться. В лучшем случае это были всего лишь подступы к созданию замысловатых «филдиковских» миров. Но многие из тех рассказов действительно хороши – захватывающие, или до ужаса забавные, или и то и другое вместе. Фил выстреливал этими рассказами по штуке в неделю. Вот выдержка из его послесловия, которое заканчивает сборник 1977 года The Best of Philip K. Dick:

Большая часть этих рассказов была написана, когда моя жизнь была проще и в ней был какой-то смысл. Я легко мог установить разницу между реальным миром и тем миром, о котором я писал. Я часто копался в саду, и ничего фантастического или сверхъестественного я оттуда не выкапывал. […] Но если ты научно-фантастический писатель, то каждый сорняк должен вызывать у тебя подозрение. Когда-нибудь сорняки сбросят свои фальшивые одеяния и проявится их истинная сущность. […] Тогда Пентагон зарастет сорняками, но уже будет слишком поздно. […] Вот из таких соображений происходили мои ранние рассказы. Позже, когда моя личная жизнь стала более сложной, запутанной и не всегда счастливой, все мои печали по поводу сорняков как-то рассеялись. Я постиг тот факт, что величайшая боль приходит, разрастаясь, не с какой-то отдаленной планеты, а из глубины собственного сердца. Конечно, может произойти и то и другое; твоя жена и твой ребенок могут покинуть тебя, и ты можешь остаться и сидеть в одиночестве в собственном опустевшем доме, утративший смысл жизни, а вдобавок к этому марсиане могут пробраться через твою крышу и выкрасть тебя.

Как никогда близко Фил подошел к этой истории с сорняками в блестящем рассказе в жанре «хоррор» под названием «Колония», который появился в июне 1953 года в журнале Galaxy, чьим редактором был Гораций Голд; он был также адаптирован для радиопрограммы «Икс минус один» и вышел в эфир в октябре 1956 года. Перенаселенная Земля нуждается в новых мирах, чтобы их колонизировать. Командир корабля Моррисон (это женщина, что весьма необычно для НФ пятидесятых годов) настаивает на том, чтобы для этой цели была одобрена планета, прошедшая все научные тесты. Затем микроскоп майора Холла пытается задушить его. Холла подозревают в «психотической проекции»[80]. Но приступы продолжаются, будучи вызваны поддельными предметами – это мимикрия злобной жизненной силы планеты:

Полотенце обмоталось вокруг запястья, рванув его к стене. Грубая ткань облепила лицо, мешая дышать. Холл бешено отбивался, пытаясь вырваться. Наконец полотенце отпустило его. Он упал, поскользнувшись на полу, ударился головой о стену. Сильная боль, из глаз посыпались искры.

Сидя в луже теплой воды, Холл посмотрел на вешалку с полотенцами. Теперь полотенце не шевелилось, как и все прочие. Три полотенца на вешалке, все три абсолютно обычные. Неужели ему привиделось?

[…] Ремень обвился вокруг запястья, и попытался раздробить его. Ремень, укрепленный металлическими звеньями, чтобы поддерживать краги и оружие, был прочным[81].

В конце вся исследовательская команда поглощается фальшивым спасательным кораблем, в который все они забрались голыми (поскольку больше не могли доверять своей одежде). Фил писал о рассказе «Колония»: «Высшая степень паранойи – это не когда все против тебя, а когда всё против тебя. Вместо того чтобы сказать: «Мой босс плетет интриги против меня», – следует говорить: «Телефон моего босса плетет интриги против меня!»

Какое-то время Фил с радостью поддерживал дружеские отношения с редактором журнала Galaxy Голдом. На протяжении 1954 года они переписывались на тему их обоюдных проблем с агорафобией, и Фил поведал, что впервые испытал ее в «эмоциональном возрасте» девяти лет и шести месяцев (когда они с Дороти переехали из Вашингтона в Беркли). Но Голд, в типичной для издателя бульварной литературы манере, редактировал рассказы, не советуясь с автором. Такая практика привела многих писателей (финансово зависимых и получающих три или четыре цента за слово, милостью Голда) к отчаянию, и Фил был в их числе: «Несмотря на то что Galaxy был главным источником моих доходов, я, сказал Голду, что не стану продавать ему ничего до тех пор пока он не прекратит переделывать мои рассказы, после чего (в 1954 году) он вовсе перестал что-либо у меня покупать».

Такова была жизнь писателей-фантастов, даже при лучших издателях. Но Фил был весьма любезен, доверив Голду исправить окончание его лучшего фэнтезийного рассказа «Король эльфов», который появился в сентябре 1953 года в родственном Galaxy издании под названием Beyond Fantasy Fiction. Седрах[82] Джонс, старик, живущий в заброшенном городке, предлагает укрыться от дождя оборванной компании эльфов, чей хворающий король умирает на постели Седраха. Эльфы разгромлены в жестокой войне против троллей; они нуждаются в новом короле и убеждают Седраха возглавить их. Его сосед, Финеас Джудд, пытается убедить Седраха в том, что тот сходит с ума, но приступ паранойи превращается в реальность, и сам Финеас разоблачает себя, оказавшись злобным и страшным Верховным троллем. В конце, после разгрома Финеаса и его троллей в жестокой битве, Седрах отказывается от трона. Именно Голду принадлежит мысль о том, чтобы заставить Седраха изменить свое решение, вернуться и возглавить эльфов. Исправленный Филом конец звучит так:

С факелами в руках эльфы закружились вокруг него в хороводе.

В неровном свете пламени Седрах разглядел носилки. Носилки напоминали те, на которых всего неделю назад в его дом принесли прежнего короля эльфов, но были много больше. На этих вполне мог уместиться взрослый человек. Ручки новых носилок покоились на плечах нескольких десятков эльфов-солдат.

Возглавляющий процессию эльф поклонился Седраху в пояс. «Пора в путь, Сир».

Седрах, кряхтя, взобрался на носилки. Разумеется, он предпочел бы прогуляться пешком, но что поделаешь, ведь даже маленькие дети знают: только сидя на жестких деревянных носилках, человек может попасть в Королевство эльфов.

Делались попытки точно разделить между собой поджанры НФ и фэнтези; в 1981 году Фил заявил, что «это невозможно»: «Фэнтези предполагает изображение того, что, по общему мнению, считается невозможным; научная фантастика предполагает изображение того, что, по общему мнению, может оказаться возможным при соответствующих обстоятельствах. В этом суть решения вопроса […]». Тогда, в 1954 году, эта разница была вполне ясна молодому писателю. Он смотрел на свои «фэнтезийные» персонажи как на проекции юнгианских архетипов. «Я понял нечто важное, и этим пониманием воспользовался. Взгляд внутрь себя. И рассказы об этом. Рассказы, содержанием которых является внутреннее психологическое состояние, и оно накладывается на внешний мир, становясь тройственным – измеримым, реальным и конкретным». В письме, написанном в сентябре 1954 года, Фил признается, что жанр фэнтези был его «задушевной любовью», но этот жанр «уходил с рынка». «Писатель не может работать в вакууме. Если народу не нужно или не нравится то, что он делает, то все его выстрелы – вхолостую».

«Самозванец» был единственным рассказом, который купил у Фила один из самых известных издателей НФ Джон Кэмпбелл для своего журнала Astounding (июнь 1953). В рассказе речь идет о том, что Земля находится в состоянии войны с Внешними планетами, и Спенс Олхэм, разработчик системы обороны, оказывается под подозрением, что он вражеский «гуманоидный робот» (позднее Фил введет термин «андроид»), который убил настоящего Спенса – человека. В робота вмонтирована У-бомба, которая должна взорваться, как только будет произнесена ключевая фраза. Этот робот «мог стать Олхэмом как телесно, так и умственно. В него внедрена искусственная система памяти с фальшивыми воспоминаниями. Он мог выглядеть как Олхэм, обладать его воспоминаниями, его мыслями и интересами, выполнять его работу». Поэтому служба безопасности намерена убить Спенса, который не может убедить ее представителей в том, что он настоящий человек. Он и на самом деле таковым не является, и понимание этого приводит в действие У-бомбу. Тема имплантированной памяти останется для Фила одним из излюбленных средств анализа возможностей «фальшивой» реальности.

В «Самозванце» робот Спенс завоевывает больше симпатий читателей, чем «вычисляющие» и преследующие его люди. В рассказе «Человек» (журнал Startling Stories, зима 1955) пришелец также принимает человеческое обличие. Лестер Херрик был ничтожеством, и его жена предпочитает добрую и любящую душу пришельца, вселившуюся в тело, – и она спасает жизнь пришельца, когда власти преследуют его. Фил писал о «Человеке»:

Мои взгляды не изменились с тех пор, когда я писал этот рассказ, – в пятидесятые годы. Не важно, как ты выглядишь и какова планета, на которой ты родился. Для меня понятие добра делает различие между нами и скалами, палками, металлами, и так будет всегда, в каком бы обличье мы ни представали, куда бы мы ни шли, кем бы мы ни становились. Для меня «Человек» – это мое кредо. Может, оно станет и вашим.

Редактор Кэмпбелл бессменно возглавлял журнал Astounding с 1937 по 1971 год. Вот его «архетип научно-фантастического рассказа»: «Мне хотелось бы получить рассказ, который можно было бы напечатать в журнале в двухтысячном году, и он бы выглядел тогда современным приключенческим рассказом. Никакой псевдонауки, а технология – в то время уже будет такая технология». Кэмпбелл, как вспоминает Фил, «не только считал мои произведения никчемными, но и называл их бредовыми». Кэмпбелл также сказал Филу, что, с его точки зрения, псионика (к примеру – телепатия, телекинез, ясновидение) «является необходимой предпосылкой для написания научной фантастики». В то же время Фил продолжал писать рассказы – особенно следует отметить «Мир таланта» (1954) и «Псионик, исцели мое дитя!» (1955), – в которых используются парапсихологические возможности, хотя интерес к ним достигнет своего пика лишь в шестидесятые годы, когда эти силы будут играть ключевую роль (как непревзойденные средства создания многочисленных реальностей) в таких шедеврах, как «Сдвиг времени по-марсиански», «Стигматы Палмера Элдрича» и «Убик».

Прежде чем отойти от рассказов Фила, следует упомянуть «Вкус уаба», который впервые появился в журнале Planet Stories (1952). Это очаровательная притча о марсианском свиноподобном создании – «уабе», – слюнявом, неуклюжем создании с доброй и просвещенной душой. На земном космическом корабле не хватает продовольствия, и капитан Франко (укол в адрес испанского генералиссимуса) решает, что мясо уаба будет хорошей пищей. Уаб, в высшей степени любезный, возражает: «Съесть меня? Лучше было бы, если бы вы стали обсуждать со мной вопросы философии, искусства», – но капитан Франко убивает и ест уаба, который блестяще перевоплощается в человека – в самого капитана. Шестнадцать лет спустя в рассказе, названном «По обложке», Фил снова прибегает к помощи неутомимого уаба. Земная издательская фирма продает книги классиков в обложке «с золотым тиснением из шкуры марсианского уаба». Слишком поздно фирма узнает, что шкуры уаба продолжают жить и меняют тексты классических произведений, чтобы провозгласить истину о вечной жизни.

К 1954 году внимание Фила сосредоточилось на сочинении романов – на научно-фантастических и реалистических, – и этому он отдавал все свое время. Налет бульварной литературы стал опадать с его творчества. Победа над ней была важнейшим делом. American News Company – гигантский дистрибьютор – распоряжалась большей частью бульварной литературы. Но ANC была ликвидирована финансовым рейдером, который выяснил, что ее склады, как реальная недвижимость, были более дорогостоящими, чем доходы, приносимые журналами. Писатель-фантаст и редактор Фредерик Пол так описывает хаотические последствия этого:

Издатели бросились в офисы разнообразных «независимых» [конкурирующих дистрибьюторов] с шляпами в руках и со слезами на глазах. Большинству из них было категорически отказано. Было так много номеров, что «независимые» не могли справиться с этим объемом, с хранением, сортировкой и отгрузкой. Они были рады взять Life и Time. Но кому захочется возиться с палп-журналами, выходящими раз в два месяца, в которых печатались истории о космических кораблях и монстрах? Особенно если у издателя недостаточно финансовых средств и у него вошло в привычку выпрашивать деньги у дистрибьюторов, чтобы заплатить аванс полиграфистам?

Фантастические рассказы, даже учитывая объем и скорость, с которой Фил их писал, перестали приносить деньги. Наряду с подработками Клео они позволяли разве что сводить концы с концами. У Клео нехватка денег не вызывала серьезной озабоченности. Ее рассказы о том, как они перебивались, забавны:

С фильмами были некоторые трудности. Кинотеатр «Рокси» рядом с университетом и Сан-Пабло-авеню был эстетским, и в нем показывали странные зарубежные фильмы, которые мы хотели посмотреть, но у нас не всегда хватало денег. Поэтому мы, бывало, заходили в фойе, и, когда администратор поднимался наверх, чтобы посчитать деньги, что занимало несколько минут, мы в считаные секунды прокрадывались внутрь. Но иногда мы не успевали этого сделать, и это сбивало Фила с толку; тогда он устраивал представление – прощался со мной, покупал мне один билет, а сам уходил домой: он считал, что это будет неправильно, если я тоже пойду домой.

Фил переносил нищету с большим трудом. И не потому, что он стремился к роскоши. Нищета была унижением, отметиной его неспособности – и нежелания – жить так, как американские работающие мужчины. Фил знал, что его призвание – быть писателем, но знал он также, что писательство позволяет ему скрываться от мира. В мае 1978 года он писал дочери Лоре, объясняя, почему не мог присутствовать на ее школьном выпуске:

Я действительно не очень хорошо одеваюсь, и чувствую дискомфорт в формальных ситуациях. Я полагаю, корни этого в том, что я всегда был беден и стыдился этого. В какой-то период моя жена [Клео] […] и я ели собачий корм. Я не ходил в колледж, а работал в магазине теле- и радиотоваров. У меня были обширные познания в некоторых областях, таких как литература, теология и классическая музыка, но во всем остальном я невежда. […]

Перед властями и деньгами я чувствую себя неуютно, и я счастлив, когда нахожусь, что называется, на улице. […] Моя единственная амбиция осуществилась – это мое писательство, которым я очень горжусь. Я удачлив, в том смысле, который я для себя вкладываю в понятие удачи, но вне писательства моя жизнь была сплошной неудачей.

Такое подавленное настроение часто проявлялось у Фила в письмах, когда он отказывался от поездок. Но его стыд за нищету ранних лет (к 1978 году Фил уже не был нуждающимся) был вполне подлинным. Это снова проявилось в 1980 году в предисловии к сборнику The Golden Man. Фил рассказывает о покупке «собачьего корма», о которой упоминалось выше:

И вот я в магазине товаров для домашних питомцев Lucky Dog, на Сан-Пабло-авеню в Беркли, штат Калифорния, в пятидесятые годы, и покупаю там фунт рубленой конины. Причиной того, почему я, писатель-фрилансер, живу в нищете (а я признаюсь в этом впервые), является то, что я в ужасе от фигур Власть имущих, вроде боссов, копов и учителей; я хочу быть свободным писателем, поэтому могу быть сам себе боссом. […] Но внезапно получается так, что, когда я вручаю тридцать пять центов продавцу зоомагазина Lucky Dog, я оказываюсь лицом к лицу со своей Немезидой. Как гром среди ясного неба, передо мной оказывается фигура Власть имущего. От Немезиды нет спасения – я об этом забыл.

Продавец говорит мне: «Вы покупаете это конское мясо, и вы едите его сами».

Клео указывает, что в магазинах для домашних любимцев конское мясо продают людям, не задавая лишних вопросов, и что жареная конина очень недурна. Что же касается чувства унижения Фила: «Все, что я могу сделать, так это сказать вам, что в то время он унижения не чувствовал. Он выработал свой modus vivendi[83] и следовал ему почти восемь лет. Поэтому высказывание: «О, как ужасно быть таким бедным», – это поздняя реконструкция».

У Фила была его жена, его дом, его кот, его «Магнавокс» и его урочные занятия писательством, которые заканчивались далеко за полночь (обычно это длилось до двух часов ночи). В начале дня он читал запоем – Флобера и Бальзака, Тургенева и Достоевского, книги по метафизике и гностицизму, последние фантастические произведения Брэдбери и Ван Вогта. Он был увлечен немецкой поэзией и был (со времени в Охае) сносным латинистом. Он восхищался, помимо модели прозы, простотой стиля и напряженностью «Анабасиса» Ксенофонта. Его приводил в восторг роман Джойса «Поминки по Финнегану», которому он придумывал множество интерпретаций, например, такую, что текст представляет собой сон Эрвиккера, от которого тот в конце романа пробуждается. Клео говорит: «В символических терминах, Филу хотелось бы быть Джеймсом Джойсом без дураков».

В интервью Греггу Рикману Фил вспоминал время, когда рассказал Клео о своем последнем читательском открытии – «Путеводителе колеблющихся» Моисея Маймонида[84] (средневековый иудейский[85] трактат, исследующий границы разума в вопросах веры): «Она [Клео] говорит: «Я беседовала с одним из своих профессоров, и тот сказал мне, что во всех Соединенных Штатах нет, вероятно, больше ни одного человека, который бы в настоящее время читал Моисея Маймонида».

Клео не помнит этого эпизода. Ее объяснения того, как об этом рассказывал Фил, предлагает один из его многочисленных друзей (в других словах, но, по сути, то же самое):

Можно было бы сказать, что это неправда. Если мы говорим о Филе, то, по существу, это правда – даже если этого и не было. Так Фил выстраивает существовавшую ситуацию, и очень трудно описать ту самую ситуацию без того, чтобы точно определить ее реальную жизненную дату. Но тем не менее так он поступил.

Или, как Фил мог бы сказать сейчас, это как раз то, что создает реальность.

Клео описывает Фила как человека формально не религиозного, но обладающего «сильным чувством мистического единства со вселенной». Они разделяли идеи «анимизма», что делало их наблюдательными, и они могли легко восхищаться мелкими ежедневными событиями. Фил несколько раз испытывал такое чувство, будто бы он покидает свое тело. В интервью 1977 года он вспоминал один из таких моментов: «Возвращаясь к тому времени, когда я начал писать научную фантастику, как-то ночью я спал, и проснулся, и увидел фигуру, стоящую у края кровати, глядящую вниз на меня, и я забормотал от удивления, и тут же проснулась моя жена и начала визжать – она тоже ее увидела, – я ее узнал и стал убеждать жену, что это всего лишь только я, и бояться нечего». Клео добавляет (в 1987 году): «И тогда я поняла, что это всего лишь отражение луны, светящей сквозь окно над лестницей на многослойную стеклянную дверь, ведущую в спальню». В этом интервью Фил продолжает:

Это было где-то в 1951 году, и в течение следующих двух лет мне почти каждой ночью снилось, что я снова в том доме, и у меня странное чувство, что в 1951–1952 годах я видел самого себя в будущем; как это происходило, мы не понимали, – я не стал бы называть это чем-то оккультным, – могу лишь сказать, что это было нечто непонятное: я отваливался обратно, в то время как мое будущее «я» из моего сна знало об этом доме, возвращалось туда и встречалось со мной. Это послужило мне чем-то вроде материала для написания рассказов в жанре фэнтези в начале пятидесятых годов.

На протяжении своего брака с Клео Фил продолжал поддерживать семейные связи – не только с Бабулей, но и со своей тетей Мэрион, которая вышла замуж за Джозефа Хаднера, талантливого скульптора, который обеспечивал семью, работая на Оклендской верфи. У Мэрион проявился талант актрисы и художницы. В 1944 году она родила двуяйцевых близнецов, Линн и Нила, и была заботливой и любящей матерью. В конце сороковых годов у Мэрион стали проявляться тревожные симптомы, после одного из таких случаев она была направлена в Государственную больницу в Напе, где ей поставили диагноз – кататоническая шизофрения. К 1952 году приступы у Мэрион стали более частыми и длительными.

Дороти порекомендовала некую неортодоксальную женщину-врача, которая, с согласия Джозефа и самой Мэрион, взяла ее к себе в дом. Вскоре после этого Дороти рассказала Филу и Клео, что у Мэрион бывают чудесные видения, которые компенсируют болезненные обстоятельства ее жизни. Как и в случае смерти Джейн, серьезность состояния Мэрион не была распознана. Она могла стоять по несколько часов подряд, и, когда ее спрашивали, она боялась, что не сможет дышать, – эту жалобу Дороти расценивала как симптом ее психического состояния. Линн Сесил вспоминает: «Когда она умирала, Дороти была вместе с ней. Мэрион сказала, что она не может дышать, и Дороти стала успокаивать ее, не понимая, что это действительно так, пока не стало слишком поздно. Сама Дороти рассказала мне об этом. Только тогда, когда она поняла, что случилось, вызвали доктора».

Мэрион умерла 11 ноября 1952 года. Фил был разозлен на Дороти из-за того, как она себя повела. Он всегда считал, что у его матери фанатичный культ здоровья (в число ее интересов входила теория оргонного генератора Райха[86] и дианетика[87]). Трагедия смерти Мэрион подлила масла в огонь. Отнюдь не ясно, был ли Фил прав в своих обвинениях; ее муж одобрял курс лечения, а пребывание в больнице не приносило ей облегчения. Дороти попыталась – в журнале посещений ее имя записано через неделю после смерти Мэрион – объяснить, что случилось. Ее акцент на «двух мирах» души соответствует увлеченности Фила idios и kainos kosmos. Мать и сын – возможно, помимо собственных желаний – были духовно близки:

[…] Я не думаю, что мы когда-нибудь узнаем, что случилось с ней в физиологическом смысле, но мы знаем, что случилось с ней в психологическом смысле: она решила больше не жить. […] Ее влечение к собственному иному миру, который все мы считали придуманным ею, было чрезвычайно сильным; […] она хотела сохранить его любой ценой, но она думала, что может это сделать, сохранив и реальный, физический мир вокруг нее. […] Но чем больше я узнаю о мыслях других людей, тем большей истиной представляется мне, что у каждого человека есть другой мир внутри и что никто, на самом деле, целиком не принадлежит вот этому миру. В других мирах все мы чужаки. […] Никто из нас целиком не принадлежит этому миру; […] он не принадлежит нам. Ответ заключается в том, чтобы реализовать чей-то иной мир посредством этого. […]

Вскоре Дороти получила уникальную возможность достичь подобного осуществления. До смерти Мэрион отношения Дороти с Джозефом Хаднером были весьма прохладными. Но Хаднер, который был уверен, что обладает особыми психологическими способностями, получил послание от Мэрион после ее смерти, в котором она убеждала его, на удивление, взять в жены Дороти. Она отказывала ему безоговорочно несколько раз, но как-то внезапно, ей самой на удивление, все ее возражения исчезли. Они поженились апреле 1953 года и жили счастливо восемнадцать лет. И Дороти, наконец, стала матерью близнецов, посвятив себя Нилу и Линн, которых без родной матери некому было воспитывать.

Снова реакция Фила была болезненной и гневной. Фил считал Хаднера незваным гостем, который вторгся в их семью и оттеснил не только Эдгара, но и (благодаря близнецам) его самого. Согласно другу Фила, Искандеру Гаю, темнокожему писателю и художнику, который со своей женой арендовал маленький коттедж позади дома, где жили Джо и Дороти в Беркли, «Джо пытался найти повод, чтобы Фил согласился общаться с ним. Фил отказывался от этого напрочь». Фил иногда заходил к Дороти (не уделяя никакого внимания Хаднеру, если он был дома), и это представляло трудность как для матери, так и для сына: Фил уходил ворча, а Дороти часами оставалась бледной и изнуренной.

В отношениях Фила с отцом не было никакого утешения. Эдгар перебрался в Пало-Альто, куда приехали Фил и Клео, чтобы его навестить. Помимо ожесточенных споров – Эдгар был упрямым консерватором, а Фил и Клео, будучи из Беркли, либералами, – их разговор был скучен. Клео вспоминает: «Общаясь с Эдгаром, удивляешься, существовали ли у него какие-то эмоции. Общаясь с Дороти, понимаешь, что они у нее были, но оказались подавленными». По мере того как длился этот визит, «становилось ясно, что никаких точек соприкосновения не было». Эдгар больше никогда не приглашал их в гости.

Но Филу удавалось, вместе с Клео, создавать свой собственный мир. Они прогуливались по Сан-Пабло-авеню, заглядывали в кафе и магазины и пинали ногами шины подержанных автомобилей. Эти недолгие прогулки (он заходил также на Шаттак-авеню неподалеку от University Radio Холлиса) стали изобразительным фоном для ряда реалистических романов пятидесятых годов. Филу также нравилось сидеть там на ступеньках и наблюдать за тем, как играют дети на другой стороне улицы, до тех пор, пока он не стал опасаться, что об этом могут подумать соседи (такие же опасения возникли у Фила в начале семидесятых годов, когда он помогал соседской девочке разносить газеты; независимо от того, был ли он жертвой домогательств в юности или нет, это вызывало у него весьма значительное беспокойство и чувство вины).

Будучи публикующимся писателем-фантастом, Фил, конечно, стал знаменит. В 1953 году он язвительно заметил: «Наконец-то стал писателем. Ватаги маленьких мальчиков, поклонников научной фантастики, приветствуют меня на улицах. О, слава!». The Elves, Gnomes, Little Men's Science Fiction, Chowder and Marching Society – так называлась самая активная группа фэнов научной фантастики в Беркли. Фил не относился к их числу. Ему не хотелось быть обитателем жанрового гетто, хотя он писал продаваемые жанровые произведения. «Мои ранние поклонники были троллями и придурками. Они были ужасно невежественными и странными людьми». Но Фил время от времени писал и для их любительской прессы – фэнзинов. Его очерк Pessimism in Science Fiction появился в 1955 году в журнале Oblique; там Фил заявил со всем уважением к «мрачному настроению» фантастики, посвященной последствиям постъядерного холокоста: «В научной фантастике писатель ничуть не склонен к тому, чтобы играть роль Кассандры, – он чувствует свою полную ответственность за то, что, независимо от пригрезившихся ему сновидений, марсиане обязательно явятся и уничтожат все наши запасы оружия для нашего же всеобщего блага».

Несмотря на свое отрицательное отношение к троллям и дурачкам, он присутствовал в 1954 году на «Уорлдконе», где познакомился со своим молодым поклонником по имени Харлан Эллисон[88], с которым Фил будет дружить долгие годы. Он также встретился там с Ван Вогтом, и это знакомство в то время сильно его потрясло; «Мир Нуль-А» (1948) был у Фила одним из самых любимых научно-фантастических романов, который насыщен идеями о выдающихся интеллектуальных способностях мутантов, общей семантике и (одна из любимых тем самого Фила) об имплантированной ложной памяти. В свой рассказ 1964 года «Водяной паук» Фил включил ответ Ван Вогта на вопрос, заданный ему тогда, в 1954 году, на «Уорлдконе», по поводу сочинения романных сюжетов: «Что ж, я вам поведаю секрет. Я начинаю писать какой-то сюжет, а потом он свертывается – и все. Тогда я придумываю другой сюжет, чтобы как-то завершить свой рассказ». Фил взял на вооружение такой метод. А Клео вспоминает о Ван Вогте только то, что он был в полиэстровом костюме, какого они никогда не видели. «Костюм светился. Мы были под впечатлением».

Одним из приятелей Фила в Беркли был писатель-фантаст Пол Андерсон; у них установились тесные связи, и они даже собирались совместно написать роман. Они вдвоем могли долго говорить о том, что творится в мире НФ: редакторы, которые кромсают рассказы, теряющиеся роялти, и никакой известности помимо фэндома. Андерсон вспоминает:

Я матерился, как и все прочие. Вам следует вспомнить, что в те времена писатель-фантаст, если это только не был Роберт Хайнлайн, находился в самом низу «тотемного столба». Если хочешь работать в этой области, то надо выжимать из себя все, что можно. Но нам не хотелось врать. И никто из нас не склонен был жаловаться на судьбу, поскольку это самое ничтожное из чувств. К тому же мы были молоды, и перед нами открывалось прекрасное «завтра». Ну да, сейчас тебя «топчут», но мы им всем еще покажем.

Когда речь заходила о книгах, Фил отстаивал Натанаэля Уэста[89] и восхищался «Хоббитом» Толкиена. Его чувство юмора заключалось в том, что он говорил с совершенно каменным выражением лица, и слушатели дивились: то ли он шутит, то ли открывает новую необычную истину, – это был излюбленный прием Фила.

Из всей прежней компании Art Music Филу был ближе всего Винс Ласби, который недавно женился, и у него родился сын-аутист. Фил и Клео ухаживали за мальчиком, который сильно повлиял на образ Манфреда (мальчика-аутиста, заключенного в шизофреническом «мире гробниц») в романе «Сдвиг времени по-марсиански». Фил, преимущественно, избегал вечеринок, но чувствовал себя вполне комфортабельно на свободных богемных тусовках в доме у Ласби. Вирджиния Ласби, которая вышла замуж за Винса в 1954 году, вспоминает: «Фил анализировал все на свете, и ему это хорошо удавалось. Он не возмущался, когда его прерывали, но, как только он начинал говорить, его прерывали чрезвычайно редко – все сидели и слушали. Я думаю, он был блистателен, поистине блистателен». Но одна из вечеринок у Ласби стала просто катастрофической. Аллан Темко, писавший статьи об архитектуре, решил в нетрезвом виде ответить Филу песенкой и танцем, пародирующими тех людей, что сочиняют НФ. Винс Ласби говорит, что это «был чудовищный опыт, особенно для Фила». На другой вечеринке Фил познакомился с писателем-реалистом по имени Херб Голд; Фил позднее вспоминал, что Голд дал ему свою визитную карточку, надписав на ней: «Моему коллеге, Филипу К. Дику». «Я хранил эту карточку, пока на ней не выцвели чернила, но я до сих пор благодарен ему за такую доброту (конечно, было приятно, что к писателю-фантасту относятся с любезностью)».

Одним из соседей Фила был писатель Жаккуин Сандерс, который заходил к ним, чтобы посмотреть вместе с Филом и Клео новости по поводу очередных слушаний Маккарти[90]. Когда Сандерс возвратился в Нью-Йорк, он подарил им автомобиль «Студебекер» 1952 года с окнами уникальной округлой формы. Но Филу эта машина очень понравилась, и он решил научиться водить, а среди его «наставников» в этой области даже был агент ФБР, который расследовал возможную связь Фила и Клео с коммунистами.

Слежка ФБР и допросы были привычным явлением во времена Маккарти. Сатер-гейт[91] было привычным местом для высказывания своих мнений политического характера, нередко весьма левых. Агенты ФБР регулярно фотографировали с ближайших крыш тех, кто выступал среди собиравшихся толп во время «Движения за свободу слова»[92], впрочем, они, эти агенты, занимались этим и десятилетием позже, да и по сей день. Клео, которая обожала болтать на любые темы, часто приходила на тусовки к Сатер-гейт. Фил никогда не ходил туда с ней да и вообще избегал всяких политических собраний.

И все же в один прекрасный день то ли 1953-го, то ли 1954 года агенты ФБР Джордж Смит и Джордж Скраггс постучали в дверь. «Они были одеты, – вспоминает Клео, – в серые костюмы и в шляпы от Стетсона – кроме них в нашем мире никто так не одевается». Они вежливо попросили супружескую пару опознать по фотографиям лица людей, заснятых возле Сатер-гейт. Клео указала на всем известных политических активистов Беркли, а потом узнала и саму себя. Затем Фил и Клео сами стали задавать вопросы, пораженные знаниями агентов об отколовшихся партийных группах. Этот визит был далеко не последним; Клео говорит о Филе и о себе как о людях, «находящихся не столько в испуганном, сколько в нервном состоянии, поскольку «гости», со всей очевидностью, занимались «вылавливанием» людей». Скраггс проявлял дружелюбие и даже предложил Филу давать уроки вождения автомобиля. Как говорит Клео, «мы могли бы подружиться со Скраггсом, но он был несколько старше нас. Они взаправду понимали [тут Клео рассмеялась], что мы только поверхностно связаны с политикой и от нас много не получишь». Но агентам все-таки кое-что было нужно. Они предложили Филу и Клео обучаться в университете Мехико бесплатно при условии, что они будут следить за активистами из числа студентов. Филу и Клео это предложение показалось весьма привлекательным во всем, кроме шпионажа, поэтому они отказались. После этого визиты прекратились.

Важность этих посещений для Фила несомненна. Начиная с 1964 года и далее он считал, что находится под надзором ФБР или какой-то подобной организации; «Красный отряд» в Беркли (как он называл Скраггса и Смита) давал все основания для убежденности в этом, и все его беспокойство по этому поводу стало основанием событий «2–3–74». Позднее Фил заявлял, что агенты даже просили его следить за Клео. Сама Клео считает, что это заявление весьма сомнительно.

В конце концов Фил научился водить машину. Они сменили «Студебекер» на «Плимут» и, как это было заведено в пятидесятые годы, отправились странствовать по Соединенным Штатам. В 1956–1957 годах они осуществили две разные поездки – и это были те уникальные случаи, когда Фил оторвался от своего писательства со времени женитьбы, – включая посещение Охая (Фил ненавидел тамошнюю школу, но любил горы) и странствия по Скалистым горам (Шайенн, столица штата Вайоминг, – город, важный для действия многих романов Фила, поскольку ему очень нравилось проезжать через эти места); они добирались даже до Серси, штат Арканзас, где женщины все еще носили шляпки-капоры. Им не нравились «пейзажи» вроде Большого каньона. «Нам не интересны были аномалии, – объясняет Клео. – Мы хотели посмотреть страну». Это было в первый раз, когда они решили уехать из Беркли.

Прежняя любовь Фила времен до Клео, Бетти Джо Риверс, вернулась в район Залива в 1956 году и убедилась в том, что он стал более серьезным человеком, чем в 1949 году. Он свободно разгуливал по улицам, и его чувство юмора было превосходным. Клео была его хранительницей и стремилась к тому, чтобы их дом стал его рабочим кабинетом. Фил «запал» на спортивные машины и сменил «Плимут» на «Рено».

Но Филу все-таки очень сложно было являться на публике. Когда Клео купила билеты на спектакль по новой пьесе Сэмюэла Беккета «В ожидании Годо», Фила невозможно было заставить пойти в театр. Даже гости к их обеденному столу отбирались очень тщательно. Он часто испытывал разочарование и выплескивал его в виде гнева на Дороти. Искандер Гай вспоминает, что Фил рассказывал ему: «Он был искалечен психологически своими родителями. Его считали диким и неприрученным ребенком».

В пятидесятые годы стандартной медицинской практикой было прописывать аналоги амфетамина, такие как «Семоксидрин», пациентам с жалобами на тревогу или депрессию. Не совсем ясно, насколько часто Фил употреблял амфетамины, пока жил в Беркли. По крайней мере, в одном случае он получил «Семоксидрин» от отца Клео, который был врачом. Искандер Гай вспоминает, что Фил регулярно принимал его в низких, обычно прописывавшихся дозах по 5 миллиграммов и был весьма искушен в области фармацевтических знаний. Но Клео настаивает, что, помимо образцов «Семоксидрина», полученных от ее отца, Фил не принимал никаких лекарств, только «Серпасил» (миорелаксант) от тахикардии и аспирин с чайной ложкой соды каждый вечер перед сном.

Наконец, их спокойный брак дал трещину. В 1957 году, через семь лет после их свадьбы, Фил завел свою первую интрижку. Эта женщина была дружна с Ласби, несчастлива в браке и имела детей. Она была темноволосая и чувственная, имела жизнерадостный характер и была откровенно бесстыдна. Когда Клео узнала об их интриге, она села на автобус и отправилась в Солт-Лейк-Сити, оставив Фила, чтобы тот все обдумал. «Нам обоим надо было знать, хочет ли он что-нибудь изменить, и если хочет… впрочем, я не загадывала наперед». Когда Клео через несколько дней вернулась, Фил был в замешательстве: его отношения с той женщиной шли на спад, а спокойствие Клео обезоруживало его. «Он надеялся, что я устрою ему традиционную в подобных случаях сцену». Наоборот, Клео пообедала с этой женщиной, которая призналась ей: «Я никогда не чувствую, что знаю человека, прежде чем пересплю с ним».

Эта интрига не представляла собой серьезную угрозу их браку, но она доставляла Филу большое удовольствие. В начале шестидесятых годов, когда он был женат на Энн, эта женщина несколько раз приезжала к ним домой в Пойнт-Рейес. Фил мог бы гордиться, как вспоминает Энн, «что его бывшая любовница навещает его». Самое важное, что она вдохновила на создание образа соблазнительной Лиз Боннер в его лучшем «мейнстримном» романе о Беркли пятидесятых – «Прозябая на клочке земли» (написан в 1957-м, опубликован посмертно в 1985 году).

Ах, да. Пока все это продолжалось, Фил с 1951 по 1958 год написал восемьдесят рассказов и тринадцать романов – шесть фантастических и семь реалистических. Те самые шесть НФ-романов были сразу же опубликованы, в то время как оставшимся семи пришлось ждать своего часа.

Ему это приносило страдания. И из этого страдания родятся его лучшие произведения.

* * *

Фил никогда не прекращал писать рассказы; по правде говоря, лучшие его достижения в этой области появятся в шестидесятые годы и позднее. Он также никогда не воздерживался от написания романов; даже в 1952 и 1953 годах, напряженно сочиняя фантастические рассказы, Фил закончил два романа – объемный реалистический «Голоса с улицы» и научно-фантастический «Марионетки мироздания», – и начал третий, реалистический, «Мэри и великан» (см. «Хронологический обзор»).

Но с 1954 года и далее возник вполне определенный сдвиг: с этого момента Фил большую часть своей энергии тратил на написание романов; в своем эссе 1968 года Self Portrait он признавался:

За небольшим исключением, мои предназначенные для журналов рассказы были второсортными. В начале пятидесятых годов стандарты были очень низкими. Я не так много знал о технике письма, а это было существенным… к примеру, проблема точки зрения. Тем не менее мои произведения продавались; жизнь моя становилась все лучше, и в 1954 году на «Уорлдконе» меня с готовностью признали и выделили… Я вспоминаю, как кто-то сфотографировал Альфреда Ван Вогта и меня, и кто-то сказал: «Старый и новый». Но какое жалкое оправдание для «нового»! […] Ван Вогт писал такие романы, как «Мир Нуль-А», а я нет. Но я мог бы сделать это; я мог бы попробовать писать НФ-романы.

Я месяцами тщательно готовился к этому. Я подбирал персонажи и сюжеты; некоторые сюжеты я сплетал вместе, а затем все это записывал в книгу для обдумывания. В конце концов роман появился и был куплен Доном Уоллхеймом для издательства Ace Books под названием «Солнечная лотерея» (1955). Тони Бучер по-доброму отозвался о нем в газете N. Y. Herald Tribune; в журналах Analog и Infinity рецензии также были благосклонными; Дэймон Найт посвятил ему целую колонку – весьма хвалебную.

И в этот момент я очень глубоко задумался. Мне показалось, что писать в журналы становится невыгодно – там платят немного. Ты можешь получить $20 за рассказ и $4000 за роман. И я решил поставить все на написание романов. Я написал «Мир, который построил Джонс» (1956), а после этого «Человек, который умел шутить» (1956). А затем – роман, который показался мне подлинным прорывом, – «Небесное око» (1957). Тони назвал его «лучшим романом года», а в журнале Venture Тед Старджон написал, «что он нечто вроде тоненькой струйки хорошей НФ, ради обнаружения которой стоит читать всю прочую бесталанную чушь». Итак, я был прав. Я оказался романистом лучшим, чем автором рассказов. И дело тут даже не в деньгах: мне понравилось писать романы, и они были весьма успешны.

Итак, Фил Дик, автор фантастических рассказов, стал Филом Диком, автором фантастических романов. Вышеприведенный отчет включает в себя обычные для Фила неточности и упущения: Агентство Мередита получило рукопись «Солнечной лотереи» в марте, до «Уорлдкона» 1954 года и встречи Фила с Ван Вогтом. Но, по сути, он прав. С 1954 года он писал романы и сам считал себя романистом.

Однако НФ-романы не были его «первой любовью». «Мейнстрим» был для него очень важен, так что в 1956–1957 годах он в его пользу полностью отказался от фантастики. Вот что говорит Клео:

Публикация обычного, традиционного романа была его задушевной мечтой. Не обязательно «мейнстримного», но только не научно-фантастического. Он даже не ожидал этого – он считал, что такое будет даром богов. Он знал, что его серьезные романы совсем иные, нежели популярная фантастика, и что они не вписываются ни в какую конкретную категорию. Но что-то из вещей, опубликованных в Нью-Йорке, было прекрасным. Стайрон[93] – Фил любил его роман «Уйди во тьму», – Маламуд[94], Сигрид де Лима[95]. Это давало нам надежду, что кто-то возьмет и его произведения.

Искандер Гай вспоминает, как внутри Фила боролись стремление уравновесить желание стать традиционным прозаиком с чувством собственного достоинства как писателя-фантаста:

У меня возникло такое впечатление, что в то время он писал научную фантастику, потому что это пришлось ко времени, но он молил Бога, чтобы ему удалось опубликовать свои серьезные произведения. Научная фантастика – это то, что ему удавалось. Это был тот формат, в который довольно было вставить всего несколько мыслей, но он ни в коем случае не думал, что этот формат способен вместить серьезные интеллектуальные размышления. Кто, к чертовой матери, обращает внимание на издания в мягкой бумажной обложке?

Когда он, наконец, понял, что он может писать об обществе и о помрачении человеческого сознания в жанре научной фантастики, он почувствовал, что свободно может делать это. Он, бывало, говорил, что будет продолжать заниматься этим – не важно, хорошо ли, плохо ли. Иногда бывало и так… трудно сохранять ясность видения, когда оно становится болезненным и переворачивает с ног на голову все, что ты помнишь. Но ты можешь попробовать.

Фил говорил о «Ведах». Мир – это то, что ты сотворил своим сознанием. Именно разум создает ту реальность, которая существует. И он не делал из этого проблемы, особенно когда говорил: забейте на это; я не уверен, что смогу это сделать, как обычный писатель, поэтому собираюсь передать все, что знаю, через научную фантастику.

Если Фил стыдился своего жанра, то он не был уверен в собственном таланте. На протяжении всей своей жизни Фил никогда не хвастался, если его представляли к каким-то премиям или когда его хвалили литературные критики. Он очень редко страдал от профессиональной ревности к соратникам по фантастическому жанру, даже когда они добивались значительно большей популярности и успехов, чем он. В то же время он дерзко заявлял о достоинствах собственного таланта. Писатель-коллега Ласби (с которым Фил обменивался рукописями) утверждает, что Фил «был уверен, что в его книгах нет недостатков, – они совершенны. Там были изъяны и недостатки, но он сам их не желал обнаруживать».

Джон Гилдерслив, литературный редактор University of California Press, вычитывал некоторые «мейнстримные» романы в качестве добровольца. Он был огорчен логическими дырами в сюжете: «Его так называемые серьезные произведения дают такое превосходное сюжетное развитие, после все разваливается из-за того, что он использует прием, которому научился, занимаясь научной фантастикой». Фил бывал очень колючим. Гилдерслив вспоминает, как тот угрожал сделать его одним из персонажей: «И мне это совсем не понравится». Здесь проявлялся протеический характер таланта Фила, который так для себя определил Гилдерслив: «Боже мой! Как же ему так удается печатать на машинке! Ему удается напечатать от восьмидесяти до ста слов в минуту – и вот уже готовый рассказ. Он так быстро печатает, что зажимает клавиши перевода каретки справа и слева».

Как бы Фил ни хвастался или, наоборот, стеснялся своей карьеры писателя-фантаста – все это зависело в большой степени от его окружения. Когда роман «Человек, который умел шутить» вышел в свет в 1956 году, Фил с гордостью приехал к Дороти, чтобы продемонстрировать ей экземпляр этого изданного произведения. Но Чак Беннет, его добрый приятель со времен работы в Art Music, вспоминает странное посещение Фила, который неожиданно вошел и выронил книгу в мягкой обложке на пол:

Я поглядел на него, на его странное поведение, когда он вошел и проигнорировал книгу, брошенную на пол. Я подошел и поднял ее, это был научно-фантастический роман Филипа Дика. «Что это?» – спросил я. «О да, – сказал он. – У меня это опубликовали, я это опубликовал». Понимаете, даже если бы это была последняя вещь на свете, это была бы для нее сложная, почти гротескная уловка – уронить книгу на пол с видом подчеркнутого безразличия, пройти через комнату, потом обратно, как бы не заметив ее.

Беннет вспоминает, что это была первая опубликованная книга Фила, то есть «Солнечная лотерея». Если так, то рассказ соответствует истине. Клео вспоминает, что, когда появились первые экземпляры издательства Ace в мягкой обложке, Фил сказал ей: «Какого черта они первой напечатали именно эту вещь?» Тем не менее «Солнечная лотерея» – это вполне добротный научно-фантастический роман в стиле Ван Вогта, написанный, когда Филу было двадцать пять лет. Он не заслуживает такого презрения, с которым Фил к нему отнесся, но то, что его «правильные» произведения лежат и пылятся, было для него слишком болезненным.

Поскольку сам Фил рассматривал свою фантастику и прозу как два совершенно разных направления творчества, будет вполне разумным проследить развитие его творчества в обоих этих направлениях по отдельности.

Что касается фантастики, то наибольшее влияние на него производило творчество Ван Вогта, которое противостояло «твердой» научной фантастике Азимова, Хайнлайна и Кларка. Фил считал, что акцент на собственно научных возможностях, а не возможностях сюжета означал, что писатель не справляется со своей работой. Отношение Фила к технологии заключалось попросту в том, что она была деталью, которая позволяет реальности его героев находиться в крайне напряженных состояниях. Независимо от науки, переход от рассказов к романам внес серьезные изменения в сам принцип построения сюжетов. Для Фила потрясающая посылка: «Что, если?» – лежит в сердце НФ. Рассказы могут развивать подобные посылки без подробной детализации, но романы требовали вызывающих симпатию главных героев. В 1969 году Фил писал:

В фантастических рассказах происходит действие; в фантастических же романах возникают миры. […] Когда писатель создает роман – кирпичик за кирпичиком, сам строит собственную тюрьму, лишает себя свободы, – созданные им персонажи начинают властвовать над ним и делать то, что им захочется, независимо от воли автора. С одной стороны, это достоинство романа, с другой стороны – его недостаток.

Поскольку рассказы содержат чистое действие, Фил использовал фрагменты своих старых рассказов для раскрутки сюжета романов. (В «Хронологическом обзоре» отслеживаются все эти генеалогические связи.)

В пятидесятые годы было всего два реальных «игрока» на рынке научно-фантастических романов (издаваемых строго в мягкой обложке) – Ace и Ballantine. Но Ballantine не выпускало так много наименований, как Ace, которое выпускало сборники из двух романов (Ace Double) под руководством Дона Уоллхейма. В Ballantine платили немного больше, и в конце 1964 года они купили у Фила роман «Сдвиг времени по-марсиански». Короче говоря, двадцать НФ-романов Фила и сборники рассказов впервые были опубликованы Уоллхеймом – сначала в издательстве Ace, а затем – в DAW (по инициалам Уоллхейма). И это реальный факт: именно симпатия Уоллхейма к его произведениям на протяжении двух десятков лет обеспечивала Филу «бутерброд с маслом».

Не было более стойкого ветерана НФ-«войн», чем Уоллхейм. Он продал свой первый фантастический рассказ журналу Wonder Stories в 1934 году в возрасте девятнадцати лет. В 1936 году он организовал свой первый «Всемирный НФ Конвент» (из девяти парней) в Филадельфии. Он был также членом-основателем группы «футурианцев» – фэн-клуба в Нью-Йорке, среди прочих членов которого были будущие писатели Фредерик Пол, Сирил Корнблат и Айзек Азимов. Первый купленный Филом журнал фантастики, Stirring Science Stories, издавался Уоллхеймом, как и самая первая антология научной фантастики в мягкой обложке, The Pocket Book of Science Fiction (1943). Уоллхейм вспоминает: «Это была первая книга, на обложке которой появились слова «научная фантастика». Ее хотели назвать The Pocket Book of Scientific Romances, что стало бы ее смертью». В 1952 году А. А. Уин, магнат палп-прессы, назначил Уоллхейма главным редактором Ace Books и раскрыл молодому редактору тайны искусства составления аннотаций. «Секреты, которым обучил меня Уин, работают до сих пор. Все их раскрыть я не могу. Но часть секрета состоит в том, что не следует давать краткого содержания рассказа или романа – надо немножко раздразнить читателей, и пусть они решают».

Уоллхейм сразу же обнаружил талант у Фила:

«Я фэн научной фантастики. Я знал то, чем занимался Фил, и мне нравилась его работа. А другие редакторы – нет. Они смотрели на это как на обычное писательство, а не как на научную фантастику. Фил всегда был непредсказуем. У него была выдающаяся техника. В первых двух или трех главах вы встречаете двух или трех человек, между которыми, со всей очевидностью, нет никакой связи. Но ближе к концу книги все они оказываются связанными друг с другом – я обожаю такую технику. И, конечно, его взгляд на будущее мира всегда сильно отличался от взгляда обычной научной фантастики. Это были чудесные вещи, и я любил его работы. Он один из тех, издавать кого было для меня счастьем. Фил, и [Андрэ] Нортон, и [Сэмюэл] Дилэни были моими любимыми авторами».

В первый и единственный раз Фил и Уоллхейм встретились в 1969 году, а к этому времени их связывали профессиональные отношения уже четырнадцать лет. «Ого, а я думал, что вы семи футов ростом», – сказал Фил невзрачному Уоллхейму, который был одним из тех самых «Власть Имущих». Что касается Холлиса, то главным чувством Фила по отношению к нему было восхищение – Уоллхейм же был противоречивым бизнесменом, чья любовь к фантастике нивелировала его грубость (как, например, его гадкие письма с требованиями редакторской правки).

Жизнь с Ace Books была тяжелой, несмотря на поддержку Уоллхейма. Уоллхейм вспоминает, что «Уин не был щедрым человеком. Это всегда было помехой для меня во время работы в Ace – он никогда не выходил за рамки менталитета издателя бульварного чтива». Уин, который умер мультимиллионером в 1969 году, использовал ключевую тактику в работе с писателями: они всегда нуждались в деньгах, и ты всегда мог завоевать их искреннюю приверженность, надежно выплачивая им небольшие авансы. Роялти могли прийти, а могли и не прийти позднее, но это заставляло писателей продолжать писать. Уоллхейм рассказывает о том, как осуществлялась стандартная сделка в Ace:

Мы купим ваш роман для Ace Double [то есть издание двух романов разных авторов в одной книге; «книга-перевертыш»], заплатим вам, может быть, $750, а может быть, $500, и вы получите роялти из расчета 3 % или 4 % от продаж. Это нельзя назвать хорошей сделкой, но таковы правила игры в бизнесе. Позднее, когда книга выходила отдельно, вы получали больше – порядка $1200 или $1500 и роялти[96] из расчета 5 %. […] Я думаю, что могу вспомнить случаи, когда книги приносили роялти в два доллара, а после ничего. Это смехотворно. […] Как-то у нас был издан «перевертыш», в котором одно из двух произведений (согласно отчету Ace о выплате гонораров) принесло автору гонорар больше, чем другому автору второе произведение.

Ace Double, которые теперь ценятся коллекционерами, представляли собой два романа по двадцать тысяч слов каждый, сложенные, как чизбургер, в одной книге с названиями на обеих обложках. Картинки на обложках соответствовали «классическим» палповым темам: жукоглазые пришельцы, космические ракеты, сильные мужчины и кричащие женщины. Уоллхейм запросто изменил заглавия Фила: Quizmaster Take All на «Солнечную лотерею» (1955), Womb for Another на «Мир, который построил Джонс» (1956), With Opened Mind на «Око небесное» (1957) и A Glass of Darkness на «Марионетки мироздания» (1957). Из ранних романов только «Человек, который умел шутить» (1956) вышел под тем названием, которое ему дал Фил.

Уоллхейм настаивает на том, что в сами сюжеты Фила он не вмешивался:

Редактировал я или мой секретарь. Только правописание и пунктуацию. Мы ничего не меняли в его сюжетах – только названия. У меня и в мыслях не было говорить ему, о чем писать. Он был таким, каким был. Он обладал таким необычным умом, и направить его в другую колею было невозможно.

На самом деле Уоллхейм призывал к существенным изменениям в «Солнечной лотерее», «Мире, который построил Джонс» и в «Молоте Вулкана» (1960). Фил уделял этому внимание, хотя далеко не всегда соглашался с требованиями Уоллхейма. Иногда на изменениях настаивал Уин. Это Уин возражал против издания «Ока небесного», названного Филом «прорывным» и которому Уоллхейм воздал особую честь – опубликовал его полностью, в книге удвоенного объема, без «перевертыша».

«Око…» явился первым романом Фила, в котором успешно представлена владевшая им тема: «Что есть Реальность?» Его подход к этой теме в начале 1955 года, когда он стремительно, за две недели написал «Око…», был крайне сложным в философском отношении. Он усвоил аргумент Юма[97], что мы не можем проверить и подтвердить причинно-следственную связь («то, что В следует из А, не доказывает, что А является причиной В»), демонстрацию епископом Беркли[98] того, что существование физической реальности не может быть объективно установлено (все мы обладаем только чувственными впечатлениями, которые представляются нам реальностью) и различение Кантом[99] ноумена (непознаваемая в целом реальность) и феномена (то есть априорных категорий, таких как пространство и время, которые накладываются на реальность благодаря работе человеческого мозга). У Юнга он позаимствовал теорию проекции: содержание нашей души накладывает сильный отпечаток на наше восприятие. Как coup de grace[100], изучение Филом ведической и буддийской философии привело его к тому, что он стал очарован идеей майи: истинная реальность скрыта покровом от непросветленного человеческого сознания. Мы создаем иллюзорные миры в соответствии с нашими страхами и желаниями. И ничуть не удивляет, что оригинальным названием «Ока…», которое должно было подчеркнуть нелинейную структуру тех самых миров, было With Opened Mind.

В «Оке…» также присутствуют сильно обозначенные политические темы, взятые из личного опыта Фила, связанного с надзором со стороны ФБР. Роман начинается с того, что Джека Гамильтона выгоняют с работы в оборонной области за якобы коммунистические пристрастия его жены Марши. МакФейф, агент-маккартист, который следит за Маршей, одновременно является другом Гамильтона. В конце романа выясняется, что Марша невинна, в то время как МакФейф оказывается скрытым коммунистом, чьи прописные истины вызывают такое же презрение, что и «охота на ведьм» Сенатора. Гамильтон прекращает заниматься разработкой вооружений и вместе со своим темнокожим сотрудником Биллом Лоусом создает компанию по сборке Hi-Fi стереосистем. Заключительная сцена, в которой Лоус кричит: «Чего мы ждем? Давай работать!» – в то время была для Фила «идеей фикс». Один или несколько персонажей, решающих впрячься в работу, чтобы сделать общество правильней (или лучше), появляются в финале романов «Время собираться», «Голоса с улицы», «Солнечная лотерея», «Мир, который построил Джонс» и «Человек, который умел шутить».

В основе необходимости перемен таится опасность: вещи не таковы, какими кажутся, но те, кто обладает властью, не желают задаваться вопросами. Фил переживал и одновременно гордился своей репутацией радикала в рамках научной фантастики пятидесятых годов. В исповедальном духе «Экзегезы» (около 1979 г.) он так определяет свою творческую установку в пятидесятые годы: «Может быть, я и не состоял в КП [коммунистической партии], но базовый марксистский социологический взгляд на капитализм, как явление негативное, я считал правильным».

Шкафы были наполнены пылящимися томами с подобным содержанием. Что мог сделать Фил, так это состряпать из них фантастический триллер с альтернативными вселенными. Мастер слогана Уоллхейм без затруднения рекламировал «Око…»: «Миры внутри миров!», «В ловушке безумной вселенной!» И эти рекламные лозунги были справедливы.

Произошел взрыв на беватроне[101] в Бельмонте. Восемь человек (включая Джека, Маршу и МакФейфа) прошли через протонный лучевой дефлектор. Один за другим они начали выходить из своего состояния замутненного сознания, проходя через миры религиозного фанатизма, бесполого пуританства, психопатической паранойи и через болтовню о линии коммунистической партии. Эти миры порождаются их собственной психикой: если кто-то возрождался, то он или она могли проецировать реалии на остальных. (Но как это происходит? Это небольшое псевдонаучное препятствие, допустимое в фантастике.) В неопубликованном «Прологе» Фил говорит, что у каждого из восьми человек – свой роман, чтобы подчеркнуть также и субъективность читательского опыта.

Когда у ветерана войны Артура Сильвестра возникает вселенная религиозного фанатизма, Гамильтон и МакФейф отыскивают священника, который брызгает святой водой на зонтик, и это позволяет им совершить полет по птолемеевой Солнечной системе. Перед их взором предстают кузницы Ада, а затем обширное голубое пространство Небес:

Это было не озеро. Это был глаз. И этот глаз смотрел на него и на МакФейфа!

Он не знал, Чей это глаз.

МакФейф завопил. Его лицо почернело; его дыхание сделалось хриплым. […]

Глаз сосредоточил свой взгляд на зонтике; с резким, отрывистым хлопком зонтик загорелся. Тут же его горящие остатки, ручка и два трясущихся мужчины рухнули вниз, как камни.

Что мог А. А. Уин возразить против всего этого? Фанатичная вселенная Сильвестра, в которой инженеры работают над проблемой «поддержания постоянного запаса незапятнанной благодати для всех крупных населенных пунктов», – это просто могло бы разозлить «Американский Легион»[102] и христиан-фундаменталистов. Так что Уин настаивал на том, чтобы Бога Сильвестра («Тетраграмматона»[103]) не называли, а «бабистский»[104] культ назывался мусульманским по происхождению – сколько возмущенных исламских читателей фантастики может быть?

Оглядываясь назад, Фил считал «Око…» притчей, в духе теней Платона на стенах пещеры: указывает нам путь от майи к признанию, приводя нас если не к истине, то к самому факту нашего невежества:

Мои произведения имеют дело с галлюцинирующими мирами, опьяняющими, и вводящими в наркотическое состояние, и вызывающими психоз. Но мои произведения исполняют роль противоядия – антидота, приводящего к детоксикации, а не к опьянению.

[…] Как и в «Оке…», истинное спасение рядом, но люди не могут пробудиться. Да, все мы спим, как и те, кто изображен в «Оке…», и мы должны проснуться и увидеть прошлое сквозь призму сна – иллюзорный мир с его собственным временем, – и спасение приходит извне – извне именно сейчас, не позднее.

«Око…» утвердило двадцативосьмилетнего Фила в качестве одного из лучших молодых писателей-фантастов. Однако, из практических соображений, Ace платил Филу гонорары за его НФ-романы по довольно низкой ставке – тысячу долларов с будущими отчислениями за проданные экземпляры. Были и другие способы поддержать его доходы. Фил вспоминает, что ему было предложено, где-то в районе 1957 года, писать радиосценарии для программы «Капитан Видео». Оплата составляла пятьсот долларов в неделю, но эта работа предполагала переезд в Нью-Йорк, что для Фила было бы ужасом, который он еще не испытывал. (Клео говорит: «Нонсенс!» – работу не предлагали; Фила попросили написать один-единственный сценарий.) В 1958 году Фил продал, по крайней мере, один сценарий для шоу «Исследуя завтрашний день» на Mutual Broadcast System.

Но, помимо решения экономических вопросов, Филу хотелось прорваться в литературный «мейнстрим», как бы дурно он его ни оценивал. Поэтому в 1958 году, когда потоком полились восторженные отзывы на «Око…», Фил сообщил Уоллхейму и Бучеру – тем самым двум редакторам, которые всячески способствовали его взлету в рамках НФ, – что он оставляет это поле деятельности и полностью посвящает себя написанию обычных романов.

Это было так, как если бы Фил не пытался раньше заниматься этим делом. С 1952 по 1958 год он написал восемь реалистических романов: «Голоса с улицы» (1952–1953); «Мэри и великан» (1953–1955, посмертно опубликован в 1987-м); A Time for George Stavros (1955, рукопись утрачена); Pilgrim on the Hill (1956, рукопись утрачена); «Разбитый шар» (1956, посмертно опубликован в 1987-м); «Прозябая на клочке земли» (1957, посмертно опубликован в 1985-м); Nicholas and the Higs (1957, рукопись утрачена) и «На территории Мильтона Ламки» (1958, посмертно опубликован в 1985-м). (Смотрите краткое изложение сюжетов в «Хронологическом обзоре».) Агентство Мередита усердно их предлагало, но они никому не были нужны. Издательства Crown и Julian Messner были чрезвычайно заинтересованы романом «Мэри и великан» (Для Julian Messner Фил даже переписал текст.) Издательский дом Harcourt Brace был весьма впечатлен романом A Time for George Stavros. Это всегда выглядело как поощрение: предлагайте еще, молодой человек, вы талантливы и стоите у порога ваших достижений.

Поэтому неудивительно, что в 1957 году он решил «очиститься» от фантастики. В том же году Фил сообщил Бучеру, что он порвал с Агентством Мередита. Если так, то разрыв был очень кратким. Возможно, попытки агентства отговорить его от усилий писать в русле «мейнстрима» ранили гордость Фила. Но он также получал сильную поддержку в этом переходе из одного жанра в другой. Бучер и Уоллхейм писали письма, всячески одобряя в них это его решение. Но когда Уоллхейм прочитал «Мэри и великана» и Nicholas and the Higs, он отнесся к ним весьма прохладно и стал убеждать Фила, чтобы тот вернулся к фантастике: «Я чувствовал, что его научная фантастика была исключительной, а мейнстрим – нет».

После смерти Фила большинство его реалистических романов, написанных в пятидесятые годы в Беркли, нашло своих издателей. Все, что сохранились, без исключения, изображают темную сторону жизни рабочего класса, в которой идеалы искажены, любовь является редкостью, секс ведет к полному раскаяния самокопанию. Фил гениально использовал юмор в своих фантастических произведениях, но в этих романах редко можно встретить хотя бы след улыбки: нацеленность на «мейнстрим» – серьезную литературу – как бы чуть «заморозила» его. И, конечно, он вынужден был разрабатывать свои сюжеты, основываясь на предрассудках обыденной жизни. В «мейнстриме» взрывы беватрона недопустимы.

В каждом из этих романов есть примечательные герои – неопытные, мятущиеся души, такие как Стюарт Хедли, молодой продавец в магазине телевизоров, в «Голосах с улицы», которому реальность представляется болезненно хрупкой, и Мэри Анн Рейнольдс, молодая женщина, отчаянно пытающаяся внедриться в мир, в «Мэри и великане». Лучший из этой группы романов – единственный, заслуживающий право быть опубликованным в то время, – это «Прозябая на клочке земли», который Фил писал, когда «Око…» в 1957 году стал хитом на рынке научной фантастики.

Роджер и Вирджиния Линдал, живущие в несчастливом браке, отправляются в пригород Лос-Анджелеса из Вашингтона, города детства самого Фила. Они отправляют своего болеющего астмой сына Грегга в пансион в Охае, штат Калифорния. В образе Вирджинии воплотились очень многие черты Дороти, а Роджер представляется отражением Эдгара и самого Фила – по ходу развития событий в романе юный Грегг вовсе исчезает. Роджер начинает работать мастером по ремонту телевизоров в магазине «Продажа и обслуживание современных телевизоров» (этот же магазин появляется на страницах романов «Голоса с улицы» и «Доктор Бладмани»), но он часто оказывается «на краю» из-за смутной тоски по свободе, которая становится угрозой его работе и стабильности семьи.

У Роджера начинается интрижка с Лиз Боннер, матерью одного из одноклассников Грегга. Лиз – простая душа, у нее нет ни интеллекта Вирджинии, ни сводящих с ума угрызений совести. И она греется в лучах своей новой любви к Роджеру. Погруженная в радости любовных отношений, Лиз является таким же чистым воплощением «Вечной Женственности», как и Молли Блум[105]:

Я люблю тебя, сказала она, я обладаю тобой. Во внешнем мире люди становятся старше; она слышала, как они скрипят; она слышала, как лязгают их кости. В различных домах пыль заполняла посуду и покрывала полы. Собака не узнавала его; он слишком долго был в отлучке. Никто не знал его; он покинул мир.

[…] Она заставила его открыть рот; она приблизила свой открытый рот к его рту, ее зубы к его зубам и так держала его, пока он двигался внутри нее; затем она прижала свой рот к его рту, когда она почувствовала, что он внутри нее уже в третий раз. Ты когда-нибудь раньше делал это так часто? С ней? Она продолжала плотно прижимать его рот к своему. Ты внутри меня, и я внутри тебя, сказала она, запуская свой язык ему в рот как можно глубже. Я так глубоко в тебе, как только могу: мы обмениваемся друг с другом. Кто я такой? Может быть, я тот, кто должен обратно возвратиться к ней, весь изнуренный и опустошенный. Нет, я тот, кто никогда не будет изнуренным. Я здесь навсегда, лежащий здесь, на земле, не давая тебе подняться, где я могу быть вместе с тобой, обладать тобой, входить в тебя.

Оставим самого Фила удерживать, даже хотя бы в мыслях, этот поток неистовой страсти и путаницу: кто из любовников есть кто.

Вирджиния, узнав об этой интриге, постоянно подкалывает мужа. Один из его идеалов, еще более смутный, чем тоска по свободе, оказывается расколотым. Можно назвать это чувством собственного достоинства, сохранившимся в браке. Вирджиния не оставляет ему никаких прав, и он не может этого переносить. Поэтому Роджер отправляется в путь, оплачивая свой побег телевизором, украденным из магазина, которым он когда-то владел.

Фил вступил в пору стилистического мастерства. И в 1958 году он решает, ничуть не отказываясь от своих амбиций в области «мейнстрима», использовать этот стиль для работы над фантастическим романом. Он назвал его Biography in Time, но издательство Lippincott в конечном итоге издало его в 1959 году (первая книга Фила, вышедшая в США в твердом переплете) под названием «Порвалась дней связующая нить». На рынок он поступил не под рубрикой «научная фантастика», а как «роман-предупреждение». Фил постоянно заглядывал в Time и New York Times Book Review, надеясь найти там первые официальные серьезные обзоры его творчества. Но они не появлялись. Продажи шли слабо. Следующим изданием этого романа, шестью годами позже, стала книга в мягкой обложке издательства Belmont, на которой, типично для научной фантастики, были изображены астронавты и луна, падающая с неба.

Это не суть важно. Достижение Фила в «Порвалась дней связующая нить» в том, что он написал роман, в котором встречается востребованный научной фантастикой мир будущего с реалиями 1958 года, и здесь весьма к месту оказался его талант автора «мейнстрима». Напряженное повествование – роман читается очень быстро – и прекрасно сформированный мир 1958 года трансформируется в нечто иное.

Рэгл Гамм использует свое экстрасенсорное восприятие, чтобы отвечать на вопросы конкурса «Где теперь появится Зеленый Человечек?» – который проводится местной ежедневной газетой. Рэгл работает дома, и люди, занятые настоящей работой, считают его несколько странным. (Рэгл и писатели-фантасты имеют много общего между собой.) Оказывается, что в 1998 году военные используют его ответы для прогнозирования и перехвата ракетных атак с Луны. В реальном 1998 году связанное с войной напряжение довело Гамма до нервного срыва. И военные построили для него поддельный маленький город 1958 года, город его детства (подобный детскому городку «Уош-35» из произведения «Когда наступит прошлый год»), чтобы там он продолжал работать над вопросами обороны, пребывая в иллюзии. В конце романа Рэгл узнает правду. Роман вполне достойный, за исключением того, что его аккуратное завершение, вполне в духе жанра, никак не объясняет события, которые придают роману его особенную интеллектуальную сюрреальность. К примеру, вот сцена, где реальность Рэгла 1958 года деконструируется так, как не предвидят военные:

«Пиво у вас есть?», – сказал он [Рэгл]. Его голос звучал забавно. Тонко и отдаленно. Продавец в белом фартуке и колпаке уставился на него, уставился и не двигался. Ничего не произошло. Ни единого звука. Дети, машины, ветер; все замолкло.

Пятидесятицентовая монета провалилась сквозь дерево и как будто утонула. Она пропала.

Я умираю, подумал Рэгл. Или что-то в этом духе.

Его охватил страх. Он попытался говорить, но губы не слушались его. Поглощен тишиной.

Только не снова, подумал он.

Не снова!

Это происходит со мной снова.

Киоск с прохладительными напитками разлагался на частицы. Молекулы. Он видел молекулы, лишенные цвета, лишенные качеств, из которых тот киоск состоял. Затем он посмотрел сквозь киоск в пространство позади него и увидел холмы, деревья и небо. Он увидел, как киоск перестает существовать вместе с продавцом, с кассовым аппаратом, автоматом с апельсиновым напитком, кранами для разлива колы и рутбира, ящиками со льдом для охлаждения бутылок, жаровней для хот-догов, баночками с горчицей, полками с вафельными стаканчиками, рядом тяжелых круглых металлических крышек, под которыми были самые разные сорта мороженого.

Вместо всего этого был листок бумаги. Он вытянул руку и взял этот листок бумаги. Там было напечатано крупными буквами:


КИОСК С ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫМИ НАПИТКАМИ


Развернувшись, Рэгл неуверенным шагом двинулся обратно, минуя играющих детей, скамейки и стариков. Пока он шел, он засунул руку в карман пиджака и обнаружил там металлическую коробку, которую, впрочем, он там и держал.

Он резко остановился, открыл ее и взглянул на листки бумаги, которые там уже были.

Всего шесть. Шесть раз.

Фил пришел к мысли о романе, когда однажды в своей ванной комнате на Франсиско-стрит обнаружил шнурок для включения света, которого здесь никогда не было и не могло быть, – свет в ванной зажигался настенным выключателем. Импульс, вызванный этим, можно объяснить всего лишь причудой или подсознательной уверенностью в существовании альтернативных миров. Фил, будучи писателем-фантастом, выбрал, естественно, последнее. Он был убежден, что темы «Ока…» и «Времен» напоминают друг друга: мы, люди, можем быть обмануты той реальностью, в которой мы обитаем. В «Экзегезе» он писал:

«ОКО», «Нить», «3 стигматы», «Убик» и «Лабиринт» – это один и тот же роман, который пишется снова и снова. Повсюду там персонажи безучастны и вместе лежат на полу (массовое галлюцинаторное восприятие мира). Почему я написал об этом, по меньшей мере, пять раз?

[…] С чем надо покончить, так это с мыслью о том, что галлюцинация – это частное явление. Моей темой является не просто галлюцинация, а объединенная галлюцинация, вкл[ючающая] ложные воспоминания.

Если неудачи в области «мейнстрима» терзали, то жизнь на Франсиско-стрит с Клео приносила утешение. Они были бедны, но счастливы, отличная богемная пара, либертарианцы из Беркли с безграничным интеллектуальным любопытством. В феврале 1958 года Фил написал Александру Топчиеву[106] в Академию наук СССР по поводу советских исследований, которые, как он наслышан, опровергают теорию относительности Эйнштейна: «У меня нет никакого желания считать, что эта теория незыблема. Мне бы вправду очень хотелось иметь убедительные свидетельства того, что в своих главных частях эта теория не подходит к реальности». Это письмо было перехвачено ЦРУ, о чем Фил узнал после того как в мае 1975 года, благодаря Закону о свободе информации[107], запросил собранное на себя досье. Да, время от времени за ним действительно наблюдали.

Побуждение уехать из Беркли нарастало в них обоих. В середине пятидесятых годов, в виде эксперимента, они сняли квартиру на другой стороне залива – в Саусалито, но провели в ней всего одну ночь. Квартира на втором этаже была с видом на Залив, и, когда Фил проснулся и не увидел ничего, кроме воды, его реакцией, как у старого доброго юнгианца, было желание увидеть в просторном Заливе его собственные неодолимые подсознательные силы. И они отправились обратно в Беркли.

Затем, в конце лета 1958 года, пришла печальная весть о смерти Бабули. С ее уходом из жизни узы, связывавшие Фила с Беркли, ослабли. В сентябре того же года они полностью порвались. Их новым жилищем стал маленький дом с настоящим вагончиком на заднем дворе (идеальное место для кабинета писателя), на углу Мариана-стрит и Лотарингия-стрит, в городке Пойнт Рейес Стейшен к югу от Пойнт Рейес – на гранитном мысу, которым Сан-Андреас уходит в Тихий океан.

Это представлялось им идиллическим бегством со сцены Беркли. «Филу нравилось чувствовать комфорт, когда он пешком спускался в город», – вспоминает Клео.

У них была короткая счастливая совместная жизнь в Пойнт Рейес Стейшен. А затем все перевернулось с ног на голову – и это началось с их женитьбы.

Глава 5

1958–1963

Мой Фил был похож на того человека, который написал роман «Человек в Высоком замке». Скромный, чувствительный, забавный, чудесный рассказчик и слушатель тоже – он восхищался каждым словом, которое ты говоришь. Он постоянно говорил мне, какая я блестящая, какая я веселая, какой прекрасной матерью я была. Он был прекрасным любовником, прекрасным во всем, очень милым и уступчивым. Мы говорили с ним часами обо всем, что только есть под солнцем.

Энн Дик, интервью

Вот как ты можешь представить меня своей простой, но доброжелательной семье и друзьям: «Он действительно хорошо известен в России и Англии… в Германии, и Италии, и Франции, а также в Южной Африке и Аргентине (по переводам, конечно). …И он начинает становиться известным в США. Lippincott выпускает его роман следующей весной». И ты можешь несколько неопределенно сослаться на «некоторые очень благосклонные отзывы в New York Herald Tribune». И ты можешь упомянуть, что издательство Harper взяло его на заметку несколько лет назад и намеревается опубликовать его рассказ в антологии коротких рассказов. И ты можешь отметить, что «его литературный агент является также агентом старины Травена – ты знаешь, это тот парень, который написал «Сокровище Сьерра-Мадре», и эта книга удостоена академических наград. (Заметь, что в отчаянии я хвастаюсь солидными связями. Но какая, к черту, разница.) Передай также детям мою любовь.

Фил, письмо к Энн, декабрь 1958

Но затем, в один момент, моя личная жизнь стала неистовой и запутанной. Мой брак, длившийся восемь лет, рухнул; я поехал за город, встретил женщину с художественными наклонностями, которая только что потеряла своего мужа.

Фил, эссе Self Portrait, 1968

Фил влюбляется, становится сельским помещиком, начинает писать великие книги и испытывает «нервный срыв № 3» (любовь может быть слишком глубокой ямой, чтобы в нее упасть)

Новость о писателе из Беркли и его жене с огромной скоростью распространилась по Пойнт Рейес Стейшен. Вскоре их пригласили посетить маленькую местную группу, которая верила, что, когда наступит конец света – 22 апреля 1959 года, – они будут спасены инопланетянами, которые превратят их дом собраний в Инвернессе в летающую тарелку. Фил, очарованный, хотя и испуганный видом красивой, темноволосой женщины – лидера этой группы, – отверг приглашение и прятался всякий раз, когда она приходила, чтобы позвать его снова.

Энн Уильямс Рубенстайн, которая жила неподалеку от Меса-роуд, также хотела с ним познакомиться. Ее муж Ричард, хорошо образованный поэт из богатой семьи, который участвовал в издании маленького журнала Neurotica[108], умер тем летом в Йельском Психиатрическом институте, став жертвой тяжелой аллергической реакции на прописанные ему транквилизаторы. Внезапно Энн оказалась в ситуации, когда ей в одиночку пришлось воспитывать трех маленьких девочек. Знакомство с писателем, живущим по соседству, представлялось ей благоприятным способом отвлечься.

Энн был тридцать один год, она была среднего телосложения и роста, блондинка с волосами до плеч и голубыми глазами – этакая интеллектуалка из «белых англосаксонских протестантов», энергичная и позитивно настроенная. Ее отец из Новой Англии, прямой потомок пилигримов с «Мэйфлауэра», был успешным брокером на Уолл-стрит. Он обожал Энн, но умер, когда ей было всего четыре года. Ее вырастила семья матери в Сент-Луисе в годы Великой депрессии. Энн специализировалась по психологии в Вашингтонском университете, где и познакомилась с Ричардом. Их брак был вполне счастливым, но Энн не сходила с ума от любви.

Когда она пришла, чтобы представиться, семья Диков приняла ее тепло. Филу было двадцать девять лет, он был стройным, с густыми темными волосами, с высоким лбом и пронзительными голубыми глазами. Он был в своем стандартном одеянии: фланелевая рубашка, рабочие штаны и армейские ботинки. На Фила произвела впечатление связь Энн с профессиональным литературным журналом Neurotica, и, когда он перечислял свои собственные достижения, он выделял реалистические романы. «Я всего лишь очень скромный писатель-фантаст», – настаивал он.

Фил и Клео вместе наносили визиты Энн, но затем Фил начал посещать ее сам. Три раза в неделю Клео ездила туда и обратно в Беркли, работая там на полставки секретарем, а Фил преимущественно писал по ночам, оставляя дневное время свободным. Дом Энн – «выпендрежный модерновый тип домов Сан-Франциско» (как Фил описывал его в своем реалистическом романе «Исповедь недоумка») включал в себя застекленную кухню и гостиную, которая выходила окнами на покатые холмы и луга; круглый открытый камин; акустические системы Hi-Fi, встроенные в стену, – Фил был ослеплен этой первой для него практической демонстрацией Американской Мечты. Уязвимые места этой Мечты вызвали у него раздумья: дом, построенный на бетонной плите, должен быть чертовски дорогим. Но все, что касалось Энн, представлялось Филу дорогим, особенно после восьми лет покупок в зоомагазине Lucky Dog.

Энн называла его «битником из Беркли», и Филу это нравилось. Они увлеченно рассказывали друг другу истории своих жизней. В своих неопубликованных мемуарах Search for Philip K. Dick[109] Энн вспоминает:

Я нашла в нем самого обворожительного собеседника из всех, кого когда-либо встречала! Он был первым человеком, рядом с которым мне самой хотелось умолкнуть, чтобы слушать его.

Мы обнаружили, что у нас есть бесконечное количество общих идей, отношений и интересов. […] Мы оба были застенчивыми, хотя каждый из нас скрывал свою застенчивость. Мы оба были чрезвычайно доверчивыми и ужасно романтичными. […] Фил рассказал мне о своей сестре-близняшке, которая умерла через три недели после рождения, и о том, насколько сильно он чувствует в этом свою вину. И он чувствовал, что каким-то образом он несет ее у себя внутри.

«И она лесбиянка», – сказал он мне очень серьезно.

Что касается «Джейн-лесбиянки», Клео вспоминает: «Филип говорил какие-то вещи с непроницаемым лицом довольно часто, и через какое-то время люди начинали воспринимать его всерьез, и это было очень плохо. Как-то между прочим он сказал: «Что ж, я решил, что вся моя проблема заключается в том, что я вроде лесбиянки, и это все из-за идентификации с сестрой», – он поговорил об этом немного, а затем перешел к другим темам». Был ли Фил серьезен? Энн думала именно так. Конечно, одним из эффектов, которые любил производить Фил, было размыть различие между смешным и серьезным, что большинством людей воспринималось слишком серьезно (оставляя самой реальности скрываться за веселыми формами). В романе Фила 1974 года «Пролейтесь, слезы…» персонаж по имени Элис Бакмэн – пошлая и манерная, обтянутая кожей лесбиянка, чья смерть разрывает душу ее выжившего брата-близнеца, полицейского.

Через две недели после того, как он встретился с Энн, он признался ей в любви, и это положило начало их отношениям:

Мы сидели на разных концах кушетки и беседовали. Внезапно Фил схватил меня за руку и сказал низким и напряженным голосом: «В тебе есть все, о чем я мог когда-либо мечтать».

Я была так удивлена, что чуть не свалилась с кушетки! Я уставилась в пол, как какая-то викторианская девица. Я не знала, что сказать.

Фил привлек меня к себе и поцеловал. Через мгновение я тоже обняла его и ответила ему поцелуем. Мы целовались и разговаривали, разговаривали и целовались. […] Я чувствовала себя кем-то из тех мифологических героинь, которая пребывала в своем зачарованном сне и была пробуждена героем, перепрыгнувшим через огненное кольцо.

Это событие вызвало небольшой скандал в маленьком Пойнт Рейес Стейшен. Энн обратилась к психиатру, чтобы тот помог ей справиться с чувством вины; психиатр (которого здесь и далее мы будем называть «Доктор Икс»; он будет время от времени лечить Фила начиная с 1971 года) был под впечатлением от Фила, когда они познакомились; такая реакция, по словам Энн, вызвана невероятной «харизмой» Фила. Но к декабрю 1958 года, несмотря на ее возбужденное состояние и совет Доктора Икс не расстраиваться, Энн решила прекратить все это. Фил умолял ее передумать. Чтобы смягчить чувство вины у Энн, он приводил довод, что Клео отказывалась заводить детей, а это – основание для развода по канонам католической церкви. (Клео отрицает свой отказ; через несколько лет у нее появились дети от Нормана Мини.)

Настрой Энн вынудил Фила рассказать обо всем Клео. Он называл причины тому, чтобы закончить их супружеские отношения, так деликатно, как только мог, даже намекая, что он связан обязательством, поскольку Энн забеременела. Но Клео не убедило это притворство, и ее привело в ярость то, что Фил, как ей казалось, был полностью под властью Энн: «В этой ситуации Фил превратился в сентиментальное дерьмо». Одно из требований Фила заключалось в том, чтобы Клео вернула все его фотографии, которые у нее были, заявляя, что Энн настаивает на этом (что сама Энн отрицает). Но Клео была чрезвычайно мягкой при формальной процедуре развода, уступая права на владение их домом на Мариана-стрит и отказываясь от всех претензий на роялти за произведения, написанные во время их брака. Ее угнетало то, что «вина», которую Фил ей голословно приписывал, то есть ее предположительная супружеская неверность, основывалась на ее поездке в Солт-Лейк-Сити – та самая поездка, которую она совершила, чтобы дать Филу время подумать над его интрижкой 1957 года. В «Недоумке» Фил отталкивался от своего собственного опыта для описания дня, проведенного в суде главным героем Натом Энтайлом: «Все ли было правдой из того, что я говорил? Натан задумался. Немного правды. Частью правда, частью выдумка. Странно что-то упускать из виду и смешивать то и другое. […] Вслух же он сказал: «Как на Московских процессах[110]. Признаешься в том, чего хотят они».

В конце концов Клео решила покинуть Пойнт Рейес Стейшен и попросила только «Шевроле» 1955 года. Предполагалось, что Фил принесет ей бланк регистрации машины, но он забыл. «Это уже слишком», – сказала Клео. Она завопила, Фил начал скулить, и она дала ему пощечину. «Мы оба были весьма удивлены».

Фил и дальше платил за сеансы Доктора Икс, который сообщил ему, что если Энн хочет иметь мужа, то ей следует выйти и выбрать лучшего – как выбирают упаковку мыла. Фил счел это наблюдение смешным. Энн оно понравилось меньше, но это было несущественно. Они строили планы для Энн и ее дочерей – возвратиться в Сент-Луис и попытаться договориться о поддержке детей с семьей ее покойного мужа Ричарда. Когда она уехала, Фил стал писать ей страстные письма. В первом из них (21 декабря 1958 года) Фил подробно рассказывал, как его «трясет» из-за отсутствия Энн с того момента, как он вернулся домой, проводив их до аэропорта. Во втором (27 декабря), написанном сразу же после того, как Энн позвонила по межгороду, любовь Фила выражалась в той манере, которую он сохранил до конца своей жизни: Женщина, Любимая, Единственный Источник Жизни, без Нее все на свете исчезает:

Ты не можешь себе представить, насколько твой телефонный звонок взволновал меня. Целый час (а скорее всего – даже два) после него я пребывал в состоянии искреннего блаженства, это было не похоже ни на что, испытанное мною раньше. Казалось, что и вправду стены дома начинают растворяться, и я чувствовал, что вижу сквозь время и пространство на безграничное расстояние. Это было физическое ощущение, а не просто мысль, возникшая в голове. Подлинное состояние существования, новое для меня. Очевидно, что я не услышал от тебя такого в разговоре, напротив, вступило в действие чувство оторванности от тебя. […] Затем, когда ты позвонила, это отдаление было уничтожено, и возвращение тебя как физической реальности вызвало подлинную трансформацию во мне, как будто я вступил из одного мира в другой. […] Это, без сомнения, подобно религиозному опыту преображения, и в каком-то смысле я испытал это преображение, слушая тебя. Существует прямая связь между моим слушанием тебя и религиозной личностью, которая после традиционного отшельничества, поста и медитации «слышит» голос «бога[111]». Но разница в том, что ты существуешь, а у меня есть глубокие сомнения в этом смысле по поводу приятеля бога.

Фил продолжил, занявшись «самокопанием» в собственном характере. Он иногда был сильно склонен к «нетерпимости»:

Я неистовый фанатик и сектант, и я несу в себе слово бога – или ты этого не заметила? […] Это ничуть не значит, что я более праведный, чем ты, но я наполнен нравственным гневом по поводу того благочестия, которое ужасным образом вызывает множество людских страданий. Я сам себя представляю как доброго, подобного святому, мудреца, наполненного книжными истинами, но на самом деле я ничуть не похож на мелкого коммунистического чиновника, который восстает и набрасывается на «липких, слизнеобразных, кровососущих, растленных гомосексуальных вшей, на пропитанном виски Западе». Теоретически я релятивист, но во многих ситуациях я становлюсь сторонником абсолютизма, и, к сожалению, те круги, в которых ты вращаешься, и твои собственные взгляды так или иначе склоняются к последнему. […] В этом нравственном гневе присутствует добродетель, что позволяет мне претворять в жизнь, доводить до конца свои серьезные и сильные убеждения, которые идут вразрез меркантильным соображениям, – это дает мне душевные силы, необходимые для того, чтобы оставаться практическим идеалистом, чем просто лелеять в себе идеалистические мысли. Бетховен был таким же.

Три дня спустя в письме школьному другу Фил сдержанно описывает свою жизнь с Клео. Там же он добавляет по поводу широко разрекламированного сан-фрацисского ренессанса: «Я с благосклонностью отношусь к «На дороге»[112], но не к поэзии и джазу…» Фила не очень привлекала битническая среда, хотя позднее он вспоминал о встречах с Гэри Снайдером[113] и Робертом Данкеном[114] (который был его соседом по квартире на Маккинли-стрит в 1947 году) в тот период.

Энн возвратилась из Сент-Луиса, урегулировав финансовые вопросы, и все продолжилось как нельзя лучше. У Фила сложились прекрасные отношения с тремя дочерями Энн: Хатт, восьми лет, Джейн – шести и Тэдди – трех. Они звали его «папой» (Рубенстайн был для них «первым отцом»). Фил готовил им завтрак, играл с ними в «монстра» и в бейсбол на заднем дворе, размером с пастбище, читал перед сном страшные рассказы Лавкрафта и рассказывал наизусть истории про Винни-Пуха и «Когда мы были еще маленькими»[115]. (Фил воздержался от удочерения, чтобы не остановить денежные поступления со стороны Рубенстайнов.) Вновь сформированная семья играла в типичные американские игры: в игре «Жизнь» Филу никак не удавалось пройти через «колледж», а в «Монополии» его фишкой на игровом поле всегда был старый башмак.

Когда Фил наконец переехал в «выпендрежный» дом Энн, его пожитки (помимо милого сердцу любимца – кота Тампи) были относительно невелики: пишущая машинка фирмы «Роял Электрик», преданный «Магнавокс», немыслимое количество пластинок и книг, полная коллекция журналов Astounding, Amazing, F&SF, Mad и комиксов Mandrake the Magician. В то время как Фил делился с девочками своей любовью к палп-литературе, он также следил, чтобы они читали хорошие книги. «Он, бывало, говорил: «Не читайте всякую бездарную ерунду», – вспоминает Джейн. – Он подшучивал над своими собственными книгами – говорил: «Вот эту я написал за неделю – какая бездарность». Девочки ежедневно получали уроки достойной музыки с помощью «Магнавокса»: Вагнер, Бах, Бетховен, Гендель, Гилберт и Салливан наполняли дом. Одной из его одержимостей были записи «Песен» Шуберта в исполнении Дитриха Фишер-Дискау (цитаты из этих песен часто встречаются в его романах шестидесятых годов).

Когда Фил въехал, при нем была еще одна коллекция: широкий ассортимент таблеток и лекарств, которые он хранил в большом стенном шкафу и сам прописывал девочкам от простуды. Сам Фил принимал ежедневно по две таблетки «Семоксидрина»[116] (он говорил Энн, что этот препарат был прописан ему несколько лет назад), как и таблетки хинидина[117] от частых приступов тахикардии (он предупреждал ее, что может «упасть замертво» от приема хинидина). Фил боялся микробов и ужасно волновался, когда заболевала какая-то из девочек. Джейн вспоминает: «Он говорил мне иногда, что взрослые редко чувствуют себя здоровыми. Он говорил, что в жизни есть другой путь: быть взрослым не так уж хорошо, нужно возвращаться в детство, поскольку только дети и живут нормальной жизнью».

В конце марта 1959 года Фил вместе с Энн поехали в Энсенаду в Мексике, нашли там судью, который и поженил их 1 апреля – в День дураков. На обратном пути Фил признался Энн – он боялся, что она разлюбит его, как только узнает о его грыже. Энн предложила лечение, но Филу не понравилась идея госпитализации. На границе Фил решил не декларировать галлон[118] текилы, который они купили за тридцать центов в переводе с местной валюты и спрятали под багажом. На протяжении двадцати миль, уже в США, они услышали преследующий звук сирены, и Фил побледнел, а пришел в себя, только когда копы обогнали их и скрылись из виду.

Их брак процветал. Фил был благодарен Энн, когда она не стала возражать против того, что он отпустил бороду. Он помогал с готовкой и уборкой и научился готовить замечательный мартини – каждый вечер по две порции для Энн, в то время как сам он пил вино (он любил «Буэна Виста Зинфандель»[119]). Они разводили уток, цесарок и курочек бенти[120]. Фил немного побаивался породистой беговой лошади[121] Энн и очень хотел завести себе домашнюю сову (названием последнего из задуманных, но не осуществленных романов Фила было The Owl in Daylight – «Сова в свете дня»). Причиной первой подлинной ссоры стало то, что Фил настойчиво продолжал заботиться о старом доме на Мариана-стрит. Энн же хотела, чтобы их дом был его первостепенной заботой. Тогда Фил продал старый дом. После этого он чувствовал себя виноватым, потому что не отдал Клео половины от вырученных средств.

Год спустя после их свадьбы как-то за ланчем он внезапно сказал Энн: «У меня была совершенно замечательная жена, которую я поменял на тебя». В скором времени Фил и Клео возобновили дружеские отношения. Как говорит Клео, «не стоит отбрасывать добрых друзей, а Фил и я были лучшими друзьями». Но двумя десятилетиями позже, судя по «Экзегезе», Фил продолжал сохранять свое чувство вины: «Я наказан за то, как вел себя с Клео».

Энн и Фил строили планы, как им сводить концы с концами, в то время как Филу не давали покоя его амбиции писателя-реалиста. Он все еще «баловался» научной фантастикой, переделав две посредственных повести пятидесятых годов в романы «Доктор Будущее» (1960) и «Молот Вулкана» (1960), которые вышли в серии «перевертышей» Ace Double. Ace было «ничтожнейшим из ничтожных палп-издательств Нью-Йорка», говорил он Энн. Однажды, когда ее гости за обедам спросили, о чем он пишет, Фил отказался отвечать, а позже оскорбил их так, что больше они не возвращались. Если требовался какой-то ярлык к его творчеству, то он предпочитал «автора фэнтези».

Но все, чего он хотел, – это попасть в «мейнстрим» и быть писателем-реалистом. И если молодая пара тратила бережно деньги за продажу дома Фила и его ежегодные доходы с продажи фантастики (примерно две тысячи долларов), плюс у Энн – двадцать тысяч долларов наследства Рубенстайна – на это они кое-как протянут, – как Фил посчитал, исходя из своего бюджета периода жизни в Беркли, – им этого хватит лет на двадцать. Энн вспоминает: «Ты понимаешь, – говорил Фил, – нужно лет двадцать, а то и тридцать, чтобы добиться известности в качестве прозаика». И он был готов к тому, чтобы потратить столь долгие годы на эти усилия! Я считала, что эта его установка была превосходной! В то время слова «бюджет» не было в моем лексиконе».

Энн не была такой уж бойкой расточительницей – ее потребности в «роскошной жизни» не превышали запросов ее соседей из округа Марин, – но ведь были же еще три дочки, дом, лошадь, курочки, черноголовая овца и, да, случайные траты на роскошь. Очарованная Филом, влюбленная в его талант, Энн была озабочена денежной проблемой. И это вселяло страх в Фила, поскольку он чертовски хорошо знал, каковы шансы заработать своим талантом большие деньги.

Тем не менее их жизнь пока текла спокойно. По просьбе Энн, Фил поменял ночное писательство на рабочий день с девяти до пяти часов для того, чтобы вечером общаться с семьей. Приходило время ланча, он отрывался от своих занятий, закуривал сигару «Корина Ларк»[122], и они с Энн начинали разговаривать. Вот что она пишет:

Мы так были заняты нашими разговорами, что у меня зачастую сгорали первые два сэндвича с сыром, которые мы поджаривали. Мы разговаривали о Шопенгауэре, Лейбнице, монадах, о природе реальности – или о теориях Канта, которые Дюркгейм прилагал к исследованию культуры австралийских аборигенов, – или Фил начинал разглагольствовать о Тридцатилетней войне и Валленштейне. Вот такие простенькие темы. Немецкая культура имела очень сильное влияние на Фила. Фил говорил мне, что он на четверть немец и романтик в духе «штурм унд дранг»[123].

Его родословная была английской и шотландско-ирландской, но он любил немцев. Эти беседы за ланчем были своего рода «разминкой» для появления будущих романов. Теория Канта-Дюркгейма, к примеру, легла в основу изображения Филом племен марсианских аборигенов бликменов в романе «Сдвиг времени по-марсиански» (1964).

Фил вступил в переписку с Элеанор Димофф, редактором Harcourt, Brace[124]. Это издательство отклонило «Исповедь недоумка», но, поскольку писатель был многообещающий, предложило Филу контракт: 500 долларов авансом и столько же после получения его нового романа. Для него запахло «мейнстримом». В февральском письме 1960 года Фил был чрезвычайно учтив:

Мы живем в сорока милях от Сан-Франциско и ездим туда-сюда, чтобы поесть в Чайна-тауне, попить кофе недалеко от Бродвей и Грант или навестить друзей на Потреро-Хилл. Мне почти всегда удается заскочить в книжный магазин «Сити Лайтс»[125] и потратить там тридцать долларов на покетбуки. Моя жена покупает восточные коврики с прорезями у знакомого торговца коврами, и если нам удается добраться до Филлмор-дистрикт, мы подбираем там японскую посуду в маленькой японской скобяной лавке. Если есть свободное время, я останавливаюсь на Ван-Несс и катаюсь на новых иностранных машинах – это мое любимое времяпрепровождение. И, конечно, я запасаюсь египетскими сигаретами, если у меня есть деньги. Если все это каким-то образом характеризует меня, то следует учесть еще вот что: пока не снесли «Силс Стадиум», я езжу в Сан-Франциско, прежде всего, чтобы посмотреть бейсбол.

Не только одна Энн наслаждалась хорошей жизнью. Они были расточительны, и Фил ради удовольствия разбрасывался деньгами. Энн даже не знала, что в прошлом он страдал агорафобией. Но было еще одно: в Harcourt хотели, чтобы Фил приехал в Нью-Йорк для обсуждения нового романа с Димофф. Ни за что. Ни ради «Капитана Видео» в пятидесятые, ни ради «мейнстрима» сейчас.

Но был еще один явный пробел в автопортрете, составленном для Димофф (боялся ли он, что она подумает, будто он не сосредоточен на работе?): Энн была беременна. В том же месяце, 25 февраля 1960 года, родилась Лора Арчер Дик – первая дочка Фила и четвертая дочка Энн.

Фил был взвинчен как черт на протяжении всех месяцев перед рождением дочки, убеждая Энн питаться по рецептам Адель Дэвис[126] и изобретая витаминную диету для самого себя – вплоть до того, что его язык почернел. (Врач установил причиной этому передозировку витамином А; после этого Фил никогда не доверял «чудесам» здорового питания.) Прежде чем забрать Лору из больницы, Фил шесть часов подряд отскребал старый фургончик «Форд»: «Даже фары», – говорит Джейн.

Энн вспоминает, что, когда Фил впервые взглянул в лицо Лоры, он сказал: «Вот теперь моя сестра снова появилась на свет». И когда, в первый же день появления у них дома, Дороти и Джозеф Хаднер пришли посмотреть на свою внучку, Фил предоставил им всего одну минуту, а потом выгнал из комнаты.

* * *

Контракт с Harcourt не выгорел. Фил предложил издательству романы The Man Whose Teeth Were All Exactly Alike (написан в 1960-м, опубликован посмертно в 1984-м) и «Шалтай-Болтай в Окленде» (опубликован посмертно в 1987-м), написанный в 1956 году под названием A Time for George Stavros и переработанный в 1960-м. Harcourt отвергло их оба; об этом речь пойдет ниже в Хронологическом обзоре, и там есть свои нюансы.

Лучшим реалистическим романом Фила была «Исповедь недоумка», написанная летом 1959 года в самом разгаре романтических отношений с Энн – то время, которое она называла их «медовым месяцем». Издательство Knopf было приобрело этот роман, но потребовалась переработка. Агентство Мередита сообщило Филу, что это большой шанс. «Я не стану переписывать эту книгу! – объяснял Фил Энн. – Я не только этого не хочу – я не знаю, как это можно сделать».

«Недоумок» был опубликован, в конце концов, в издательстве Entwhistle Books в 1975 году, и после этого боль утихла.

Возможно, причина того, что Фил не мог переписать «Недоумка», заключалась в том, что его невозможно было переписать. «Исповедь недоумка» была первым романом Фила, в котором использовал повествование с разными точками зрения. Он описывал Энн свою раннюю прозу как «сюрреализм стоящий на грани». Но в них не было ничего, напоминавшего сюрреализм, до появления «Недоумка». То, что сделал Реймонд Чандлер для освещенного неоновыми огнями Лос-Анджелеса сороковых годов, сделал Фил для района Залива рубежа шестидесятых. Вместо поэтизирующего виски Филипа Марлоу мы смотрим глазами Джека Исидора, «шизоида и одиночки» и «одного из Богом благословенных дурачков», как Фил его впоследствии описывал.

«Недоумок» – это, помимо смены нарративов и мировосприятий, серьезный роман о мужской душе и борьбе с ее внутренними демонами. Исидор назван в честь Исидора Севильского (560?–636), чья «Этимология» считалась универсальным компендиумом знаний на протяжении всех Средних веков. Но современный Исидор пишет для бульварных изданий вроде Thrilling Wonder Stories – что вполне соответствовало вкусу молодого Фила. Фэй Хьюм, сестра Исидора, – стойкая, агрессивная, соблазнительная женщина, несчастливо вышедшая замуж за Чарли Хьюма, излишне доверчивого американского бизнесмена, который платит по счетам, страдает сердечными приступами и убивает домашних животных – сам – по требованию жены и в результате ее предательства. Нат Энтайл – пассивный, получивший образование в колледже интеллектуал, чья небогатая жизнь с любящей женой Гвен сметена из-за его страсти к Фэй, о чем он начал сожалеть, как только это случилось. Но слишком поздно сожалеть, когда ты понимаешь, что нашел то, что всегда хотел.

В экземпляре «Исповеди недоумка», надписанном другу Крису Арене в сентябре 1980 года, Фил делает ряд замечаний по поводу техники построения романного сюжета, а также об автобиографических источниках. Как и Чарли, Фил боялся стать жертвой сердечного приступа. Более подробно Фил говорит о связи между ним и обоими персонажами – Джеком Исидором и Натом Энтайлом: «Джек – это пародия на меня самого подростка; в основе его инстинктов и мыслей лежат мои собственные, когда мне было около шестнадцати лет». Он добавляет: «В основе образа Ната – тоже я, но уже взрослый, в то время как Джек – это моя чахлая подростковая сторона. Нат – зрелый человек, но психологически слабый и полностью подпадает под контроль со стороны Фэй».

А прототипом образа Фэй была Энн. Он сам сказал ей об этом, когда дал ей рукопись для чтения во время их «медового месяца».

В третьей главе Чарли неожиданно бьет Фэй кулаком, поскольку она его унизила, послав в местный магазин, чтобы купить – и публично попросить – прокладки «Тампакс». В «реальной» жизни Фил покупал «Тампакс» для Энн без каких-либо комментариев. Когда Энн прочитала роман, она спросила Фила, почему он не говорил ей, что ему неприятно покупать для нее тампоны? В семидесятые годы Фил, бывало, рассказывал своим друзьям-мужчинам, как он колотил Энн, когда она вынуждала его покупать ей «Тампакс». В 1963-м, через четыре года после того, как роман был написан, были случаи незначительного семейного насилия, в которых участвовали оба – и Фил, и Энн. «Недоумок» как будто знал, что это случится. Предвидение – заявлял Фил в семидесятых годах и демонстрировал его в некоторых своих романах. Послушаем Ната:

Смогу ли я оказаться в таком состоянии, чтобы ударить ее, думал он. Никогда в своей жизни он не бил женщину; однако он уже чувствовал, что Фэй относится к той породе женщин, которые вынуждают мужчину бить их. Которые не оставляют ему альтернативы. Но она этого не увидит; не будет у нее такого преимущества.

Одиннадцатая глава начинается с рассуждений Ната: не потому ли Фэй «связалась с ним, что ее муж умирает, а ей хотелось быть уверенной, когда он и в самом деле умрет, чтобы на его месте оказался другой мужчина». Нат головой понимает, что Фэй выбирает мужей, как упаковки мыла, – шутка Доктора Икс, – но не в состоянии справиться со своим внутренним миром. В 1963 году Фил рассказывал друзьям, что Энн убила своего первого мужа и пыталась убить и его.

Фэй не только любовница/жена Ната, но и сестра Исидора. И Нат/Исидор «склеены вместе» (позаимствуем это выражение из «Экзегезы» Фила, которую он использует, когда соединяет образы или идеи) и представляют собой мужчину/ребенка, противостоящих женщине, которая пробуждает в них самые сильные детские страхи:

Я создал себе столько проблем, думал он [Нат], оторвавшись от своей семьи – особенно от матери, – и остался предоставленным самому себе, чтобы быть экономически независимым, чтобы создать свою собственную семью. А теперь я связан с властной, требовательной, расчетливой женщиной, которая и глазом не моргнет, чтобы снова вернуть меня в прежнее состояние. Для нее это совершенно естественно.

Как «прежнее состояние» может быть восстановлено? Может быть, с помощью того, что Фэй/Энн скажет Исидору/Нату/Филу, чтобы тот забросил Thrilling Wonder Stories и нашел себе настоящую работу. Чарли Хьюм говорит о Фэй: «Резкое презрение в ее голосе заставляет меня содрогаться. Это ее самый впечатляющий тон, наполненный весомой властностью; он напоминает ему его школьных учительниц, его мать, весь этот набор». В 1980 году Фил заметил, что «манера речи Фэй точно воспроизводит речь реальной личности».

В своих мемуарах Search for Philip K. Dick Энн говорит о Фэй:

Я была резкой и прямой, но не столь грубой и хитрой, как Фэй. Если Фэй была моим портретом, то в нем отразился не один какой-то порок, но все пороки, вместе взятые. Фил изобразил Фэй как нуждающуюся в муже только для самой себя и в отце для ее детей, поэтому она и завладела Натом. Судя по всему, Фэй никогда его не любила.

Можно представить себе, что Фил сейчас улыбается: подтверждение его субъективных истин возникает, если поставить рядом его роман и воспоминания Энн. Природа их любви – и их различий – подтверждается примером их отношения к Исидору. В январском письме 1975 года Фил пишет: «…Джек Исидор из Севильи, штат Калифорния[127]: еще более бескорыстный, чем я сам, более добрый и намного-намного лучше меня». В ответ на это письмо Энн пишет: «Джек Исидор, этот непонятный, провинциальный, бесполый парень с головой, наполненной научно-фэнтезийным мусором! Фил так же похож на Джека Исидора, как райская птица на летучую мышь. Фил – это Нат!»

* * *

Фил пытался сочетать строгую писательскую дисциплину с новыми требованиями семейной жизни. Он работал в течение дня, а вечера проводил с Энн и детьми. Как хороший кормилец семьи, он ежегодно выдавал по два романа – шесть недель на написание черновика одного романа, а следующие шесть недель на второй черновик (включая перепечатывание и редакторскую правку). Между каждым из романов проходило шесть месяцев, посвященных обдумыванию следующего сюжета. Он предупреждал Энн, чтобы та не беспокоила его, когда он, казалось бы, просто тихо сидел. «Опасайся, – говаривал он, – человека из Порлока» – незнакомца, который постучался в дверь и отвлек Кольриджа, чтобы спросить дорогу на Порлок, тем самым разрушил всю приснившуюся поэту композицию поэмы «Кубла Хан, или Видение во сне».

Когда роман был обдуман, работа над ним шла быстро. У Фила была приводящая в трепет скорость печати. Он говорил Энн: «Слова выходят из моих рук, а не из мозга; я пишу своими руками». Фил мог делать предварительные записи в блокнот, но роман приобретал истинные очертания только в его полной композиции:

Интуитивный – я мог бы сказать – метод гештальта[128], которым я пользуюсь, имеет тенденцию позволять мне «видеть» все в целом. Со всей очевидностью, этому методу есть определенное историческое подтверждение; Моцарт, если говорить об отдельном мастере, оперировал этим методом. Проблема для него заключалась попросту в том, чтобы его применить. Если бы он прожил дольше, он так бы и поступал, если нет, то нет. […] Основная идея должна быть выражена в первой же краткой записи; она никогда не меняется – она только выявляется по стадиям и по уровням. Если бы я верил в то, что та самая первая запись несет в себе весь замысел, то я был бы поэтом, а не романистом; я считаю, что мне необходимо 60 000 слов, чтобы выразить свою оригинальную идею во всей ее абсолютной полноте.

Интенсивные писательские усилия имели свою физическую цену. Через несколько недель после того, как родилась Лора, Фил лег в больницу из-за болей в груди (отзвук Чарли Хьюма). Он оставался бодрым: «Либо я собираюсь умирать, либо – иметь ребенка», – говорил он Энн. Диагностировали пилороспазм[129]; доктор сказал Филу, чтобы тот сократил употребление кофе и больше размышлял. Всплывала ли тема «Семоксидрина»? К тому времени он был мощным «топливом» для писательства.

Для Фила одной из величайших радостей его новой «красивой жизни» стали спортивные машины. Они купили подержанный «Пежо», затем обменяли его на белый «Ягуар Марк VII» 1953 года с приборной доской из красного дерева, с салоном, обшитым серой кожей, и с люком в крыше. Фил носился на нем со скоростью до 96 миль в час по автостраде. Но он сломался, а осенью люк стал протекать во время дождей, и на голубом коврике выросли грибы. Когда Фил отказался помочь строить гараж, Энн сменила «Ягуар» на новый «Вольво». Фил был в ярости.

Мелкие ссоры, вроде этой, становились все чаще. Иногда эти препирательства походили на состязания, дабы установить, кто в доме хозяин. Но все чаще эти сражения накалялись. Выросший под крылышком у Дороти, Фил никогда не участвовал в громких спорах, и жизнь с Клео была вполне мирной. Крики и оскорбления были чем-то новеньким для Фила, и поначалу ему это даже нравилось: «Мы совсем как средиземноморская семья, где каждый размахивает руками и вопит». Затем в один прекрасный день Энн «повысила ставки» и перебила половину посуды в их доме. Раскаявшись, она предложила совершить примирительную семейную поездку в Диснейленд.

Фил Дик в Диснейленде… Он был в восторге от «симулякра» Авраама Линкольна, как он назвал эту фигуру в романе «Мы вас построим», написанном в 1961–1962 годах и сочетающим НФ с элементами «мейнстрима». Поездка оказалась благодатной для семьи. Началась новая эра мира. Они купили спинет[130], на котором Фил играл классические пьесы. У него стали возникать случаи переживания «внетелесного опыта» (как это было ранее в Беркли): то он видел сам себя в гостиной, то на собственной кровати. Он также видел призрак пожилого итальянца, который раньше, как Фил подозревал, жил на месте их прекрасного дома.

Осенью 1960 года Энн снова забеременела. Отдавая себе отчет, что пятого ребенка они не потянут, Энн сказала Филу, что хочет сделать аборт. В интервью она вспоминает:

Я чувствовала, что это единственный выход из положения. Доктор подумал, что Филу от этого будет плохо, – возможно, сам Фил сказал доктору, что он не хочет, чтобы я делала аборт, – но я настаивала, потому что сама хотела этого. Вероятнее всего, это чрезвычайно его расстраивало, думаю я, оглядываясь назад и понимая, что роман «Мы вас построим» основан на этом опыте с особым взглядом на женщину [Прис Фраунциммер, «шизоидная личность»]. Демоническую, правда?

Мы не смогли бы справляться, как раньше, с пятью детьми. Он, я думаю, знал, что в финансовом отношении ему трудно было бы нести ответственность как отцу за такую многочисленную семью из среднего класса. Таково было мое внутреннее чутье.

Фил определенно мог отстаивать свою точку зрения, если речь касалась интеллектуальной теории, – он мог быть непреклонным, даже когда неправ, и он вовсе не был «тряпкой». Наконец, он подумал и решил, что так будет лучше; он сказал: «Я согласен», – после чего мы отправились в Сиэтл, зашли в тот милый ресторан – все это есть в «Мы вас построим» – в романе Прис убивает маленького робота своим высоким каблуком.

Я думаю, что аборт возвратил Фила к ужасным обстоятельствам его рождения и смерти его сестры [Джейн]. Одна из моих дочерей говорит: «Он так упрямо выступал против абортов, когда не воспитывал собственных детей».

Как подчеркивает Энн, «Мы вас построим», написанный на следующий год после аборта, включает в себя обнаженный психологический отчет о прочной любви Фила – и ядовитой ненависти – к его жене. Главный герой романа, Луис Розен, подвергается психиатрическому лечению, включающему галлюциногены, которые вызывают состояние фуги[131]. Впадая в эти состояния, Луис переживает множественные фантазии и живет вместе с Прис. Наконец, в одном из этих состояний они заводят совместного ребенка, и Луис – в экстазе: «Я сидел напротив них, испытывая полное блаженство, как будто все мое напряжение, все мои тревоги и печали наконец-то оставили меня». Но в состоянии нормального сознания Луис понимает, что Прис – «одновременно сама жизнь – и анти-жизнь, мертвый, жестокий, пронзительный и раздирающий дух самого существования».

В февральском письме 1960 года в издательство Harcourt редактору Элеанор Димофф Фил признавался – еще до «Мы вас построим» – в трудностях, связанных со своими «мейнстримными» женскими персонажами: «Я считаю само собой разумеющимся, что в романе жена не желает оказывать никакой поддержки мужу; она устраивает ему тяжелые времена, действуя против него. И чем она умнее, тем больше вреда приносит». «Проблема злой женщины» (как Фил обозначал ее) предшествовала его браку с Энн. Источником этой ярости была его мать Дороти. Но, несмотря на явную осведомленность Фила об этой проблеме, количество злых женщин продолжало расти в его фантастике шестидесятых годов. Многие из них напоминали Энн бытовыми подробностями и манерой говорить. Высшей отметки эта «проблема» достигла в рассказе 1974 года «Недолюди», в котором отразилось глубоко неприязненное отношение Фила к абортам. Пылкая ненависть к женщине здесь чрезмерна. Отец объясняет сыну про женщин, делающих аборты: «Их следовало бы называть «кастрированными женщинами». Возможно, это единственный правильный термин, за исключением того, что эти женщины, эти жестокие, холодные женщины сами этого не признают, все они стремятся к тому, чтобы убить мальчика или мужчину, а не только уничтожить ту часть тела, которая делает мужчину мужчиной». Это как будто бы эмбрионов женского пола отроду не существовало.

Позднее Фил сожалел об этой ненависти. В послесловии к сборнику The Golden Man (1980) он пишет: «В «Недолюдях» выразилась моя любовь к детям, как я ее чувствовал, а не гнев в адрес тех, кто их уничтожал. Мой гнев проистекает из любви; это любовь, сбитая с толку». Определенно, этот гнев, вызванный «любовью, сбитой с толку», был пробужден абортом Энн.

Каким-то образом все вернулось на круги своя. Можно сказать, что странная новая сила вошла в жизнь Фила, книга, с которой следовало мириться: «И-Цзин», «Книга перемен», история которой длится три тысячелетия, пролетевшие как один день. Истины, созвучные способности читателя воспринять их. А может быть, и не истины вовсе, – может быть, просто ехидная чушь. Движущиеся по спирали силы инь-ян невозможно уловить. Совершенное средство передвижения для Фила. К лету 1961 года он обращался к ней, по крайней мере, раз в день; ему даже снились китайские мудрецы, которые накладывались один на другого и, как он считал, были многочисленными авторами «И-Цзин», вносящими дополнения в книгу на протяжении веков.

Но во время визита в 1961 году Искандер Гай слышал, как Фил жалуется, что этот «Оракул» говорит «змеиным языком». Гай вспоминает: «Я говорил ему: «Ее происхождение датируется, по крайней мере, 1165 годом до Рождества Христова. Кто мы такие, чтобы ставить под сомнение суть ее пророчеств, действующих все это время?» Он сказал: «Да пошла она… Я это исправлю – я напишу роман на ее основе». Роман, «Человек в Высоком замке», написанный в 1961 году с помощью вопросов «Оракулу» о сюжете, является одним из лучших произведений Фила, и мы на нем кратко остановимся.

Когда он не бился над инь и ян, Филу очень нравилось выглядеть глупо. В День дурака, первого апреля 1962 года (трехлетняя годовщина их свадьбы с Энн) Фил с девочками, чтобы разыграть Энн, вбежал в дом, восклицая, что неподалеку только что приземлилась летающая тарелка. Филу самому очень понравилась эта шутка, и он повторил ее несколько месяцев спустя. (Что на самом деле думал Фил по поводу летающих тарелок? Он пародировал маленькую местную группу «уфологов», которая пригласила его вступить в их ряды, в «Исповеди недоумка», но в 1980 году он заметил, что вера группы в высшие существа, ведущие нас к разрушению для нашего же спасения, «не кажется мне такой уж безумной, как в то время, когда я писал роман».)

Если в небесах и не было тарелок, то иногда возникали намеки на нечто гораздо более странное. Как-то ночью Фил подумал, что видит метеор. Все семейство на следующий день искало по округе фрагменты метеорита, но безрезультатно. А затем в Великую пятницу[132] 1962 года Фил увидел нечто совершенно иное. Он только что закончил слушать «Мессию» Генделя и занимался садоводством, а малышка Лора была у него под присмотром, когда он увидел то, что описал Энн в таких словах: «…огромная черная полоса, стремительно движущаяся по небу. На мгновение возникло полное ничто, разделившее небо на две половины». Ее ответом было: «У меня не было никаких сомнений, что он видел нечто». Это видение «ничто» останется с Филом как доказательство, пусть и пугающее, его способности смотреть на духовную основу реальности. Как мы увидим, это «ничто» через год будет вытеснено видением более жесткого характера.

Прошло время, и произошло совершенно земное событие, и связано оно было со смертью крысы. Длительность этого эмоционального воздействия на Фила вызывает в памяти третью ступень «сатори», связанную с мучениями жука. Все началось с того, что крысы стали есть их органический садовый компост. Одна крыса – Фил восхвалял ее за смелость, о чем написал в «Экзегезе», – даже стала прогрызать дыры в их стенах. Фил разложил яд, от которого крыса только еще больше расцвела. Затем он расставил капканы, которые крыса несколько раз благополучно обходила, пока, наконец, не была поймана – со сломанной шеей, но все еще живая. Фил попытался утопить ее в корыте для стирки белья. Крыса бешено плавала, волоча за собой капкан. В конце концов, она умерла. Фил выкопал ей могилу, в которую он положил свою медаль святого Христофора[133].

Тем же летом 1962 года в Пойнт Рейес Стейшен были слышны крики и вопли – бродячие собаки убивали овцу. Фил купил ружье, чтобы защитить свое небольшое стадо; так же поступили и другие соседи. Согласно Энн, Фил начал пользоваться ружьем безрассудно, стреляя, толком не целясь, по собакам, бредущим по дороге. Время от времени она прятала ружье без всяких протестов со стороны Фила. Его любовь к своему стаду была совершенно очевидной – у него возник симпатический паралич запястья к моменту, когда пришло время забивать овцу.

На протяжении всего их брака Фил и Энн регулярно посещали Дороти и Джозефа Хаднера в Беркли. После того как Фил продал свой дом на Мариана-стрит, Хаднеры предоставили ему право пользоваться коттеджем, которым они владели, неподалеку от Инвернесса. Такая доброта, возможно, проявилась благодаря самым что ни на есть гладким отношениям, которые некогда складывались у Фила с его матерью – к их взаимному удовольствию. Энн вспоминает: «Фил никогда не говорил мне ни одного доброго слова о своей матери, но иногда, когда они были вместе, я могла видеть такую близость между ними, как будто одна нервная система работает в двух телах. Дороти души не чаяла в Филипе и очень гордилась его писательством». Когда в 1962 году Дороти и Джозеф решили отправиться в Мексику, Фил жаловался Энн, что мать «бросает» его. Их переезд так и не был совершен. Вскоре после этого Дороти, чья хроническая болезнь Брайта усиливалась, чуть не умерла. Фил был в смятении и планировал предложить Джозефу свое гостеприимство, если случится худшее.

Величайший кризис, с которым Фил столкнулся в то время, возник из-за домашнего ювелирного бизнеса, который Энн начала вести вместе с соседкой. Поначалу Фил поощрял их усилия, даже организовал их первую продажу, оплатив звонок в роскошный магазин в Беркли. В качестве игры, он пытался и собственными руками делать ювелирные украшения. Энн нравилось использовать формы, случайно получившиеся из расплавленного металла, и Фил с жадностью впитывал технику изготовления. Одно драгоценное изделие треугольной формы он дал соседу Джерри Креси, который вспоминает, что прибил его к своей двери в качестве крючка для верхней одежды под свирепыми «взглядами вуду», исходившими от Фила. В этом не было ничего удивительного. Филу так нравилась эта вещица, что он сделал ее «краеугольным камнем» изменения реальности мистера Тагоми в «Человеке в Высоком замке»: «маленький серебряный треугольник, украшенный полыми капельками. Снизу – черными, сверху – яркими и наполненными светом». Техника случайных форм приносила «ву» (мудрость, дао) в противоположность «ваби» (интеллект, ремесло); оба эти термина были взяты Филом из японской книги о садовом искусстве.

Но угроза, которую Фил усматривал в ювелирном бизнесе, – возможное «затмение» его писательской карьеры – привела к тому, что он сам назвал третьим «нервным срывом» в 1962 году, на тридцать третьем году жизни. У Фила и Энн были совершенно противоположные версии ключевых событий. Энн рассказывает, что энтузиазм Фила стал столь велик, поэтому ей пришлось настаивать на том, что ювелирный бизнес – это ее дело, в то время как писательство – его:

Я думаю, что он усматривал в этом способ заняться нормальным бизнесом. Иногда он чувствовал, что писательство ловит его в капкан, потому что он на самом деле не может зарабатывать достаточно денег, чтобы содержать семью, – я думаю, он очень переживал из-за этого. Он был прекрасным ювелиром, у него был к этому талант. Я думаю, что он просто сходил с ума, когда я его отстранила, – поэтому он с такой неприязнью говорит об этом.

Фил в интервью на диване, которое он дал в 1974 году Полу Уильямсу, говорил по поводу третьего нервного срыва, что его, этого срыва, по существу, не было:

ПУ: Что за особое событие вы имеете в виду, когда называете его нервным срывом?

ФКД: [пауза] Ммм… это объяснить труднее всего. Я прекращал, как бы это сказать, адекватно справляться со своими обязанностями…

ПУ: Как это определяла ваша жена.

ФКД: Как это определяла моя жена. Проще было вообразить себе, что у меня был нервный срыв, чем глядеть правде в глаза по поводу той ситуации. Пока [через год] мой психиатр [Доктор Икс] не сказал мне, в чем на самом деле заключалась эта ситуация, – он был и ее психиатром тоже, – что со мной ничего дурного не происходило, что, по правде говоря, ситуация была безнадежной… у нее.

ПУ: Для вас.

ФКД: Другими словами, я не мог совладать с этой ситуацией, потому что это было невозможно. […] Но вы могли бы сказать, что я не смотрел в лицо реальности, в которой не признавал самого факта своей вины. […] Но в то время я этого не понимал, я думал, что у меня нервный срыв. Так что у меня его никоим образом не было. Я показывал результат ужасного давления на меня…

Что это за «ужасное давление»? Задумаемся: еще «неоперившийся» бизнес Энн сразу же угрожал «свернуть» десятилетнюю писательскую карьеру Фила.

Время первого шедевра в его карьере. Фил написал «Человека в Высоком замке», и его публикация в твердом переплете издательством Putnam в 1962 году помогла ему преодолеть бури сомнений в самом себе. В интервью 1976 года Фил вспоминает:

Я действительно решил прекратить писать и начал помогать жене в ее ювелирном бизнесе. И я не был счастлив. Она предоставляла мне всю дерьмовую часть работы, и я решил притвориться, что пишу книгу. И я сказал: «Я пишу очень важную книгу». И чтобы моя выдумка выглядела убедительной, я и вправду начал печатать на машинке. И у меня не было никаких заметок, никаких замыслов в голове, помимо того, что многие годы я хотел развить мысль о Германии и Японии, которые победили Соединенные Штаты. И без всяких предварительных записей я просто сел и стал писать, просто чтобы выбраться из ювелирного бизнеса. Именно поэтому ювелирный бизнес играет столь большую роль в романе. Без предварительных заметок у меня не было замысла книги, и я использовал «И-Цзин» для развития сюжета.

Чтобы его уход был полным, Фил приготовил себе убежище. По иронии судьбы, именно Энн способствовала тому, что именно Фил снял «Лачугу» – маленькую хижину вверх по дороге на земле, принадлежавшей местному шерифу Биллу Кристенсену. У Фила развилась привычка выходить из своего кабинета и читать Энн новые отрывки. Это ее раздражало, и она предложила ему найти рабочее место подальше от дома.

Фил перевез «Роял», «Магнавокс», книги и рабочий стол в «Лачугу» и держал у себя под рукой запас леденцов на случай, если к нему заглянут девочки. Энн сразу же пожалела о его отсутствии, но Фил не собирался менять свое решение, хотя он тоже страдал от разлуки. Дороти научила его быть последовательным в своих действиях: «Я дважды не жую одну жвачку», – так он это объяснял. И он подчеркнуто посвятил роман «Человек в Высоком замке» – «Моей жене Энн, без чьего молчания эта книга никогда бы не была написана».

Это был крутой разрыв. Но в уединенной «Лачуге» Фил-писатель не столько возродился, сколько преобразился.

* * *

Фил часто говорил о двух своих темах: «Что есть Человек?» и «Что есть Реальность?» За восемнадцатимесячный период в «Лачуге» он написал два романа, которые представляют собой первые глубокие исследования этих тем: «Человек в Высоком замке» и «Сдвиг времени по-марсиански». «Высокий замок» остается лучшей трактовкой Фила темы «Что есть Человек?» – тонкая история о моральной слабости и мужестве в мире, где торжествуют победившие нацистская Германия и имперская Япония.

Соединенные Штаты были разделены (как Германия в нашем мире) на два отдельных политических региона: восток был под управлением нацистов, в то время как более гуманные японцы (без расистской мифологии и с «И-Цзин» вместо Библии) управляли западом, штаты же на территории Скалистых гор стали буферной зоной с маленькой толикой самоуправления. «Высокий замок» обладает той отличительной особенностью, что является первым американским романом, обратившимся к «И-Цзин», и использует эту книгу как двигатель сюжета (и основу его построения). Многие из тех, кто в шестидесятые годы возвел «И-Цзин» в статус культовой книги, в первый раз узнали о ней из «Высокого замка».

Однако есть и другой текст, который даже превосходит «И-Цзин» по значимости в сюжете, – «…И отяжелеет кузнечик» – роман-в-романе в «Высоком замке». «Кузнечик» (заглавие взято из «Экклезиаста»)[134] представляет мир, где побеждают Союзники (США, Англия, СССР), а не Ось (Рейх, Италия, Япония). (В таком повороте сюжета Фил испытал влияние романа Уорда Мура[135] «Дарю вам праздник» (1953), в котором Юг выиграл Гражданскую войну.) Альтернативный мир «Кузнечика» далеко не полностью совпадает с нашим «реальным» миром, – к примеру, Рексфорд Тагуэлл[136], а не Рузвельт, является тем президентом, который руководит Америкой во время войны. Автор «Кузнечика» Готорн Абендсен для сюжета своего романа использует «И-Цзин», и результаты этого впечатляющие: несмотря на то что у романа статус запрещенной книги, он широко распространен, его читают все – от нацистских лидеров до еврейских беженцев. «Кузнечик» указывает на поразительную возможность: тот мир, который мы видим, возможно, не реален. Мы в плену лишь тогда, когда живем с закрытыми глазами.

Столь угрожающе выглядит его посылка, что «Кузнечик» запрещен, а его автор, Абендсен вынужден скрываться в поместье Высокий замок в Шайенне, штат Вайоминг. Абендсен, который появляется только в последней главе, написан Филом в соответствии с его воспоминаниями об А. Э. Ван Вогте. Ключевым и вдохновляющим для создания символа Высокого замка послужил Вышеград, чешский замок, который использовали протестанты в своей революции против доминирования католиков в Священной Римской империи. Изучение политики нацистов (в пятидесятые годы, как бы предвидя использование их в романе, Фил читал на немецком языке оригинальные документы СС, хранящиеся в Калифорнийском университете в Беркли) приводило к дальнейшему обнаружению новых метафор замка: многочисленные высокие и прекрасные королевские и императорские замки прежних лет были захвачены СС и использовались для подготовки молодой элиты эсэсовцев, отрезанных от «обычного» мира. Они, эти замки, были базами, из которых будут выходить Ubermenschen[137], чтобы править Третьим рейхом. […] два замка создают как бы два полюса в книге: легендарный Высокий замок протестантской свободы и сопротивления в период Тридцатилетней войны против замков зловещей системы подготовки элитных молодежных отрядов СС.

Знание Филом нацистской тактики придало «Высокому замку» пугающее измерение. Без преувеличения, он сотворил мир, в котором зло столь же осязаемо, как и смерть.

В отличие от романов, которым еще предстоит появиться, поиски истинной реальности, подобные поискам Святого Грааля, не занимают центрального места в «Высоком замке». Вместо этого основное внимание уделено лицам, чьи жизни сцеплены благодаря совпадению, совести и состраданию. Используется повествование от третьего лица, но в интимной и отстраненной манере с персонажами, которые в быстром темпе то появляются, то пропадают из виду. В июльском письме 1978 года Фил так прокомментировал свою технику «множественных нарративных точек зрения»:

В сороковые годы я познакомился с романами, написанными студентами французского отделения Токийского университета. Эти студенты изучали французские реалистические романы (которые я тоже читал), и японские студенты перестроили их структуру «сцен из жизни», чтобы создать более компактную и интегрированную форму. […] Когда я взялся писать ЧЕЛОВЕКА В ВЫСОКОМ ЗАМКЕ, я спрашивал сам себя: как этот роман должен быть написан – с какой структурой, – если Япония выиграла войну? Конечно же, используя структуру множественной точки зрения, как у этих студентов. […]

Эти множественные точки зрения обеспечивают «Высокий замок» богатством текстуры, которая заключает в себе даже самые тонкие эмоциональные перемены в персонажах. Роман убедительно демонстрирует, что даже мельчайшие наши действия, связанные с обстоятельствами, могут воздействовать на окружающих нас людей – к добру или ко злу – сильнее, чем мы могли бы подумать. В качестве примера: Роберт Чилдэн, торговец антиквариатом из Сан-Франциско, который разделяет нацистские мечты о превосходстве белой расы и в то же время раболепствует перед японскими победителями, которые управляют его жизнью. Но Чилдэн испытывает искупление, потому что он распознает внутренний смысл и ценность («ву») ювелирной вещицы, созданной (о чем не знал Чилдэн) презираемым евреем Фрэнком Фринком. Затем – Нобусуке Тагоми, покупатель Чилдэна, который убивает трех нацистских киллеров из предположительно антикварного револьвера Кольта 44-го калибра (нелегально подделанного Фринком), чтобы сорвать нацистские планы по развязыванию новой войны, между Германией и Японией. Благодаря смелости Тагоми нечестность Фринка трансформировалась во вклад в лучший мир.

Карма, как ее изображает Фил в «Высоком замке», ничего общего не имеет с законом причины и следствия. Добрые поступки не могут обеспечить спокойствие ума. Тагоми страдает от совершенного убийства, хотя нацисты и не оставили ему выбора. В попытке успокоить себя посредством эстетического созерцания, Тагоми покупает у Чилдэна ювелирное украшение, созданное Фринком. Тот самый треугольный предмет, прибитый к двери соседом Фила по Пойнт Рейес Стейшен в «реальном» мире. Но если мастерство Фринка открыло Чилдэну путь к внутренней гармонии, то Тагоми оно переносит в мир личного ужаса – мир «Кузнечика», в котором победили Союзники. Конфронтация с этим миром напоминает Тагоми об этических обязанностях в своей собственной реальности. Он отказывается подписать документы об экстрадиции, которые позволили бы нацистам убить Фринка.

Тагоми – один из самых прекрасных персонажей, изображенных Филом за всю его писательскую карьеру. Чиновник среднего звена в Министерстве торговли, он несет под покровом своего бюрократизма почитание жизни и дао. Это почитание приносит Тагоми изысканную боль – такова цена эмпатии. Во время совещания по поводу нового немецкого руководства (Борман, который наследовал Гитлеру, умер, а его преемником будет Геббельс) Тагоми испытывает страдания, напоминающие муки, перенесенные Филом в школьных классах:

Мистер Тагоми думал: полагаю, я схожу с ума.

Я должен выбраться отсюда; у меня приступ. Мое тело разваливается на куски – я умираю. Он с трудом встал на ноги и поплелся по проходу между стульями и другими людьми. Он видел с трудом. Нужно в туалет. Он побежал по проходу.

Несколько голов повернулось. Увидели его. Унижение. Тошнит на важной встрече. Потеряю место. Он продолжал бежать, выбежал из открытой двери, распахнутой перед ними служащим посольства.

Сразу же паника прошла. Зрение возвращалось; он снова видел предметы. Устойчивые стены и пол.

Приступ головокружения. Без сомнения, проблема в среднем ухе.

Он думал: промежуточный мозг, древний ствол мозга взял верх.

Какое-то мгновенное органическое расстройство.

Думать только о чем-то ободряющем. Вспомнить, как устроен мир. […]

Это зло! Оно повсюду, как цемент. […]

Оно составная часть нас самих. В этом мире. Изливается на нас, впитывается в наши тела, мысли, сердца да и в сам асфальт.

Почему?

Мы слепые кроты. Ползаем под землей, чувствуем своими рылами. Мы ничего не знаем. Я осознаю это… теперь я не знаю, куда идти. Разве что – визжать от страха. Бежать отсюда.

Презренный.

Тагоми не единственный, испытывающий отвращение к злу. Швейцарец мистер Бэйнс (имя позаимствовано у Кэри Бэйнса, переводчика «И-Цзин» на английский язык) на самом деле оказывается Рудольфом Вегенером, двойным агентом, стремящимся предотвратить войну с Японией. В разговоре с сидящим по соседству пассажиром-нацистом во время полета на ракетоплане он испытывает ужас:

Они [нацисты] хотят быть силой истории, а не ее жертвами. Они отождествляют это с Божественной силой и верят, что сами богоподобны. Это основа их безумия. Над ними довлеет некий архетип; их эго психопатически раздуто, поэтому они не могут сказать, где начинается и где кончается их «божественность». Это не высокомерие и не гордость; это раздувание эго до крайней степени – исчезновения разницы между тем, кто поклоняется, и тем, чему поклоняется. Человек не поглотил Бога; Бог поглотил человека.

В «Высоком замке» есть и второй двойной агент. Бывшая жена Фрэнка Фринка, Джулиана, вступает в связь с Джо Чиннаделлой, который оказывается немецким киллером, стремящимся воспользоваться чарами Джулианы (Абендсен, как и Фил, неравнодушен к «определенному типу темноволосых сладострастных девушек»), чтобы проникнуть в Высокий замок и свести счеты с гнусным писателем, перед чтением романа которого Джо не может устоять. Когда Джулиана узнает о плане, она сначала пытается покончить с собой, а потом перерезает Джо глотку. Пользуясь советами «И-Цзин», она следует в Шайенн. Лишь ей одной дарована привилегия явиться в Высокий замок, который, как выясняется, оказывается обычным домом в пригороде. Абендсен покинул свою крепость за многие годы до этого; он понимает, что нет убежища от ужасов мира.

Но Джулиана ищет не убежища, а только истину. Лицом к лицу с Абендсеном они консультируются с Оракулом, чтобы определить, что является истиной в «Кузнечике». Как и во всех случаях, когда персонажи «Высокого замка» прибегали к услугам «И-Цзин», Фил всегда сам бросал монеты, а затем уже его персонажи имели дело с результатом гадания. В заключительной главе Джулиане и Абендсену выпадает гексаграмма «Чжун Фу» («Внутренняя Правда»):

Подняв голову, Готорн пристально посмотрел на нее. Его лицо приобрело почти свирепое выражение.

– Это означает, что моя книга истинна?

– Да, – ответила она.

– Германия и Япония проиграли войну? – спросил он гневно.

– Да.

Готорн после этого закрыл оба тома и молча поднялся.

– Даже вы в это не верите, – сказала Джулиана.

Какое-то время он раздумывал. […]

– Я ни в чем не уверен, – произнес он.

– Верьте, – сказала Джулиана.

Он отрицательно покачал головой.

В интервью 1976 года Фил осуждал «И-Цзин» за ее «злокозненный дух», прежде всего потому, что она «полностью уклоняется от ответов», как в «нерешенной» последней главе «Высокого замка»: «Она лжет. Она говорит змеиным языком». (Независимо от подобных заявлений, Фил регулярно обращался к «И-Цзин» вплоть до самой смерти, а особенно часто – в шестидесятых и в начале семидесятых годов.) Что расстраивало Фила (как и многочисленных критиков, которые, с другой стороны, не скрывая, восхищались романом), так это раскрытие истины – что союзники победили во Второй мировой войне, – которая ничуть не избавила героев от предчувствия беды. Джулиана остается изолированной; Абендсен продолжает жить в страхе. Остается ощущение тирании нацистов. Кажется, что одной истины недостаточно, чтобы освободить душу. В августовском письме 1978 года Фил пытается как-то согласовать конец «Высокого замка»:

Джулиана говорит Готорну Абендсену, что его книга правдива, и это повергает его в гнев. […] Это потому, что он понимает, что, если эта женщина, эта незнакомка, этот самый обычный человек знает об этом, тогда и фашистские власти должны об этом знать, и его жизнь находится в опасности. Абендсен двояко думает о своем романе; с одной стороны, ему бы понравилось, если бы правда в нем была осязаемой; но его пугало то, что он знает правду и публично заявляет об этой правде; он Geheimnistrager[138]: носитель (я имею в виду – знаток) тайны, и эта тайна пугает его.

У Фила чувство «знатока тайны», проходящее через всю «Экзегезу», проявилось в 1974 году. В том же году он вернулся к мысли написать продолжение «Высокого замка». Еще в 1964 году он начал его писать (две главы, всего двадцать две страницы, которые сохранились; смотрите «Человек в Высоком замке» в Хронологическом обзоре), но был больше не в силах изучать отвратительную нацистскую тактику. Надиктованные на кассету заметки 1974 года описывают одну сцену, в которой Абендсен будет подвергнут жестокому допросу со стороны нацистов, которые ищут (как и Джулиана) истину об альтернативной вселенной Союзников (Nebenwelt[139]), которую Абендсен не может предоставить – он ее не знает. Тайна всегда неуловима.


«Сдвиг времени по-марсиански», написанный в 1962 году и опубликованный Ballantine в 1964 году, уже упоминался во второй главе – в контексте параллелей между Филом и главным героем Джеком Боленом: их общая ненависть к школам и ужасающие видения реальности, которая расползается по швам. Но «Сдвиг времени» нечто большее, чем просто освещение процесса развития Фила. Это блистательный роман идей, человечный и полный юмора взгляд на жизнь борющихся с Землей марсианских колоний (Марс почти не похож на Красную планету, воображаемую авторами палп-фантастики). Центральная тема: природа шизофрении и того, что по слабому общему согласию мы называем «реальностью».

Издание «Сдвига времени» в виде фантастического романа в мягкой обложке разочаровало Фила. В 1974 году он вспоминал:

С «Высоким замком» и «Сдвигом времени по-марсиански» я был уверен, что преодолел разрыв между экспериментальным мейнстримом и научной фантастикой. Вдруг я нашел способ сделать все, что хотел, будучи писателем. Я думал о целой серии книг, видел новый тип научной фантастики, возникающий из этих двух романов. А затем Putnam отклонил «Сдвиг времени», как и каждый издатель книг в твердых переплетах, которому мы отправляли роман.

Как отметил Пол Уильямс в своей книге Only Apparently Real: The World of Philip K. Dick, воспоминания Фила о судьбе «Сдвига времени» не совсем точны. Роман, который предлагали издателям и те его отклоняли, был «Мы вас построим», опубликованный в 1972 году Доном Уоллхеймом в его DAW. Оригинальное название «Сдвига времени» было Goodmember Arnie Kott of Mars. Агентство Мередита продвигало его как фантастику, первоначально в виде сериала для журнала Worlds of Tomorrow (с названием еще хлеще, чем у Фила – All We Marsmen), а потом продавало его в Ballantine. Но если Фил плохо запомнил детали, то его чувство поражения от того, что «Сдвиг времени» воспринят как НФ, было действительно настоящим. Даже прием в качестве научной фантастики не обошелся без проблем: Уоллхейм, купивший для Ace два худших романа Фила – «Молот Вулкана» и «Доктор Будущее», отверг один из лучших – «Сдвиг времени». Почему? Время действия романа было в 1994 году. «Он оскорбил мой вкус к научной фантастике, – говорил Уоллхейм. – В указанное время на Марсе не могло быть колонии. Если бы он перенес действие лет на сто, то мне бы это понравилось». Живи с мечом НФ, умри от меча НФ.

* * *

Критики оценивали «Высокий замок» как политический триллер и роман-предупреждение (он был назван «устрашающим» на страницах New York Times), но продажи шли плохо. А со «Сдвигом времени» Фил снова оказался в НФ-гетто. Но происходило нечто странное. В конце 1962 года издательство Putnam продало права на «Высокий замок» в Science Fiction Book Club. И фэны научной фантастики спасли Фила, так много говоря о «Высоком замке», что в сентябре 1963 года он получил высшую награду в области НФ – премию «Хьюго».

Если Фил и был в гетто, то, по крайней мере, был там королем. Местный репортер даже сделал фотографию, на которой он позирует рядом с призом в виде ракеты.

Тем временем Агентство Мередита, потеряв, наконец, всякое терпение, вернуло все непроданные реалистические романы Фила в одной большой коробке, оставленной почтальоном прямо у дверей его дома в январе 1963 года. Эти отказы, вместе с лучом надежды, которую подал «Хьюго», стали официальным заявлением. Семь лет попыток Фила прорваться на ниве «мейнстрима» формально закончились.

Да будет так. Фил будет продолжать работать над научно-фантастическим романом (будь проклят «мейнстрим»!), в котором острота сюжета и метафизическая странность стремительно взмывают, оставляя далеко позади все, что было в «Высоком замке» или «Сдвиге времени».

Поскольку ему теперь явилось видение абсолютного зла в небесах.

А его семейная жизнь, как временами казалось, становилась все хуже.

Глава 6

1963–1965

И я писал с фантастической скоростью; я сочинил двенадцать романов за два года… это, должно быть, своего рода рекорд. Я никогда этого не сделаю снова – физический стресс был ненормальным, – но со мной был «Хьюго», который рассказал мне: то, что я хочу написать, зависит от того количества читателей, которые хотят это прочесть. Удивительно, если так!

Фил, эссе Self Portrait (1968)

Одно время я обеспечивал четырех детей и жену с очень дорогостоящими вкусами. Вроде того, что она купила «Ягуар» и тому подобное. Я должен был только писать, и это был единственный способ обеспечивать их. И, знаете, я бы с радостью сказал, что мог делать это без амфетаминов, но я не уверен, что мне удалось бы выпускать том за томом без амфетаминов.

Фил, интервью Уве Антону (1977)

Ну, у меня есть медицинская инструкция из Восточного Окленда к таблеткам, которые я принимал на протяжении семи лет (или девяти? Мое сознание странным образом затуманено). Это семоксидрина гидрохлорид, который, как я сейчас узнал, является аналогом гидрохлорида метамфетамина (то есть другим названием метедрина). На момент последнего их приобретения я принимал шестикратно по 7,5 мг в день, а 7,5 мг – максимальная доза. Фармацевт забыл выдать сопроводительную инструкцию, и лишь по прошествии всех этих лет я прочитал о побочном действии, и т. п. этих таблеток. Один раздел с подзаголовком «Токсичность для человека» стал описанием моего десятилетия. Он читается так, шайка: «Передозировки могут дополнительно вызывать галлюцинации, бредовое состояние, коллапс периферических сосудов и смерть». (Ииг, гак, уах, фуг, гугх, уух!)

Фил, письмо к Терри и Кэрол Карр (октябрь, 1964)

Брак Фила имитирует «реальность» и расползается по швам; видение в небесах вдохновляет на самую блестящую историю о вторжении на Землю из всех, когда-либо написанных, и, не будучи больше сельским помещиком, Фил переезжает в Восточный (Гак!) Окленд, становится странным и находит новую жену

В 1963 и 1964 годах Фил написал одиннадцать (не двенадцать) НФ-романов, в число которых входят три из его лучших («Доктор Бладмани», «Симулякры», «Кланы Альфанской луны»), один из худших («Порог между мирами») и, по большому счету, совершенный шедевр («Стигматы Палмера Элдрича»). Он также создал одиннадцать рассказов, два эссе и два расширенных сюжетных синопсиа, которые легли в основу позднейшего сотрудничества с Реем Нельсоном («Захват Ганимеда», 1967) и Роджером Желязны («Господь Гнева»[140], 1976). Не говоря уже о сотнях писем и бог знает чего еще, что могло быть потеряно или уничтожено.

Все это стоит констатировать с самого начала, потому что в свете беспокойных историй об этих двух годах, рассказанных по-разному Филом, Энн, друзьями и соперниками, легко упустить один центральный факт: Фил был не только одаренным писателем, но и очень дисциплинированным. Вихревой хаос никогда не уносил его надолго от его верной машинки «Роял». Действительно, можно сказать, что Фил расцветал среди хаоса, извлекая из него «пищу» для романов и рассказов.

Были времена мира и счастья между Филом и Энн. Конечно. Просто они затерялись на фоне гнева и обвинений. Энн признает, что они оба обладали «вспыльчивым темпераментом». Она не может вспомнить, как часто случались их сражения, или, скорее, это были, на первый взгляд, незначительные перепалки. Обычные разговоры перерастали в словесные препирательства, а затем в откровенную ярость. В интервью Энн говорит:

Он был силен и блистателен, намного умнее меня – он мог заниматься восемьюдесятью разными вещами одновременно. С ним было очень трудно общаться. Нельзя было заставить себя любить его. Он был жутким. Невозможно было предугадать, какую причудливую штуку он выкинет в следующий раз. Он тоже злил меня. Кроме того, один Фил был очаровательным любовником, но другой Фил был просто ужасен. Иной раз невозможно было разобрать, что происходит. Я вполне могла конкурировать с Филом, у меня было высшее образование – я окончила колледж, и была из категории тех, вы знаете, что полагают: «Теперь-то я заполучила тебя, сукин сын». Я уверена, что создала Филу всем этим множество проблем в те дни. Я уверена, что это именно так.

Не стоит брать в голову, кто начинал первым, из-за чего, когда и почему. Они оба были влюблены друг в друга по уши, и это вызвало наружу демонов, живущих в них. Фил и Энн говорили свободно с друзьями о гневе и насилии, которые вспыхивали между ними. Энн вспоминает: «Язычок у меня тогда был стервозный. Кто из нас кого первым заденет и по какому поводу – не так уж было важно. Я знаю, что всей своей душой участвовала в этих взаимных оскорблениях». Она признает, что они не раз колотили друг друга по разным поводам. И Фил, хотя он был более сдержан, становился в этих случаях неудержимым. Несколько раз он заявлял своим друзьям, что она пытается убить его.

Энн отрицает все подобные вещи, и никто из тех, кто знал их в то время, не считает это правдоподобным. Но нет сомнений, что Фил чертовски выходил из себя, когда Энн доводила его. Ювелирный бизнес позволил ей унижать его как писателя и как кормильца семьи. Фил будет долго печалиться по поводу двух постоянно предъявляемых ему претензий: как мало денег он зарабатывает и как много времени он тратит на писательство, вместо того чтобы заниматься семьей.

Да, к 1963 году он стал опасаться, что Энн может убить его. Дочка Хэтт вспоминает, что во время их ссор Фил как-то кричал: «Ты убила [первого мужа] Ричарда, а теперь ты хочешь убить меня». Энн вспоминает, как однажды, когда Фил открывал ворота, чтобы она выехала на машине, она увеличила скорость, хотя надо было бы ехать медленнее. В состоянии паники Фил снова запер ворота. «Я с отвращением думала: что он сейчас делает? Когда я все-таки выехала на дорогу, он вернулся и сел в машину. Я никогда не спрашивала его о том, что он собирался сделать». О чем он думал и в чем обвинял Энн на протяжении всех последующих лет – что она намеревалась задавить его.

Фил долгое время чувствовал угрозу со стороны Ричарда Рубенстайна как из-за его статуса «мейнстримного» писателя, так и из-за его материального положения. Когда он не обвинял ошибочно Энн в запланированном убийстве Рубенстайна, он беспокоился, что сам является не более чем аварийной заменой ему. Энн пишет:

Я прекрасно помню, как Фил говорил в ряде случаев: «Ты не любишь меня, тебе нужен только муж и отец твоим детям».

Что бы я ни отвечала, это ничего для него не значило. Я пыталась возмущаться: «Я ведь тоже люблю тебя!» – но когда я так и не могла убедить его в правоте этого признания, я, наконец, заявляла: «Да, конечно, я только хотела мужа и отца своим детям. А зачем бы еще я вышла за тебя замуж?»

Фил нашел двух важных союзников, которые помогали ему делать то, что, как он считал, он был должен делать: отделившись от жены, он не мог не любить. Доктор Икс, которому он и Энн поочередно наносили еженедельные визиты, был первым из них. Вторым был владелец его «Лачуги», местный шериф Билл Кристенсен («Шериф Кристен» из The Man Whose Teeth Were All Exactly Alike). Энн вспоминает одну ссору, когда они оба швыряли мебель, приведшую к тому, что Фил ударил ее. Их дочери глядели на это в страхе. Энн вызвала шерифа Кристенсена. Когда он приехал на своей полицейской машине, Фил вышел к нему, в то время как Энн стояла с сердитым видом на крыльце. То, что он сказал, удовлетворило шерифа, который симпатизировал Филу, зная по его рассказам о якобы резких перепадах настроения Энн.

Ювелирный бизнес у Энн шел хорошо, но в этом ничего хорошего не было для Фила, который продолжал продавать свои НФ-романы издательству Ace по цене – паршивые полторы тысячи долларов за каждый. (После получения премии «Хьюго» у него возникнет некоторый экономический подъем; так, в 1964 году он заработает двенадцать тысяч долларов, но это продлилось недолго, да и наступило слишком поздно для спасения их брака.) На протяжении 1963 года либо Фил, либо Энн (каждый из них заявлял, что это инициатива другого) решили продать их домик в Инвернессе, который Дороти и Джозеф Хаднер отписали Филу. Они думали, что через какое-то время он снова перейдет к ним; Дороти была в ярости на них обоих.

В течение этого времени, как вспоминает Энн, Фил говорил ей, что устал быть писателем; он предложил ей заложить их дом, чтобы финансировать открытие магазина грампластинок. Энн утверждает, что Фил сказал, как Дороти, так и Доктору Икс, что план заложить дом – это идея Энн. Дороти тут же выразила свое неодобрение, в то время как Доктор Икс сообщил Энн, что она страдает манией величия. Оба обвиняли ее в том, что она хочет положить конец писательской карьере Фила.

Летом 1963 года Фил в последний момент отказался от заранее запланированной семейной поездки в Йосемитский национальный парк. Энн показалось, что он впервые за время их брака начал страдать агорафобией. Совсем наоборот, Харлан Эллисон вспоминает, что Фил за этот период несколько раз посещал его в Лос-Анджелесе. Они впервые встретились в 1954 году на «Уорлдконе»: Эллисон – как хулиганистый фэн, Фил – как молодой профи. Теперь их дружба, как собратьев по перу, росла. Они даже вместе ходили на охоту:

Я как-то сказал ему об охоте на пекари, чем я иногда занимался. […] Мы поговорили об этом, и я сказал: «Пошли».

Я полагаю, что это было впервые, когда я сумел проникнуться его взглядом на мир. Этот взгляд и вправду был довольно необычным. Уже в его рассказах есть странный уклон: чувство, что за нашим миром существует теневой мир. Я не понимал, что это паранойя, пока не прошло много лет; я не был настолько умен. В любом случае для Фила это был интересный опыт. Мы ничего не нашли. У нас с собой были винтовки, и мы отправились на джипе в Неваду; он был в восторге от ружей.

Не один Эллисон ощущал «паранойю» Фила в тот период. Старый друг из Беркли, Искандер Гай, вспоминает:

Фил мог нести такие возмутительные вещи, в которых не было никакого чертова смысла. Что он испытывал, что с ним происходило – я никак не мог понять. Он испытывал чрезмерные колебания между депрессивным и почти маниакальным состояниями. Он мог сказать: «Энн прицепила к «Ягуару» стереосистему и протащила ее по улице». Такое могло быть, я не знаю, но это что-то невероятное. Он говорил, что Энн пытается убить его. Я не раз видел ее, и, боже мой, Энн – весьма мягкий человек. Милая леди. Говоря о ней, Фил то называл ее величайшим событием в его жизни, то заявлял, что она псевдодемоническое создание, воплощающее собой женский разрушительный принцип мира.

У него была своя параноидальная космология – лица в облаках, правительство, ФБР. Так это можно назвать. Это было похоже на то, как будто бы он защищает крепость от сил зла.

Фил пришел к тому, что Дороти стала для него надежным убежищем от жены. Какие бы ни были у Дороти недостатки, она никогда не подшучивала над писательской карьерой Фила у него за спиной, а теперь она симпатизировала его взгляду на Энн как на угрозу этой карьере. Часто во время своих визитов к матери Фил находился в состоянии отчаяния: замкнутый в себе, сидящий и глядящий в одну точку. Если он и говорил, то как-то невыразительно. Дороти допускала некую степень подготовки его рассказов. Вспоминает Линн Сесил, которая все еще жила со своей тетей/мачехой в то время: «Фил все преувеличивал и драматизировал. Мама, бывало, говорила о нем, что он уже написал книгу, если эта книга даже не была готова. Я не думаю, что сам он знал, что делает, а его воображение было столь богатым, что его было чрезвычайно трудно привести в порядок».

Дороти тревожило возрастающее количество амфетаминов, которые принимал ее сын, чтобы поднимать настроение и писательскую продуктивность. Она знала о том, что в пятидесятые годы ему был прописан «Семоксидрин». Но теперь она оказалась в положении пассивного поставщика. Линн Сесил вспоминает: «Мама иногда говорила, что ей хотелось бы повесить замок на домашнюю аптечку, потому что он приходил в дом и открывал ее, – у мамы там было все, потому что у нее было много проблем со здоровьем. Он предпочитал «спиды», но я думаю, что он перепробовал все, чтобы почувствовать действие. В некоторых отношениях он был подобен маленькому ребенку».

Аптечка Дороти была для Фила не единственным источником лекарств – он продолжал добывать рецепты на антидепрессанты. Хотя его вера в эффективность стимуляторов и транквилизаторов выглядела ребяческой, он не был таким наивным, каким иногда притворялся. Фил разбирался в лекарствах, а в начале шестидесятых годов широко обсуждались вредные побочные эффекты амфетаминов. Но ему трудно было осознавать свою ответственность в этом вопросе. До конца своей жизни он проклинал Энн за то, что в то время употреблял амфетамины по возрастающей. Как и Дороти. После одного посещения матери Фил сказал Энн: «Боюсь, что я собираюсь покончить с собой с помощью лекарств из аптечки Дороти. Она собирается убить меня, потому что оставляет эти препараты повсюду».

К концу лета 1963 года Фил решил, что его отношения с Энн окончательно стали из рук вон плохи. Доктор Икс помог ему понять, что проблемы в его супружеской жизни в большой степени связаны с психическим состоянием Энн; Доктор Икс диагностировал это состояние как «маниакально-депрессивное», вспоминает Энн. Шериф Кристенсен, свидетель ярости Энн в тот раз, когда она его вызвала, был согласен с диагнозом. Фил сказал им обоим, что ее расходы ни в какие ворота не лезут, что она пыталась задавить его автомобилем и угрожала ножом.

И как-то вечером, во время ужина, шериф Кристенсен пришел с бумагами, подписанными Доктором Икс, предписывающими принудительное помещение в психиатрическую больницу. Девочки смотрели, как Энн забирали на семидесятидвухчасовое обследование в психиатрическую больницу Росс.

Фил принял вполне определенное решение по поводу того, что происходит.

Энн объясняет, почему она не переставала любить Фила во время этого тяжелого испытания: «У меня был прочный брак. У нас было четверо детей. Я чувствовала, что, независимо ни от чего, ты должна попытаться справиться со всеми проблемами. Верность была важнейшей ценностью для меня».

Психиатр в больнице Росс поверил Энн, когда она объяснила, что супружеские столкновения – это одно, а помешательство – нечто совсем другое. Но, поскольку дело зашло столь далеко, у нее оставалось только две возможности: полное юридическое заключение о ее вменяемости или две недели дальнейшего обследования в клинике Лэнгли-Портер. Она выбрала второе, будучи помещена в закрытое отделение. Фил с детьми навещали ее каждый день. Дочка Хэтт (тогда ей было тринадцать лет) вспоминает, что во время одной из таких поездок Фил сказал: «Я собираюсь сегодня поговорить с врачами. Я уверен, что они скажут мне: это я должен находиться там, а не ваша мать». По дороге домой он заявил: «Именно это они мне и сказали. Я уже сам об этом думал». Что ж, может, это правда, а может, и нет – подобные вещи он говорил часто».

Больничные записи о ее пребывании там включают (согласно пересказу самой Энн) следующие комментарии: мистер Дик «был очень несчастен – он говорит, что никогда не видел жены в худшем состоянии. Мистер Дик чувствует, что сам психически болен и его следует госпитализировать. Он чувствует, что, возможно, болен шизофренией». Запись врача свидетельствует, что проблема мистера Дика заключается в том, что он «не может контролировать свою жену».

Энн выписали через две недели. По пути домой Фил настаивал, чтобы они посетили Доктора Икс, который сообщил Энн, что, несмотря на заключение больницы Лэнгли-Портер, у нее маниакально-депрессивный синдром. Находясь в клинике, Энн выплевывала ежедневную таблетку «Стелазина»[141]; в первый день пребывания там она послушно проглотила эту таблетку и находилась в заторможенном состоянии. Согласно словам Энн, теперь Доктор Икс настаивал на том, чтобы она продолжала принимать эти таблетки дома; Фил пригрозил ей, что бросит ее, если она откажется. Вера Фила в «Стелазин» (фенотиазиновый транквилизатор, применяемый с целью регулировать определенные психотические расстройства и повышенную тревожность) была искренней; он как-то сам, по случаю, принял этот препарат, и его действие показалось ему благотворным. А вот опыт Энн при регулярной дозировке: «Они превращали меня в зомби. Стоило мне принять их, и я уже не видела смысла в отказе от них». Энн продолжала сидеть на «Стелазине» два или три месяца, страдая от ослабления памяти. Она и Фил стали встречаться с женщиной – консультантом по вопросам семьи и брака, которая толком не могла разобраться в том, что происходит. Энн после стелазинового дурмана испытывала ярость, но все еще хотела сохранить их брак. У Фила были свои сомнения.

В позднейшие годы Фил никогда публично не упоминал об этом принудительном лечении, хотя он продолжал настаивать на том, что Энн была «шизоидом», лишенным человеческой доброты. Конечно же, его неутихающий гнев после того самого аборта 1960 года играл важную роль в подобных комментариях. Но его молчание на тему принудительного лечения Энн (в отличие от частых и неистовых высказываний в интервью по поводу фиаско в ювелирном бизнесе) свидетельствовало о некоторой степени дискомфорта. Но в то время, как Фил хранил молчание по поводу событий в реальной жизни, он обильно вставлял свои воспоминания о том самом лечении в свои НФ-романы. Фил не делал секрета из того факта, что многие женские персонажи в его произведениях шестидесятых годов были вдохновлены, хотя бы частично, фигурой Энн. Вот три примера, проливающие свет на это, – Эмили Хнатт в «Стигматах Палмера Элдрича» (написан в 1964-м, опубликован в 1965 году), Мэри Риттерсдорф в «Кланах Альфанской луны» (написан в 1963–1964-м, опубликован в 1964 году) и Кэти Свитсент в «Когда наступит прошлый год» (написан в 1963-м, переработан, опубликован в 1966 году).

Эмили из «Палмера Элдрича» подвергается Э-Терапии (Э – от слова «Эволюция») со своим вторым мужем Ричардом (по всей видимости, здесь использовано имя первого мужа Энн). Э-Терапия – это рискованное дело. Люди либо эволюционируют – тогда мозг их увеличивается в размерах и они приобретают вид «круглоголовых болванов», либо подвергаются регрессу и становятся чем-то вроде шелухи от их прежних личностей. Как выясняется, Ричард эволюционирует, а Эмили регрессирует. Энн рассуждает, что таким образом Фил сравнивал их разную реакцию на «Стелазин». Высшее зрение Ричарда позволяет ему видеть ласковый и просвещенный образ жены, которую он любит. Увядание Эмили вызывает неизбежную печаль. Следует добавить, что на создание образа Эмили также повлияла вторая жена, Клео. В частности, то сожаление, которое испытывает первый муж Эмили, Барри Майерсон, в завершение супружеских параллелей, отражает собственное чувство Фила, который в лице Клео потерял «совершенно замечательную жену».

Но в следующих двух примерах фигура Энн со всей ясностью доминирует. В «Кланах» бесталанный Чак Риттерсдорф и его жена Мэри – блестящий психиатр – вместе проходят психиатрическое профильное тестирование. И вот результат: Мэри должна признать, что у Чака «нет ни следа психического расстройства», в то время как она представляет собой депрессивный тип. Она признает: «Мое постоянное давление на тебя, связанное с твоими доходами, – с этим связана моя депрессия, мое бредовое ощущение, что все идет неверно и что-то надо сделать, иначе мы обречены».

В «Прошлом году» тестированию подвергается сама любовь. Доктор Эрик Свитсент – смущенный, но добродушный хирург-искусорг (от: искусственные органы); его жена, Кэти, врач-консультант, – выдающаяся стерва, чей заработок превышает заработок Эрика. Кэти любит Эрика и пытается удержать его, хотя он борется за то, чтобы покончить с их браком. Она становится зависимой от JJ-180, галлюциногена с токсичным побочным эффектом и свойством, дающим возможность путешествовать по петле времени. Кэти обманом вынуждает Эрика принять JJ-180, мотивируя его найти антидот. Несмотря на старания Эрика, которые Кэти вряд ли заслуживает, правда заключается в том – как ему сообщает во время путешествия под воздействием JJ-180 Эрик из будущего, – что Кэти страдает от синдрома Корсакова («патологическое разрушение коры головного мозга при постоянной интоксикации») из-за тех наркотиков, которые она принимала до JJ-180. Ситуация безнадежна, но как замечает Эрик в будущем: «Во всяком случае, под действием фенотиазина она спокойна».

В конце романа «Прошлого года» Эрик беседует с летающим такси о значении слова caritas[142]. Как нередко бывает в фантастических романах Фила, машина говорит душевно:

Он внезапно сказал машине:

– Если бы твоя жена была больна…

– У меня нет жены, сэр, – сказало такси. – Автоматические Механизмы никогда не женятся; об этом знают все.

– Хорошо, – согласился Эрик. – Но, если бы ты был мною и если бы твоя жена была больна, отчаянно больна, без надежды на выздоровление, ты бы ее оставил? Или ты бы остался с ней, даже если бы ты путешествовал на десять лет вперед, в будущее, и знал с полной определенностью, что повреждение в ее мозгу никак не исправить? А оставаться с ней означало бы…

– Я понимаю, что вы имеете в виду, сэр, – прервала его машина. – Это значит, что для вас нет другой жизни, помимо заботы о ней.

– Это так, – сказал Эрик.

– Я бы остался с ней, – решила машина.

– Почему?

– Потому что, – ответила машина, – жизнь состоит из по-своему расположенных конфигураций реальности. Покинуть ее – то же самое, что сказать: я не могу выносить реальность как таковую. Я нуждаюсь в более простых условиях жизни.

– Я полагаю, что я согласен, – проговорил Эрик через некоторое время. – Думаю, что я останусь с ней.

– Благослови вас Господь, сэр, – сказала машина. – Я вижу, что вы хороший человек.

– Спасибо, – поблагодарил Эрик.

Такси полетело в сторону корпорации «Тихуана. Меха и краски».

Достоинство этих романов не зависит от правильности оценки Филом душевного состояния Энн. Он был писателем-фантастом, воображающим и придумывающим даже события своей собственной жизни. Но этот кластер приступов здравомыслия мужа и жены ясно обозначает, что, отправив Энн в больницу, Фил сделал это как нечто необходимое, и сделал это с любовью. По сути дела, Энн не страдала от безумия или мозгового повреждения, и после того, как Фил ушел из семьи, она выстроила процветающий ювелирный бизнес, воспитывая и давая образование четырем дочерям.

После больницы и даже после «Стелазина» сражения продолжались. Осенью 1963 года Фил и Энн посетили вечеринку в доме на Маунт-Вижн в Инвернессе. Энн вспоминает, что Фил осушил несколько бокалов мартини, а это ему не было свойственно. На пути домой машина, которую он вел, свильнула с крутой дороги, и передние колеса повисли в воздухе. Энн пишет, что, пока они дожидались помощи, «Фил схватил меня за руку и попытался силой пересадить меня на водительское сиденье. Он сказал: «Залезай, а я подтолкну». Если бы он толкнул машину, она бы скатилась по склону горы. Конечно, там были деревья, которые не дали бы ей скатиться слишком далеко».

В конце 1963 года напряженные отношения дошли до крайней степени, и Фил ушел, отправившись вместе с Дороти в Беркли. Некоторое время спустя приехала Энн, чтобы увезти его обратно, и Фил покорно возвратился, казалось, польщенный этим проявлением ее любви. Но счастливые времена так и не вернулись. Убийство президента Кеннеди в ноябре так сильно шокировало Фила, что он упал на пол, когда услышал об этом, и несколько дней пребывал в состоянии депрессии. Когда любимый кот Фила Тампи пропал, они купили двух сиамских котов-близнецов, которые умерли от чумки. Фил, который жил с котами всю свою взрослую жизнь, отказался сразу же после этого искать им замену.

Энн предположила, что посещение церкви может помочь. Они присоединились к епископальной церкви Святого Колумбы в Инвернессе и посещали ее «религиозно» (как любил говорить Фил) каждое воскресенье. Он иногда заявлял, что это делается только для социального «восхождения» Энн: «Она говорит, что, если мы собираемся познакомиться с судьями, прочими юристами и вообще с важными людьми, мы должны стать прихожанами епископальной церкви».

Но главной силой, которая привлекла Фила на недолгое время к связи с епископальной церковью, была не Энн, а ужасающее видение во второй половине 1963 года, которое почти довело его до духовного кризиса. В конце семидесятых годов Фил вспоминал:

Как-то я шел вдоль по сельской дороге к своей хибаре, предвидя восемь часов писания в полной изоляции от всех прочих людей, и я посмотрел на небо и увидел там лицо. На самом деле я его даже не видел, но оно там было, и это было не человеческое лицо. Это был громадный лик совершенного зла. Сейчас я понимаю (и думаю, что смутно понимал тогда), что послужило для меня поводом увидеть его: месяцы уединения, лишение человеческих контактов, фактически сенсорная депривация… но в любом случае этот лик нельзя было отрицать. Он был необъятен; он занимал четверть неба. У него были пустые глазницы; он был металлическим и жестоким, и, что хуже всего, он был Бог.

Я приехал в мою церковь […] и поговорил там со своим священником. Он пришел к заключению, что я мельком увидел Сатану; тогда он совершил надо мной обряд помазания – не соборования, лишь помазания для исцеления. Ни к чему доброму это не привело; металлическое лицо в небе оставалось. Мне приходилось бродить целыми днями, а оно смотрело на меня сверху.

Видение – не видимое «реально», но, несомненно, ощутимое и присутствующее – являлось ему на протяжении нескольких дней. Уединение и муки, связанные с развалом семьи, были не единственными тому причинами. Фил также принимал то, что он попеременно называл то «определенными химикатами», то «психоделиками». Что это были за вещества – неизвестно; Фил отмечает в письме 1967 года, что среди них не было ЛСД, но амфетамины сами по себе в больших дозах могут вызвать видения. К семидесятым годам в его описаниях этого видения уже не было упоминаний о наркотиках, скорее всего, потому что его отношение к экспериментам с наркотиками переменилось.

Однако в основе этого видения были не наркотики и даже не уединение, но в большой степени воспоминания отца Фила – Эдгара, который надевал противогаз, когда рассказывал ему о Первой мировой войне: «Его вид в противогазе вместе с его рассказами о людях с вывороченными кишками, о людях, разорванных шрапнелью, – десятилетиями позже, в 1963 году, когда я в одиночестве ходил туда-сюда по сельской дороге, и мне не с кем было поговорить, и никого не было рядом, этот металлический, слепой, нечеловеческий облик снова и снова появлялся передо мной – запредельный, громадный и воплощающий в себе абсолютное зло».

Тот облик, который воплотился в образе Палмера Элдрича, был вызван психической перегрузкой от ужаса, пережитого Филом в школе. Разница заключалась в том, что Фил, будучи писателем, обладал возможностями ответить на это и свести в единое целое. Даже если так, то задача была довольно серьезной. Позднее Фил говорил: «Наши ideos kosmoses должны принадлежать здравому разуму; «реальность» (koinos kosmos) должна фильтроваться, тщательно контролироваться механизмами, с помощью которых работает наш мозг. Мы никак не можем их настраивать, и я полагаю, что из-за этого я видел Палмера Элдрича, который день за днем нависал над горизонтом».

Фил не рассказывал Энн об этом опыте. Она пишет: «Если бы он рассказал мне об этом, я, вероятно, ответила бы, что он съел что-то не то».

На Рождество 1963 года Фил и Энн подарили дочкам кукол – Барби и Кена. В том же самом месяце Фил опубликовал (в Amazing) «Кукольный домик» – странный веселый рассказ о жизни на мрачной, бесплодной, потерпевшей поражение Земле, где оставшиеся в живых люди существуют благодаря поддержке победителей – марсиан. Чтобы сохранить здравомыслие, эти выжившие играют в куклы и модели, разработанные компанией «Наборы Подружки Пэт», одежда и аксессуары которых сделаны в стиле Барби и Кена. Дочка Хатт вспоминает, как Фил измерял пропорции кукол Барби, чтобы подтвердить, что они не могли существовать в реальном мире – их головы были слишком малы для их тел.

Видение в небе, куклы Барби, воспоминания Эдгара и учение епископальной церкви – все это оформилось в роман, который Фил начнет писать сразу после Рождества, в начале 1964 года.

Последним толчком к его написанию стали теории мироустройства в гностицизме – собрании религиозных мыслей, сохранившемся в веках, несмотря на жестокие преследования со стороны католической церкви. Фил и Энн в то время проходили подготовку к конфирмации, и Фил был в восторге от доктрины епископальной Мессы, а особенно – от пресуществления в евхаристии. Этот восторг привел его к чтению, совершенно независимому, эссе Юнга Transformation Symbolism in the Mass. В нем Юнг рассуждает о том, что лежащий в основе христианства взгляд на Христа, принявшего смерть за наши грехи, созвучен гностическому восприятию наказания как адекватного преступлению – божество было справедливо наказано за сотворение порочного мира. Юнг делает вывод: «По причинам, которые легко понять, нельзя ожидать от ортодоксального христианства удовлетворительного ответа. […] А из определенных гностических систем становится ясным, что auctor rerum [творец мира] был низшим из властителей, который ошибочно воображал, что сотворил совершенный мир, который, на деле, был ужасающе несовершенным».

Для Фила гностическая точка зрения, что наш мир – это иллюзорная реальность, сотворенная злым, несовершенным божеством, была совершенно убедительной. Оно несло ответственность как за страдания человечества, так и за поразительные феномены, такие как видение «абсолютного зла» (истинный облик бога гностиков!) в небе. И дело не в том, что Фил с убежденностью причислял себя к гностикам. Но как писатель-фантаст Фил естественно тянулся к тем теориям, которые пробуждали его воображение и создавали основу для его опыта, – и здесь гностицизм замечательно подходил ко двору.

Фил, Энн и дети были надлежащим образом крещены все вместе в январе 1964 года. Но Энн вспоминает: «Когда мы ехали домой, Фил бодро сказал мне: «В момент моего крещения я увидел, как наружу из баптистерия выскальзывает, с хвостом между ног, маленький красный дьявол классического вида – с рогами и шипом на хвосте».

* * *

«Палмер Элдрич», которого Фил по почте отправил в Агентство Мередита в марте 1964 года, появился в середине заряженного амфетаминами периода, бурного даже по стандартам самого Фила. За двенадцать месяцев, предшествовавших «Палмеру Элдричу», Фил написал шесть романов: «Доктор Бладмани», «Игроки с Титана», «Симулякры», «Когда наступит прошлый год», «Кланы Альфанской луны», «Порог между мирами». За пять месяцев, которые последовали за ним, Фил написал еще три: «Абсолютное оружие», «Предпоследняя правда» и повесть The Unteleported Man (смотрите «Хронологический обзор»).

Конечно, он чувствовал себя под давлением необходимости обеспечить семью и писал со сверхсветовой скоростью, всегда требующейся от авторов, которые жили за счет НФ. Но Фил был на вершине своих возможностей. Никогда больше он не будет писать с такой головокружительной скоростью, хотя ничтожно низкие авансы за его романы – и прием амфетаминов – продолжались до начала семидесятых. Черт возьми, низкие авансы никогда не менялись.

Но с «Палмером Элдричем» плотина рухнула. Фил покончил с игрой в «мейнстрим». «Высокий замок» завоевал премию «Хьюго». Читатели фантастики этим дорожили. Они позволяли тебе веселиться, пока ты их удивляешь. Нет ничего проще.

Сюжеты Фила не требовали необычного оборудования для исследования космоса. По большей части, он забрасывает своих героев в соседние марсианские колонии или на Землю после ядерной катастрофы. Его футуристические технологии представлены летающими машинами (flapple) и другими говорящими автоматическими устройствами, которые тщетно пытаются привести в порядок жизнь их злополучных людей-владельцев. Когда Фил действительно хочет перетряхнуть события, он вводит в текст персонажей-экстрасенсов, таких как телепаты (teeps) и ясновидцы (precogs), или инопланетян со зловещими религиозными убеждениями, или совершенно новые наркотики, которые, независимо от того, что они обещают, всегда в результате все делают намного таинственнее и хуже. Герои, противостоящие всему этому, как правило, – а кто, как не они? – неистовые, растерянные, яростные, сломленные, а иногда даже полные веры в человеческую доброту. Вуаля! «Филдиковский» мир.

«Палмер Элдрич» – первый фантастический роман Фила, который буквально берет жанр за горло, встряхивает и заставляет работать по-своему. Джон Леннон читал его, восхищался им и интересовался созданием экранизации. Это была та книга, про которую Фил неоднократно говорил, что она имеет лучшие шансы пережить все его остальные работы. «Валис» (1981) превосходит этот роман своим метафизическим и психологическим совершенством; «Убик» (1969) подавляет чистым патафизическим фарсом; «Помутнение» (1977) более убедительно исследует территории ада. Но если вы захотите прочитать захватывающий дух роман о том, как Земля тайно захвачена чужими, которые обладают силами за пределами нашего понимания, в то время как Барни Майерсон проходит через бесчисленные альтернативные реальности в попытках отвоевать свою бывшую жену в одной из них, только в одной, а доведенные до отчаяния марсианские колонисты жаждут яркого, блестящего мира «Подружки Пэт», а Лео Булеро обращается к весьма подозрительному доктору Смайлу, чтобы тот помог ему сбежать от гигантской крысы, и Палмер Элдрич оказывается всеми и каждым, по крайней мере, на какое-то время, и представляет собой – пока вы не обращаете на это внимания – трогательную притчу о природе реальности и борьбе за наши бессмертные души, – тогда вам стоит прочитать роман «Палмер Элдрич».

Действие романа разворачивается в начале XXI века. Земля выжжена – температура в Нью-Йорке в мае составляет 180 градусов по Фаренгейту[143]. Преког Барни Майерсон просыпается в чужой постели с женщиной, которую он не узнает, и сразу же включает свой чемоданчик-психиатр – Доктор Смайл. Барни надеется, что тот поможет ему сойти с ума и он тем самым не попадет под призыв мирового правительства на жизнь в марсианских колониях, где дела обстоят еще хуже. Доктор Смайл объясняет Барни, что эта женщина – Рондинелла Фьюгейт, новая секретарша Барни в «Наборах Подружки Пэт», и что именно она хочет занять его место.

Фирма «Наборы Подружки Пэт» («НПП») официально занимается производством идеальных миниатюрных (minned) «комплектов» – в них входят квартиры в пентхаусах, гламурные кабриолеты, великолепные курорты, куда «перемещаются» марсианские колонисты, употребляющие нелегальный наркотик Can-D[144], в течение краткой интоксикации «переселившись» в идеальные тела Уолта (для парней) и Подружки Пэт (для девушек). Когда три пары сидят вместе в «лачуге» – Фил назвал их мрачные жилища в честь своей уже описанной «Лачуги», – все трое мужчин становятся одним Уолтом, а все три девушки – одной Подружкой Пэт. Эта тайна так же не поддается объяснению, как и Триединство Единого Бога. Вот день на пляже в стиле наборов Can-D:

Волны океана омывали их двоих [Уолта и Подружку Пэт], когда они молчаливо лежали, развалившись на берегу. […]

Поднявшись, Подружка Пэт сказала: «Ну что ж, сейчас я, пожалуй, пойду искупаюсь; больше здесь делать нечего». Она погрузилась в воду и, плескаясь, стала удаляться от них – от тех, кто находился в собственных телах и глядящих на то, как она удаляется.

«Мы упустили нашу возможность», – насмешливо подумал Тод Моррис.

«Это я виноват», – сознался Сэм. Совместными усилиями ему вместе с Тодом удалось встать; они прошли несколько шагов вслед за девушкой и, оказавшись по щиколотку в воде, остановились.

Сэм Риган уже чувствовал, что действие наркотика слабеет; он чувствовал себя немощным, испуганным, и его тошнило после того, как это действие заканчивалось. «Как же чертовски быстро», – признался он самому себе. […]

А рядом с набором – простые коричневые обертки, в которых был Can-D; они прожевали пять из них, даже не заметив, и теперь, посмотрев на них, даже против своей воли, он видел тонкие струйки блестящего коричневого сиропа, стекающие из их вялых, беспомощных ртов.

Возможности прекога позволяют Барни Майерсону предсказывать, – по крайней мере, большую часть времени, – какие наборы будут иметь успех у живущих фантазиями колонистов. Босс Майерсона, владелец «НПП» Лео Булеро не стандартный герой. Он – крупный наркодилер Can-D, и пока колонисты рассматривают опыт «перемещения» как религиозный, Булеро все понимает, но оправдывает себя тем, что Can-D приносит утешение в их жалкие жизни. Но именно Лео Булеро окажется спасителем Земли и всех нас.

Угроза нарастает с возвращением Палмера Элдрича, промышленника-мятежника, который находился в далекой системе звезды Проксимы на протяжении десяти лет и на обратном пути таинственным образом совершил аварийную посадку на Плутоне. Элдрич выжил, но в какой форме – никто не знает, поскольку Элдрич держится в уединении. Но он привез с собой новый наркотик Chew-Z[145], который грозит тем, что выдавит Can-D с рынка. Любой марсианский колонист пожалуется, что Can-D возвращает вас обратно в вашу хибару слишком быстро и требует дорогостоящих аксессуаров-миниатюр, чтобы «перемещение» выглядело реальным. А Chew-Z все действует и действует и не оставляет никаких сомнений в реальности того, что вы испытываете в его владениях. Маркетинговый слоган Chew-Z: «БОГ ОБЕЩАЕТ ВЕЧНУЮ ЖИЗНЬ. МЫ МОЖЕМ ЕЕ ПРЕДОСТАВИТЬ».

Элдрич дает Булеро на пробу дозу Chew-Z – с ужасающими последствиями. Чтобы скрыться, Булеро строит лестницу, которая поднимается через сияющий обруч в небе и опускается в Нью-Йорке, на родине «НПП». Вернувшись в свой офис, он пытается, как и подобает хорошему руководителю, подбодрить Барни и Рони Фьюгейт:

«Теперь я понимаю, на что похоже это новое вещество Chew-Z. Оно существенно уступает Can-D. Я заявляю об этом столь решительно, потому что у меня нет никаких сомнений. Можно сказать не колеблясь, что у него простое галлюциногенное действие. Теперь вернемся к делу. Элдрич продал Chew-Z в ООН, заявив, что он обеспечивает подлинное перевоплощение. […] Это мошенничество, поскольку Chew-Z подобным действием не обладает. Но худшее из свойств Chew-Z – это его солипсизм. Принимая Can-D, ты обретаешь истинный межличностный опыт, делишься своими переживаниями с другими людьми в твоей хибаре, – он сделал раздраженную паузу. – В чем дело, мисс Фьюгейт? На что это вы так уставились?»

Рони Фьюгейт пробормотала: «Извините, мистер Булеро, но у вас существо под столом».

Наклонившись, Лео заглянул под стол.

Нечто втиснулось в щель между ножками стола и полом и посмотрело на него зелеными немигающими глазами. […]

Лео сказал: «Ну вот и все. Мне жаль, мисс Фьюгейт, но вам следует вернуться на свое рабочее место. Нет никакого смысла обсуждать, какие действия следует предпринять в связи с неизбежным появлением Chew-Z на рынке. Потому что я ни с кем не разговариваю; я сижу тут и болтаю сам с собой».

Медленно, но верно каждый (неважно, принимали они сами Chew-Z или нет, да и кто такие «они»?) приобретает «стигматы» Палмера Элдрича, в основе которых – видение Фила в небе над Вест-Марин: зубы из нержавеющей стали, узкие прорези искусственных глаз и черная механическая рука. В романе о них говорится как о протезах, поставленных богатому Элдричу после аварии на Плутоне. Но они становятся знаками распространяющейся галлюцинаторной реальности, которая контролируется Элдричем. Майерсон видит истину, скрытую за обликом зла:

…он все тот же, и все это он, творец. Вот кто он такой и вот что он такое. Владелец этих миров. Оставшиеся из нас просто населяют их, и, если он пожелает, то сам поселится в них тоже. Может одним пинком разрушить все декорации, проявив себя, расшвырять вещи туда, куда пожелает. Вечные, вне времени, соединенные между собой сегменты всех других измерений… он даже может проникнуть в тот мир, в котором сам он мертв.

Палмер Элдрич отправился на Проксиму человеком, а возвратился богом.

Если Элдрич и является богом, то богом безрадостным. Сколько бы миров он ни населял, Элдрич остается одиноким. Майерсону, который удивляется – как он может нести на себе все бесчисленные вечности, возникающие благодаря Chew-Z, Элдрич предлагает (с чем-то близким к доброте, которую только и можно получить от воплощения абсолютного зла) самому превратиться в камень.

Но роман кончается – или даже начинается – с деловой памятки, которая заверяет читателя в том, что Лео Булеро, хваткий предприниматель и последний человеческий герой, все же одержит победу. Написанная после дьявольских событий, развернутых в сюжете, памятка признает, что человечество «создано всего лишь из праха», и это «весьма плохое начало», но заканчивается резко: «Сам я лично верю, что даже в такой дрянной ситуации мы можем что-то сделать. Вы понимаете меня?» Сходство Булеро с первым начальником Фила, Хербом Холлисом, обсуждается в главе 3. Но здесь – более глубокое влияние, которое впервые проявилось в пятидесятые годы в рассказе «Отец-двойник»:

В романе мой отец появляется одновременно как Палмер Элдрич (дурной отец, дьявольская маска отца) и как Лео Булеро – мягкий, угрюмый, теплый, любящий, человечный мужчина. […] Ужас и страх, изображенные в романе, не являются вымышленными эмоциями для пробуждения читательского интереса; они приходят из самых глубин моей души: тоска по доброму отцу и страх перед злым отцом – тем отцом, который покинул меня.

«Палмер Элдрич» был первым романом, который Фил продал издательству Doubleday, которое опубликовало эту книгу (а позднее еще семь) в твердом переплете в шестидесятые и семидесятые годы. Впервые Фил приобрел надежный рынок для своих книг параллельно с Ace, которое продолжало публиковать большую часть его произведений вплоть до конца шестидесятых годов. Хотя Doubleday платило немногим больше, чем Ace, – в среднем аванс составлял две тысячи долларов, – но достойный вид этим книгам придавали суперобложки. И, таким образом, в рыночном смысле, «Палмер Элдрич» был романом-прорывом для Фила.

Более важно: это стало подтверждением тому, чего Фил может добиться при помощи научной фантастики. «Палмер Элдрич» ужасал его – Фил заявлял, что, когда появились гранки, он не мог заставить себя их прочитать. Энн называет этот роман «черной мессой» и смеется задним числом над тем, что Фил писал его в те дни, когда они готовились к конфирмации. В интервью 1974 года Фил назвал царство Chew-Z «не сновидением и даже не галлюцинацией. Это состояние, в которое входят персонажи… и их попытки вернуть «рассудок».

Конечно, роман поддается интригующим толкованиям. Рассмотрим самого Палмера Элдрича. Пальмовая ветвь в христианской символике свидетельствует торжество мученика над смертью. Палмер – это паломник, который в знак того, что был в Святой земле (или в звездной системе Проксимы?) несет пальмовую ветвь (или лишайники, из которых производится Chew-Z?). Элдрич, конечно, любимое «прилагательное» Лавкрафта и остальных авторов эпохи журнала Weird Tales двадцатых и тридцатых годов. Что касается Лео Булеро, лев (leo) появляется в пророчествах Иезекииля и, как символ Христа Господа Жизни, связан с Воскрешением. И царство Chew-Z может рассматриваться как адская гностическая параллель с христианской евхаристией, которая, как описано Юнгом, «содержит в качестве своего существенного ядра тайну и чудо о Преображении Господнем, происходящем в человеческой сфере, его становлении Человеком и его возвращении к своему абсолютному существованию в себе и для себя».

В «Экзегезе» Фил часто обращается к гностическим доктринам в попытке разъяснить самому себе образ Палмера Элдрича. Например, Элдрич «высокомерный, Слепой Бог (то есть артефакт), который считает себя единственным истинным Богом». Истинный Бог – истинный Отец – покинул этот мир. Наиболее существенной, однако, является запись 1978 года: «Лео Булеро, победивший Палмера Элдрича, является спасителем/посланником (Сын Человеческий), который побеждает Демиурга, творца этого тюремного (и иллюзорного) мира, разрушает его власть над человеком».

Все это также и история о великом вторжении на Землю. Боже, благослови научную фантастику.

* * *

В начале 1964 года брак близится к концу. Все чаще Фил останавливается у Дороти в Беркли. Девятого марта Фил подает на развод (решение суда вступит в действие в октябре следующего года). Фил возвращается в Пойнт Рейес Стейшен ради нескольких недолгих попыток примирения, оставаясь там минимум на час, а максимум – на день или два, и всегда уходит с крепнущим чувством, что их брак был ошибкой.

Хуже всего было оставить Лору и трех его падчериц. Фил, несмотря на весь этот хаос, был преданным отцом, принимая Хэтт, Джейн и Тэнди как своих собственных детей. Но в целом Фил был готов к переменам. Он явно не укладывался в рамки семейной жизни среднего класса. И его любовь к детям не могла компенсировать их с Энн горькой нетерпимости. Как и большинство мужчин той эпохи, Фил едва ли думал о совместном попечении над детьми, после того как их брак закончился. Воспитание детей было делом женщины. Фил обижался в последующие годы, когда Энн не хотела, чтобы Лора навещала его. Но он никогда не противился тому, чтобы Энн брала на себя основные обязанности по уходу за детьми, включая материальную поддержку, – Фил решительно уклонялся от выплаты алиментов на ребенка Энн в течение следующего десятилетия. Когда они расстались с Энн в марте 1964 года, он сосредоточил все свои силы, чтобы начать жизнь заново.

Вообще-то Фил был рад вернуться к городской жизни, чтобы свободно и решительно искать себе «подружек». Более того, он в первый и единственный раз стал главным воплощением НФ в районе Залива. Сначала Фил переехал к Хаднерам в Беркли. Затем, по счастливой случайности, возникла переписка – и у Фила появилось новое романтическое пристрастие.

Грании Дэвидсон (в настоящее время – Грания Дэвис, ее авторству принадлежат три научно-фантастических романа[146]) было двадцать лет, и жила она в Мехико. Ее брак с НФ-писателем Аврамом Дэвидсоном, другом Фила, подходил к полюбовному завершению. Она написала Филу, расхваливая «Высокий замок» и «И-Цзин», к которой Грания регулярно обращалась за советами. Это привело к «эпистолярному роману». Когда Грания вместе с сыном приехали в район Залива в июне 1964 года, они с Филом решили жить вместе на Лайонс-авеню, 3919 в восточном «Гаквилле», также известном как Окленд. Это был маленький старый дом в районе, не считавшемся модным. Официально, чтобы предотвратить помехи во время бракоразводного процесса, Фил арендовал дом, в то время как Грания заняла коттедж со стороны заднего двора.

Их отношения, которые продолжались до Хеллоуина, стали для Фила поразительно иными, нежели жизнь с Энн. Грания была любовницей с совершенно свободными взглядами, восхищалась его произведениями и не предъявляла ему никаких требований. Грания вспоминает, что Фил был нежным и заботливым, что по отношению к ней, что – к ее сыну, для которого он построил песочницу на заднем дворе. Его подарки были весьма практичны: старый «Шевроле» и салатница. Но его признания в любви захватывали дух. Как говорит Грания: «У Фила была эта чудесная способность безумно любящих людей, чтобы заражать этой невероятно сильной страстью, и я думаю, что это было его главной привлекательной чертой для женщин, впрочем, как и для его друзей. Когда он любил тебя, он тебя действительно любил».

Она описывает Фила в течение того лета как одержимого «внутренними демонами». Он нередко просыпался в муках посреди ночи. Было единственное опасение, что Энн шпионила за ним, чтобы собрать информацию и воспользоваться ею в суде. Он признавался друзьям, что Энн каким-то образом установила «прослушку» в его «Магнавоксе». Энн спилила замки в «Лачуге», чтобы передать своему адвокату финансовую отчетность Фила. Возмущенный, Фил получил запретительный судебный ордер; он также купил короткоствольный однозарядный «Кольт Дерринджер» 22-го калибра, чтобы защитить себя от потенциального насилия со стороны Энн. Грания вспоминает, что он «стал слишком сильно любить это оружие, размахивать им перед людьми», один раз даже перед Энн, когда она пришла в дом на Лайон-авеню вместе с Лорой. Грания не знала, было ли оно заряжено в этих случаях. Она отмечает: «Фила интересовало насилие, оно его привлекало. Это было тогда частью его образа жизни, поскольку он боялся, что обложен агентами ЦРУ и нацистами».

Фил многократно намекал своим друзьям, что нацисты, ЦРУ и ФБР нашпиговали «жучками» его дом и ведут прослушку, Энн также за ним шпионит (что она отрицает). Фил оставался Филом, и, когда он рассказывал подобные истории, он часто веселился – обвиняя ЦРУ в том, что оно установило «жучок» даже в кошачьем туалете. И когда Фил говорил с мрачным видом по поводу Энн и тех, кто угрожает людям, которых он любил (и, как подчеркивает Грания, Фил любил многих людей, включая платоническое обожание нескольких женщин – в то время), он избегал ожесточенных столкновений и часто приходил в шутливое настроение в самый кризисный момент. Например, вскоре после получения запретительного судебного ордера против Энн Фил передал ей свой новый телефонный номер, не указанный в справочнике. Когда Энн пришла в гости, Фил попросил Гранию спрятаться в шкафу. Затем он приступил к дружескому чаепитию с Энн, а Гранию держал взаперти, и, как она вспоминает, «дольше, чем позволяет объем человеческого мочевого пузыря».

Грания говорит о том, что в Филе одновременно жили «ангелы и демоны, и даже было интересно, как он их совмещал в себе». Смеясь, она добавляет: «Конечно, он был сумасшедшим – как ухающая сова. Но на самом-то деле Фил был так далеко от всего этого – он был человеком с богатым и сложным внутренним миром. Сумасшедший – это всего лишь одна из граней этого невероятно сложного сияющего человека, настоящего мистика, очень гуманного». Она вспоминает, что Фил забавлялся, «подразумевая, что все вокруг были сумасшедшими или они [она снова смеется] не были тесно связаны с Филипом К. Диком». Он часто подвергал новых знакомых своему «Тесту пословиц Джеймса Бенджамина» (инструмент психологической диагностики, фигурирующий в романе «Мы вас построим»), чтобы определить их человеческие качества, но Грания вспоминает, что Фил интерпретировал ответы в основном в зависимости от того, понравился ли ему человек с самого начала.

Переменчивость настроения Фила усугубилась травмами, полученными из-за дорожной аварии в июле 1964 года. Он вел машину, и на повороте их «Фольксваген» перевернулся; Грания обошлась без серьезных травм, но Фил оказался на два месяца в гипсе и с рукой на перевязи. После ухода от Энн скорость его письма замедлилась, а авария положила конец даже попыткам писать. Жалкая жизнь Фила в гипсе, усилившиеся страхи по поводу окончания брака и начала новой жизни – приводили его к мысли о самоубийстве. Его отчаяние было описано Гранией в тревожном письме в июле 1964 года. Грания сразу же пожалела о своем тоне и выбросила его. Фил выудил это письмо из мусора и сохранил его. Вот выдержка из него:

Он больше не встречается со своими детьми… У него постоянно болит плечо… он беспомощен во многих отношениях – не может водить машину, не может писать, не может умываться, не может завязывать шнурки на ботинках… И все это не только у него в голове… как видишь… у него есть причины… вполне добрые, обыденные причины так чувствовать… помимо того, что есть нечто СЛИШКОМ… вещи, которые находятся В ЕГО СОЗНАНИИ… и добавляются к его повседневным проблемам… пока дорогой, восхитительный, умный и интересный Фил… не станет совершенно неузнаваемым…

Она писала также о «вспышках ярости», которые перемежались с угрюмым настроением, когда он давился пищей, – рецидив детских проблем с глотанием.

Но в их отношениях было много счастливых событий, и Фил был мастером писать то, что Грания называет «прекрасными, пылкими, примирительными письмами», чтобы искупить свое дурное настроение. В последующем октябрьском письме Грания сожалела, что ее опасения по поводу настроений Фила, переданные друзьям, «прозвучали по району Залива, словно через мегафон, и раздулись […] до невероятных размеров». Но Грания была не единственным источником слухов – Фил и сам умел играть на публику и преувеличивать события своей жизни. Многие из тех, кто знал его, находили, что сложно разобраться, когда Фил шутил, а когда боялся за свою жизнь. Он заработал репутацию (на что жаловался в одном из писем) «прогрессирующего параноидального шизофреника, который верит, что все замышляют против него и от каждого можно ожидать, что он станет его врагом в любой момент. (Факт в том, что все это сбило меня с толку, я не мог себе представить, кто будет распространять такой образ и ради чего демонстрировать эту ложь)».

По существу, их дом в Восточном Окленде был миролюбивым социальным центром научной фантастики. Долгая изоляция Фила в округе Марин позволила ему получать удовольствие от контактов с другими писателями. Воскресными днями группа, в которую входили Рэй Нельсон, Мэрион Зиммер Брэдли, Джек Ньюком, Пол и Карен Андерсоны, Аврам Дэвидсон и прочие, собиралась в доме у Фила и Грании, чтобы подвергнуть «мозговому штурму» идеи для сюжетов. Совместный роман Фила и Рэя Нельсона «Захват Ганимеда» (опубликован в 1967 году) был задуман во время одной из таких сессий. Предполагалось написать роман The Whalemouth Colony, идеи которого Фил переработал в повесть The Unteleported Man (опубликована в 1966 году[147]).

Но наиболее важным из этих воображаемых проектов стал Ring of Fire, который Фил воспринимал, как продолжение «Высокого замка». Нельсон пишет, что название «связано с кольцом вулканов и сейсмических разломов на северной границе Тихого океана, соответствующей Японской империи». В сюжете «возникает чрезвычайно творчески плодовитое общество под названием Амеразия, которое создает несколько бессмертных произведений искусства, объединяющих влияние Востока и Запада, но оно было полностью разрушено в первый день Третьей мировой войны, со всеми своими художниками, писателями и музыкантами, уцелел только один из них, чем и заканчивается роман». Обсуждался и третий том – Fuji in Winter. Нельсон вспоминает, что там «описывалась короткая и апокалиптическая война, которая почти полностью уничтожила человечество, но закончилась с ноткой надежды, так как из руин восстает новая религия, которая сочетает в себе лучшие элементы всех прежних религий». Все это вместе предполагалось назвать «Амеразиатская трилогия».

Идей было множество, но Фил впервые страдал от писательского ступора. Он боялся, что это навсегда. Объединение творческих усилий с другими писателями представлялось своего рода выходом. Именно в этот период были начаты оба произведения с соавторами, написанные за всю карьеру Фила, – «Захват Ганимеда» и «Господь Гнева» (роман начат совместно с Тедом Уайтом, закончен уже с Роджером Желязны; опубликован в 1975 году).

Еще одним НФ-писателем, с которым Фил подружился, был Рон Гуларт. Именно Гуларту, летом 1964 года, Фил послал длинное письмо, в котором он впервые подошел к созданию подробной схемы построения романа. Однако ни об одном из его романов не скажешь, что он соответствует «чертежу», предложенному в письме, – Фил отклонялся от намеченного плана, как только он чувствовал прилив творческой энергии. Но это письмо раскрывает те методы, которые использовались для создания множественных точек зрения в «филдиковских» мирах. Это также поразительное письмо, написанное во время творческого ступора, – возможно, именно оно помогло Филу уверить себя, что он сможет снова взяться за свое дело.

В первых трех главах, говорит Фил, следует представить трех главных персонажей. В первой главе:

Появляется персонаж, не главный герой, а «недочеловек» (subhuman), в котором и жизни-то нет, который представляет собой обыденного человека, который существует на протяжении всей книги, но, скажем, пассивно; мы узнаем весь мир или его основы по тому, как с ним взаимодействует этот персонаж; это «парень, который платит по счету», «мистер Налогоплательщик» и так далее. ОК. В нем нет ничего драматического, но, что более важно, через него мы видим тот мир, в котором он живет, и в этом-то роман отличается от рассказа: это не развитие событий, которое доходит до кульминации в Сцене или во время Кризиса, но, как я уже сказал, – это «целый мир»… «со всеми закупоренными дырами», – как говорит Ортега-и-Гассет[148].

Во второй главе появляется главный герой (protag), имя которого должно состоять из двух слогов вроде «Том Стоунсайфер», который противостоит односложному «Элу Гланчу»[149] – «недочеловеку» (subhuman) из первой главы.

Главный герой работает – и здесь следует ввести некий Институт, или некую организацию, или какой-то бизнес, или, хорошо, нечто такое, что расскажет нам, чем занимается «мистер С.»: его функция. Мы также узнаем личную (или частную, или семейную) жизнь «мистера С.». Его супружеские или сексуальные проблемы, либо какое-то беспокойство, не связанное с его работой на корпорацию… у нас здесь нет времени на фон, массив или абстракции; у нас должно возникнуть внезапное ощущение того, что происходит прямо сейчас; возникает неотложная проблема, решение которой требует ввести кого-то еще, вроде жены, брата и так далее. Понимаете?

В третьей главе появляется персонаж, который выше двух предыдущих по статусу, и пределы романа расширяются:

Мы меняем направления сюжета и начинаем развивать его по законам, не приемлемым для короткого рассказа. Мы продолжаем вести речь о «мистере С.» и «недочеловеке» «мистере Гланче»… некоторым образом. Но, с другой стороны, хотя мы и продолжаем возиться с «мистером С.», мы оказываемся уже в другом, сверхчеловеческом измерении. Это большая проблема, связанная с «Ними», к примеру, – с вторжением на Землю, с иным разумным существом и так далее. И через глаза и уши «мистера С.» мы мельком видим впервые эту сверхчеловеческую реальность и человека – можем ли мы назвать его «Мистером Сверхчеловеком» (Mr. Ubermensch)? – который обитает в этой сфере; […] точно так же как «мистер Г.» – налогоплательщик, а «мистер С.» – это «Я», средний человек, «мистер СЧ.» – это «мистер Бог», «мистер Большой». Он – Атлас, несущий на своих плечах всю тяжесть мироздания, если так можно сказать, но он является воплощением зла, и он может нести зло – или добро; в любом случае сила несет в себе ответственность, а она причиняет боль; она отягощает, старит его… при этом он достаточно большой, чтобы исполнить свое высокое предназначение; он в состоянии вынести это; он вполне самодостаточен.

Фил делает акцент на том, что «основная драматическая коллизия книги вращается вокруг столкновения «мистера СЧ.» с «мистером С.». Первый мимолетный взгляд на эту коллизию дается в третьей главе. «Мы уже глубоко погружены в книгу, не только в само повествование […]» из-за взаимоотношений трех персонажей. Судьба «мистера С.» заключается в том, чтобы «со всей драматичностью двигаться по пути, который приводит его к прямой конфронтации с «мистером СЧ.», и ему предстоит решить, каким образом в конечном итоге падут нынешние «Обстоятельства», то есть «мистер СЧ.», в кризисной ситуации, на «мистера С.».

И теперь происходит великое слияние миров, к которому подводит сюжет:

«Мистер С.» думал, во второй главе, что у него есть проблемы (они и были – личного характера). Но теперь посмотрите на него в главе четвертой. Он почувствовал на своих плечах часть ноши Атласа; он обретает мудрость. Но первоначальная личная проблема не исчезает, наоборот, она становится все хуже. У нас возникает истинный контрапункт, из двух проблем, – прежней, личной, наряду с поздней, глобальной, каждая из которых причиняет боль, или наносит раны, или начинает преобладать одна над другой.

И, наконец, наступает самый драматический момент, когда «мистер СЧ.», теперь тесно связанный с «мистером С.», вторгается на территорию его личной проблемы, которая стояла изначально только пред самим «мистером С.». И таким образом в заключительной части книги два мира, или две проблемы, или две драматические линии окончательно сливаются.

Драма усиливается из-за тотальной запутанности:

Таким образом, окончательный структурный механизм раскрывается: ЛИЧНАЯ ПРОБЛЕМА «МИСТЕРА С.» – ЭТО ОБЩЕСТВЕННОЕ РЕШЕНИЕ ДЛЯ «МИСТЕРА СЧ.». И это может случиться, независимо от того, вместе ли действует «мистер С.» с «мистером СЧ.», или он противостоит ему; посмотрите, какое разнообразие в их взаимоотношениях позволяет построить структура романа. К примеру: что, если «мистер С.» после определенного периода «работы на» «мистера СЧ.» резко уходит и становится его противником, выступая против ПФИ («Производство Фенотипов, Инк.» или какой-нибудь другой придуманной компании с «сомнительными моральными ценностями») в борьбе за выживание, а затем вернется к своему боссу снова?

Фил предлагает единственное возможное «окончательное драматическое развитие» в форме некоего столкновения между «мистером С.» и «мистером СЧ.», которое завершается гибелью последнего, несмотря на всю его огромную мощь. Но «мистер С.» выживает, и все в порядке… за исключением умышленно оставленных не завязанными концов: «мистер С.», возможно, решил свою личную проблему или мировую проблему, каким бы образом она в этой книге ни была решена, одна из них становится еще хуже… и тут мы иронически откланиваемся». Земля, в конце концов, была спасена от «Разрушительного Гигантского Зеленого Горошка с Бетельгейзе IV… поэтому мы можем умиротворенно расслабиться и неторопливо отдыхать с «мистером С.».

«Кода» – это последний мимолетный взгляд на «мистера С.»: «Что происходит с ним… с ним, который почти забыт в этой суматохе?» Да все то же самое, разве что работа у него немного получше. Вот в чем весь секрет:

В любом случае, мой дорогой, это способ, с помощью которого ФКД извлекает 55 тысяч слов (столько же – в милях) из своей печатной машинки, имея трех персонажей, три уровня, две темы (одна, внешняя, – мировых масштабов, другая, внутренняя, – личных масштабов) с комбинированием всего этого, чтобы под конец придать еще и гуманную нотку. Это, так сказать, моя конструкция. Ну и хорош болтать.

Это письмо Гуларту – прекрасная галерея характерных для Фила мужских типажей (удивительно, что женщины, играющие ключевые роли, лишь изредка упоминаются, как «пешки» в сюжете). На практике ряд этих мужских персонажей превосходит очевидную простоту «Г», «С» и «СЧ». В «Палмере Элдриче», к примеру, в первой главе «Г» – это Барни Майерсон, которому в дальнейшем больше подходит тип «С». Вполне ясно, что Палмер Элдрич – это злой вариант «СЧ», но Лео Булеро – нечто среднее между «С» и «СЧ»: вполне человечный и в то же время «Атлас», который противостоит Элдричу. Конечно, не существует устойчивой, постоянной схемы для написания романов, даже той, что Фил придумал.

Гуларт вспоминает, что Фил предпочитал писать письма, чем звонить по телефону. Не говоря уже о визитах к Гуларту в его Пасифик-Хайтс. «Фил нередко говорил: «Моя машина существует для того, чтобы ездить от дома до кабинета психиатра и обратно – она разобьется, если только я перееду через мост». Когда они разговаривали по телефону, Фил делал отступления, вроде таких: «Ребята, вы это улавливаете?» – или: «Ты хочешь, чтобы я это имя произнес по буквам?» Он говорил, что ФБР прослушивает его телефон». Гуларт не знал, чему верить, но непредсказуемость Фила пугала как его, так и его жену. В то же самое время он думал, что Фил был «потрясающим комедиантом». С его бородой в нем было что-то от Диккенса, повергающего толпу в пучину смеха.

По странному повороту судьбы в сентябре 1964 года Всемирный конвент научной фантастики «Уорлдкон» должен был состояться в Окленде недалеко от дома, где жили Фил и Грания. Пошел слух о том, что приезжающие писатели-фантасты и фэны не ждут ничего хорошего от встречи с Филом. На конвенте один широко известный писатель (который впоследствии станет большим поклонником как самого Фила, так и его произведений) заметил: «Только мимоходом взглянув на него, я понял, что он невменяемый».

Фил и Грания решили закатить вечеринку для участников конвента. Она была вполне успешной, если не считать пробравшихся на тусовку кошек. Там был прямо из Нью-Йорка редактор Ace Терри Карр, который работал на Дона Уоллхейма, и его жена Кэрол, в которую Фил немедленно влюбился. Вообще-то на этих конвенциях флиртовали все; Филу нравилось флиртовать, и ему это удавалось: ярко-синие глаза, черный юмор, дар восторженного слушателя. Но он не так уж часто влюблялся по уши, а с Кэрол – мягкой, привлекательной, веселой женщиной – был как раз тот самый случай. Фил не преследовал цели завести с ней интрижку (как и Кэрол, которой нравилось внимание со стороны Фила, но которая была счастлива в замужестве). Фил полюбил ее.

Любовь Филу была крайне необходима: он любил пылко и шумно. В то время он жил с Гранией, но пригласил Энн (для еще одной краткой попытки примирения) посетить конвент вместе с ним следующим вечером. А на вечеринке Фил, как истинный куртуазный любовник, игнорировал все помехи и напропалую безумно флиртовал с Кэрол.

Это лишь благодаря терпению покойного ныне Терри Карра и комическим талантам Фила флирт проходил вполне гладко. Терри и Кэрол провели в доме Фила в Восточном Гэквилле свою первую ночь в городе. На следующее утро, как вспоминает Кэрол: «Фил встает и звонит в службу «Молитва по телефону» одного округа, ему не нравится, он вешает трубку и вызывает «Молитву по телефону» другого округа». На протяжении всего того дня, по словам Терри, Фил «все предлагал и предлагал купить или обменять что-то для Кэрол. Наконец я сказал, просто чтобы избавиться от него: «Уйди, Фил, проваливай, я начинаю ревновать». В четыре часа утра он и Кэрол были разбужены телефонным звонком от Фила, который начал критиковать Терри (своего редактора в Ace!) за неуместную ревность. Позднее в тот же день Фил извинился, но вечером снова вернулся к своим поползновениям, заперев Терри на его собственной вечеринке.

Дик Эллингтон, хорошо подкованный фэн, впервые познакомился с Филом на конвенте и теперь вспоминает:

«Мое мировоззрение в некий момент времени» – вот чем оперировал Фил. Он часто менял свои идеи, но ничего с этим не делал, даже не беспокоился. «О да, я был сильно увлечен этим некоторое время». Как наркотой. Он баловался наркотой, но я никогда не видел его одурманенным. Иногда он разговаривал о некоторых видах «кислоты», но я никогда не видел его «под кайфом». Иногда он признавал, что он принял немного таких и немного сяких таблеток, но они, казалось, не действовали на него. Об был одним из самых что ни на есть нормальных людей, с которым можно было поговорить, – эрудированный, интеллигентный, остроумный, обаятельный человек. Но очень заурядный. В Филе не было ничего такого, что психиатр мог бы описать как неадекватное поведение.

Много народу забавлялось «веществами» на конвенте 1964 года. Эллингтон устроил вечеринку, на которую один из приглашенных привел с собой дружелюбного полицейского из Беркли, который был не «при исполнении»:

Фил появился в костюме-тройке с жилетом со множеством карманов, а тот коп крутился неподалеку. И, клянусь Богом, у Фила в этих карманах было достаточно иностранных и экзотических «субстанций», чтобы затарить крупную аптеку, и еще кое-что осталось бы для лавки вуду. А Фил действительно знал толк в разных лекарствах, в их непосредственных эффектах и их происхождении. Наконец, коп ушел – я предположил было, что кто-то сказал Филу, но никто этого не сделал! Потом кто-то сказал: «Слава богу, этот коп свалил». И Фил пошел: «Иисусе!» Я сказал ему, что это было клево. «А мне наплевать!» Он реально разозлился на парня, который привел копа с собой.

Терри и Кэрол вернулись в Нью-Йорк после конвента, и это создало идеальный контекст для необычных любовных писем Фила. В конце 1964-го и в начале 1965 года Фил отправил целый шквал посланий – смесь признаний, идущих от сердца, и чистой игры слов. Это истории об острых приступах депрессии у Фила и его визитах к психиатру, о сотрудничестве с Рэем Нельсоном и глубокой платонической любви к жене Рэя, Кирстен, о ночных посиделках за разговорами и писанием с приятелем Джеком Ньюкомом, который целился из револьвера 38-го калибра в «существо», угрожавшее жизни друга. Что касается духовного утешения, то Фил терялся в сомнениях и к тому же был в ярости:

Когда я принимал причастие в последний раз, я отказался произнести общее место в исповеди: «Мы искренне раскаиваемся, и от всей души сожалеем об этих наших недостойных поступках; воспоминание о них печально для нас; бремя их невыносимо. Смилуйся над нами, помилуй нас, милосердный Отче». Я сомневаюсь. Non Credo.

Накануне Хеллоуина Грания съехала и сняла новое жилье в Беркли, в доме писательницы Мэрион Зиммер Брэдли. Это было ударом для Фила, который ненавидел жить в одиночестве и прозрачно намекал Грании на то, что брак с ним будет замечательным. Грания вспоминает: «Фил верил в серийную моногамию. По его идее, если ты влюблен, то тебе следует жениться». Она не хотела вовсе оставить Фила и не видеть его, но она устала от перепадов его настроения.

В декабре, чтобы заполнить пустоту, Джек Ньюком и его жена Марго переехали к Филу. Эта неловкая жизненная ситуация продлилась примерно месяц. В конце концов Фил попросил Джека покинуть его, после того как Марго уехала по собственному желанию. Но их дружба «братьев по крови» продолжалась. После всего Фил дал Джеку рукопись «Высокого замка» как «страховой полис» (на основании верного предположения, что когда-нибудь она станет ценным предметом для коллекционеров), и Джек поклялся, что будет хранить ее, пока Фил жив, что он и сделал. И пока они были соседями по дому, они предавались забавам вроде гудения в рожок с калькуттского такси, который Фил поставил на своем «Бьюике» 1956 года, когда они мчались мимо нового жилища Грании. Был ли это Фил, кто украл оставленную на крыльце службой доставки упаковку пеленок, что взбесило Мэрион Зиммер Брэдли? Уличные проказы двух парней в городе. Ньюком говорит, что он дал Филу его первую дозу «кислоты» где-то в 1964 году.

Филу никогда особо не нравился ЛСД. Он принимал его всего лишь несколько раз, несмотря на дикие слухи, что он часто писал под «кислотой», – слухи, которыми Фил возмущался, но сам способствовал тому, что они появились. В 1964 году он принял «кислоту», по крайней мере, в двух случаях – с Ньюкомом и с Рэем Нельсоном. Нельсон вспоминал, что во время «трипа» Фил сильно потел, чувствовал себя одиноким, как бы вновь проживал жизнь римского гладиатора, говорил на латыни и пережил опыт ранения копьем. В июльском письме 1974 года Фил подтверждает, что роман «Лабиринт смерти» (издан в 1970 г.) включает в себя «мои собственные видения под действием ЛСД в 1964 году, которые изображены с абсолютной точностью». Вот цитата из отредактированной Филом версии в этом письме:

«Agnus Dei, – сказала она, – qui tollis peccata mundi[150]». Ей следовало отвести взгляд от пульсирующего вихря; она посмотрела вниз и назад… и увидела далеко под собой огромный замороженный пейзаж из снега и валунов. Его обдувал яростный ветер; пока она наблюдала, вокруг скал скапливалось все больше снега. Новый ледниковый период, подумала она… Пропасть раскрылась перед ее ногами. Она начала падать; замерзший пейзаж адского мира под ней становился ближе. Она снова закричала: «Libera me, Domine, de morte aeterna!»[151]. Но все же она упала; она почти достигла адского мира, и ничто не могло поднять ее.

Фил еще подробнее детализировал это видение под воздействием «кислоты» в августовском письме 1967 года:

Я воспринимал Его как пульсирующую, яростную, вызывающую трепет мессу взыскующего мести владыки, требующего отчета (вроде некоего метафизического агента налоговой службы). К счастью, я смог произнести правильные слова: «Libera me, Domine» [процитированные выше], и в результате миновал это. Я также видел, как Христос вознесся в небеса с креста, и это тоже было очень интересно (крест принял форму арбалета, со Христом в виде стрелы; арбалет выпустил его с потрясающей скоростью – это случилось очень быстро, как только он принял это положение).

В течение осени Фил предоставил фэнзину Терри Карра Lighthouse эссе, озаглавленное Drugs, Hallucinations, and the Quest for Reality, которое напечатали в ноябре 1964 года. В нем Фил предполагал, весьма проницательно, что «галлюцинации, индуцированы ли они психозом, гипнозом, наркотиками, токсинами и т. д., лишь количественно отличаются от того, что мы видим, а никак не качественно». Он рассуждал о том, что галлюцинации могут быть попросту аспектами подлинной реальности, которые в нашей повседневной жизни отфильтрованы кантианскими априорными категориями, присущими нашей нервной системе (такими как пространство и время). Когда, однако, галлюцинации искусственно вызваны, они появляются, чтобы противостоять человеческой психике, и в этом выражается отказ от тех самых категорий, наплывают новые способы восприятия, несмотря на наши усиленные попытки цепляться за стандартные представления о реальности. Эта перегрузка оставляет нас в изоляции и в ужасе. «Начинают проявляться безымянные сущности или аспекты, и поскольку человек не знает, что они собою представляют, то есть как они называются и что они обозначают, – он не может обсуждать их с другими людьми». Изоляция для Фила всегда была слишком высокой ценой, которую приходилось платить за любое откровение (хотя он готов был платить эту цену снова и снова):

Реальный или нереальный, порожденный внутри нашей системы восприятия, потому что, скажем, некоторые химические вещества в обычных условиях не присутствуют и не участвуют в метаболизме мозга, неразделенный мир, который мы называем «галлюцинаторным», деструктивен: отчуждение, изоляция, ощущение того, что все вокруг становится странным, что вещи изменяются и связаны между собой, – все это – логический результат, пока личность, прежде бывшая частью человеческой культуры, не становится органической «монадой, не имеющей окон»[152] […]

Не нужно зависеть от галлюцинаций – можно раскрыть себя иными путями.

С тех пор как Фил покинул Энн, он, как только мог, защищался от одиночества. Влюбленность была лучшим способом из всех, что он нашел. В том декабре в письмах к Кирстен Нельсон он перепечатывал (как и для Кэрол Карр) страницы из его любимых стихов, в том числе и «Песню счастливого пастуха» Йейтса[153] и строки из произведений Лукреция[154], Еврипида[155], Спенсера[156] и либретто для цикла Шуберта Die Winterreise[157]. Он даже написал для нее собственную поэму.

Они так часто разговаривали по телефону, и Фил купил очень длинный шнур, чтобы Кирстен могла сидеть более комфортно во время их бесед. Не так давно эмигрировав из Норвегии, Кирстен часто чувствовала себя одиноко и неуютно в обществе. Она вспоминает: «Я не знаю, действительно ли он влюбился в меня, но он был так добр, что принял меня. Я думаю, что он отводил мне роль своей мертвой сестры. Он чувствовал, что должен был присматривать за мной». Фил был самым внимательным и заботливым: «Как-то у меня была почечная инфекция, и я очень сильно болела. Фил позвонил, а я была дома одна – Рэй ушел по делам. Это очень расстроило Фила – он приготовил для меня похлебку из моллюсков, сел в такси из Окленда, взяв похлебку с собой, позаботился о моем ребенке, искупал его и уложил спать».

Но, как прекрасно знал Фил, у него не было никакого будущего с замужней Кирстен. И Фил жаждал не только любить на расстоянии, но – иметь жену рядом с собой.

В начале 1964 года Фил познакомился с Марен Хакетт, прекрасной женщиной, которая тоже посещала епископальную церковь Святого Колумбы в Инвернессе. Как-то, навещая дом Фила и Энн, Марен взяла с собой падчерицу, Нэнси Хакетт, застенчивую, привлекательную молодую женщину с длинными темными волосами. Теперь, в конце года, Фил снова встретил Нэнси вместе с ее сестрой Анн во время обеда в доме у Марен. Фил был под сильным впечатлением как от Нэнси, так и от Анн. Ситуация осложнялась тем, что и Марен привлекала Фила. Но вскоре Фил сосредоточился на ухаживании только за Нэнси, которая все еще была увлечена приятелем, с которым познакомилась во Франции, когда год училась в Сорбонне. Именно в том самом году Нэнси была госпитализирована из-за нервного срыва и вынуждена была вернуться в Штаты под опеку семьи.

Нэнси беспокоилась (как и Марен), что в ее двадцать один год она была слишком молода для Фила, которому недавно исполнилось тридцать шесть лет. Но Фил, тянущийся к красивым женщинам ее типа, не жалел усилий, чтобы смягчить эти опасения. За это время он сочинил поэму «К Нэнси», которая начиналось такими строками: «Цветок высокий на тонком стебле:/Такова непрочная юность», – а заканчивалась вполне в духе Лукреция: «Мы только атомы в мире твоем необъятном». В свой день рождения, 16 декабря, Фил отправил Нэнси письмо, в котором попробовал представить все это в виде «прикола»: «Представь себе: я люблю тебя такой, какая ты сейчас, что ты мне можешь дать и что ты уже дала мне, – не то, что ты могла бы или когда-нибудь сможешь дать мне, – другими словами, не думай о будущем во взаимоотношениях со мной, не беспокойся о том, чтобы давать какие-то формальные обязательства».

Но уже 19 декабря Фил умолял ее переехать к нему. Нэнси хотела заниматься живописью и поэзией; жизнь с Филом могла бы предоставить ей мир, покой и экономическую поддержку для этого, а также дружеское общение «с Джеком [Ньюкомом] и со мной, плюс – с дюжиной ребят и их девушками […], которые всегда на заднем дворике». А потом Филу хватало смелости написать:

Но прежде всего, как я говорил, я хочу, чтобы ты приехала сюда ради меня самого, иначе я просто окончательно свихнусь, стану принимать все больше и больше таблеток, все меньше и меньше буду спать, хуже питаться, вообще не спать, отключусь – и не смогу писать. С тех пор как я оставил свою жену, я не сделал ничего существенного; но я хочу продолжать свою работу, и я нуждаюсь в тебе как в творческом стимуле и музе… как в том человеке, ради которого стоит писать, потому что… ты понимаешь? Я хочу, чтобы ты читала мои вещи по мере их сочинения и говорила мне, насколько они хороши; если они тебе понравятся, значит, они и вправду недурны, если нет – то нет; мне нужен кто-то Снаружи, чтобы подбадривать меня, как бы запертого в темной комнате. Если ты не приедешь, боюсь, что мне придется искать что-то другое для поддержки. Но что и где – бог знает… не похоже, что что-то такое существует на свете. Но надо попробовать.

Фил, с тремя браками за спиной, знал, что пускается в рискованное предприятие. В рождественском письме к Кэрол Карр он признавался: «Когда-нибудь она [Нэнси] уничтожит меня. Я слишком сильно ее люблю».

Но рисковать ради любви лучше, чем становиться «монадой, не имеющей окон». В марте 1965 года Нэнси переехала в коттедж в Восточном «Гаквилле». В июле 1966 года они официально оформили свои отношения.

И – прямиком в середину шестидесятых годов.

Глава 7

1965–1970

Филип К. Дик […] сейчас живет в Сан-Рафеле и интересуется галлюциногенами и табаком. […] Женат; имеет двух дочерей и молодую, милую, нервную жену Нэнси, которая боится телефона. […] Проводит большую часть времени, слушая сначала Скарлатти, затем «Джефферсон Эйрплейн», потом Gotterdammerung, пытаясь объединить их всех. Имеет много фобий и редко куда-нибудь выходит, но любит, когда к нему приходят гости в его маленький красивый домик у воды. Должен кредиторам целое состояние, которого у него нет. Предупреждение: не одалживайте ему деньги. Он вдобавок еще и украдет ваши таблетки.

Фил, «Биографический материал», отпечатанный в начале 1968 года, предположительно в ответ на запрос издателя

Что имеет для меня значение, так это творчество, процесс производства романа, потому что, когда я занимаюсь этим, в тот самый момент я живу в том мире, о котором пишу. Он реален для меня – полностью и убедительно. Затем, когда я заканчиваю и должен остановиться и покинуть тот мир навсегда, – это уничтожает меня. […]

Я обещаю себе, что больше никогда не напишу другой роман. Я больше никогда снова не смогу вообразить себе людей, с которыми в конечном итоге мне предстоит порвать. Я говорю это самому себе… но втайне и осторожно я берусь за другую книгу.

Фил, эссе Notes Made Late at Night by a Weary SF Writer (1968)

При употреблении в соответствии с инструкцией, «Убик» обеспечивает глубокий сон без пробуждений и утренней разбитости. Вы проснетесь освеженными и готовыми ко всем неурядицам, которые несет наступающий день. Не превышайте рекомендованной дозы.

Реклама Убика, «Убик» (1969)

Новое начало и тихая жизнь, а затем все снова рушится, и Фил не может найти аэрозоль Ubik, который может все связать

Шестидесятые годы были десятилетием, которое дарило грандиозные обещания тем, кто жил с открытой душой. Мир и любовь были неотъемлемым правом каждого. Наркотики могли расширять сознание без суеты и суматохи духовной дисциплины. Политика была областью зла только потому, что те, кто при власти, достигли ее, действуя из жадности и страха. Если вы хорошо выучите своих детей, то возникнет будущее поколение, которое станет править милосердно. Это было только вопросом времени.

Легко, оглядываясь назад, насмехаться над наивными идеалами шестидесятых годов. Болезненнее после этого размышлять о том, какими мы стали.

В одной из «Пословиц Ада» Уильяма Блейка[158] говорится: «Путь избытка ведет ко дворцу мудрости». Одних избыток шестидесятых годов вел именно этим путем. Других же, как Блейк иронически предвидел, он, этот избыток, направлял прямиком в Ад.

Очень незначительное меньшинство он вел как в Ад, так и обратно.

Фил был из их числа. А времена были смутные.

Иногда Ад казался похожим на Рай.

А иногда казалось, что ему никогда не вернуться обратно.

* * *

Фил и Нэнси – новая любящая пара, и каждый из них испытывал радость, заботясь о другом. Кроме того, оба они прошли через тяжелые времена в детстве.

Отец Нэнси был алкоголиком, который мог быть очень обаятельным или очень жестоким. Ее мать развелась и взяла на себя заботу о трех детях, включая старшего брата Майкла и старшую сестру Анн. Нэнси была особой любимицей матери – самой младшей, которую она любила баловать. Короче говоря, она вступила во второй брак, и на сцене появился отчим – такой же алкоголик и жестокий человек. Затем, в 1955 году, когда Нэнси было двенадцать лет, у ее матери развилась опухоль головного мозга. Настоящая трагедия – она оставалась в коме до самой смерти в 1961 году.

Эти события требовали, чтобы отец Нэнси взял на себя попечительство над детьми. К счастью, тем временем он женился на Марен Хакетт, которая обладала большой теплотой души и умом и взяла детей под свое крыло. Но этот брак закончился разводом. Нэнси, хорошая ученица, но застенчивая и замкнутая, была отправлена в пансион в Сан-Франциско. Затем она поступила в Государственный колледж в Сан-Хосе[159]. В ее юном возрасте она отправилась за границу, чтобы учиться в Сорбонне, где ее страдания в аудитории были подобны опыту Фила в Калифорнийском университете в Беркли. Нэнси вспоминает, что в течение того года она экспериментировала (как и большинство студентов в шестидесятые годы) с марихуаной и прочими наркотиками:

С меня было довольно, и я все больше и больше отдалялась от всего этого. Я бросила школу… я не могла сидеть в классе. Внезапно ты чувствуешь, что умрешь, или сойдешь с ума, или тебя охватывало нечто вроде беспричинного страха. Ты просто чувствуешь, что должна уйти оттуда. Классы были такими большими, я не чувствовала, что существую, – я как будто бы таяла. Я помню, как сфотографировала сама себя, чтобы убедиться, что я была там.

Нэнси ненадолго была госпитализирована перед возвращением в Штаты и переездом вместе с Марен в ее дом в Сан-Рафеле. (Следует подчеркнуть, что сейчас Нэнси – женщина, сделавшая успешную карьеру и любящая мать. Она больше не страдает от тех проблем, которые мешали ей до и в ходе отношений с Филом.)

Когда Нэнси впервые встретилась с Филом в начале 1964 года, у нее сложилось впечатление, что «он и вправду был печальным человеком. Его голова была низко опущена, как будто он чувствовал себя очень подавленным. Но он выглядел величественно со своей поседевшей бородой. Я подумала, что он выглядит как писатель». Позже, в этом же году, их знакомство с Филом возобновилось именно в доме Марен. И Фил был намного более оживленным, когда начал ухаживать за ней. В рождественские дни Фил и Джек Ньюком пригласили Марен, Анн и Нэнси на обед. Нэнси вспоминает:

На этот раз Фил был очень гиперактивен – я думаю, он принял много амфетаминов. Меня поразило в нем то, что он очень много знал о психологии. Я чувствовала отчуждение. Казалось, что он это понимал, – у него тоже были все эти фобии. У нас было много общего, и мы не могли не стать друзьями. Я начала часто бывать там.

В рождественском письме 1964 года к Кэрол Карр Фил восторженно пишет:

У нее невероятно красивое тело. Я думаю, она, должно быть, кельтского происхождения, что-то вроде чуда из времен гибких, высоких охотников, возродившихся в нашем мире; в ней пять футов и восемь дюймов, и она стоит на своих крепких стройных ногах, всегда немного пригнувшись, как будто собирается броситься в погоню или в жестокую битву, куда-нибудь туда, наружу, где дикий и неизвестный мир; она пойдет куда угодно; в ней нет страха ни перед чем, даже перед смертью, даже перед полной изоляцией и болью; она грандиозна.

Первые месяцы их совместной жизни были наполнены весельем. Это относилось не только к ним двоим, но и к новой семье, которая включала в себя родственников Нэнси – сестру Анн, брата Майка и мачеху Марен. Рассказ Фила Кэрен в феврале 1965 года об их делах в последние дни был головокружительно радостным:

Завтрашним вечером приезжает сестра Нэнси, Анн, чтобы побыть у нас. Вау! Это правда! (Здесь, в Восточном «Гаквилле» весь год – забавы и игры.) Как-то вечером Нэнси и ее сестра […] обмотали меня розовой туалетной бумагой и обмазали меня «Райзом» [кремом для бритья]. Затем Нэнси забралась на дерево перед домом и застряла там. Потом она […] свалилась в грязную лужу. У нас с Анн был бой на подушках, и я победил. […] Каждый вспоминает странные вещи. Но было забавно.

В марте 1965 года Нэнси переехала в коттедж, который Фил украсил для нее и даже купил ей краски (Нэнси посещала Оклендский художественный колледж), а книжные шкафы он изготовил сам. Той весной во время визита к Анн и девочкам он гордо описал себя бывшей жене, назвав «принцем-консортом Нэнси», и Анн показалось, что тот Фил, которого она знала, «распустился в бездумного девятнадцатилетнего юнца».

Начало возрождаться и писательство. Фил переписывал The Unteleported Man из повести в роман, и материал, который он добавлял туда, был подчеркнуто связан с болезненным «трипом» под ЛСД. (Об истории фрагментов текста и публикации в 1967 году сокращенной версии – без материалов, связанных с «глюками», смотрите «Хронологический обзор».) Но Фил не нуждался в «кислоте», чтобы писать как Фил. Как отмечает Нэнси:

У него были столь же странные опыты и без приема ЛСД. Он всегда боялся Судного дня. Я же во все это не верила. Но он бывал столь устрашен и говорил о том, как это будет ужасно, что я ничего не могла поделать, чтобы успокоить его.

Но поскольку до Судного дня было еще далеко, Фил и Нэнси наслаждались тем, что называется домашними радостями. Спросите Нэнси, был ли Фил религиозным, и она ответит: «Нет, только забавным. Религиозным он был только тогда, когда боялся». Он звал ее «Уютной», а она называла его «Пушистым». Они были помешаны друг на друге. Нэнси говорит: «Мы говорили о психологии, о том, как мы видим вещи и что нам хочется делать. Мы много шутили и валяли дурака. Это были не такие уж романтические отношения… Он был для меня не то что кем-то вроде отца, но он был моей семьей и сильной опорой… Я во многом зависела от него, и он зависел от меня тоже, но это было по-разному».

Они редко выходили из дому. К Филу начала возвращаться в полной силе агорафобия. После нескольких месяцев беготни с толпой фантастов в районе Залива Фил вернулся к стабильным отношениям – миссия была завершена – и чувствовал себя вполне довольным, оставаясь дома. Перевернувшись на «Фольксвагене» прошлым летом, он теперь избегал вождения. Публичное принятие пищи было для него подвигом. Он, в последний момент, передумал отмечать день рождения Нэнси вне дома и отправил Анн восвояси. Даже когда к ним домой собирались прийти гости, Фил часто пугался и все отменял. Единственное общественное положение, которое его радовало, – это идеальная лаборатория для Фила-писателя: когда собиралось несколько близких друзей для свободного обсуждения разных идей, среди которых были и откровенные глупости.

Беспокойство не мешало Филу часто совершать походы по магазинам аудиозаписей. Хотя после короткого бума продаж из-за премии «Хьюго» денег снова не хватало, он все равно тратил их на альбомы классики. Возвратившись домой, он проигрывал их очень громко и восхищенно слушал, сидя в своем кресле в окружении жестяных коробок с нюхательным табаком «Декан Свифт»[160] (он нюхал его еще во время жизни с Энн, но теперь это стало его главной страстью) и с двумя котами – Горацием Голдом и Джоном Кэмпбеллом – на коленях. В такой позе, не тревожимый Нэнси, Фил сидел молча, задумывая новые романы, иногда читал или делал заметки.

Он продолжал советоваться с «И-Цзин» почти ежедневно – чаще, если он чувствовал, что грядет какой-то кризис, а это было довольно часто. Мириам Ллойд, с которой Фил поддерживал длительную дружбу в этот период, отмечает: «Фил все равно был кризисным наркоманом – он балдел от кризиса». «И-Цзин» была ценным подспорьем в такие времена, хотя Фил больше не обращался к этой книге, чтобы выстраивать сюжет. В 1965 году Фил написал эссе Schizophrenia & The Book Of Changes, в котором он утверждает, что Оракул не может предсказать будущее, к счастью, поскольку абсолютное знание лишает нас возможности действия (как не может действовать шизофреник, чей idios kosmos подавлен koinos kosmos). Но это может раскрыть гештальт, из которого возникнет будущее. Частью личного гештальта, как намекает эссе, является та неуверенность, которую Фил чувствовал, пока жил с Нэнси, не женившись на ней:

Если ты полный шизофреник, то по любому случаю используй «И-Цзин», эта книга скажет, когда тебе принимать ванну и когда кормить твоего кота Ровера тунцом. Если же ты шизофреник лишь частично (только без имен, пожалуйста), то пользуйся оракулом лишь в некоторых ситуациях и весьма сдержанно; не стоит чрезмерно полагаться на него: обращайтесь к оракулу по Существенным Вопросам, таким как «стоит ли мне жениться на ней или продолжать жить с ней во грехе?» и так далее.

В конце 1965 года Фил и Нэнси переехали через Залив в Сан-Рафел. Они арендовали крошечный, очаровательный дом номер 57 по Медоу-драйв, рядом с каналом. В письме за ноябрь 1965 года Фил написал о новой работе Нэнси на почте, где ей платили 2,57 доллара в час, и это было больше, чем он зарабатывал сам. Он также рассказал о том, как его унизил друг во время «кислотного трипа»: «Он заподозрил, что я пытался «помешать ему освободиться», или типа того. Я полагаю, что обломал вечеринку». Фил принял 75 мг, надеясь на «трип» с «большим ощущением реальности». Ему это удалось: «Я видел все в разнообразных радостных оттенках, особенно розовом и красном, очень ярко и восхитительно, и было несколько гениальных озарений о себе самом (например, что у меня было два приступа шизофрении: один, когда мне было шесть лет, другой – в восемнадцать лет, – и что мой основной страх заключается в том, что они могут вернуться)». Но Фил вскоре отказался от ЛСД: воспоминания о ледяных адских безднах возобладали.

В период социального отчуждения Фила у него появился новый и очень значимый друг – Джеймс А. Пайк, епископ англиканской церкви Калифорнии. В 1964 году Марен Хакетт попросила Фила написать трогательное письмо, чтобы убедить Пайка обратить свое внимание на ее группу Американского союза гражданских свобод. Письмо достигло своей цели, и неожиданным последствием этого явилось то, что Пайк (женатый мужчина) и Марен стали любовниками, с секретной квартирой в районе Тендерлойн в Сан-Франциско; на публике Марен была его секретарем. Поскольку Фил и Пайк встречались на семейных «посиделках» семейства Хакеттов, они оказывались все ближе и ближе друг с другом, восхищаясь способностью каждого придумывать теории об истинной природе христианства.

И Фил, и Пайк были стремительными собеседниками, которые наслаждались охватом и изысканностью богословских споров. Одна тема возникала в их разговорах чаще других. Она была связана с попытками Пайка, начатыми в 1966 году, связаться с помощью медиумов и спиритических сеансов с его сыном Джимом, покончившим с собой в феврале 1966 года. В предисловии к своей книге «Другая Сторона»[161] (1968) (где приводится отчет об этих действиях – успешных, как он считал) Пайк благодарил Фила и Нэнси за помощь. Участие Фила заключалось в тщательной расшифровке записи сеанса связи с Джимом в октябре 1966 года. Присутствовали Фил, Нэнси, Марен и медиум, Джордж Дейсли, к чьим силам Пайк относился с большим уважением. Фил был также впечатлен внутренними откровениями Дейсли, включающими «Н.[Нэнси] и Ф.[Фил] проходят через фазу, которая не благословлена материальными благами; это изменится… духи позаботятся о Ф. и Н. материально и духовно. Духи будут использовать мятежные аспекты характера Ф.». Примечания Фила включают в себя его собственный опыт, вне этого сеанса. Самое поразительное: «Во время проигрывания одной пластинки из коллекции Дж. [Джима] у Ф. было четкое впечатление, что Дж. стоит на другой стороне комнаты напротив проигрывателя, слегка наклонив голову и слушая музыку. На нем был мягкий коричневый шерстяной костюм. Присутствие его было вполне реальным, а не призрачным. (Позже М. [Марен] подтвердила, что у него был именно такой костюм.)».

Фил скептически относился к экстрасенсорным феноменам на протяжении всей своей жизни. Тем не менее он широко теоретизировал, но ему не нравились «оккультные» объяснения, которые избегали строгого анализа. В этот период позиция Фила по отношению к загробной жизни отражена в его февральском письме 1966 года (он дважды тщательно правил черновик) Пайку и Марен после самоубийства Джима. Следующий отрывок включен в обе версии черновика:

У меня такое ощущение, что в мгновение после смерти все реальное становится явным; все карты будут раскрыты, игра закончится, и мы будем ясно видеть то, о чем мы только подозревали… а необоснованные подозрения будут стерты. […] А сейчас это для меня тайна, мутное стекло. […] Узрите, говорит Павел. Говорю вам тайну. Не все мы умрем. Или что-то типа того[162]. Я верю в это; на самом деле это практически все, во что я верю. Но даже это, недоказанное, должно дождаться своей проверки, как и все остальное. Но даже если я ошибаюсь, а Лукреций прав [ «Мы не будем чувствовать, потому что нас не будет»], я буду доволен; у меня не будет выбора.

Раскрыть все карты, увидеть реальность во всей ее полноте – у Фила не было более глубокого стремления, чем это.

В июле 1966 года Фил и Нэнси поженились. Пайк принял участие в церемонии, даже при том, что она нарушала епископальное церковное право, поскольку брак Фила и Энн не был расторгнут. После завершения гражданской церемонии Пайк даже благословил этот брак. Годы спустя Фил признается в «Экзегезе» в той боли, которую испытывал, потому что он жил в честном браке с Нэнси, Пайк же продолжал свою интрижку с Марен, но Пайк «получал причастие, которое я не мог принять!».

Пайк был авторитетом для Фила. Самым очевидным свидетельством тому являются влияние Пайка и событий его жизни, включая связь с Марен и самоубийство сына, на роман Фила 1982 года «Трансмиграция Тимоти Арчера». Но это влияние было еще более глубоким. Фил признает в предисловии к роману «Лабиринт смерти» (1968), что «богатый теологический материал» он извлек из бесед с Пайком.

Что же это за «теологический материал»? Точные детали неизвестны. Но Пайк, который часто совершал поездки в Израиль, чтобы исследовать личность исторического Иисуса, переживал кризис своей приверженности доктрине. В июльском письме 1974 года Фил вспоминал:

Джима судили за ересь незадолго до его смерти [обвинение было в конечном итоге снято], а затем лишили сана епископа. Дошло ли это до газетных страниц или нет – не суть важно; основная проблема была не просто в том, что он отверг Троицу, но в том, что он принял зороастрийские доктрины, вероятно, прочитав недавно обнаруженные Свитки Мертвого моря[163].


«Если бы я не был христианином, – слышал я его проповедь в декабре 1964 года в соборе Благодати [в Сан-Франциско], – я был бы иудеем. И если бы я не был иудеем, я стал бы зороастрийцем». А затем он донес до прихожан наставление, которое, насколько я знаю, вполне зороастрийское: «Войдите в Свет». (Он направил к ним всем свои распростертые руки с раскрытыми ладонями.) «Войдите в Свет». И так далее. Это доктрина Ормузда (Ахурамазды) – персидского бога света, который идентифицируется с Солнцем.

Подобного рода рассуждения подстегивали Фила, и в «Экзегезе» он рассматривает возможность того, что события «2–3–74» заключались в соединении его собственного духа и духа Пайка (умершего в 1969 году).

* * *

Фил теперь выходил из творческого тупика, в котором страдал с тех пор, как покинул Энн в 1964 году. Доминирующим настроением его романов конца шестидесятых годов была «темная ночь души». Это не значит, что в романах не хватало юмора – Фил был по преимуществу черным юмористом, и, между прочим, он не мог удержаться от смеха, время от времени, над чокнутыми фантастическими сюжетами. Где лежит тьма, так это в отчаянии Фила, когда он узнает, что все это означает. Возбуждение при поиске ответа на вопрос «Что есть Реальность?» начало приедаться. Из романа в роман он ставил окончательные вопросы о Боге и Истине. Где же, черт возьми, окончательные ответы? Разве он не работал над ними достаточно долго? Как он позже написал в «Экзегезе», вспоминая это время: «Мне нечего было сказать, нечего предложить, потому что я ничего не знал. О, как же я чувствовал этот недостаток знаний!»

Но, по крайней мере, работа возобновилась. И даже когда его терзали сомнения, Фил мог писать блестяще.

Во второй половине 1965 года Фил работал над двумя романами – «Захват Ганимеда» в соавторстве с Рэем Нельсоном и «Время, назад!» (опубликован в 1967 г.). В течение 1966 года он закончил работу над «Ганимедом» и написал «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (опубликован в 1968 г.) и еще фантастический роман для подростков Nick and the Glimmung (опубликован посмертно в 1988 г.), ставший подготовительным материалом для превосходного романа «Мастер всея Галактики» (опубликован в 1969 г.).

Но помимо всего этого и над всем этим возвышается «Убик» (написан в 1966-м, опубликован в 1969 г.). Этот роман способствовал избранию Фила почетным членом College du Pataphysique во Франции – общества, основанного в честь светлой памяти Альфреда Жарри, который предпочитал самые высокие идеи превращать в странные и непристойные пьесы, вроде «Короля Убю»[164].

Однако в «Убике» есть некое изысканное неприличие. Фил беззастенчиво расширяет мельчайшие прорехи во времени и пространстве до тех пор, пока общество – и сама реальность – не распадется. Так сказать, полный провал (единственный космический корабль в книге так и называется: «Прэтфолл-2»). Как в «Докторе Бладмани» и других романах, действие в «Убике» происходит хронологически в будущем, но в рамках срока жизни Фила – в 1992 году. Возможно, это его способ заставить упорного читателя увидеть – его научная фантастика в той же степени напоминает о настоящем, что и последний официальный реалистический «шедевр».

Сюжет, развивающийся в начальных главах, представляет собой всего лишь отвлекающий маневр, но зато мы благодатно встречаем целый ряд персонажей. Глен Ранситер – это жизнерадостный, добросердечный человек, владелец Корпорации Ранситера, в которой работают инерциалы (одаренные экстрасенсы, способные нейтрализовать чужие экстрасенсорные способности), чтобы бороться с телепатами (teeps) и ясновидцами (precogs), используемыми негодяем Рэем Холлисом (несколько искаженное имя хозяина Art Music, которым восхищался Фил). В трудные времена Ранситер советуется по поводу бизнеса со своей мертвой женой Эллой, которая содержится в морозильном саркофаге, поддерживающем «полужизнь» (по образцу жизни после смерти Бардо Тедол, описанной в «Тибетской книге мертвых») в «Моратории Возлюбленных Собратьев» Герберта Шонхайта фон Фогельзанга. Но Элла угасает. Пятнадцатилетний подросток по имени Джори, из соседнего саркофага, вытягивает ее убывающую жизненную силу.

Джо Чип – маленький человек, лояльный сотрудник Корпорации Ранситера, который тестирует «инерциалов». Последний заявитель – красивая темноволосая девушка по имени Пэт Конли, у которой есть совершенно новый талант – она может изменить прошлое так, чтобы ясновидцы Холлиса увидели другое будущее (или никогда не смогли его увидеть). Это может быть крупным шагом вперед для Корпорации Ранситера. Но сможет ли Джо Чип когда-нибудь открыть дверь своей «кондотиры» (смесь кондоминиума и квартиры), чтобы провести ее тестирование? Как мы видим, он врет насчет платежей по «Магическим Кредитным Карточкам». У Джо нет подходящего делового костюма, только «спортивный бордовый костюм, туфли с загнутыми носами и фетровая шляпа с кисточкой», – и он собирается открыть входную дверь, в которую звонят, и сталкивается с проблемой:

Дверь не хочет открываться. «С вас пять центов, пожалуйста».

Он пошарил по карманам. Ни одной монетки. Вообще ничего. «Я заплачу тебе завтра», – сказал он двери. Снова дернул за ручку. Снова она не подалась. «Если я тебе что-то плачу, – доложил он ей, – так это только из вежливости; я не обязан тебе платить».

«У меня другое мнение, – сказала дверь. – Посмотрите договор, подписанный при покупке кондотиры».

Он нашел тот самый контракт в ящике стола. Со времени его подписания ему пришлось многократно заглядывать в этот документ. Все верно: открытие и закрытие двери требовало обязательной оплаты. Не чаевых.

«Теперь вы поняли, что я права», – сказала дверь. Это прозвучало весьма вызывающе.

Из ящика рядом с кухонной раковиной Джо Чип достал ножик из нержавеющей стали; с его помощью он принялся спокойно и последовательно выкручивать болты креплений жадной до денег двери.

«Я тя засужу», – сказала дверь, когда вывалился первый болтик.

«Никогда не судился с дверью, – сказал Джо Чип. – Но я думаю, что смогу это пережить».

Сюжетные линии, заимствованные из фантастики Фила пятидесятых годов, создают настоящее развлечение и игру. Злодей Холлис заманивает Ранситера, Джо Чипа и группу «инерциалов» в смертельную ловушку на Луне (взято из «Солнечной лотереи»), в результате взрыва они заброшены в радикально преобразованную реальность, которая, возможно, контролируется Пэт Конли, или Ранситером, или Холлисом, или кем-то или чем-то еще (ситуация взята из «Небесного ока»). Но в «Оке» псевдонаучное рациональное решение позволяет прямолинейным персонажам добиться освобождения. В «Убике» же нет ответов. Ранситер наполовину мертв в морозильнике? Или это Джо Чип и «инерциалы» лежат и галлюцинируют в саркофагах? Ранситер думает, что он знает и сочиняет граффити, чтобы это понял и Джо: «Ныряйте глубже в таз с водой. Вы все мертвы, а я живой». Но как Ранситер может быть так уверен, особенно когда профиль Джо Чипа появляется на монетах в его кармане?

Студент как-то спросил Уильяма Берроуза: верит ли тот в жизнь после смерти? Берроуз задал встречный вопрос: а откуда вы знаете, что уже не мертвы? Убик не предлагает никакого ответа на вопрос Берроуза, потому что ответа на него нет. Но именно этот загадочный Убик (с латыни: ubique – повсюду; вездесущность) позволяет нам, полуживым, продолжать свое существование. Но, несмотря на свое манящее имя, Убик не легко найти. Это требует тяжелой работы (как было в «Оке»), и это также принимает своего рода религиозную веру (над чем в «Оке» насмехались). Ранситер, сила «нисходящая в существование», пытается передать часть ее Джо Чипу, но «выводящая из существования» энтропия захватывает Джо: молоко скисает, сигареты выдыхаются и нависает смерть.

Ранситер прибегает к уникальной стратегии, чтобы донести свое послание, – он пишет его на стенах туалетов, на этикетках спичечных коробков, транслирует через ТВ-рекламу:

«Да, – мрачным голосом резюмировал Ранситер, – используя самые продвинутые современные научные технологии, реверсия материи в ее первоначальных формах вполне может быть обращена, и каждый владелец кондотиры может себе это позволить. Продукция «Убика», предназначенная для украшения жилья, продается по всей Земле. Не принимайте внутрь. Не держите у открытого огня. Следуйте инструкциям, которые написаны на наружной этикетке. Поищи их, Джо. Найдешь, того и гляди. Не сиди ты на месте; выйди наружу и купи себе аэрозоль «Убик», и разбрызгивай его постоянно – и днем, и ночью».

Джо встал и громко заявил: «Ты же знаешь, что я здесь. Не значит ли это, что ты меня видишь и слышишь?»

«Конечно, я тебя не вижу и не слышу. Это всего лишь реклама на видеокассете». […]

Да кто он такой, этот Убик? Он о себе заявляет только в последней главе романа:

«Я Убик. Еще не было Вселенной, а я уже существовал. Я создал светила. Я создал миры. Я создал живущих и места их проживания; я направил их туда и расселил их там. Они живут так, как я им скажу, и делают то, что я им скажу. Я – то слово, которое никогда никто не произнесет; я – то имя, которое никто не знает. Меня называют Убик, но это не мое имя. Аз есмь. И пребуду вовеки».

Критик Питер Фиттинг отметил здесь сходство с началом Евангелия от Иоанна. Но бросаться к доктринальным выводам было бы неразумно. В ноябре 1977 года в «Экзегезе» Фил связывает романы «Убик» и «Стигматы Палмера Элдрича»: «Так Ранситер и Убик подобны Палмеру Элдричу и Chew-Z. У нас человек превращается в божество, которое вездесуще (кажется, никто не заметил, что Палмер Элдрич вездесущ, как и Убик, и эти темы доминируют в обоих романах)». Фил продолжил описывать тему «Убика»: «Спасительная информация, проникающая сквозь «стены» нашего мира благодаря личности, представляющей собою саму жизнь – и реальность, – и поддерживаемая «квазижизненной» силой».

То, что остается неизменным в романах Фила, это ощущение кажущейся реальности как ложной или ненадежной. В одной из записей 1978 года в «Экзегезе» Фил заявил: «Я не пишу красиво – я просто пишу отчеты о нашем состоянии тому, кто за пределами этого «морозильника». Я – аналитик». Эти отчеты должны принимать форму дешевой научной фантастики по тем же причинам, по которым Ранситер счел необходимым использовать телевизионную рекламу – иллюзорный мир бесполезен для гнозиса (прямого опыта божественной мудрости), он нужен только в качестве маскировки. В другой записи 1978 года Фил сосредотачивается на этой стратегии. По степени искренности это самое откровенное утверждение о методе работы из тех, что Фил когда-либо излагал:

[…] Кажется, что меня привлекает мусор, как будто бы в нем лежит ключ – ключ к разгадке. Меня всегда тянет к чему-то недоговоренному, к необычному углу зрения. То, что я пишу, не позволяет это полностью ощутить. Там и юмор, и религия, и психотический ужас – разбросаны, как шляпы. Также есть социальные или социологические намеки – в большей степени, чем «твердая» наука. Общее впечатление немножко детское, но интересное. Это написано не умудренным человеком. Здесь все в равной степени реально, как поддельные драгоценности, что предлагают в темных закоулках. Плодотворное творческое сознание всегда переменчиво – серьезное оно делает смешным, смешное – печальным, и это ужасно: ужасное есть пробный камень того, что реально; ужас реален, поскольку он может причинять боль. […] Конечно, я усматриваю хаотичность в своей работе, и я также вижу, как эта быстрая смена одной возможности за другой может в конечном итоге, если будет достаточно времени, сопоставлять и раскрывать что-то важное и автоматически приводить все в более упорядоченный вид. […] Поскольку я ничего, абсолютно ничего не исключаю (поскольку включать больше нечего), я предлагаю такую мешанину, где смешаны платные двери и Бог. Все это – гребаный цирк. Я, как ворона с острым зрением, высматриваю все, что блестит, и тащу это в свое гнездо.

Кто угодно с моим отношением к жизни мог бы идти, спотыкаясь, в поисках удачи в реальной жизни, то есть, так сказать, в жизни сознания – подлинного, хотя и закамуфлированного Бога, deus absconditus[165], устраивающего необычные сочетания вещей и мест, как высокоскоростной (sic)[166] компьютер, обрабатывающий все, – он мог бы затмить даже недоверчивого Бога, застав врасплох и ткнув его неожиданно. Если правда, что настоящие ответы (и подлинно абсолютные, в отличие от кажущихся) оказываются там, где мы их вовсе не ожидаем найти, это «попробуй все» можно было бы принять за чистую монету, как некую замусоленную, банальную истину, которая, вот она, прямо перед тобой, «глядит тебе в лицо», как сущность тайны. […]

Этот тип восхищенного, доверчивого и изобретательного человека – величайший дар из всех, которые только могут быть. Поглядите на кукольника: он сам делает эти куклы, и сам является каждой из кукол. То, что Бог – это кукольник, кто может в это поверить всерьез (sic)?

Слишком глупо думать о том, что ты не ищешь Бога в мусоре на дне сточной канавы, а не в небесах.

Фил жаждал откровения. Шли шестидесятые годы, и производство романов у него оставалось неизменным (даже плодовитым, но не по меркам Фила) и он мучился, что в «величайшем даре из всех» ему было отказано. Не то чтобы его романам не хватало убедительности и тонкости: «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (написан в 1966, издан в 1968), «Мастер всея Галактики» (написан в 1968, издан в 1969) и «Лабиринт смерти» (написан в 1968, издан в 1970), – не скидывали с него маску «дурачка», которую он сам на себя нацепил. Но в романах шестидесятых годов, которые снова и снова поднимали тему реальности, Фил приходил к тому ощущению, что сам почувствовал: в критические моменты – он просто притворялся. Вот запись в «Экзегезе» за 1981 год по поводу «Мастера всея Галактики»:

[…] Когда я дописал «Мастера» до конца, я почувствовал себя полностью изможденным и умершим в качестве писателя; я был выскоблен до донышка и умер: творчески и духовно. Каким же жалким я был!

[…] если в «Мастере» и были проявления психоза, а они там были, – это не потому что я почувствовал и познал Бога, – но потому что, совсем наоборот, я его не нашел. Таким образом, мое здравомыслящее сознание зависит от того, найду ли я Бога, поскольку моя творческая жизнь, что вполне логично, в нем нуждалась, и (как сказал мой лечащий врач), мое здравомыслие зависит от того, что я пишу.

Как только он разочаровался в писательстве, он тут же разочаровался во всем на свете. Сначала – постепенно, а потом – лавинообразно.

* * *

Фил и Нэнси поженились, в первую очередь, потому что Нэнси забеременела. Их дочка, Изольда Фрейя, – первая у Нэнси и вторая у Фила – родилась 15 марта 1967 года чуть больше чем через восемь месяцев после бракосочетания. Нэнси вспоминает: «На самом деле я не очень верила в брак, но мы решили, что крошечный ребенок еще теснее скрепит нашу компанию – мы и сами были как дети. Я думала, что вполне нормально иметь детей и не быть женатыми, но Фил посчитал, что нам стоит жениться. Позднее я радовалась, что так и вышло».

За несколько недель до рождения ребенка Фил и Нэнси посещали группу конфронтационной терапии[167] для «здоровых» людей, и это, как чувствовал Фил, делало их сильнее. Он также закончил работу над «Инвейдерс» – телевизионным шоу, основная идея которого заключалась в том, что пришельцы таинственным образом оккупируют Землю, и только одинокий главный герой понимает, что происходит. Неудивительно, что Фил был привлечен к этому проекту, но его работа не была куплена. В это время роман «Время, назад» вышел в Berkely в мягкой обложке, на которой была изображена темноволосая девушка, напоминавшая Нэнси (она явилась прототипом одного из персонажей романа – Лотты) – счастливая находка, которая восхитила Фила.

Как будто инстинктивно, в ожидании драматических перемен, Фил купил дорогой несгораемый шкаф с четырьмя выдвижными ящиками, в котором хранил свои заветные коллекции журналов Unknown Worlds и Astounding, а также письма, фотографии, коллекцию почтовых марок, редкие магнитофонные записи, томики стихов и экземпляры его собственных книг и рассказов. Это был взрослый вариант того потайного ящика в столе, который был у него в юности. В феврале 1967 года Фил писал:

Без выдвижных ящиков и папок сам шкаф весит 700 фунтов[168], и, чтобы поднять и погрузить его на тележку в три этапа, понадобилось четыре человека. Я был одним из этих четырех мужчин, и, к своему несчастью, я заработал себе грыжу, которая мне досаждает, будто Бог мне говорит: «Ты не справишься с этим, Фил; ты не сумеешь уберечь ни одно из сокровищ этого мира». Так или иначе, я окутан болью, как плащом; я знаю, что в этом больше истерического и психосоматического, поскольку меня терзает страх за ребенка и ответственность перед ним. Я заработал себе все виды физического стресс-симптома, несмотря на транквилизаторы и кодеин, которые принимаю.

По мере приближения родов в марте 1967 года, беспокойство Фила возрастало, как это уже было ранее – перед рождением Лоры в 1960 году. После аварии в 1964 году вождение автомобиля представлялось Филу страшной угрозой, и перспектива сесть за руль, чтобы отвезти Нэнси в госпиталь, ужасала его. Он попросил Майка Хакетта побыть с ними в последние дни, чтобы исполнить роль водителя. Майк вспоминает:

Я верил, что Фил мог бы отвезти ее в госпиталь самостоятельно, но я поехал, а потом присоединился к нему в приемном покое. А вот потом, спустя пару месяцев, он показал мне нечто написанное, где он изображает свою прекрасную дочку Изу и где звучат такие слова: «Мой шурин оставил свою работу, чтобы оставаться с нами и ждать появления Изы». Я действительно бросил свою работу, но это никак не было связано с рождением ребенка. Но это вполне в духе Фила: я бросил работу исключительно ради Изы.

Рождение Изы изменило их супружескую жизнь как пары. В первые годы их отношений Фил видел себя как старшего и мудрого защитника Нэнси. Для этого, конечно, были причины: он любил ее очень глубоко и обеспечил ей надежный дом после беспорядочной жизни в Европе. Нэнси, в свою очередь, влюбилась в «этого чувствительного, замкнутого, но игривого человека. Он принимал меня такой, какой я была. Он никогда не устраивал мне выговоров, не вел себя со мной как с «маленькой» или что-то в этом духе. Он никогда не унижал меня».

Но их отношения, даже в самые первые дни, включали двойную взаимозависимость. «Фил был спасателем-спасителем», – вспоминает Нэнси. Хорош ли он был в этом отношении? «Вообще-то не очень, потому что он не был суперсильным человеком. Никто тебя не сможет реально защитить, если имеет много проблем такой же природы. В конце концов, какое бы взаимопонимание между нами ни складывалось, мы оба тащили друг друга вниз». Поначалу, когда Нэнси стала работать на почте, а еще и волонтером в детском саду по соседству, Фил не садился обедать, пока она не вернется. Но по прошествии какого-то времени, особенно после того, как родилась Иза, он все больше стал возмущаться ее занятиями вне дома. «Он никак не хотел, чтобы я куда-нибудь уходила после завтрака, да и вообще. У меня не было никакой свободы».

Линн Сесил, которая была хорошо знакома с Филом и Нэнси в то время, отмечает, что «внимание Фила постоянно было сосредоточено на Нэнси. Желание заботиться о ней происходит от того, что он сам не очень-то заботился о себе». Линн вспоминает, что их брак носил какой-то «детский» характер: «Вместе они вовсе не казались взрослыми. В Изе они видели нечто угрожающее, когда она была совсем маленькой. Фил в то время с большим трудом общался с Нэнси». У Майка Хакетта примерно такие же воспоминания: «Их взаимоотношения изменились после того как родилась Иза. Нэнси стала намного более независимой, да и она перенесла внимание на Изу, ну а что касается Фила, то он всегда любил заботиться о других людях, хотя ему было нужно, чтобы заботились о нем самом. А Нэнси после рождения Изы посвящала ему совсем немного времени».

Несмотря на все свои фобии, Фил оказался очень любящим отцом. В этот период он редко видел свою первую дочь Лору. Враждебность Фила по отношению к Энн и ее враждебность по отношению к его образу жизни привели к тому, что их посещения друг друга стали весьма редкими. С появлением Изы к Филу вернулась радость отцовства, которая у него была во время жизни в Пойнт Рейес Стейшен. Но напряжение из-за разделения внимания между Нэнси и новым ребенком выразило себя в странном соревновании по вскармливанию. Нэнси вспоминает: «Сначала я ее кормила грудью, и у нас возник спор – сколько ей стоит давать молока, и Фил захотел кормить ее [из бутылки] дважды в день. Тогда Иза вообще прекратила есть, и доктор сказал: «В вашем доме слишком напряженные отношения». Здесь нельзя не заметить связь с неправильным кормлением сестры-двойняшки Фила – Джейн. Тут возникает еще одна более удивительная параллель: Фил настаивал на том, что, если Иза плачет, ни в коем случае нельзя ее держать на руках, чтобы не избаловать, – такая «философия» воспитания досталась Филу в наследство от его матери (с каким бы презрением позднее Фил к этому ни относился)».

Чувства Фила по отношению к Дороти, которые существенно смягчились в те отчаянные месяцы, последовавшие после разрыва с Энн в начале 1964 года, вернулись в виде антипатии в период брака с Нэнси. Дороти была глубоко уверена – на это у нее были весьма убедительные причины, – что Фил не знает меры со стимуляторами и транквилизаторами. Но ее предупреждения вызывали только ярость. Это было больное место Фила из-за его собственных страхов, усиливающихся от злоупотребления лекарств. ами

Но, несмотря ни на что, именно Дороти и Джозеф Хаднер внесли последний платеж за большой дом, в который Фил с семьей вселился в июне 1968 года. Расположенный в районе Санта-Венеция в Сан-Рафеле по адресу Асьенда-уэй, 707, это был пригородный дом с участком, с лужайкой и садом, которые не стали процветать при новых владельцах. Грания Дэвис, которая посетила этот дом вместе с мужем в 1969 году, вспоминает о «филдиковской» экскурсии по саду: «Он повел нас показывать «достопримечательности» и говорил: «Вот это мертвое лимонное дерево; вот это мертвый розовый куст; вот это мертвая лужайка. Непрошеный Фургон[169] приедет за мной на следующей неделе».

Этот дом был зарегистрирован на имя Хаднеров из-за низкого кредитного рейтинга Фила. Но, несмотря на напряженные отношения между матерью и сыном, Нэнси подчеркивает, что Дороти относилась к ней и к Изе с огромной добротой, и добавляет:

Между Филом и Дороти было много недопонимания. Все, что она говорила, он выворачивал наизнанку. Как-то, когда она была у нас, мы с Филом стали бороться и дурачиться, и она написала записку, в которой говорилось, что она опасается: Фил может причинить мне боль. Не в смысле, что у нее были проблемы с прямым общением – ей пришлось писать ему письмо. Он был так взбешен.

Битвы Фила с Дороти по поводу лекарств все больше и больше накалялись. Прежде чем вдаваться в детали, стоило бы вспомнить, что Zeitgeist[170] шестидесятых годов покрывал наркотики некой патиной славы и приключений, ныне утерянной. Когда Фил принимал наркотики, он говорил, что они делают его «клевым», и употреблял их для этого (весной 1969 года ему даже позвонил поклонник – доктор Тимоти Лири[171]). «Кислота», «травка» и гашиш особенно не впечатлили. Но таблетки… ах, таблетки! Он их мог измельчать, смешивать – настраивать эффекты «Стелазина»; миорелаксанты и спазмолитики; «Либриум», «Валиум» и прочие транквилизаторы; «Дексамилу» и другим видам «спидов» аптечного качества отдавалось особое предпочтение, но он принимал и «белые кресты» (таблетки амфетамина), которые продают на улицах. «Как будто он сам себя лечил, – вспоминает Нэнси. – Пытался попасть в иное место».

Единственным местом, куда он чаще всего пытался попасть с существенным успехом, было состояние внутренней сосредоточенности, необходимое для того, чтобы писать в том состоянии, в котором Фил и писал свои романы – в течение двух или трех недель. Говорит Нэнси: «Когда мы нуждались в деньгах, как когда родилась Иза и мы были «на мели», он мог просто сесть, написать книгу и получить деньги». Фил написал девять романов целиком, три – частично, множество рассказов и эссе во время жизни с Нэнси. Это не была скорость 1964 года, но все равно было потрясающе.

Во время сочинения «Пролейтесь, слезы…» в 1970 году Фил накатал сто сорок страниц за сорок восемь часов непрерывной работы. «Спиды» давали ему возможность мало спать и выбраться из состояния иссушающей депрессии. Нэнси вспоминает: «Депрессивные состояния тормозили его работу. Он мог ходить три-четыре дня, не произнося ни слова». Когда он брался за написание новой книги, его самоидентификация с персонажами была чрезвычайной. Во время написания «Андроидов», говорит Нэнси, «Фил работал всю ночь напролет, и, когда он ложился в постель, то говорил как совершенно другой человек. В процессе писания он приобретал какой-то особый опыт и думал, что он – кто-то другой, или находится где-то в другом месте».

Основным источником таблеток для Фила было множество рецептов, выписанных постоянно меняющимися врачами, которым он излагал подходящие симптомы. Это был излюбленный метод получить рецепт у употребляющих препараты. Мириам Ллойд указывает: «Ты мог ходить на любые встречи Анонимных наркоманов и убедиться, что это самые умные люди, которых только можно представить себе. А Фил был умнее большинства из них. В мире наркозависимости – рецептурные наркотики самые распространенные». Но у Фила были и более глубокие мотивы для консультаций у психиатров. Нэнси вспоминает:

Казалось, что он ужасно боялся сойти с ума, поэтому шел к психиатру, чтобы тот сказал ему, что он не сумасшедший. Все доктора всегда говорили ему, что с ним все о'кей. Ему необходимо было это услышать – он был переполнен тревогами. Но сумасшедшим он не был. Даже, хотя у него иногда бывали безумные идеи, он всегда отдавал себе полный отчет в том, что происходит. Он никогда не отрывался от реальности.

Любовь Фила к «спидам» приводила его также и к уличным дилерам. Как правило, дилеры были либо подростками, либо теми, кому чуть за двадцать. К 1967 году они болтались повсюду; падчерица Фила Хэтт, которая в тот год училась в старшем классе в Старшей школе Сан-Рафеля, услышала от своих школьных друзей, что дом ее отца был известным местом, где торговали наркотиками.

Начиная с 1967 года и до конца десятилетия совместная жизнь Фила с Нэнси становилась все более сложной и отчаянной. Наркотики были частью этой проблемы, но только частью. Силы энтропии сотрясали некогда спокойный дом. В первую очередь начались трудности, которые испытывают все родители, ухаживая за новорожденным ребенком. Затем у Фила умерли оба кота. Дурные вести приобрели трагические масштабы с самоубийством Марен Хакетт в июне 1967 года. В следующие два года произойдут еще две смерти: Энтони Бучер и епископ Джеймс Пайк, два человека, послужившие Филу наставниками, уйдут из жизни. К этому добавились аудит со стороны Налогового управления, экономическая нестабильность, супружеская неверность, обычная вывихнутая странность Калифорнии шестидесятых и психические риски, возникавшие при создании сюжетов фантастических романов, в которых отражались все эти реалии. Хотя Фил и Нэнси оставались любящей парой, они были поставлены на колени.

На все эти кризисы бесспорно влияли и регулирующие настроение пилюли – антидепрессанты и транквилизаторы. Употребление Филом таблеток поддерживалось полуслепой уверенностью в том, что принятый в нужное время нужный препарат принесет пользу. Типичным примером тому стало прописанное Филом самому себе лечение после «нервного срыва», от которого он страдал в июле 1967 года. Первым катализатором этого стало самоубийство Марен Хакетт в июне. Горе Марен было вызвано, в какой-то степени, болезненным разрывом ее отношений с епископом Пайком; Фил и Нэнси видели, что к этому все и шло, и тем не менее были потрясены ее смертью. Марен была надежным источником поддержки молодой пары.

За несколько недель до «нервного срыва» Фил был «умеренно параноидальным и очень враждебным», а затем его «состояние психиатр назвал «симптомом пограничного психического расстройства», и это было совершенно очевидно». Нервный срыв длился половину дня и заключался «в обширном искажении восприятия» – ужасный привкус, утрата памяти и чувства времени, физическая беспомощность, острый ужас при кормлении Изы, стремление к самоубийству. Вдобавок Фил положил куда-то не туда «важные налоговые документы». Это искажение восприятия было до такой степени ярким, что Фил попросил Нэнси спрятать от него пистолет двадцать второго калибра. Но он начал бороться с нарушением восприятия: «Я принял приличную большую дозу фенотиазинов, а потом еще раз – чтобы встретиться с Доктором» («Стелазин», нейролептик из группы фенотиазина, был успокаивающим препаратом, который Фил настоятельно рекомендовал Энн в 1963 году). Фил смог «чувствовать себя активным, энергичным и даже восторженным – потому что рассуждал, что встретил это лицом к лицу, и мне это понравилось (правда, временно)». А вот неожиданный поворот, который знаменует столь многие мысли Фила о кризисе:

Интересная вещь: когда я оглядываюсь назад и вспоминаю тот день, то диву даюсь, как много тогда сумел сделать. В девять утра объявился налоговик (другими словами – коп из Министерства финансов) и потребовал мою задолженность по налогам. Мы с ним вроде бы договорились. […] Доктор подумал, что в той ситуации, в которой я оказался, удивительно, как мне удалось договориться с этим мытарем, поскольку я боюсь его сильнее других жизненных форм на Терре и в ее окрестностях.

У Фила были веские основания бояться Налогового управления. О каком бы урегулировании он ни думал, оно скоро бы сорвалось. Продолжающийся аудит доходов Фила за 1964 и 1965 годы (он декларировал двенадцать тысяч и пять тысяч соответственно) приводил ко все более строгим штрафам. В сентябрьском письме 1967 года Фил умолял: «Сколько это может продолжаться? У меня почти не осталось денег». Но Фил мужественно бросился из огня да в полымя, когда подписал (вместе с пятью сотнями других авторов) петицию «Протест писателей и редакторов военным налогам» в февральском номере журнала Ramparts за 1968 год. Те, кто поставил свою подпись, выступали против войны во Вьетнаме и заявляли:

1) Никто из нас добровольно не заплатит предложенные 10 % надбавки к подоходному налогу или любое другое увеличение налога, направленное на военные цели.

2) Многие из нас не станут платить 23 % из нашего текущего подоходного налога, который используется для финансирования войны во Вьетнаме.

Положение Фила, которое позволяло ему влиять на общественное мнение без того, чтобы испытывать психологический стресс, покидая дом, тем не менее имело высокие персональные издержки: Налоговое управление реквизировало его автомобиль в 1969 году, а также непосредственно вызывало интенсивный, сохраняющийся страх. В одной записи в «Экзегезе» 1979 года Фил размышлял: «После этого я понимаю, что петиция в Ramparts, а затем мой отказ подавать налоговую декларацию до конца войны, все это было не просто антивоенным актом, инакомыслием или даже гражданским неповиновением, но прямым принесением в жертву моей свободы и литературной карьеры: наказание было неизбежно, словно для Иисуса, вошедшего в Иерусалим. И я знал это. К 1974 году я жил в страхе от того, что они арестуют меня […]».


Петиция в Ramparts не была единственным источником беспокойства Фила. Он предполагал, что каким-то образом случайно изобразил важную, исключительную государственную тайну в своем фантастическом произведении и попал под подозрение правительства. В этом отношении Фил больше всего опасался за две свои работы – особенно подозрительными были «Предпоследняя правда» (1964) (см. «Хронологический обзор») и «Вера отцов наших» – рассказ, написанный для научно-фантастической антологии Харлана Эллисона Dangerous Visions (1967), в котором изображен тоталитарный лидер, подобный Председателю Мао, скрывающий свою истинную форму, добавляя в питьевую воду населения дозы галлюциногенов. Фил позже обвинит Эллисона в том, что в «Предисловии» к «Вере» содержались искажения, которые угрожали репутации и безопасности Дика. Текст Эллисона включал следующий фрагмент:

Филип К. Дик годами озаряет свои собственные ландшафты, излучая иллюминацию мощными прожекторами своего воображения на terra incognita невероятных масштабов. Я просил Фила Дика, и я получил. Рассказ должен был быть написан об ЛСД и под его воздействием (по возможности). Ниже приводится, как и превосходный и необычный роман «Стигматы Палмера Элдрича», результат подобного галлюциногенного путешествия.

Эллисон вспоминает, что Фил уверял его – «Вера» и «Палмер Элдрич» были написаны под воздействием ЛСД; позднее письма от Лоуренса Эшмида – редактора издательства Doubleday, который руководил проектом Dangerous Visions, подтверждают, что Фил не вносил никаких изменений в верстку того самого предисловия. Сам Фил в своем послесловии 1967 года к рассказу не преминул отметить тему ЛСД (хотя там он не заявлял, что писал под действием этого препарата). Но во всех дальнейших переизданиях Dangerous Visions начиная с 1975 года в своем обновленном послесловии Фил настаивает, что на его текст «кислота» никак не влияла. Вполне вероятно, что это признание 1975 года достойно доверия, а то, о чем он говорил в 1967 году, – шутка, свойственная духу времени.

Несмотря на недавнее негодование, дружеские отношения Фила с Эллисоном, еще и подогреваемые частыми телефонными разговорами и встречами на вечеринках во время конвентов, продолжались. Эллисон, который к тому времени уже был одной из самых доминирующих фигур в НФ, усматривал в Филе одного из немногих писателей в этой области, чей пыл и талант превосходит его собственный:

Фил мне виделся как аутсайдер, одиночка, выполняющий священные миссии, ведомый безумием и демонами. Вот что тянуло меня к нему. Я знал, насколько мне это будет больно, но я крутой мелкий факер и я знал, как себя вести, – я знаю, как дать сдачи. Фил, как я думаю, еле барахтался в этих делах. Он не знал, как вести бизнес и как строить личную жизнь. Когда он садился за пишущую машинку, он был чистым и ясным, но мотивацией его работы было безумие. В остальное время он не мог выбросить из головы всю эту фигню. В основном из-за его чувства собственной социальной несостоятельности. У меня самого возникало странное чувство, что я, как писатель, не ровня ему, что он намного выше… что он из тех писателей, которых мне хотелось знать лично. У меня возникала параллель: я Сальери, глядящий на Моцарта.

Среди своих собратьев-писателей, таких как Эллисон, Фил ощущал себя достойным профессионалом. Но в его сугубо частной жизни наркотики стали тем найденным средством, которое приводило к успокоению и творческому вдохновению. Фил зашел так далеко, что планировал для себя своего рода маленькие таблеточные праздники. К примеру, Филу удалось получить рецепт на «Риталин» – стимулятор для снятия легкой депрессии. (Основные побочные эффекты: скачки артериального давления, изменения в настроении, аритмия.) «Риталин» противопоказан людям с выраженной тревогой. С помощью него Филу хотелось бы сохранить, хотя бы на месяц, близкое общение с окружающими его друзьями; заряд энергии от этого препарата подпитывал безостановочный поток идей и безбашенный юмор. Парадоксальная правда заключалась в том, что наркотики отстраняли Фила от мира и усиливали его общительность с такими же наркоманами.

Как-то в 1968 году, когда Мириам Ллойд решила выбросить свои припрятанные таблетки, Фил бросился ей в этом помогать (спасти то, что ему было нужно):

Он помогал мне смывать их в унитаз. Когда очередь дошла до последнего пузырька, я сказала: «Я не знаю, что там такое». Фил сказал: «О, эти таблетки – вам никогда не следует принимать эти таблетки. Я их как-то раз принял и очухался только в Юнион-Сити – месте, в котором вам бы не хотелось оказаться, особенно после этих таблеток». Он нагнулся, взял горсть таблеток, запил их пивом. Он был забавным человеком.

Мириам отмечает, что наркокультура в шестидесятые годы имела общепринятую распространенную этику, и это способствовало такому увлечению Фила:

Одна из особенностей наркокультуры в том, что она создает мгновенные близкие отношения. Вы получаете свою «банду», у вас есть все эти общинные «штучки», понимаете, «косячками» обменялись, потом подносом с «дорожками», кто-то захотел вина, а у нас никакого нет, и кто-то быстренько отправляется за ним. Все заботятся о потребностях каждого.

Фил был очень любезным – ему нравилось все это. Он был невероятным эгалитаристом. Он сразу же начинал любить то, что ему нравилось. Он не был наивным, он был искушенным сторонником равноправия. Его политические взгляды были добрыми, очень гуманными. Он и вправду заботился о людях.

Фил, казалось, был во славе, когда принимал участие в сентябре 1968 года в «БэйКоне»[172], который многие присутствующие называли «НаркоКон». Некоторые из этих участников, включая Фила, приняли то, что, как они думали, было ТГК[173] (действующее вещество марихуаны), на самом деле оказалось PCP[174] – ветеринарным транквилизатором, известным как «ангельская пыль». Несмотря на это, Фил проявлял себя активно в творческих кругах, общаясь с Рэем Брэдбери, Робертом Силвербергом, Фрицем Лейбером, Филипом Хосе Фармером, Норманом Спинрадом и – в первый раз – с Роджером Желязны, с которым Фил в предыдущем октябре согласился совместно работать над «Господом Гнева».

На конвенции проходили серьезные дебаты, вращавшиеся вокруг «Новой волны» НФ, которая мастерски превозносилась Эллисоном совместно с Dangerous Visions. У Фила были свои сомнения относительно сущности многих произведений «Новой волны». Он также боялся, будучи ветераном фантастики пятидесятых годов, что его сочтут старомодным (несмотря на недавно впервые проданные права на экранизацию романа «Мечтают ли андроиды об электроовцах?»). С чувством облегчения он писал своему редактору в Doubleday, Ларри Эшмиду, что его статус вырос по сравнению с конвентом 1964 года благодаря популярности «Палмера Элдрича».

Казалось, что в это время Фил испытывал большую неуверенность в достоинствах своего письма, чем когда-либо со времен новичка в Беркли. Он постоянно недооценивал те романы, которые написал со времени «Палмера Элдрича». В мае 1969 года он писал своей падчерице Тэнди: «Начиная с 1964 года я был не в состоянии сделать ни одну важную книгу и из-за этого чувствую себя очень несчастным». Позднее Фил пришел к признанию того, что «Убик» – это чрезвычайно значимая работа, о чем уже говорилось. Что касается «важных» произведений, то следовало бы отметить рассказ «Электрический муравей», написанный в конце 1969 года, – один из лучших в его писательской карьере. Главный герой, Карсон Пул, думает, что он человек. Но случайно он узнает, что на самом деле является «электрическим муравьем» (органическим роботом). Внутри у него находится пластиковая перфолента, служащая в качестве «поддержки конструкта реальности». Что случится, спрашивает Пул, «если перфолента не подана в сканер? Нет ленты – ничего нет вовсе. Фотоэлемент, сияющий без всякого сопротивления?» Техники сообщают ему, что его просто «вырубит». Но Пул не боится. «Все, чего я хочу, – осознает он, – так это полной и абсолютной реальности, хотя бы на микросекунду. Что будет после, не важно, потому что все станет известным; ничего не останется, чтобы понять или увидеть». Пул вскрывает себя микроинструментом, и его желание осуществляется. Прочитайте рассказ, чтобы узнать конец, который, как говорил Фил, всегда пугал его.

Но 1969-й был годом, который, по стандартам Фила, прокручивался вхолостую: «Друг моего врага» – единственный роман, завершенный в том году, был жалкой халтурой для Дона Уоллхейма в Ace. В мартовском письме 1969 года он объяснял свой резкий спад следующим образом: «У меня есть теория: я не могу сидеть и писать один роман за другим; между ними я должен выбраться из своей раковины и общаться с людьми; в ином случае мои романы слишком сильно напоминают друг друга». Фил читал все, что мог найти, на тему Свитков Мертвого моря; в нем ярким огнем пылали вопросы теологии, вспыхнувшие благодаря общению с Пайком.

В еще одном мартовском письме 1969 года Фил подчеркивал, что замысел романа в нем созревает медленно. Написанные его собственной рукой ранние заметки включали минимум деталей технологии и культуры научно-фантастического мира будущего. Затем он обычно перепечатывал их на машинке и просматривал в том порядке, в котором они приходили ему в голову. Самым трудным шагом было создание персонажа. Главный герой-мужчина был, как правило, «собран» из реальных личностей. Женские персонажи должны были быть «тщательно проработаны, со многими сложностями, противоречиями, – другими словами, они были реальными женщинами». Сюжет приходит в последнюю очередь:

Я дальше скажу, что сначала сочиняю сюжет для первой главы романа или вроде того, и чем больше я в него погружаюсь, тем больше чувствую зависимость от вдохновения, посещающего меня в моменты написания (иногда оно вовсе не наступает, иногда наступает слишком поздно, – скажем, когда роман уже отдан в печать). […] Что касается меня, то мое знание персонажей приходит ко мне только тогда, когда я нахожусь в процессе написания романа; мне нужно слышать, как они на самом деле говорят, на самом деле занимаются какими-то вещами, реагируют и т. д. […] Таким образом, я часто обнаруживаю, что сам подхожу к такому моменту в романе, где, например, заметки (а если план, то пусть будет план) требуют, чтобы главный герой сказал «да», но фактически он, будучи тем, кто он есть, скажет «нет», вот он и говорит «нет», и с этого момента я должен продолжать, будучи поставлен перед фактом, что это его манера поведения… и это вносит ужасную путаницу в сюжетную линию. Но я думаю, что лучшие романы получаются из этого. Другие писатели не только не согласились бы со мной; они пришли бы в ужас.

Подход Фила с «вдохновением момента» требовал пыла, который в то время мог отсутствовать. Слишком много дорогих ему людей умирало.


В апреле 1968 года его давний наставник, Энтони Бучер, умер от рака. Фил напишет два эссе в память о Бучере, а также посвятит ему «Убик». До конца своей жизни Фил сохранял воспоминания о Бучере. Потому что именно Бучер подставлял юному Филу плечо и говорил ему, что он может стать писателем. Воспитанность и интеллект Бучера поддерживали Фила в те унылые пятидесятые годы, когда казалось, что поля научной фантастики населены только «троллями и психами». Затем, в сентябре 1969 года, епископ Пайк умер в Иудейской пустыне в поисках правды об историческом Иисусе. Влияние епископа на Фила было огромным – Пайк служил примером страстного и непрестанного поиска окончательных знаний, и это питало лучшие произведения Фила. В позднем интервью Фил вспоминал об этой двойной утрате: «Это было страшно, приятель, они хрипели и падали вокруг меня, как на Первой мировой войне, ты знаешь, прямо как в конце «На Западном фронте без перемен».

Эти смерти добавили напряжение браку, в котором Нэнси и Фил начали изощряться в своих заботливых ролях. Нэнси переживала рецидив проблем с нервами, которые охватили ее в 1964 году, и, кроме того, ее пугала возрастающая интенсивность употребления «спидов» Филом. Какая-то «левая» доза «винта», купленная на улице в августе 1969 года, привела Фила к госпитализации с панкреатитом и острой почечной недостаточностью. Сильно ослабленный, Фил не мог вернуться к написанию романа, пока не почувствовал себя хорошо в следующем году. Перспектива возобновления приступов панкреатита была мучительна для Нэнси. «Я так боялась, что он умрет. Я точно так же переживала за своих родителей – а потом умерла моя мама. Тогда я просто почувствовала, что не смогу с этим справиться». Несмотря на риски, Фил продолжал приобретать «спиды» на улицах. Иногда он пытался бросить, но безрезультатно. Нэнси вспоминает: «Я пробовала прятать амфетамины. Тогда он воспринял бы это как нечто ужасное. Я не смогла бы этого вынести. В конце концов, у меня все закончилось больницей, и я поняла, что не могу вернуться и снова жить этим. Я не могла подняться над его депрессиями и прочим». Нэнси вернулась, но ненадолго, и она дольше не могла оставаться.

Рассказ Фила об их последнем годе в равной степени болезненный. В более позднем интервью он объяснил, что «спиды» были необходимым средством спасения:

Прием амфетаминов в тот момент, я думаю, скрывал, почему моя память была повреждена, и мое поведение было ошибочным, и мое восприятие было нарушенным. Они были нарушены из-за травматического шока и из-за более глубоких механизмов, таких как амнезия. Но если бы я не принимал «дурь», я бы сам столкнулся с этим лицом к лицу, и другие люди должны были бы столкнуться с этим, а мимо этого было легче всего пройти самым простым путем: «Ну, он рассеян, он рассеян от амфетаминов».

Но Фил здесь уходит от темы. Как он хорошо знал, «спиды» более чем просто скрывали его проблемы. Они только усиливали их. Приступы страха, паники и тревоги, которые постоянно мучили Фила, питались амфетамином. Эти побочные эффекты были следствиями огромных дозировок, которые он заглатывал, были неизбежны, как бы он ни пытался их объяснить.

Колодец творчества за долгое время высох. Фил подал заявку на социальное обеспечение и продовольственные карточки за июль – август 1970 года – шаг, который ранил его гордость. Но к тому времени он снова взялся работать над романом.

Чтобы понять, как Фил пережил боль, вновь потеряв семью, значит понять происхождение романа «Пролейтесь, слезы…» – романа, который Фил написал и переписывал яростно в период с марта по август 1970 года.

В мае 1970 года Фил ушел в «трип» с помощью мескалина[175]. Кажется, он никогда больше не использовал мескалин, но этот конкретный «глюк» его поразил:

Под «кислотой» я никогда не получал подлинного понимания, но под мескалином я был переполнен страшно сильными чувствами – эмоциями, как я полагаю. Я чувствовал всепоглощающую любовь к другим людям, и это я включил в роман [ «Пролейтесь…»]: в нем рассматриваются разные виды любви, и заканчивается он возникновением высшей формы любви, о которой я никогда раньше не знал. Я говорю: «Ответом на вопрос «что реально?» – ответом будет «этот вид всепоглощающей любви».

Основная история – о телевизионной звезде Джейсоне Тавернере – богатом, знаменитом, блестящем и невероятно привлекательном, теряющем весь свой статус, когда он переносится в альтернативный мир, в котором, по словам генерала полиции Феликса Бакмэна, он официально не существует.

«Пролейтесь…», с его атмосферой нуара и ужаса, является кульминацией серии романов, написанных после 1964 года («Время, назад», «Мечтают ли андроиды об электроовцах?», «Мастер всея Галактики» и «Друг моего врага»), в которых жизнь персонажей протекает в ужасном «государстве-предателе», где доминируют полицейские шпионы и надзор. Но только «Пролейтесь…» может похвастаться характером такой тонкости, как у Феликса Бакмэна, в которого Фил излил весь свой сильный страх и ненависть к власти, а также его любовь к своим собратьям – потерянным и одиноким людям.

Это именно Бакмэн живет в названии романа, когда его сестра-близнец и кровосмесительная жена Элис Бакмэн – бисексуальная, затянутая в кожу королева, злоупотребляющая наркотиками и подсаженная на прямые стимуляторы мозга во время оргий, умирает от передозировки загадочного, связывающего время наркотика КР-3. Параллель смерти Элис и потери Филом Джейн подтверждается в «Экзегезе». Фил часто представлял Джейн лесбиянкой, и всегда он думал о ней как о сильной и смелой. На бритвенно остром языке Элис, которая ненавидит замкнутую в себе деятельность своего брата, сестра в романе обнаруживается в вымышленной форме.

Феликс и Элис любят друг друга, и занятия различными формами любви – это грандиозная тема «Пролейтесь…». В 1969 году Фил написал, что самой большой слабостью НФ была «ее неспособность исследовать тонкие, запутанные отношения, которые существуют между полами». Фил намеревался в этом романе исправить такую ситуацию. Главный герой Тавернер встречается со многими женщинами в своем адском новом мире – любовницами прежними и новыми, темноволосой девушкой и даже подругой, а «Пролейтесь…» – это портретная галерея сексуальных стилей. Но Тавернер начинает как совершенно тупая телевизионная знаменитость и заканчивает, мало изменившись. Ядро «Пролейтесь…», как утверждал сам Фил, представляет сцена, в которой Генерал Бакмэн плачет.

Это середина ночи, и Бакмэн летит домой в своем «квиббле», пытаясь справиться с потерей Элис – его близнеца, его сестры, его жены. Он не может. Остановив машину на ночной заправке, он встречает чернокожего, Монтгомери Л. Хопкинса. Бакмэн не может говорить, но вручает ему кусок бумаги, на которой он нарисовал «сердце, пронзенное стрелой». Наконец, Хопкинс понимает, что это чистое горе заставило замолчать этого белого незнакомца. И они обнимаются. Так просто.

В августе 1970 года Фил понял, что в «Пролейтесь…» нужно было «добить» финал, но он устал. Затем, в сентябре, Нэнси и Иза покинули его. Их годы усилий по налаживанию счастья подходили, в итоге, к концу. Это была четвертая неудача Фила в браке и вторая расколотая семья. Ему было сорок два, бедный, с лишним весом и безнадежно уставший от потери любви. Непрерывное писание останется для него вне вопросов на ближайшие два года. (В 1971 году, в разгар своих скорбей, Фил доверил рукопись «Пролейтесь…» своему адвокату, и только в 1973 году он сделал машинописный окончательный вариант для Doubleday.)

Но майский мескалиновый «трип» в 1970 году дал ему не только сюжет для «Пролейтесь…», но и видение, в котором он нуждался. В сентябрьском письме 1970 года он написал о «какой-то мистической любви к незнакомцам, которой для меня, как я думал, раньше никогда не существовало. Для меня внове эта божественная любовь; она переполняет меня, и я никого не ненавижу, даже мистера Джексона, любовника Нэнси».

У Нэнси был роман с Гонором Джексоном, чернокожим соседом, который жил через улицу, но это была не любовь к другому мужчине, и это подтолкнуло ее к тому, чтобы она и от него ушла. Но позже Фил упоминал Джексона в письмах и интервью как члена «Черных пантер», который украл Нэнси[176].

Джексон, который все еще живет там же, через улицу, разражается смехом, когда его спрашивают о связях с «Черными пантерами», и Нэнси подтверждает, что их не было. Тогда Джексон и Фил хорошо ладили; после того как Нэнси ушла, Фил даже купил подержанный автомобиль у Джексона – красный «Понтиак» 1963 года. Джексон помнит Фила как «милого парня», который также казался «немного чокнутым», потому что «у него были проблемы с нормальным мышлением время от времени» и, как правило, когда он был вне дома, он горбился, двигался крадучись и оглядывался. Джексон никогда не проводил время в доме Фила, но слышал о торговле наркотиками и видел, как к его дому подъезжают машины, а люди выходят из них и остаются на два или три дня. Нэнси ушла, говорит Джексон, потому что было слишком много наркотиков.

Зачем предоставлять статус «Черной пантеры» человеку, у которого была обычная, мирная работа? Несколько друзей Фила предполагают очевидное: учитывая сцену вполне в духе шестидесятых, это было лишь той деталью, чтобы привнести драму в это грустное, затянувшееся расставание. Майк Хакетт переехал к ним в последние недели, чтобы помочь с вождением и другими делами, но его присутствие только облегчило разрыв.

Иза, которой было три года, вспоминает тот день в начале сентября: «Мы уезжали на машине, и мой папа выбежал из дома вслед за нами. А мы уже удалялись».

Глава 8

1970–1972

Но на самом деле не было смысла писать. На самом деле, когда вы задумываетесь над тем, как вы пишете: один пишет, уходя в уединение, для меня же всего один час одиночества означал бы мою кончину; после того как Нэнси ушла с моей маленькой дочкой, это было слишком рискованно. Я должен был быть с людьми. Я затопил дом людьми. Каждый был желанным. Потому что звук их голосов, звук их деятельности, шум в гостиной, что угодно – это помогло мне выжить. Я буквально не смог убить себя тогда, потому что слишком многое происходило.

Фил, интервью 1974 г. (Only Apparently Real)

Это роман о людях, которые были наказаны чрезмерно сурово за свои деяния. Они всего лишь хотели повеселиться, словно дети, играющие на проезжей части. Одного за другим их давило, калечило, убивало – на глазах у всех, – но они продолжили играть. Мы были очень счастливы – не работая и просто валяя дурака, – но такое короткое время, такое кошмарно короткое время! А расплата оказалась невероятно жестокой; даже когда мы видели ее, то не могли поверить[177].

Фил, «От автора», «Помутнение» (1977)

Темная ночь души, темноволосые девушки, темнота и Помутнение. Темнее всего перед рассветом, конечно, но вспомните, что все заканчивается хаосом, как это происходит в романах странного Фила Дика

Фил снова был холостяком – где-то средних лет, с седеющими волосами и бородой, с растущим животиком, со скучным перечислением потерянных любовниц и горькими воспоминаниями. И все же он продолжал оставаться импозантной фигурой. Его голубые глаза сверкали под широким писательским лбом.

Он мог заставить комнату, полную людей, вспыхивать от его гениальности или подыхать со смеху, когда он с совершенно непроницаемым лицом говорил самый веселый вздор.

Эти таланты хорошо послужили ему именно тогда, потому что, прежде всего, Фил нуждался в том, чтобы удерживать толпу.

Для этого он согласился бы на любые условия. Он открыл свой дом в Санта-Венеции сначала друзьям, потом всем желающим. Он предлагал им наркотики, пиво, музыку; свое сознание, остроумие, доброту и разбитое сердце.

Он страстно жаждал привязанности. А заключил в объятия хаос.

* * *

На той же неделе, что Нэнси покинула Фила, сестра Нэнси Анн оставила своего мужа, Берни Монбриана. И брат Нэнси Майк, уже живущий в доме в Санта-Венеции, занимался документами о разводе. Итак, Фил пригласил Берни присоединиться к ним. Три холостяка.

И они оказались дружелюбными спутниками. Хихиканье поздними ночами, поразительная болтовня, подогреваемая дозой «белых крестов». Музыка звучит всегда – от Моцарта до «Грэйтфул Дэд»[178]. Праздношатающаяся молодежь и торговцы наркотиками приходили и уходили свободно и просто, что было хорошо, так как Фил не жалел своих наркотиков и денег. Он чувствовал себя безопаснее с незнакомцами вокруг; он верил, что доверять незнакомцам – это антишизофренично. Но он не очень хотел выходить из дома. Майк справлялся с поручениями. Берни вспоминает: «Фила немного боялся. Он жил в этом единственном мире – в этом доме. Вещи сами войдут в этот дом, вещи сами выйдут из этого дома. Он никогда не занимался реальными вещами… он много говорил о таблетках: о, эти – классное дерьмо, а те – паршивое дерьмо, а вот где мы можем достать еще немного этого?»

Страх редко принимал форму явного гнева. Фил был нежным, почти всегда замкнутым, когда у него не было настроения произносить оживленный монолог. Его нельзя было легко возбудить, даже классическим раздражением соседа по комнате. Берни рассказывает, как опустил иглу дорогого стереопроигрывателя Фила прямо на середине заветной записи, громкость воспроизведения которой была поставлена на максимум. Раздавался резкий, раздражающий звук. «Он сразу же вышел из своей комнаты и мило попросил не играть так громко. Вежливый и добрый – джентльмен».

Но с угрозами извне – реальными или воображаемыми – не так-то легко было справиться. Майк вспоминает: «Он боялся полиции из-за наркотиков. Но это также давало ему ощущение приключения – знаете, нам нужно быть начеку, а то они нас повяжут». Том Шмидт, который в октябре 1970 года заменил Берни Монбриана в качестве третьего соседа, подтверждает, что Фила беспокоили коммунисты, нацисты, ФБР и ЦРУ. Но не следует забывать, что в жилище Фила каждый день появлялись разные таинственные и опасные случайные гости, связанные с миром наркотиков, у которых с собой были «пушки» и которые были подвержены непредсказуемым перепадам настроения. Было вполне разумным держать ухо востро на предмет возможного грабежа или облавы.

Не исключено также, что приступы сильной паранойи связаны с общим побочным эффектом злоупотребления амфетаминами, а Фил злоупотреблял амфетаминами – «Декседрином», «Бензедрином» и бог знает какой еще отвратительной уличной дрянью, попавшейся под руку. В холодильнике он держал картонные пакеты с обогащенными белком молочными коктейлями рядом с большими банками «белых крестов» – 100 долларов за банку, которая вмещает тысячу таблеток, которые Фил поглощал немереными горстями с молочными коктейлями (чертовски умно, чтобы избежать быстрого «прихода» на голодный желудок). Фил и другие в доме бодрствовали по три-четыре дня или даже неделю подряд проводили без сна, а затем вырубались на сорок восемь часов неподвижности на кроватях. И, когда вы так долго «улетаете» на больших дозах, чувства высокой энергии и абсолютного внимания могут – а обычно так и происходит – превращаться в настороженность, подозрение, страх. Вы смотрите через жалюзи, чтобы увидеть, кто там. Фил будет часто говорить, что он видел кого-то, скрывающегося во дворе или даже возле его кровати в ночное время. Его соседи по дому никогда не знали, верить ли ему (в основном – нет), но они знали, каково это. Говорит Берни: «По моему личному опыту – ты три дня не спал, твои мозги уже кричат в агонии, тебе нужно расслабиться; все витамины, все, что дает стабильность вашему телу и уму, исчерпано. Вот тогда и наступает паранойя».

Фил знал о побочных эффектах «спидов». В дневниковых заметках того времени Фил постоянно размышлял о том, является ли страх результатом действия таблеток. Однажды, поздней ночью, он задокументировал борьбу: «12:30. Я иду спать. Я ненавижу спальню – пустую кровать, – но ненавижу еще больше сидеть здесь в холодной гостиной ночью с выключенной музыкой. […] Таблетки счастья оборачиваются таблетками кошмара». Несколькими параграфами ниже – счастливое улучшение: «Таблетки счастья помогают мне: я чувствую благодатный теплый свет в своем животе».

«Спиды» дают время – хорошее, славное, ревущее время, – но они могут и отнять его навсегда. Фил понимал эту диалектику, но ему на нее было наплевать. Он играл – кузнечик, издевающийся над муравьями «реального» мира, – и уже представлял себе свой шедевр, «Помутнение», еще не зная об этом. В письме за ноябрь 1970 года он обрисовал образ жизни в том месте, что стало называться «Домом отшельника»:

Мы все принимаем «спиды» и все умрем, но у нас будет еще несколько лет, и мы будем счастливы. Мы не хотим жить дольше, чем несколько лет, и, пока мы живем, мы будем жить такими, какие мы есть: глупые, слепые, любящие, беседующие, сплоченные, шутливые, поддерживающие друг друга и подтверждающие все хорошее друг в друге. […]

[…] Ни одна группа людей не может быть такой счастливой. Мы знали, что игнорируем некоторые фундаментальные аспекты реальности, такие как, например, деньги, или, в моем случае, – сон. Скоро это нас настигнет. […] Это все, на что кто-то может действительно надеяться; я думаю, что пока мне хорошо, а потом я буду вспоминать об этом.

Отстранение Фила от экономического давления было нелегкой задачей. С мая у него были проблемы с оплатой дома. Он был по уши в долгах перед кредитной компанией и часто занимал деньги у Хаднеров. Но та пустота, что оставалась после ухода Нэнси, не давала ему скрыться в одиночестве, необходимом для написания романа. И поэтому он направил весь активный спектр эмоций на своих соседей по дому. Том Шмидт вспоминает, что переезд к Филу был похож на перемену миров:

В нем было что-то, что влекло вас к нему. Фил обладал этой мягкостью. Но не только – еще и глубиной. Он был как режиссер. Как будто он приводил людей, чтобы увидеть, как они будут реагировать. А мог он сидеть сложа руки, и наблюдать, и творить научную фантастику.

Я думаю, что он жил целиком в фантазии. Он редко выходил из дома. Его существование говорило, что в нем он может создавать абсолютно все. […]

Фил говорил мне, что он мыслит по пунктам. Когда он собирался вести разговор, все это уже было там. Он мог говорить о чем угодно. Иной раз туда приходили разнообразные люди, тупые люди. Я не говорю, что он опускался до их уровня, но он мог иметь дело с ними, как и с людьми любого уровня.

Если бы мне пришлось провести вечность только с одним человеком из всех, кого я знаю, – это был бы Фил.

Том, который воздерживался от наркотиков, не мог провести вечность в «Доме отшельника» и съехал оттуда через несколько месяцев. Политику открытых дверей было слишком трудно выносить. Молва превратила дом Фила в безопасное место для продажи или получения наркотиков. К весне 1971 года Майк также решил переехать: «Что делало Фила забавным с одной стороны и трудным с другой, так это то, что он создавал свою собственную реальность. Понадобилась большая массовка, чтобы приспособиться к фобиям. Но он мог и многое предложить сам, так что это было не паразитирование».

Даже живя с Майком и Томом, Фил тщательно искал женщину для замены Нэнси. Как и в 1964 году, между Энн и Нэнси, Фил влюблялся снова и снова, и каждый раз абсолютно искренне. Только в этот раз были явные отличия. Филу уже немного за сорок. Бледные от ночной жизни в помещении, черты его лица менялись от юношеской невинности во время возбуждения до глубокой усталости, когда он чувствовал себя разбитым. Он сутулился, а животик показывал, как много он ест замороженных пирогов с курятиной и шоколадного печенья (Фил, несмотря на постоянное употребление «спидов», никогда не походил на изможденного архетипичного амфетаминщика). И он одевался плохо, даже по оборванным меркам шестидесятых – непродуманный стиль, дополненный ни разу не глаженным пиджаком в стиле Неру[179].

Аура гениальности Фила с легкостью перевешивала его неухоженность и физические недостатки. С ним сыграли плохую игру, вызвав целую серию глубоких разочарований, два критических фактора: он обычно добивался внимания женщин вдвое младше его, а то и еще моложе; и он хотел, хотел, ХОТЕЛ так сильно.

Кроме того, он добивался внимания женщин, у которых были личные проблемы. Том вспоминает: «Фил всегда имел отношения с женщинами, у которых были какие-то неприятности. Я не думаю, что он был в состоянии иметь отношения с простой женщиной. Потому что он не обладал бы контролем. И дело не в том, что он действительно обладал контролем, – это был своего рода неконтролируемый контроль».

Фил фантазировал – скоро, ярко и идеально, с его точки зрения, – о будущем, полном страсти, с женщинами, которых он только что встретил и едва узнал. Это делало безумным даже безумие пылкого ухаживания. Одной из женщин, которых Фил обхаживал в конце 1970 года, была Джей-Энн Форг, темноволосая, привлекательная, и ей было где-то между двадцатью и тридцатью, когда она подружилась с Филом во время его брака с Нэнси. (Джей-Энн послужила прототипом для Салли Джо Берм в «Лабиринте смерти», написанном в 1968 году). После ухода Нэнси Фил попытался углубить их отношения. Джей-Энн вспоминает:

Я знаю, что расстраивала Фила, потому что, насколько я его уважала как писателя, настолько же меня не интересовала его романтическая привязанность. У меня было такое интенсивное ощущение, что он не знал, кто я такая на самом деле, – что он был влюблен в какое-то внутреннее собственное изображение, которое он приколол ко мне. Я приходила к нему, потому что он, по существу, умолял меня об этом. Он не спешил сказать мне, что любит меня, – он сказал лишь, что нуждается во мне и что я могу спасти его.

Та Джей-Энн, которую, как он думал, он любит, имела удивительно мало общего со мной. Он мог делать грандиозные и довольно абстрактные заявления о том, какой я была яркой и как я могла справляться с разными вещами. Это правда, я сильная женщина, но в то время моя жизнь была экстремально плохой – я ни с чем не могла справиться. Поэтому меня действительно поразили своей эксцентричностью его слова о том, насколько я сильная женщина.

К ноябрю 1970 года Джей-Энн почувствовала, что вынуждена прервать свои визиты. Дневниковые записи Фила о неудавшемся романе не противоречат словам Джей-Энн. Раньше Фил писал, что Джей-Энн «вошла в мою жизнь и спасла меня». Каким образом? Замещая стерву-мамочку Дороти:

Напротив, посмотрите на мою мать, которая не навещала меня с тех пор, как Нэнси ушла, хотя она навещала Линн [сводную сестру] и фактически была прямо у дверей этого дома, но не зашла внутрь. Так вот, это именно она 42 года назад [время рождения Фила и Джейн] установила и привела в действие охранный механизм, наконец кого-то удовлетворив. […] Таким образом, в некотором смысле Джей-Энн была мне той матерью, которой у меня никогда не было.

И теперь Джей-Энн ушла. «Я не просто люблю ее; мне она требуется, чтобы жить». Но в течение месяца Фил (демонстрируя восстанавливающие силы, которые, к счастью, сопровождали его сбивающий с ног подход) смог увидеть Джей-Энн более ясно: «Может быть, причина, по которой я с такой горечью отреагировал, не связана с ее категорическим отказом идти в мою комнату, а скорее с ее подробным рассказом, как реалистично она не совладала с этим, – в отличие от моей идеалистической, романтической картины того, как она справляется с целым адом».

К декабрю Фил снова влюбился – в обеих девушек из лесбийской пары; им было лет по двадцать с небольшим. И снова его отношение было, скорее, напряженным, особенно когда Фил стал отождествлять одну из этой парочки с Джейн и начал фантазировать на тему того, чтобы привести их обеих к своей матери. Из его дневника:

Тогда бы я сказал: «Смотри, Дороти; я знаю двух девушек, которые сильнее, чем ты. Ты старая и скоро умрешь, а эти девушки сильные, молодые и способные. Они проживут дольше, чем каждый из нас». […] Честолюбие всей моей жизни удовлетворено. Умение добиться преимущества над моей праведной старой матерью, которая, когда мне было девятнадцать лет, заявила мне, что я так безволен и поэтому стану гомосексуалистом, когда покину ее.

Состоялся ли этот визит, на котором Фил представил Дороти живую Джейн, – неизвестно. Но дневники Фила отмечают, что к январю 1971 года отношения снова распались. Юная девушка, которая напоминала Филу его сестру, смотрела на него, чтобы «облегчить боль», но вместо этого он причинил только еще больше боли. «Она была как Джейн – и ее убили, ею пренебрегли – позволили умереть – снова. Могу ли я вынести это? Есть ли у нее смелость встретить жизнь, которая ждет ее впереди, без меня?» Далее Фил понял, что она выживет. Еще дальше, его забота о ней (и остальных) превратилась в страх:

Я ненавижу их, потому что они позволяют мне причинять им боль, потому что их любовь ко мне зависит от того, насколько я доверяю сам себе. Я ужасно боюсь их и того, что я мог бы сделать дальше, чтобы причинять им боль, я просто хочу уйти. […] Может быть, они все были слабыми, хрупкими, деликатно уравновешенными людьми, а моя напряженность была для них чрезмерной. То, что я хотел от них, это увидеть, что произойдет, – это я навязывал себя им самим и их реальности, как я делаю в книге. Может быть, я пытался написать их жизнь. Я не давал людям вокруг меня жить. Я руководил и стоял за всем.

В своей следующей записи Фил оправдывает себя: «Я очень зол и не могу заснуть, я также знаю, что устал, слетаю с катушек; в конечном итоге никто никого не может защитить. Не важно, здоровы вы или больны, вы все равно должны сделать это».

С этой девушкой Фил воссоздал травму от смерти Джейн, включая как его отчаянное желание вернуть Джейн к жизни (через фантазию о посещении Дороти), так и его вину в идентификации с Дороти (через неудачу с девушкой). Выживание Джейн в качестве вызывающей лесбиянки (как Элис Бакмэн в «Пролейтесь…») было бы пощечиной для Дороти; ее насмешки над «слабыми» «гомосексуальными» тенденциями Фила будут опровергнуты в конечном итоге: вид сильного ребенка, который сумел пережить ее пренебрежение (это на самом деле сделал Фил, выживший близнец, наполненный чувством вины, но не мог поверить, что он это сделал). Для Фила это была агония, когда в сорок два года он все еще жаждал приезда Дороти, ее любви, подтверждения своей мужественности.

На самом деле Фил находился в тесном контакте с Дороти – через долгие и частые телефонные звонки – в течение всех его несчастий 1970–1971 годов. Это было злое, полное оскорблений общение, но оно продолжалось. Сын и мать оставались связанными друг с другом, хотя поиски Филом женщины, которая могла бы затмить ее, все усиливались.

Джозеф Хаднер, отчим Фила, вел дневник в первой половине 1971 года, некоторые записи в котором обнаруживают болезненные отношения между Филом и Дороти, как и абсолютную ненадежность Фила в тот период. Приводимые ниже выписки оттуда являются ценными свидетельствами того, что делал тогда Фил, и взглядов Дороти (и Джозефа) на него. Начало 1971 года, как видно из дневника, было мрачным:

13 января. Фил звонит Дороти дважды. Он взял на себя заботу о семнадцатилетней девушке, которую сам описывает как «психотика». Психиатр Фила говорил, что он лучше действует в кризисные моменты, поэтому они должны следовать у него один за другим. Дороти верит, что «Фил не может работать при унылом дневном свете». Он руководствуется эмоциональным кризисом, перенесенным в четырехлетнем возрасте, когда она и Эдгар развелись.

18 января. Фил звонит в восхищении от новых возможностей использования «И-Цзин».

31 января. Дом Фила полон «сумасбродных типов», которых Фил называет «семьей».

4 февраля. Джозеф недоволен, что дом на Хасиенда Уэй записан на их имя. «Мы любим Фила. Забудем об этом».

26 февраля. Ссудная компания начинает процедуру лишения права выкупа заложенного имущества. Фил опаздывает с выплатами, но об этом не говорит Хаднерам. Джозеф опасается, что его кредит истек.

27 февраля. Фил звонит сказать, что вернет пятьдесят долларов, которые занимал. Дороти говорит ему, что знает о лишении прав выкупа. Фил потрясен, узнав о возможном влиянии этого на их кредит, и заверяет Дороти, что Doubleday согласилось выплачивать ему некую сумму каждый год, на которую можно прожить [это неправда], и что он сумеет вернуть займы.

31 марта. Фил звонит в депрессии из-за дома и отношений с семнадцатилетней девушкой, живущей с ним. Говорит, что пытался покончить с собой.

4 апреля. Фил звонит; он живет с новой женщиной – «Дженнифер»[180]. Джозеф говорит ему, что больше не хочет нести ответственность за тот дом; Фил соглашается найти выход, чтобы все уладить. Проблема: если Фил подаст документы на дарение со стороны Дороти и Джозефа, отдавших ему дом два года назад, то Налоговое управление выселит его из дома за просроченные налоги.

9 апреля. Фил звонит. Он и Дженнифер попытаются жить вместе. Он попал в настолько нехорошую ситуацию, что не может об этом рассказать Дороти. Дженнифер возражает, но он и так уже на полпути к выходу из всего этого. Джозеф потрясен.

13 апреля. Фил звонит. Он теперь живет у Дженнифер, никак не может управиться со своим домом и хочет продать его.

19 апреля. Фил звонит. Хочет продать дом в июне; на половину вырученных денег хочет уехать в Мексику вместе с Дженнифер.

22 апреля. Фил звонит. Денег нет. Джозеф отправил просрочку платежа в ссудную компанию.

23 апреля. Фил звонит. Деньги есть, но недостаточно для оплаты дома, хочет занять. Дороти не говорит ему, что они уже оплатили. Фил утверждает, что его деньги привязаны к банковским счетам на имя Дженнифер – она не позволит ему ими воспользоваться. Джозеф заключает: «Нельзя верить ничему, что он говорит».

26–27 апреля. Фил звонит. Убежден, что он может помочь Дженнифер. Джозеф усматривает в этом часть установки Фила, который верит, что он может «спасать» женщин. «Он не может помочь себе – значит, он может помочь ей».

30 апреля. Фил звонит, сообщает Дороти, что он наркозависимый и принимает тысячу таблеток амфетамина в неделю. Дженнифер помогает ему «завязать». «Мы знали, что Фил принимал лекарства, но не знали, что это его так сильно зацепило. […] Фил говорит, что либо он «завяжет», либо умрет. […] Шок от того, что Фил – наркоман, велик и у Дороти, и у меня».

2 мая. Фил звонит. Всегда разговаривает только с Дороти, а не с Джозефом. Прощается с Дороти и собирается покончить с собой. Дороти пытается продолжить разговор, но он кладет трубку. Перезванивает через несколько минут и говорит, что Дороти права – он несет ответственность за дочерей и за домашних любимцев. Продолжает говорить о том, что ни один человек никогда толком не заботился о нем, что он хотел умереть начиная с пятилетнего возраста – когда ушел Эдгар. Он употреблял «Бензедрин» и другие лекарства начиная с 1951 года, когда врач – отец Клео – дал ему рецепт. Не может писать без лекарств. Будучи с Нэнси, два месяца обходился без них, не мог писать, вернулся к ним, когда она это ему позволила. «Дороти была сильно потрясена». Джозеф (встревоженный угрозой самоубийства) позвонил Дженнифер, которая обнаружила Фила у себя дома слушающим музыку.

3 мая. «Дороти чувствует, что для Фила нет никакой надежды из-за того, что его личность сломана и искажена». «Прошлым вечером он сказал Дороти, что может зарабатывать больше денег на своих сделках с наркотиками, чем от писательства». [Примечание: Те, кто знал Фила в то время, вспоминают, что он бесплатно раздавал пилюли. Его утверждение, если, конечно, он его делал, имело намерением шокировать и впечатлить. ] Дженнифер звонит и говорит, что она и ее доктор забрали Фила в психиатрическое отделение клиники Стэнфордского университета (Корпус Гувера).

Мысль о пребывании в психушке изначально не привлекала Фила. Но он чувствовал, что у него нет выбора, так как он остановился у Дженнифер в Пало-Альто, без денег или машины, и ему бы пришлось автостопом добираться обратно в Сан-Рафел или считаться с тем, что она настаивает на его наркомании.

Он поступил 3 мая и был выписан 6 мая с одобрения лечащего врача, психиатра доктора Гарри Брайана. Записи доктора Брайана утверждают, что Фил сказал, что он принимал тысячу таблеток «Метедрина» в неделю, и это стоило ему триста долларов в месяц. Он также принимал 10 мг «Стелазина» четыре раз в день, а также другие транквилизаторы. В прошлом была угроза самоубийства. Исследование психического статуса Фила показало «проницательный» интеллект без признаков бреда. Медицинские обследования показали устойчивое выздоровление от панкреатита и отсутствие физиологической наркомании или внутренних органических повреждений. Фил был в замечательной форме для тех, кто пьет тысячу «колес» в неделю. Даже его кровяное давление было в норме. В своих беседах доктор Брайан нашел Фила оптимистично настроенным и уважительно относящимся к движению хиппи. Доктор Брайан вспоминает: «Все его поведение было настолько ориентированным на людей, настолько дружелюбным и сострадательным, что любая паранойя была бы временным и побочным явлением отказа от «спидов» или от начала их приема». Пока Фил был в Корпусе Гувера, дневник Джозефа показывает, что он часто говорил по телефону с Дороти. После того как он был выписан 6 мая, Фил продолжал наносить визиты Доктору Икс (диагностировавшему у Фила шизофреническую реакцию), а также двум другим психиатрам (которые ставили диагнозы – паранойя и симулятивное расстройство соответственно).

Линн Сесил подтверждает, что в течение 1971 года Фил часто был «очень драматичным» – все становилось преувеличенным в его присутствии. Этот год выделялся как один из худших времен Фила:

Он был параноиком – я знаю, что это было от воздействия наркотиков. В какой-то момент он постучал в мою дверь посреди ночи. Я тоже жила в Сан-Рафеле, и он взял друга, чтобы тот отвез его ко мне в четыре часа утра. Я была очень расстроена и зла – я не хотела, чтобы он был в моей гостиной, а именно там он и находился. Он говорил о каком-то сюжете, связанном с ЦРУ. Он был очень запутанным – нечто подобное уже было в одной из его книг, где кое-что соответствовало правде и ЦРУ этим заинтересовалось. Сюжет был полностью разработан – а он, из опасения, все время оглядывался через плечо.

Кризисы Фила, финансовые бедствия и паранойя обострились до такой степени, что в июне он обвинил Дороти и Джозефа в сговоре с целью отобрать дом у него. 15 июня Джозеф заметил: «Дороти чувствует, что у Филипа будет психотический срыв, если нет этой непрерывной серии кризисов, в которые он попадает (и нередко придумывает)». Позже в том же месяце Джозеф написал по поводу обвинений, связанных с домом: «Так все это для меня заканчивается с Филипом. Если и до сих пор он может выстраивать подобную ложь и верить в нее, то нет никаких оснований верить всему, что он говорит нам о его делах, жизни и других людях. У меня чувство грусти по этому поводу».

Дневник Джозефа кончается июлем 1971 года. Вскоре после этого он умер. Даже в период наиболее сложных взаимоотношений с Филом Джозеф постоянно оказывал ему финансовую и эмоциональную поддержку. И любовь. Дневник, несмотря на все ужасы, это прекрасно подтверждает.

Пропасть между Филом и Хаднерами придавала срочность желанию Фила завести новую семью в Санта-Венеции. Одержимость Фила, которая отодвигала написание прозы на задний план, была направлена на то, чтобы собрать воедино все, что было разрушено с отъездом Нэнси. Множество молодых людей прошло через эти последние месяцы 1971 года. Байкеры и стиляги, шизики с диагнозом и жестокие психи, даже несколько добрых душ. Они приходили послушать хорошую стереосистему, за «дозой» или просто получить место, где просто были бы желанными гостями. Некоторые жили бесплатно, когда их об этом просил Фил. В присутствии Пола Уильямса Фил, казалось, «играл роль какого-то гуру. Это была странная сцена». Действительно, там были и те, для кого Фил играл роль мудрого спасителя. И в этой роли у Фила были свои успехи. Он обеспечивал их продовольствием и приютом, внимательно слушал, участливо заботился.

Но Фил не стремился – и был совершенно к этому непригоден – играть роль полноправного лидера коммуны. Чем больше он стремился поддерживать своих друзей, тем больше он нуждался в их ответной любви. Желание стать таким же – скромная стратегия для гуру. Стиляги никогда не испытывали трепета перед писателем – Филипом К. Диком. Им нравился этот странный немолодой парень Фил, у которого всегда были «колеса», и он ими охотно делился, который переходил от безумных острых споров к спокойствию, к страху, или отрубался на три дня за закрытой дверью в своей спальне. Иногда они его поддразнивали, а иногда и открыто «кидали». Они чувствовали его одиночество, его нужду.

Двоих мужчин, которые пришли пожить у Фила в июне 1971 года, звали «Рик» и «Дэниэл» – два «торчка», умершие на момент публикации «Помутнения» в 1977 году. Рик, которому было уже за тридцать, провел время в психиатрической больнице. Он был худой, с пугающим взглядом и хранил под кроватью несколько заряженных ружей. И Фил, и Рик боялись, что ФБР или ЦРУ следят за домом, но Фил спрятал патроны Рика и вытащил бойки. Дэниел, талантливый музыкант в свои двадцать с небольшим, был чернокожим с иссиня-черным волосами. В «Помутнении» истощенный наркоман Джерри Фабин считает, что тля ползает по всему его телу. Дэниел страдал от такой же психологической агонии. Как Фабин, он опрыскивал себя «Raid»[181]. Временами (как и в «Помутнении») одержимость Дэниела вызывала веселье у соседей. Для наркоманов шестидесятых годов «глюк» был обычной забавой: как глубоко вы погрузите кого-то в свою или его фантазию? Рик отбрасывал воображаемых насекомых Дэниела с другого конца комнаты. Фил держал коробку из-под обуви, наполненную пойманными тлями.

Двумя другими постоянными обитателями Санта-Венеции были братья «Майк» и «Лонни», по возрасту – старшеклассники. Когда машина, которую Майк чинил, сорвалась с домкрата, он спасся только благодаря смелости и быстрой реакции наркомана – случай, который Фил включил в «Помутнение», и это выразило его человеческую доброту, сохраняющуюся даже под шелухой наркозависимости.

«Джин» и «Сэнди» были подростковой парой, с которой Фил подружился. Джин и Фил оба были владельцами пистолетов, с которыми постоянно играли; Фил однажды прострелил оконное стекло. Фил то и дело влюблялся в Сэнди – привлекательную молодую японку, которая училась на медсестру и могла успокаивать Фила с его тревожностью. Во время самых сильных приступов ревности из-за ее любви к Джину Фил просил Сэнди уехать, но вскоре умолял ее вернуться.

Также там был «Дон», пятнадцатилетний ветеран судебных процессов по делам несовершеннолетних, который прятался, когда друзья-фантасты Фила – Терри и Кэрол Карр, Рэй и Кирстен Нельсон, Грания и Стив Дэвис – заходили в гости. Дон вспоминает, что Фил обращался совершенно прямо с этими старшими друзьями и сохранял свой рабочий кабинет как оазис чистоты в доме. Но по мере того, как проходил год, Фил становился все более подвержен приступам ярости, во время которых он швырял книги с полок и даже бил по своим стереоколонкам. Однажды Дон настоял на том, чтобы Фил продал – не отдал ему – сотню «бенни» [таблетки «Бензедрина»]. Фил запросил два доллара, что значительно ниже уличной цены. Дон дал ему четыре. На следующий день Фил сжег эти банкноты.

У Фила была самая светлая дружба с Лорен Кейвит, которой было пятнадцать лет и которая услышала о доме Фила от друга. Лорен удалось подольститься к Филу и вытащить его из дома на беседу с ее школьным классом, ученики которого уже прочитали «Рууг» – его первый рассказ, проданный еще в 1951 году. (Восхитительный обмен мнениями между Филом и детьми был опубликован в антологии фантастики Reflections of the Future[182].) Лорен вспоминает, что Фил нервничал по дороге на эту встречу – и был в экстазе после нее:

Фил не считал себя старым. Он единственный, кого я знаю, кто может легко переходить с одного уровня на другой. Он может спорить на равных с двухлетним ребенком, а затем, переменившись, за обедом вести беседу с интеллектуалами. Может быть, он играл с людьми; я верю, что он мог. Но он бы никогда тебя не унизил. Он конфликтовал с самим собой, но не поделился бы ни с кем, разве что чуть-чуть и очень редко, теми волнениями, что он чувствовал.

Во время их бесед вечно влюбленный Фил спрашивал совета у Лорен. «Он всегда фантазировал о каждой женщине, которую он знал, – может быть, для него было веселее фантазировать, чем действовать. Он хотел бы получить отзывы о «цыпочках»: «Как ты думаешь, она пойдет со мной?» – Он влюбляется, как шестнадцатилетний подросток».

Но первая молодая женщина, которая стала столь много значить для Фила, влетела в этот дом в конце 1970 года верхом на «Харли Дэвидсоне» своего бойфренда. Она вдохновила Фила на создание образа Донны Готорн в «Помутнении», Глории в «Валисе» и Энджел Арчер в «Трансмиграции Тимоти Арчера». Именно «Донной» мы ее и будем называть здесь.

Они были друзьями, любовниками – никогда. Фил хотел, чтобы все шло иначе, но это не имело значения – он высоко ценил «уличную» смелость Донны, красоту и тепло ее темных волос и темных глаз. Каждый из соседей подозревал, что Донна собирается ограбить Фила. Да и у самого Фила возникали такие подозрения, и все равно он любил ее, и его не заботило, были ли они правдой или нет. Он даже написал документ, дающий ей право пользоваться всем, чем он владеет, и находиться в помещении в любое время, чтобы ее не арестовали, если она окажется замешана в каком-нибудь из ограблений, которых так опасался Фил. Так в конечном счете и произошло.

В письме Фил так описал Донну:

Она была просто «Золушка»[183] из трущоб, […] фактически неграмотная, только что окончившая школу, задумчивая смуглая девушка, потомок французских крестьян, а ее честолюбие сводилось к тому, […] чтобы работать кассиром в супермаркете Safeway. Никто не обращал внимания на то, что она говорила, кроме меня. Я верил всему, что она мне говорила. […] Без ее мудрого и беспристрастного руководства в течение года, прошедшего после того, как Нэнси покинула меня, я бы свихнулся еще сильнее, чем сейчас.

Донна общалась с Филом на протяжении того периода, когда он постоянно сомневался в ценности всего на свете. В эссе 1972 года The Evolution of a Vital Love[184] Фил писал: «[Донна], – сказал я однажды, когда лежал в постели почти восемь дней без еды, – я собираюсь умереть». «Нет, это не так, – сказала [Донна] и похлопала меня. – Ты великий человек. Встань, чтобы одолжить мне два доллара». Я так и сделал, и вот теперь я здесь». Во время этих долгосрочных постельных депрессий появлялись смутные намеки на странные видения, в том числе «присутствие в забегаловке, где продают тако[185]», и это ощущение длилось восемь часов, в течение которых он чувствовал себя в Мексике.

Но чувства одиночества и потерянности Фила – последствия ухода Нэнси и Изы – продолжали подрывать его состояние. Фил посещал как психиатрическую больницу общего профиля округа Марин, так и психиатрическую клинику Росса в августе 1971 года. Энн Дик пишет, что Фил консультировался с Доктором Икс тем августом, говоря ему о своем предположении, что «ФБР или ЦРУ прослушивают его телефон, врываются к нему, когда его нет дома, и крадут его бумаги». Фил хотел госпитализацию ради собственной безопасности. По словам Энн, Фил убеждал Доктора Икс в своей наркозависимости, но сам Доктор Икс считал, что Фил был ипохондриком. В больнице округа Марин Доктор Икс не наблюдал симптомов отмены у Фила. Адвокат Уильям Вольфсон вспоминает, что Фил казался «в порядке» во время визита Вольфсона в клинику Росса; как раз в это время Фил (который тогда не писал ничего нового) отдал ему на хранение черновик «Пролейтесь…».

К сентябрю 1971 года Фил вернулся в Санта-Венецию и был тепло встречен вновь прибывшими. «Шейла» только что закончила среднюю школу и была вместе с другом Фила Дэниелом. Фил пригласил ее въехать к ним в дом. Сначала – поскольку все спальни были переполнены – Шейла спала в его рабочем кабинете. Но ситуация с проживанием постоянно менялась, и к ноябрю Шейла была единственной постоянной соседкой по дому у Фила. Сначала она была в восторге от Фила, который мог говорить практически на любую тему. Они часто ходили в близлежащие рестораны. Фил брал Шейлу с собой покататься по сельской местности на машине и покупал ей новую одежду в торговом центре. Она вспоминает, что Фил ненавидел Налоговое управление, которое затравило его долгами по налогам, и тратил деньги на всякую ерунду, как только появлялись чеки с роялти. После этого он, бывало, впадал в мрачное состояние.

«В Филе уживались три или четыре разных человека, – говорит Шейла. – Там был образованный Фил, который мог бы говорить об истории и философии, и параноидальный Фил, который глотал пилюли, разглагольствовал и бредил о ЦРУ. А затем был тот Фил, который хотел крепко обнять меня и жениться на мне и плакал, когда я отказывала». Образованный Фил, казалось, приходил и уходил в прямой зависимости от приема амфетаминов. «Он заглатывал сразу горсть таблеток по несколько раз в день на протяжении недели или двух, а потом отсыпался два или три дня. Раньше я удивлялась, почему он психовал, а потом я поняла, что после нескольких дней загула он и вправду становился реальным психом, – тогда ему нужно было поспать, а потом с ним на какое-то время будет все о'кей».

Шейла разделяла страхи Фила относительно бывшего соседа по дому Рика – того самого, с заряженными ружьями. В конце лета Фил заставил Рика съехать. Фил был убежден, что Рик затаил обиду и убьет его. Однажды ночью зазвонил телефон; Фил ответил, но звонивший повесил трубку. Шейла вспоминает, что Фил был уверен, что это Рик:

Тогда он схватил молоток и топорик и сказал: «Пойдем в заднюю комнату и подождем его». Но Рик так и не проявился. Мы не спали той ночью, потому что приняли «бенни». На следующий день Фил решил, что нам нужны наемные убийцы, чтобы себя защитить. Я не знаю как, но он нашел двух черных парней, которые жили за углом и были на связи двадцать четыре часа в сутки. Эти ребята только что окончили школу; я была уверена, что они просто хотели денег. Один раз Фил позвонил, а их там не оказалось, поэтому он решил их уволить. Потом он решил получить настоящих наемных убийц. Мы поехали в Сан-Рафел и встретились с мужчиной и женщиной. Я сидела в гостиной, а Фил уединился с ними в спальне для разговора. Позже Фил выходит и говорит: «Уходим». Он сказал мне, что они наемные убийцы и убьют Рика, как только он покажется. Я не была уверена, было ли так на самом деле. Мы приходим домой, и появляются эти трое взрослых мужиков. У них с собой стволы – называется «пойти на охоту». Итак, они сели в рядок на диван и стали ждать. Фил и я принимали «бенни» в течение двух дней и не спали, поэтому нервничали. Ночью ничего не произошло, и они уехали утром.

Полу Уильямсу в 1974 году Фил заявил, что в то время он нанял двоих «вооруженных черных», чтобы защитить девушку, «которую пытался убить дилер-наркоман». Гонорар составил 750 долларов, и «они выполнили свою работу прекрасно». Девушка пыталась отделаться от торговца наркотиками и просила Фила отвезти ее в больницу, что он и сделал. Шейла не помнит никаких угроз в ее адрес, но, по версии Фила, ему угрожали, пока Шейла была в больнице. По ее собственной просьбе, мы приводим версию Шейлы – как оно было:

Фил решил, что я ненормальная. И говорит: «Я отвезу тебя к психиатру, ведь ты спятила». А я ему: «О'кей». Я хотела поговорить с кем-нибудь, потому что все было очень странно. Мы подъехали к чьему-то дому, он постучал в дверь, никто не ответил, и я говорю: «Чей это дом?», а Фил говорит: «Я не знаю». Затем он отвел меня к Доктору [Доктору Икс], своему психиатру. И тогда я рассказала ему обо всех странных вещах. Я начала задаваться вопросом, действительно ли это происходило на самом деле или я была ненормальной. Доктор не стал бы обсуждать со мной проблемы Фила, но он сказал, что у Фила паранойя, а со мной все в порядке. Я не думаю, что мы с Филом обсуждали эту встречу. Но он успокоился – он больше не думал, что я чокнутая.

Время пришло, и мне нужно было выбираться оттуда. Я не знала, как это сделать и когда. Потом Фил решил, что я «джанки». А я никогда не имела ничего общего с героином – никогда даже его не видела. Но я решила согласиться с этим, думая, что смогу уйти куда-нибудь, понимаете, на реабилитацию. Фил разрешил мне взять с собой только сменную одежду на пару дней. Он хотел убедиться, что я вернусь. Я полагаю, он думал, что я веду себя странно. Так я попала в Открытый дом округа Марин.

Там Шейла попросила двух взрослых изобразить ее родителей и вернулась с ними в дом Фила, чтобы забрать свои вещи. «Фил был так подавлен, что казалось – он вот-вот заплачет». Его не обманули фальшивые родители, но что он мог сделать? Шейла ушла.

Часть этой странности, которая так пугала Шейлу, заключалась в ожидании со стороны Фила некой атаки, которая должна обрушиться на дом в Санта-Венеции. Было несколько зловещих предзнаменований. Фил сталкивался с неоднократными механическими проблемами со своим автомобилем, включая отказ тормоза, который едва не стоил Филу и его друзьям жизни на горе Тамалпаис. (В «Помутнении» Боб Арктор и его друзья чуть не погибли из-за инцидента, вызванного повреждением, правда, не тормоза, а педали газа.) Потом был момент, когда Фил и Шейла вернулись и обнаружили, что все дверные ручки на наружных дверях дома сняты. Стереосистема исчезла, холодильник был открыт, а еда разбросана по заднему двору. Шейла говорит: «Фил все время вызывал копов: Рик собирается его убить, дверные ручки, машина. Через некоторое время они перестали приезжать вообще».

Идеальное время для главного взлома. В более поздней дневниковой записи Фил так описывал ужас:

[…] в начале ноября 1971 года у меня были все основания полагать, что готовится некий налет с применением насилия на мой дом в Сан-Рафеле, и из-за этого я купил пистолет. Во время обязательного пятидневного периода ожидания получения разрешения на оружие, 17 ноября или около того, по моему дому нанесли удар. Я вернулся домой (мне пришлось бросить свою машину из-за подозрительной поломки, в нескольких километрах от дома) и обнаружил, что окна разбиты, двери сломаны, замки разбиты, большая часть собственности пропала; мой несгораемый шкаф был взорван, очевидно, пластиковой взрывчаткой, […] все деловые бумаги, аннулированные чеки, письма, документы, разные бумаги исчезли. Пол представлял собой хаос обломков и осколков, влажного асбеста от сейфа, следы армейских ботинок, сломанные сверла, коврики и полотенца, пропитанные водой, которыми обкладывали сейф, чтобы заглушить взрыв.

Сразу после взлома Фил начал теоретизировать о том, кто это мог сделать и почему. Многочисленные и противоречивые плоды его размышлений (изложены в ноябрьском номере журнала Rolling Stone за 1975 год, где этот взлом был представлен Полом Уильямсом как игра разума) будут рассмотрены прямо сейчас. Можно сказать, что, во-первых, Фил так и не узнал, «кто и почему». Существует только одна реальная уверенность в отношении взлома: это напугало Фила до чертиков и сделало дальнейшую жизнь в Санта-Венеции невозможной.

Уильямс пишет: «В ночь после взлома Фил останавливался в доме у еще одного писателя-фантаста, Аврама Дэвидсона. Аврам говорил, что у Фила был вид «абсолютно обескураженный»; он недоумевал – кто мог такое сделать; в то же время он казался «по своей сути, невозмутимым, удивляясь эффективности работы». Многие очевидцы, которые наблюдали за осмотром дома в Санта-Венеции после взлома, вспоминали беспорядок, подобный тому, что Фил описал выше. К ним относятся Том Шмидт, Донна и Шейла. Шейла рассказывает о сцене таким образом:

Сейф был взорван, как сказал Фил, с помощью пластиковой взрывчатки. Там был этот порошок на полу, который, по словам Фила, покрывал папки [предположительно асбест], и следы армейских ботинок в пыли. Один из ящиков сейфа выглядел взорванным – ровно настолько, чтобы взломать замок с помощью небольшой бомбы. Фил сказал, что некоторые рукописи были украдены. Казалось, он думал, что это какой-то заговор, вроде бы со стороны ЦРУ. Я не знаю, сделал ли это кто-то, или, может быть, Фил сделал это сам, или что-то еще.

Хотя очевидцы подтверждают, что сейф был взломан, но есть причина удивляться: зачем это было нужно? После госпитализации в августе Фил отметил в своем дневнике, что во время его отсутствия сосед по дому Дэниел «систематически и тщательно ломал так, чтобы не починить» механизмы блокировки ящиков с папками.

Том Шмидт предполагает: «Я всегда думал, может быть, Фил сделал это сам. Но взлом-то был. Сейф – его открыли с применением силы. Я не уверен насчет взрыва. Фил говорил, что они приходили за его рукописями». Конечно, Фил был достаточно напуган возможностью того, что рукопись «Пролейтесь…» может быть украдена, чтобы доверить ее своему адвокату Уильяму Вольфсону в августе. Но, кроме его реалистических романов пятидесятых годов, в то время в распоряжении Фила не было неопубликованных и имеющих значение рукописей. Научная фантастика, которую он писал, всегда быстро продавалась издателю и публиковалась. И Фил никогда не говорил, ни в этот момент, ни в последующие годы, ни о каких своих работах, которые были потеряны в результате взлома. За какими же рукописями могли бы охотиться преступники? Фил не уточнял.

Следствие проводилось Управлением шерифа округа Марин. В дневниковой записи от октября 1972 года Фил подробно излагает:

Сержант полиции округа Марин предупредил меня, что, если я не уеду, то «я, вероятно, однажды ночью получу пулю в спину или того хуже». Далее он сказал: «Этому округу не нужен крестоносец», – имея в виду меня. Я чувствую, что власти округа Марин не сделали ничего или почти ничего, чтобы расследовать налет на мой дом или даже чтобы предотвратить это; я информировал их несколько раз в неделю до 17 ноября о том, что мой дом – я в этом был уверен – пострадает; они сказали мне, чтобы я купил оружие и защищался. […] Когда я позвонил им […] они возражали против отправки полицейской машины и появились почти через час. На следующий день, когда я пришел в Департамент шерифа округа с моим списком похищенного, у них не было рапорта о совершенном ограблении. […] Я чувствую, что меня изгоняли из округа Марин насильственно, угрозой будущего насилия, а власти были пассивны, даже говорили, что мне следует уйти.

Несмотря на старательные усилия в течение следующих трех лет – письма в Управление шерифа, в ФБР, в Американский союз гражданских свобод и конгрессменам – Фил никогда не узнал, что открыло полицейское расследование. Тот отчет Управления шерифа (к которому мне было отказано в доступе) был устно резюмирован Уильямсу (которому также не разрешили его увидеть) в 1974 году:

В полицейском отчете говорилось, что металлический шкаф был просверлен или взломан – домовладелец сказал, что он был взорван, но для докладывающего офицера он выглядел вскрытым. Был украден пистолет. Стереосистема была отмечена как пропавшая. В отчете указывалось, что о предыдущих кражах «не сообщалось, но было известно косвенно». Не было никакой информации о продолжении расследования: «У нас нет никаких подозреваемых».

Путаница, противоречия и фальсификация…


Вот основные соображения Фила по поводу взлома, резюмированные из его интервью 1974 года с Уильямсом и из его эссе, дневников и писем:


1. Религиозные фанатики. Общение Фила с епископом Пайком привело фанатиков к обыску картотеки Фила, чтобы найти там информацию о ересях Пайка.


2. Чернокожие боевики. Фил в Санта-Венеции был преимущественно окружен чернокожими бандами. Некоторые соседи с симпатиями к «Черным пантерам», возможно, хотели выдворить его[186].


3. Минитмены[187] или другая правая группа. Фил считал, что «Питер» – этот зловещий домашний нахлебник – принадлежал к такой группе. Питер (реальный прототип демонического Джима Барриса в «Помутнении») пытался уговорить Фила вставить в его романы «секретную кодированную информацию» об использовании против США нового вирулентного штамма сифилиса. Питер угрожал жизни Фила, если тот откажется сотрудничать.


4. Местные копы или наркополиция. Мотив: