Book: Опасное сотрудничество



Опасное сотрудничество

Деанна Рэйборн

Опасное сотрудничество

Deanna Raybourn: “A Dangerous Collaboration”, 2019

Перевод: И. Толок


Всем бесстрашным авантюристам, которые только и ждут начала своих путешествий…

Глава 1

Лондон, Март 1888


— Какого дьявола ты собралась уезжать? Что ты имеешь в виду? — требовательно спросил Стокер.

Он оглядел наполовину упакованный саквояж на моей кровати, в который я складывала запасную блузку и Magalhães’s Guide to Portuguese Lepidoptery. Справочник оказался тяжелее, чем я ожидала. Меня ввело в заблуждение приложение, посвященное бабочкам Мадейры и ярким мотылькам, встречающимся только на Азорских островах.

— Именно то, что сказала. Я пакую свой саквояж. Когда соберусь, покину это место и сяду на поезд, идущий до побережья. Там я сойду с поезда и пересяду на корабль. А когда он остановится на Мадейре, сойду на берег.

Мой голос сел от волнения. Я боялась рассказывать Стокеру о своих планах, ожидая что-то вроде легкого взрыва: я добилась экспедиции (пусть даже незначительной), в которую его не пригласили. Вместо этого он принял известие с арктическим холодом. Я обвиняла в этом его аристократическое воспитание. И его нос. Очень легко смотреть свысока на других, когда у тебя нос, которому позавидовал бы римский император.

Я не могла винить его. Мы естествоиспытатели, и нас не могло не злить вынужденное пребывание в Лондоне. Каждый из нас жаждал открытого моря, небес, простирающихся до бесконечности, горизонтов, манящих к пахнущим специями ветрам. Вместо этого граф Розморран нанял нас для каталогизации обширных коллекций его семьи — довольно интересной, хотя и скромно оплачиваемой работы, которая со временем иссушивала душу. Сколько чучел мартышек может пересчитать человек, пока не взбунтуется? Мысль, что я сбегаю от доброжелательного работодателя, бросив напарника на этих галерах, рассердила бы самого благородного человека. А Стокер, как и я, не был лишен здорового эгоизма.

— На Мадейру?

— На Мадейру.

Он сложил руки на груди.

— Могу я поинтересоваться предполагаемой продолжительностью экспедиции?

— Можешь, но тебя разочарует ответ. Я еще не планировала точно, ожидаю, что буду отсутствовать несколько месяцев. Возможно, до осени.

— До осени, — повторил он, растягивая слова.

— Да. Ищи меня в «поре туманов, зрелости полей».

Ни моя слабая попытка пошутить, ни реверанс его любимому Китсу не смягчили сурового выражения лица Стокера.

— И ты хочешь поехать одна.

— Вовсе нет, — возразила я, кладя в сумку банку с кремом для лица. — Леди Корделия и я едем вместе.

Он фыркнул от смеха, которому явно не хватало веселья.

— Леди Корделия! Ее единственный опыт вояжа на корабле — круизный пароход. Ее представление о путешествии без удобств — отсутствие второго лакея. И я боюсь даже думать о том, что Сидони скажет по этому поводу.

Я поморщилась при упоминании о надменной французской камеристке леди Корделии.

— Она не едет.

Его рот раскрылся от удивления, и Стокер оставил позу ледяного презрения.

— Вероника, ты не можешь говорить всерьез. Знаю, ты мечтаешь стряхнуть с себя лондонские туманы, так же как и я. Но тащить леди Корделию на остров посреди Атлантики абсолютно не имеет смысла. С таким же успехом ты можешь потащить ее на Северный полюс.

— Никогда не интересовалась полярными экспедициями, — ответила я с легкостью, которой не чувствовала. — Там нет бабочек.

Он схватил меня за плечи, его пальцы почти касались моих ключиц.

— Если это из-за того, что я сказал сегодня, из-за того, что я почти сказал…

Я подняла руку.

— Конечно, нет.

Жалкая попытка солгать. Правда заключалась в том, что под влиянием момента мы почти признались в чувствах, о которых не следовало говорить. Я чувствовала его руку на моей талии, как пылающее клеймо. Его дыхание шевелило прядь моих волос. Горячие, импульсивные слова уже дрожали на моих губах. Если бы старший брат Стокера, виконт Темплтон-Вейн, не помешал нам… Об этом не стоит даже думать.

После ухода виконта, я пила чай tête-à-tête с леди Корделией (сестрой лорда Розморрана и нашим другом). К тому времени, когда мы разделили последний кекс, было принято решение, которое удивит и, возможно, рассердит наших мужчин. Лорд Розморран повел себя с характерной для него добродушной неопределенностью. Он выдвинул робкие возражения лишь осознав, что отсутствие сестры означает необходимость заботиться о собственных детях.

— Пригласи одну из теток, чтобы помочь тебе, — наставляла леди К с непривычной безжалостностью. — Я совершенно истощена, мне необходим отпуск.

Лорд Розморран сразу сдался и предложил финансировать проект. Стокер был чертовски несговорчив. Не в последнюю очередь из-за несказанного, повисшего между нами и не дающего легко дышать.

Я затолкала последнюю блузку в сумку

— Это к лучшему. Дело с экспедицией Тивертона было слишком сложным. Немного тишины и покоя нам не повредят.

На первый взгляд это было сносное оправдание. Мучительное расследование, которое мы только что завершили[1], включало безрассудные приключения и телесные повреждения. Но и Стокер, и я в равной мере стремились к таким эскападам. Не физическое истощение гнало меня из умеренного климата побережья Англии. Причиной было недавнее столкновение с бывшей женой Стокера, Кэролайн де Морган, монстром в юбке. Она почти уничтожила Стокера своими махинациями — о, как я желала бы отплатить ей тем же. Но месть — бесполезное занятие. Я предоставила Кэролайн ее судьбе, полагая, что со временем она получит по заслугам. Меня беспокоили сильные эмоции, которые вызывал во мне Стокер, и дилемма: что делать с ними.

Невозможно оценить чувства с хладнокровием и бесстрастностью ученого, проводя столько времени вместе. В конце концов, экспертиза бабочки не проводится в поле; образец внимательно рассматривается на свету, оцениваются и его красота, и изъяны. Так же я собиралась поступить с моими чувствами к Стокеру, хотя не поделилась с ним этими намерениями. Зная, как глубоко он был ранен Кэролайн, я не хотела причинить ему лишнюю боль.

К счастью, леди Корделия отчаянно настаивала на немедленном отъезде. Я ухватилась за ее приглашение, решившись на побег и не раскрывая наших подлинных целей даже Стокеру.

Я застегнула сумку

— Боюсь, мне не о чем будет писать, кроме как о бабочках. Не удивляйся, если я окажусь плохим корреспондентом. И ты не обязан писать. Уверена, у тебя найдутся более интересные занятия. Заранее прошу прощения, вероятно, без меня ты немного отстанешь с коллекциями.

— Я отлично справлюсь один, — ответил он, отвернувшись, выражение его лица было совершенно пустым. — Я всегда справляюсь.

* * *

Как без сомнения и было задумано, напутствия Стокера преследовали меня все шесть месяцев.

Мадейра — красивая, пышная, ароматная — предлагала огромные возможности для лепидоптеролога. Однако чаще, чем хочется признаваться, посреди пылкой погони за малышом Lampides boeticus, лениво порхающим в душистом ветерке, я застывала, позволяя сети бесполезно упасть. Статьи для различных публикаций остались ненаписанными. Ручка неподвижно лежала в руке, пока мой разум бродил.

Каждый раз мои мысли возвращались к Стокеру, как голуби, спешащие домой на ночлег. И каждый раз я увертывалась от них, не позволяя себе долго думать о нем. Так ребенок учится не держать руку близко к пламени.

Летом, когда поздноцветущая жакаранда рассыпала по острову медовый мускус аромата, появилась необходимость (по многим причинам, не буду их подробно описывать) вызвать доктора для нас обеих. К тому времени, когда мы восстановили силы, прошло полгода. Наши мысли снова обратились к Англии.

Долгими днями мы отдыхали на веранде арендованной виллы, как греющиеся на солнце ящерицы. Мы обе стали стройнее, чем когда отправились в путь. Бледно-молочная кожа леди Корделии, несмотря на ее вуали и широкие поля, покрылась коричной пудрой веснушек, но я откидывала шляпу, поворачивая лицо к к солнцу.

— Вы кажетесь воплощением здоровья, — сказала она мне, когда мы сели на корабль в порту Фуншала. — Кто бы подумал, что вы находились под наблюдением врача.

Я стащила свободный жилет моего дорожного костюма.

— Вы так думаете? Я — кожа и кости, и вы ненамного лучше. Но славные девонширские сливки и тарелка английского ростбифа будут лучшим лекарством.

Рассеянно глядя вдаль, она взяла меня за руку.

— Как вы думаете, они скучали по нам?

Частота писем подсказывала, что так и есть. «Частота» было не совсем подходящим словом. Каждый почтовый корабль привозил свежую почту. Граф и его дети регулярно писали леди Корделии, я тоже получила свою долю писем. Коллегам-лепидоптерологам всегда есть что сказать, и еженедельно приходили письма от лорда Темплтона-Вейна. Виконт писал в непринужденной разговорной манере о текущих делах и общих интересах, и по прошествии нескольких месяцев переписки мы подружились.

И от Стокера? Ни одного слова. Ни одной строчки, набросанной на грязной открытке. Ни одного постскриптума, добавленного к письмам брата. Ничего, кроме молчания, красноречивого и обличающего. Я испытывала глубокое и совершенно иррациональное чувство обиды. Я дала ему понять, что не собираюсь писать и не ожидаю писем от него. И все же. Каждая доставка почты без вестей от Стокера была насмешкой, выражавшей гнев так же красноречиво, как и любые слова.

Пришлось строго напомнить себе, что сама посеяла семена этой ссоры. Теперь нечего жаловаться, что не нравятся плоды, которые они принесли.

Стоя рука об руку с леди Корделией на палубе корабля, несущего нас домой, я думала, какой прием могу ожидать.

* * *

— Что, во имя семи кругов ада, ты имеешь в виду? Что значит, ты хочешь «одолжить» мисс Спидвелл? Ради бога, она не зонт, — пробурчал Стокер в ответ старшему брату, когда виконт вошел в нашу мастерскую.

Такие вопросы часто составляли основную часть речи Стокера; я научилась их игнорировать.

— Кроме того, она вернулась домой всего два дня назад. Сомневаюсь, что успела распаковать свои вещи.

Лорд Темплтон-Вейн оскалил зубы в том, что глупый человек мог принять за улыбку. Он перевел взгляд с трухлявого чучела буйвола на кучу гнилых опилок, которые Стокер деловито из него вынимал.

— Стокер, как приятно тебя видеть! Я не заметил тебя за этим буйволом. Бесспорно, совершенствуешь свое ремесло.

Стокер был историком-натуралистом, и ему довольно часто выпадала участь восстанавливать грязные образцы таксидермического искусства. Задница буйвола была далеко не худшим местом, где я видела голову Стокера.

Его светлость цокнул языком, пренебрежительно взглянув на младшего брата.

— Кроме того, думаю, мисс Спидвелл вряд ли нуждается в помощи в организации своих дел.

Он задержался на последнем слове на одно биение пульса дольше, чем следовало. У виконта был дар к вкрадчивым предположениям, и я подавила вздох раздражения: он только что им воспользовался.

Мы со Стокером практически не разговаривали после моего возвращения, обмениваясь прохладными приветствиями и бессмысленной болтовней о работе. Но у меня были надежды на оттепель — при условии, что виконт не воспрепятствует этой возможности.

Я подняла глаза от лотка Nymphalidae, который сортировала, и перевела на них карательный взгляд.

— Я не ваша няня, но если потребуется, перекину одного из вас через колено.

Стокер, который был выше меня на полфута и на сорок фунтов тяжелее, скорчил гримасу. Ответ его брата был намекающе похотливым.

— Соблазнительная перспектива, — пробормотал его светлость, приподняв изысканные брови и вздыхая.

Я проигнорировала это замечание и отряхнула руки, отложив бабочек в сторону.

— Мой лорд, прежде чем вы объясните свой комментарий, возможно, мы могли бы немного освежиться.

Его светлость казался обиженным.

— Ненавижу чаепития, — возразил он.

Пришла моя очередь фыркать.

— Не такой чай.

С неохотного согласия Стокера я достала бутылку его лучшего односолодового виски и налила каждому. Мы расселись, и я изучала своих спутников. В некоторых отношениях они не могли бы быть более разными, но в в то же время были поразительно похожи. Оба унаследовали тонкокостность матери, те же высокие скулы, решительные подбородки и изящные руки. Цвет и мускулатура различались. Его светлость был гладким, как выдра. Мускулы Стокера, отточенные годами исследовательской работы, были крепче и в целом более впечатляющими. Он успешно пускал их в ход, работая с горами трофеев коллекции Розморрана.

Пока мы сортировали сокровища семьи, добытые кланом Розморранов в многовековых путешествиях, граф позволил нам использовать в своих целях Бельведер (отдельно расположенный большой бальный зал в его поместье Мэрилебон). Он также выделил нам жилые помещения, скромную зарплату и другие удобства. Например, принимать посетителей, когда мы желали.

Стокер, как обычно, был откровенно недоволен нынешним визитером. Его отношения со старшим братом были трудными даже в лучшие времена. Выражению кошачьего нетерпения на лице его светлости свидетельствовало, что сегодня он не склонен терпеть плохой характер Стокера. Стокер, со своей стороны, был полон решимости изображать ежа, рыча и выставляя колючки.

Виконт указал широким жестом на образец, который Стокер сшивал, когда гость прибыл.

— Почему бы тебе не поиграть со своим буйволом? У меня дело к мисс Спидвелл.

Стокер сжал губы. Я поспешила вмешаться, пока не началось кровопролитие.

— Плохо сыграно, мой лорд. Вы знаете, что мы со Стокером коллеги и друзья. Все, что вы мне скажете, можно свободно говорить при нем.

Я надеялась, что небольшая демонстрация верности успокоит Стокера, но его настроение не изменилось. Выражение лица виконта стало мягко-насмешливым. Он сделал глубокий глоток виски, пока Стокер и я старательно избегали смотреть друг на друга.

— Коллеги и друзья! Как прохладно.

Неизменно опасные и увлекательные расследования свели нас вместе, породив доверие, которое ни один из нас не приветствовал полностью. Стокер и я были одинокими существами, но обнаружили между собой исключительное взаимопонимание. Что будет с этим дальше, я не могла сказать. Несмотря на шесть месяцев, проведенных на расстоянии друг от друга, меня не покидали мысли о той последней знаменательной встрече. Невысказанные, но ясные слова висели в воздухе, загоняя меня в опасную близость к признаниям, которые невозможно отменить; к обещаниям, которые пришлось бы нарушить. Я поочередно то проклинала, то поздравляла себя с тем, что мне удалось избежать скучной семейной жизни — судьба, которую я считала хуже бубонной чумы. Как-то в момент уязвимости я поклялась себе никогда не быть низведенной к роли жены и матери. Стокер был единственным, кто мог ослабить мою решимость; и я сумела убедить себя, что это было бы ошибкой. Я не была создана для обычной жизни, и потребовался бы необыкновенный человек, чтобы жить со мной на моих условиях.

Способность охотиться на мужчин с той же ловкостью и умением, что и на бабочек, была предметом моей гордости. Только один вид постоянного трофея интересовал меня, и у него были крылья. Мужчины дарили мне миг наслаждения, но постоянный компаньон стал бы осложнением. По крайней мере, это то, что я говорила себе. Возможно, именно эта неуловимость делала меня привлекательной для противоположного пола.

Его светлость признал поражение. Виконт был щедро похотлив в своих комплиментах. Его манера разговаривать обычно изобиловала восхитительно возмутительными комментариями.

Я никогда не воспринимала Тибериуса всерьез. Зато Стокер относился к нему слишком серьезно, что объясняло их отсутствие симпатии друг к другу. Как и в бытность мальчишками, они часто упирались рогами. И хотя ни один из них никогда не признался бы, я подозревала, что они наслаждались этими битвами гораздо больше, чем цивилизованными отношениями с другими братьями.

Стокер сердито посмотрел на виконта. Тот поднял ладони верх, на левой руке блестело кольцо с гербом Темплтон-Вейнсов.

— Мир, брат мой. Я чувствую, ты проклинаешь меня.

— И тем не менее ты все еще дышишь, — меланхолично отметил Стокер. — должно быть я неправильно это делаю.

Я закатила глаза к небу.

— Стокер, прошу тебя, веди себя прилично или убирайся. Я до сих пор не знаю цели визита его светлости.

— Единственная причина — мое восхищение! — польстил его светлость с отточенной практичностью.

Стокер издал тихий рычащий звук. Его брат продолжал, притворяясь, что не слышит:

— Я скучал по вам во время вашего пребывания за границей, моя дорогая. И, как это бывает, у меня есть дело. Точнее, дело для вас, дорогая леди, но удовольствие для меня.

— Продолжайте, — призвала я.

— Скажите мне, мисс Спидвелл, в ваших путешествиях по нашей прекрасной голубой планете, вы когда-нибудь сталкивались с бабочкой Romilly Glasswing?



Oleria romillia? Конечно, нет. Неуловимая как Rajah Brooke Birdwing и вдвойне ценная. Увы, к сожалению, вымерла. Я видела только один сохранившийся экземпляр в частной коллекции, да и тот в ужасном состоянии.

Виконт поднял руку.

— Не совсем вымерла, как это порой случается.

Мое сердце сильнее забилось в груди, кровь горячо прилила к щекам.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что в природе еще остались экземпляры. Вы знаете происхождение названия?

Я пересказала факты быстро и точно, как школьница на любимом уроке:

Oleria romillia была названа в честь Евфросинии Ромилли, одной из величайших лепидоптерологов в истории нашей страны. Основала Аурелианское Общество Западного Графства — передовое сообщество охотников на бабочек в Британии, пока не слилось с Королевским Обществом Аурелианских Исследований в 1852 году. Она обнаружила Glasswing на побережье Корнуолла.

— За побережьем Корнуолла, — поправил виконт. — Так получилось, что Ромилли владеют островом Сан-Маддерн, недалеко от маленького портового городка Пенкаррон.

— Приливный остров? Как Мон-Сен-Мишель?

Этот остров был одной из самых знаменитых достопримечательностей Корнуолла. Он поднимался из моря стрелой из серого камня и тянулся высоко вверх. В солнечные дни его заполняли любители пикников, туристы и прочие нежелательные гости.

Виконт покачал головой.

— Не совсем. До Сен-Мишеля можно дойти пешком по дамбе, а Сан-Маддерн находится немного дальше от моря и значительно больше. Там есть обширные сады, деревня, фермы, несколько магазинов, карьер, даже гостиница для случайных путешественников, ищущих уединения и покоя. Это уникальное место со всевозможными легендами и сказками. Ни одна из них не интересует меня ни в малейшей степени, поэтому я не могу их вспомнить. Помню только, что Romilly Glasswings живут на этом острове и больше нигде в мире. И это был отличный год для них! Мне сказали, что Glasswings появились в рекордных количествах и усеивают остров, как мириады цветов.

У меня перехватило дыхание, губы приоткрылись, словно в ожидании поцелуя. Ничто не приводило меня в такое состояние нетерпения, как мысль найти бабочку, которую я никогда раньше не видела в природе. И Glasswings! Самые уникальные из всех бабочек, они путешествовали на крыльях, прозрачных словно туфельки Золушки.

Обычные бабочки получают окраску от крошечных чешуек всех цветов радуги, отражающих тона драгоценных камней. Не случайно последние ассоциируются с самыми великолепными бабочками. Мотыльки и некоторые экземпляры бабочек имеют чешуйки мягких оттенков, но самым захватывающим зрелищем, безусловно, являются бабочки без каких-либо чешуек. Их крылья хрустальны в своей прозрачности, с узором из узких черных жилок, точно свинцовое стекло соборного окна. Кажется невозможным, что они могут летать, но они летают, как осколки стекла, разносимые ветром. Своеобразные крылья делают этих бабочек деликатными и неуловимыми, и Romilly Glasswing был самым деликатным и неуловимым из всех. Самый крупный из Glasswing, взрослый экземпляр Romilly достиг бы среднего размера ладони человека. Если бы тому посчастливилось его поймать! Я жаждала их как мало что в моей жизни, но теперь это было бесполезно.

Я заставила себя улыбнуться и выдавила безучастно:

— Как мило с вашей стороны поделиться информацией. Но я больше не охочусь, мой лорд. Все мои образцы на Мадейре были собраны после их естественной гибели. Я утратила способность вонзать булавку в сердце живого существа. Мои усилия направлены на виварий, который лорд Розморран любезно разрешил мне устроить в поместье.

Виварий — некогда развалины грандиозного, отдельно стоящего парника — стал моим любимым проектом, осуществленным по предложению Стокера. Пока он счастливо возился с кусочками меха, костей и опилками, мне позволялось снабдить восстановленную постройку экзотическими деревьями и личинками ряда особей чешуекрылых. Я заботилась о них, как любящая мать, и вернула к жизни несколько видов, теперь счастливо порхающих в своем украшенном драгоценностями маленьком мире.

— Вы должны знать это лучше всех, — напомнила я Тибериусу. — Ваша светлость был чрезвычайно любезен, прислав мне саженцы грабов для рощи и лунных мотыльков, чтобы лакомиться ими.

Виконт закинул одну длинную ногу на другую, разглаживая складку на брюках.

— Я прекрасно помню. Вы щедро поделились со мной информацией на тему лунных мотыльков. Что вы говорили? Что у них нет ртов, потому что они существуют только для размножения? Не уверен, стоит ли относиться к ним с завистью или жалостью.

Он картинно изогнул бровь, и я одарила его унылым взглядом.

— Точно. И хотя я рада слышать, что Romilly Glasswing не вымерли, должна оставить их другим.

Слова причиняли мне боль. В течение последнего года я обнаружила в себе нежелание продолжать дело своей жизни. Погоня за бабочками придавала моему существованию смысл и удовольствие. И вдруг охотничий азарт иссяк по причинам, которые я не до конца понимала. Мадейра была экспериментом, короткой экспедицией, чтобы проверить изменения в моем характере. Мне не удалось победить мое нежелание убивать. Несколько неадекватных образцов, которые я привезла с собой, делали поездку бессмысленной. Как оправдать дальнейшие экспедиции, если я не могу ожидать лучших результатов, чем достигнутые? Мне было страшно представить, что я больше не смогу путешествовать с сетью в руках по дальним странам и экзотическим землям. Мысль быть навсегда замурованной в Британии — этом частенько сером и грязном острове — была невыносима. Поэтому я не думала об этом. Я отталкивала эту мысль всякий раз, когда та возникала. Но она снова и снова подкрадывалась, когда наш корабль приближался к Англии, возвращая меня к самодовольной маленькой жизни, которую я выстроила. Каждую ночь, когда я засыпала, на краю моего сознания раздавался негромкий требовательный голос, дразня жаждущую приключений душу. Что если это все?

Стокер понял значение слов его светлости раньше, чем я и поспешил объяснить.

— Тибериус не имеет в виду, что ты должна охотиться на них. Он нашел для тебя личинки. Для вивария.

Я подавила жадный стон.

— Это правда?

Его светлость рассмеялся — низкий и хриплый смешок чистого веселья.

— Моя дорогая мисс Спидвелл, как вы меня восхищаете. Я действительно получил разрешение от нынешнего владельца острова Сан-Маддерн, Малкольма Ромилли, отобрать определенное количество личинок для вашей коллекции. Сам он не лепидоптеролог, но является ярым защитником всех видов флоры и фауны, уникальных для его острова. Он считает, что если Glasswing выживет в другом месте, это будет своего рода страховой полис.

Мой разум быстро оценивал возможности.

— Что они едят?

Виконт безразлично пожал плечами.

— Какой-то кустарник, чье название ускользает от меня. Малкольм сказал, что вы можете взять с собой эти растения, чтобы сделать переезд в Лондон наиболее безболезненным для маленьких дьяволов. Я как раз направляюсь на остров Сан-Маддерн. Малкольм устраивает небольшой прием, что-то вроде домашней вечеринки, и пригласил меня. Вполне естественно, что мы должны объединить наши цели. Буду счастлив сопровождать вас до замка.

— Какая великолепная идея, — плавно вставил Стокер. — Мы были бы счастливы поехать.

— Стокер, тебя не приглашают в замок, — сказал виконт.

— Замок! — воскликнула я. — Неужели так грандиозно?

Его светлость подарил мне одну из его загадочных улыбок.

— Это небольшой замок, но крайне интересный. Множество скрытых проходов, темниц и тому подобного.

— Как насчет призраков? — требовательно спросила я. — Я не поеду, если нет подходящего призрака.

Глаза виконта расширились, в них мелькнула какая-то вспышка, что-то вроде тревоги, прежде чем он пришел в себя.

— Я обещаю вам всевозможные приключения, — заверил Тибериус.

Я едва могла дышать от волнения. Стокер вперился в меня долгим взглядом, затем одним глотком допил виски, поставил бокал и молча вернулся к своему буйволу. Его брат наклонился ближе, понизив голос:

— Кое-кто не очень доволен нами.

— Кое-кто может заниматься своими делами, — яростно воскликнула я. — Я еду на остров Сан-Маддерн.

— Отлично, — одобрил лорд Темплтон-Вейн. Его кошачья улыбка прочно вернулась на место. — Действительно превосходно.

Глава 2

— Поверь мне, он хочет соблазнить тебя, — сообщил Стокер после того, как виконт ушел.

Стокер удалял гнилые опилки из ненадежно установленного водяного буйвола. Он подчеркивал слова энергичными жестами, при этом щедро посыпая и пол, и себя вонючими стружками из трухлявого дерева. Стокер снял рубашку, как обычно делал, когда работал. Опилки прилипли к черным завиткам волос, к поту, струящемуся по длинным жестким мышцам спины и рук. Я невольно на мгновение приостановилась, чтобы полюбоваться прекрасным видом. Около часа я пыталась укротить его нрав, но Стокер не успокаивался. Я приняла тон веселой рассудительности.

— Конечно, хочет, — согласилась я.

Он замер и недоверчиво уставился на меня.

— Ты знаешь?

Я вздохнула.

— Стокер, мне двадцать шесть. Я трижды путешествовала по миру, встретила множество мужчин. С некоторыми даже вступала в отношения, куда более интимнее, чем ты можешь представить. Уверяю тебя, я чувствую запах соблазнения, заполнивший комнату. Я не падающая в обморок девственница.

— Тогда скажи мне, Христа ради, какого черта ты едешь с ним?

— Он обещал мне Romilly Glasswings, — откровенно призналась я.

— И это все, что требовалось? Подкупил тебя бабочкой? — Стокер говорил особенно резким тоном.

— О-о-о-ох, ты можешь быть таким противным, когда дуешься, — посетовала я.

Стокер опять повернулся к буйволу, вырывая внутренности огромными, удушливыми облаками. Предыдущий таксидермист набросал в чучело все, что мог, для поглощения влаги: опилки, газеты, кусочки ткани. Начинка представляла удобный материал для гнезд всевозможных грызунов. Стокер работал как безумный, и крошечные кости взлетали в воздух с ужасающей регулярностью. Через несколько секунд он остановился.

— Я не дуюсь, a обеспокоен, — сказал он мягким, даже нежным голосом, но слова сорвались в конце, как будто признание причиняло ему боль.

— Я способна позаботиться о себе.

— Вот чего я боюсь.

— Я уеду не надолго. Его светлость прояснил детали, прежде чем ушел — максимум на две недели.

Стокер кивнул, его колдовские черные волосы блеснули в свете лампы. Я ожидала, что он выйдет из себя, предвидя неизбежно повторяющееся столкновение наших характеров. Но этого не произошло. Когда мы со Стокером расходились во мнениях — нередкое явление, честно говоря — наш спор мог бы служить примером красоты, вулканической и свирепой. Я воспринимала как знак высочайшей привязанности и уважения, что он боролся со мной на равных, как с мужчиной, и в свою очередь, не уступала ему ни пяди. Наши схватки были легендарными в поместье Мэрилебон, с частыми пари среди персонала относительно того, кто из нас победит. (Самая безопасная ставка, как вы могли догадаться, всегда была на меня).

Но в этот раз Стокер просто отказался от споров. Я знала, что он злился на самонадеянность брата. Стокер встречал гневом любое приглашение или подарок, полученные от виконта. Скелеты в шкафу с детскими обидами энергично танцевали. Стокер считал авансы виконта покушением на принадлежавший ему и дорогой сердцу предмет — меня. Несмотря на то, что наши отношения не вышли за пределы крепкой дружбы и идеального взаимопонимания, он возмущался любой попыткой виконта завлечь меня. Я предвидела наши ссоры в подобных случаях. Да что там, я наслаждалась ими! Но сейчас он сосредоточенно работал над своим буйволом, челюсти сжаты, взгляд отведен в сторону.

— Ну, полагаю, пора паковать вещи, — сдалась я наконец. — Мы уезжаем утром. Его светлость хочет сесть на ранний поезд из Ватерлоо.

Стокер обнажил зубы в ужасной пародии на улыбку брата

— Не забудь грелку, — попрощался он. — Я бы ни в коем случае не хотел, чтобы ты замерзла ночью.

Я вернула улыбку.

— Не беспокойся. Я хорошо знаю, как согреться.

* * *

На следующее утро я проснулась, полная предвкушений, умылась, оделась и проглотила поспешный завтрак. Что может сравниться с восхитительным предчувствием нового приключения? Стоять на краю пропасти свежего порыва, готовой к полету; ветер перемен ерошит перья, ах, вот что значит быть живой! Я огляделась по сторонам. Казалось, окружающие вещи утратили значение. Все, о чем я действительно заботилась, было упаковано в дорожную сумку. Остальное было просто внешним атрибутом. Я засунула в саквояж еще две вещи: последний эпизод приключений Аркадии Браун, леди-детектива, и крошечную бархатную мышку, которую носила с собой с младенчества. Честер был моим постоянным спутником, где бы я ни находилась — от туманных предгорий Андских гор до пышных островов южной части Тихого океана. Он немного износился, в некоторых местах бархат потерся, один из его черных глаз-бусинок слегка болтался. Но я бы скорее путешествовала без головы, чем без моего верного маленького компаньона.

Я вышла на улицу и глубоко вдохнула утренний воздух, даже удушливая лондонская копоть не смогла подавить мою радость. Собаки — бульдог Стокера, Гексли, и кавказская овчарка лорда Розморрана, Бетони — оживлено бежали рядом. Я направилась в Бельведер, чтобы попрощаться со Стокером. Он уже был там, замурованный в своем буйволе. К моему глубокому разочарованию, он надел рубашку, и его буйные кудри лежали аккуратнее, чем обычно.

— Доброе утро, — поздоровалась я сердечным тоном. Я порылась в коробке от бисквитов, чтобы бросить угощение собакам. Они ссорились из-за кусочка рога лося из канадской глуши, прежде чем Гексли уступил его Бет как подарок от ухажера. Она в экстазе каталась по земле, размахивая в воздухе своими огромными лапами и опрокинув модель Golden Hind[2], сделанную из грецких орехов. Гексли любовно наблюдал, его грудь гордо вздымалась.

Стокер лишь хмыкнул в ответ.

— Ну что ж, я ухожу.

Стокер поднял голову. Он неважно выглядел и носил повязку на глазу, что было определенным признаком усталости. А также напоминанием о несчастном случае на Амазонке, едва не отнявшим у него жизнь. Остался тонкий серебряный шрам, стекавший от лба к щеке, и время от времени Стокер прибегал к черной повязке, чтобы дать отдохнуть слабому глазу. Я никогда не возражала, поскольку в сочетании с золотыми кольцами в ушах это придавало ему лихой, пиратский вид. Довольно скучающий пират в данный момент. Выражение лица Стокера было мягким. Он бросил на меня быстрый взгляд.

— О? Приятного путешествия.

Стокер возобновил свою работу, a я уставилась на него с отвисшей челюстью. Я ожидала спора. Я зависела от этого. Одно из моих самых любимых развлечений — раунд со Стокером. Это всегда успокаивало мое бурное настроение. Факт, что последние несколько дней мы ссорились, побуждал меня возобновить наше привычное добродушное подшучивание. После шести месяцев разлуки без переписки я ожидала, что мое возвращение потрясет стропила. Вместо этого Стокер был отстраненно дружелюбным, отчужденным. Его апатия вдохновляла меня более эффективно, чем любое проявление гнева.

— Это все? — потребовала я. — Никаких страшных предупреждений о блуждающих руках твоего брата? Ни гневного молчания, ни неистовых истерик?

Он снова отступил от буйвола с непроницаемым выражением лица.

— Моя дорогая Вероника, ты должна принять решение, что именно ты желаешь — тишины или дикости? Нельзя иметь и то, и другое.

Обычно подобное замечание сочилось бы едким сарказмом, с трудом сдерживаемой яростью. На этот раз мне предлагалось лишь безумное спокойствие, вновь обретенное самообладание, которое я не могла уколоть. Если Стокер хотел ранить меня, он не мог бы выбрать клинок острее, чем равнодушие.

— Ты совершенно прав, — парировала я. — Прошу простить, что прервала. Оставляю тебя с буйволом. Вернусь через две недели. Если нет, значит я сбежала с твоим братом в Гретна-Грин.

Хладнокровие ничуть ему не изменило. Стокер просто улыбнулся и вернулся к работе, бросив через плечо:

— Имей в виду, тебе следует просить отдельное помещение. Он храпит как монстр.

Молчание упало между нами со всей завершенностью театрального занавеса. Вот и все. Я повернулась на каблуках и зашагала прочь без оглядки. С саквояжем в руках, я направилась к Бишопс-Фолли, любуясь нечестивой путаницей архитектурных стилей, хаотично избранных несколькими поколениями графов Розморранов. Бишопс-Фолли[3] было хорошее название, поскольку не было ни одной упущенной фантазии строителя — контрфорсы, своды, башни, зазубрины — Фолли мог похвастаться всем.

Когда я завернула за угол, огромная входная дверь распахнулась, и появилась леди Веллингтония Боклерк — двоюродная бабушка нынешнего графа. Я остановилась, чтобы поздороваться.



— Очень рада, что вы случайно вышли, — улыбнулась я. — У меня не было возможности попрощаться.

Она спустилась с короткого пролета каменных ступеней на растрескавшуюся дорогу.

— Это не было случайностью. Я искала вас, моя дорогая. Я еще не приветствовала вас по возвращению с Мадейры. И вот вы снова упархиваете, словно одна из ваших милых бабочек. — Ее тон был легок, но глаза проницательны. — Можно даже подумать, что вы убегаете от чего-то.

Я невольно взглянула на Бельведер, где работал Стокер.

— Какой абсурд, леди Велли.

— Уверены, что ничем не хотите поделиться со старухой? — подтолкнула она меня, поднимая свою трость и неопределенно указывая в сторону.

— Абсолютно нет, — отрезала я.

Ее обуздала не резкость моего тона. Она была явно озабочена газетой, которой размахивала перед моим носом. Я не могла прочитать заголовок, но набранный огромными буквами текст свидетельствовал о мрачной истории.

— Вы видели газеты? Этот убийца из Уайтчепела вызвал истерию.

— Боюсь, я ничего не слышала.

Ее брови поднялись.

— Повезло вам. Проститутки в Ист-Энде, дитя. Кто-то режет их на куски, и весь Скотланд-Ярд в смятении.

Я подумала о нашей предыдущей связи с Ярдом* и, в частности, с главой Особого Отдела.

— Бедный сэр Хьюго, — отозвалась я небрежно. — Должно быть, он ужасно занят.

Леди Боклерк пристально посмотрела на меня, прежде чем ответить со стойкостью, низвергающей ее восемьдесят с лишним лет.

— Одного Хьюго мало, чтобы раскрыть эти злодеяния. Позор для всех! Монстр бродит по улицам Лондона, а наша полиция не может его задержать. Англия не должна допускать этого!

По оценке леди Велли, Британская Империя была центром вселенной, а Англия — центром Империи. Ничто другое не имело значения, кроме этого благословенного острова. Жизнь ее отца и ее жизнь были посвящены служению Англии. Тайному, поскольку каждый из них выполнил функцию an éminence grise[4]. Они были властью, стоящей за королевской семьей: руководящей, охраняющей, защищающей, не ради любви к самой семьи, но ради любви к земле и людям, которыми управляли. Ее кровь была красной как крест Святого Георгия. Леди Велли была, без сомнения, самой патриотичной личностью, которую я когда-либо знала, и она не стеснялась использовать всех и вся для достижения своих целей. Безжалостная и жесткая, с улыбкой крокодила, полной коварства.

Честно говоря, она мне очень нравилась, но в то утро я торопилась на поезд. Ее зоркие темные глаза все подмечали.

— Я знаю, что вы спешите. Не буду задерживать вас. Но скажите мне, где вы будете — на случай, если я захочу вам написать.

Я сообщила адрес, наблюдая, как она задумчиво поджала губы.

— Замок Малкольма Ромилли. Я знала его дедушку. Вальсировала с ним на коронационном балу Виктории. Он наступал мне на пальцы, но был очень хорош собой. Довольно искусный язык, — добавила она с мечтательным взглядом.

Я не сдержала улыбки и пожала ей руку.

— Добрый день, леди Велли.

Она подняла сухую руку.

— Счастливого пути, дитя.

* * *

Мы договорились встретиться на вокзале Ватерлоо. Я почти пропустила виконта в толпе пассажиров тем славным сентябрьским утром. Платформы были заполнены самым разным народом: накрахмаленными няньками с их кричащими подопечными; джентльменами в тюрбанах, пробиравшимися с вежливой элегантностью мимо продавцов орехов; бледными, худыми девочками, продающими последние летние цветы. Девочки зазывали покупателей хриплыми голосами, стараясь перекричать пухлых матрон, предлагающих пироги с мясом для путешествующих. Сквозь толпу пробивались дельцы из Сити в полосатых костюмах, осторожно оглядывая не смотрящих по сторонам, изящно скользящих мимо аристократических дам, маленьких собачек и горничных, бегущих вслед за ними.

Наконец его светлость нашел меня.

— Мисс Спидвелл, — воскликнул Тибериус, подходя ко мне широкими шагами и вызывая мимолетное восхищение более чем одной леди. — Я уже начал отчаиваться, что не смогу найти вас в этой давке. Проходите, я занял купе; носильщик позаботится о ваших сумках.

Носильщик с осанкой швабры забрал мою сумку, бросив на меня пристальный взгляд.

— Должен ли я дождаться горничной леди, мой лорд? — осведомился он y виконта.

Лорд Темплтон-Вейн отмахнулся.

— Мисс Спидвелл — современная леди. Она путешествует без горничной.

Если бы его светлость сказал человеку, что я собираюсь путешествовать голой и с тыквой на голове, тот бы не выглядел более шокированным. Он тяжело сглотнул, его полупоклон был почтительным и снисходительным одновременно.

— Очень хорошо, мой лорд.

— И я сама понесу свою сумку, спасибо, — я подняла саквояж с жестом, не допускавшим дальнейшие аргументы.

Он слегка фыркнул, обиженный либо на мою непримиримость, либо на отсутствие чаевых, прежде чем обратиться к виконту:

— В таком случае желаю вам счастливого пути, мой лорд. Корзина с продуктами и ваш маленький чемоданчик находятся в купе. Ваши большие сумки помечены «до Пенкаррона» и уложены в багажный вагон. Желаю удачного дня, сэр, — закончил он, с надеждой глядя на виконта. Его светлость щедро наградил его, и парень, бросив на меня пренебрежительный взгляд, ушел.

Виконт повернулся ко мне.

— Моя дорогая мисс Спидвелл, прошло всего две минуты, a вы уже вызываете скандал. Что мне с вами делать?

Я не потрудилась ответить. Тибериус предложил руку, и вскоре мы удобно устроились в отдельном купе. Когда поезд отошел от вокзала, он уселся на свое место, задумчиво глядя на меня.

— Полагаю, мне следовало предвидеть неуместность нашего совместного путешествия.

— Неприличное поведение для меня не ново и нисколько меня не беспокоит, — Я пожала плечами. — В конце концов, я зарабатываю себе на жизнь. Вряд ли меня можно назвать леди.

Красивая верхняя губа Тибериуса изогнулась в улыбке.

— И все же вы говорите так оригинально, ваши манеры и жесты безупречно элегантны. Скажите мне, мисс Спидвелл, как вы оказались в такой ситуации?

Тон виконта был обычным, но взгляд — бдительным. Мне пришло в голову, что его светлость мог обнаружить правду о моей личности. В лучшем случае, это был недостаточно хорошо хранимый секрет. Знали многие: Стокер, их второй брат, сэр Руперт, ряд правительственных чиновников, несколько ирландских мятежников и королевская семья. Быть полулегальной дочерью принца Уэльского имело ряд недостатков, не в последнюю очередь, полное отсутствие родственных отношений. Я нашла собственный путь в мире без их помощи, и скрывала тайну своего рождения от посторонних глаз. Стань моя история общеизвестной, это потрясло бы монархию. Меня строго-настрого предупредили на этот счет, хотя, откровенно говоря, они зря беспокоились. Мне так же не хотелось, чтобы ко мне приставали и суетились, как им быть свергнутыми. Один злодей уже пытался возложить корону на мою голову. Этого хватило, чтобы убедиться — жизнь королевской семьи не для меня.

Вопрос оставался: как много знал о моем происхождении лорд Темплтон-Вейн. Я подарила ему мою лучшую улыбку.

— Боюсь, это ужасно скучная история. Мама умерла, когда мне был год, и я никогда не знала своего отца. (Строго говоря, это было правдой). Меня воспитывали две подруги моей матери, пара сестер-старых дев. Они были вроде тетушек для меня. Одна из них воодушевила меня на интерес к lepidoptery. Так я обнаружила, что с сетью для бабочек в руках смогу комфортно жить и повидать мир, — легкомысленно закончила я.

Его светлость долго молчал.

— Думаю, вы недооцениваете, насколько интересны, — наконец заметил он.

— Я всегда говорила, что интересные люди находят других интересными.

— И как аккуратно вы превращаете мои наблюдения в комплимент! Подобное требует настоящего мастерства.

— Я просто наблюдательна, как и вы, мой лорд.

Он медленно наклонил голову — жест, который я видела y Стокера тысячу раз.

— Думаю, что мы вышли за пределы «мисс Спидвелл» и «мой лорд». Я бы воспринял как знак щедрости с вашей стороны, если бы вы называли меня Тибериусом.

— Очень хорошо. Если хотите.

— Хочу, Вероника, — протяжно вымолвил виконт, будто произнося заклинание. Внезапно его лицо потемнело.

— Что-то не так?

Тибериус покачал головой.

— Не совсем. Я взял на себя смелость, которую вы можете не одобрить. Видите ли, я только сегодня утром вспомнил, что Малкольм Ромилли преданный католик. Он не одобрил бы мое путешествие с молодой леди без сопровождения

— Я вряд ли молодая леди! — возразила я.

— Достаточно молодая, — виконт сопроводил свои слова кривой ухмылкой. — И восхитительная до кончиков туфель. Нет, боюсь, чувства Малкольма могут быть оскорблены, и мы не можем этого допустить. Небольшая вежливая выдумка сгладит неловкость. Он вряд ли сочтет непристойным, что помолвленная пара путешествует вместе.

Я моргнула.

— Вы хотите, чтобы я изображала вашу невесту?

Тибериус явно смаковал идею

— Да. Эта маленькая уловка отлично нам послужит.

— Не вижу в этом необходимости, — запротестовала я.

— О, но это так, — сказал виконт с безошибочным видом удовлетворения. — Малкольм сторонник приличий. Что если он оскорбится и решит отозвать свое предложение о личинках Glasswings? Какое ужасное разочарование! — Его голос стих, позволяя инсинуации закончить работу.

Он знал, что у меня не было выбора.

— Я не потеряю Glasswings, — воскликнула я решительно.

Тибериус широко улыбался.

— Следовательно мы оба согласны. Вы, конечно, простите меня за принятые меры предосторожности. Я отправил телеграмму нашему хозяину с этой информацией перед тем, как мы уехали.

Прежде чем я успела ответить, он жестом указал, властный как Юпитер.

— Теперь, если вы откроете корзину рядом с вами, то найдете бутылку довольно неплохого шампанского. Пожалуй, в такой момент полагается тост.

Следующие часы пронеслись дымкой аппетитных закусок, напитков и дружеской компании. Виконт говорил, смеялся и веселился. Шампанское было не единственным деликатесом в корзине. Его светлость — или Тибериус, как мне велели его называть — запасся лакомствами на неделю.

Я достала пирожок с зажаристой корочкой и начинкой из курицы со специями.

— Мне казалось, путешествие должно закончиться с наступлением темноты.

— Так и есть, но к чему отказывать себе в удовольствии в пути, — отметил Тибериус. Я могла бы принять это за предложение, но он просто выбрал бутерброд из тонко нарезанного белого хлеба с кусочками идеально прожаренной говядины с хреном.

— Божественно, — произнес виконт.

— У вас крошки на губах — подсказала я.

Он высунул язык в поисках крошек и промахнулся.

Смеясь, я подвинулась вперед и коснулась кончиком пальца уголка его рта. Я не учла интимности своего действия. Можно было позволить себе такую вольность со Стокером, с его светлостью у нас не было столь интенсивного взаимопонимания. Но если я не сразу осознала фамильярность жеста, Тибериус был быстр. Он задержал мой взгляд своим, все насмешки исчезли, когда он наклонился ко мне. Виконт втянул мой палец в рот и слизнул крошки. Его глаза встретились с моими, он слегка пососал мой палец. Я почувствовала, как кровь пульсирует в венах.

Виконт отпустил мой палец и откинулся назад с медленной, намеренной улыбкой.

— Вкусно. Как я и подозревал.

Я знала, что он не имел в виду крошки.

* * *

Остальную часть пути (путешествие из Лондона до окраин Корнуолла занимает несколько часов) виконт вел себя почти идеально. Он по-прежнему делал фривольные замечания, по стандартам общества истолкованные бы как неуместные. Но ничто в его поведении не ставило под угрозу мою добродетель, какой бы незначительной она ни была. Тибериус больше не прикасался ко мне. Он успокоился, настаивал на том, чтобы открыть окно, когда в купе стало душно; задавал умные и проницательные вопросы о lepidoptery. Я не была дурой. Мне достаточно хорошо знакомы махинации джентльменов, чтобы вычислить, когда меня расспрашивают единственно с целью очаровать, притворно восхищаясь моими достижениями. Должна признать, Тибериус был опытнее большинства из них. Я почти поверила, что виконт искренне впечатлен широтой моих знаний.

Почти. Чтобы проверить, я потратила большую часть часа, описывая с до тошноты исчерпывающими подробностями цыганского мотылька. Честно говоря (а я поклялась быть честной на этих страницах), я приукрасила большинство фактов и изобрела некоторые. На протяжении всей моей лекции он сохранял внимательное выражение лица и даже время от времени предлагал вдумчивые комментарии.

— Что вы говорите, — изумлялся виконт. — У цыганского мотылька пушистый хвост, и он питается исключительно ядагаскарскими ящерицами. Как интересно.

Отнюдь, — усмехнулась я. — Потому что я выдумала это. У Lymantria dispar нет пушистых хвостов, и они не едят ящериц. Никакие бабочки не едят. Я просто проверяла вашу способность притворяться заинтересованным. У вас потрясающий талант, мой лорд. Вы продержались пятьдесят семь минут.

Виконт выглядел обиженным, но потом улыбнулся.

— Вы обещали называть меня Тибериусом, — напомнил он.

— И вам не нужно это притворство. Зачем изображать интерес к мотылькам? — удивилась я.

— Меня не интересуют мотыльки, — признался он, — я заинтересован в вас.

— Это, — подтвердила я, ничуть не краснея, — совершенно очевидно.

— Прекрасно.

Тибериус сел прямо, положив руки на колени. Хорошие руки, красивой формы. Такие же как у брата, хотя и не запачканные химикатами, клеем и другими неприятными вещами, как вечно грязные руки Стокера. Руки виконта были сильными и чистыми, ногти подстрижены, с белыми лунками.

— Эти руки не работали ни одного дня, — оценила я.

— Нет, но они отработали много ночей, — он протянул руку, чтобы погладить мою щеку.

— Мой лорд, — начала было я.

— Тибериус, — он наклонился, выдохнув свое имя в мои губы. Я пыталась решить: позволить ли ему поцеловать меня — в конце концов, виконт был очень красивым мужчиной! — или дать вежливый пинок. Именно в этот момент поезд резко остановился, отбросив его светлость назад на место.

— О, посмотрите. Мы прибыли в Эксетер, — оживленно объявила я.

Глава 3

Сменив поезд в Эксетере, мы продолжили путь в Пэдстоу, где пересели на поезд, идущий в Пенкаррон. Затем нас доставили на причудливую небольшую набережную, полную рыбацких лодок, качающихся на причале. Лодки были ярко раскрашены, как и дома на склоне холма, резко поднимавшегося над изогнутой линией берега.

Морской воздух был бодрящим и свежим. Тибериус, нисколько не обижаясь на сорванные попытки заняться любовью, вздохнул и выдохнул в ликующем вздохе.

— Нет ничего лучше морского воздуха, чтобы излечиться от беспокойства.

— Не знала, что вы так любите море, — заметила я, когда мы шли от крошечной станции до ожидающих нас лодок.

— Да, действительно. Военно-морская карьера — одна из вещей, из-за которых я горько завидовал Стокеру.

— Факт, что вы ему в чем-то завидовали, станет для него самым ужасным шоком, — сообщила я.

Его рот скривился в гримасе.

— Я завидую ему больше, чем любому другому человеку, которого когда-либо знал, — признался он.

— Тибериус, — протянул знакомый голос, — Как трогательно. Я не понимал, насколько ты переживал.

Я обернулась и обнаружила Стокера, развалившегося на скамье: ноги вытянуты, лодыжки скрещены, руки сложены — поза бездельника.

— Каким образом…

— От Эксетера идет экспресс, — информировал он. — Тибериус должен знать, но полагаю, был слишком очарован твоей компанией, чтобы сократить дорогу.

— Почему, — потребовала я, — мы не видели тебя в поезде из Лондона?

Стокер усмехнулся, когда носильщик подошел к ряду изящных шагреневых чемоданов с инициалами виконта.

— Я путешествовал третьим классом, — доложил он.

Рот Тибериуса сжался в тонкую линию.

— Как предсказуемо с твоей стороны, Ревелсток.

Он редко использовал полное имя Стокера. Обычно это было мерой его неудовольствия, что виконт продемонстрировал. Стокер пожал плечами и поднял свой багаж — маленький, битый морской сундучок. Я повернулась к Тибериусу.

— Не вызовет ли неожиданный приезд Стокера затруднений у наших хозяев?

— Сомневаюсь. Я предвидел именно такое поведение с его стороны, — последовал гладкий ответ.

Стокер пристально посмотрел на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, дорогой брат, что тебя и сейчас так же легко просчитать, как в детстве. Сегодня утром я сообщил Малколму, что мой брат присоединится к нам, и я надеюсь, что его примут. Незадолго до нашего отъезда я получил утвердительный ответ. — Он обнажил зубы в подобии улыбки. — Знаю, как ты любишь играть блудного брата, поэтому заколол откормленного тельца.

С этими словами он повернулся, просигналив носильщику следовать за нами. Я взглянула на Стокера, его лицо выражало смесь обнаженного удивления с обидой.

— Почему такое раздражение? — спросила я. — Ты, очевидно, хотел приехать и теперь ты здесь.

— Верно, — медленно ответил он. — Я просто адски оскорблен, что это предрешено Тибериусом. — Он долго смотрел на меня. — Как насчет тебя? Тебя беспокоит, что я приехал?

Несмотря на легкий тон, его челюсть была сжата, губы крепко стиснуты. Стокер пытался казаться беспечным и почти достиг цели. Но я знала его слишком хорошо. Я повернулась, готовая следовать за Тибериусом.

— Пока не решила, — бросила я через плечо. — Старайся не показывать свои звериные манеры. Мы в гостях.

Было уже почти темно, прошли часы после заката, и лишь тусклый пурпурный свет освещал горизонт. Вдали на западе, на фоне фиолетового неба, виднелась черная заостренная скала, тянувшаяся вверх.

— Остров Сан-Маддерн, — объявил Тибериус, когда я присоединилась к нему. В его голосе звенела нота, которую я никогда раньше не слышала. Какие-то сильные эмоции, с которыми он боролся и усиленно скрывал. Но я это услышала и увидела в его глазах, прежде чем он отвернулся, стряхивая невидимую нитку на рукаве.

— Вернемся, Вероника. Было бы лучше сделать переход до наступления темноты.

Я последовала за ним к причалу и приняла его руку, когда он помог мне забраться в узкую лодку. Стокер проворно прыгнул в лодку с грацией опытного моряка. Местный мужчина, пожилой человек в одежде рыбака, стянул кепку и с корнуэльским акцентом приветствовал нас на борту:

— Меня зовут Трефусис. Приветствую гостей хозяина Сан-Маддерна! Я перевезу вас в одну секунду, мой добрый лорд, а также вашу леди и другого джентльмена. Ваши сумки доставит следующая лодка, но вам надо перебраться до того, как разразится буря.

— Буря? — спросила я. Небо было мягкого сливового цвета, с нежными тонкими контурами облаков, маскирующими первый проблеск звездного света.

— Точно, но не надо бояться, леди. Немного шквала, не больше. Пройдет к полуночи, и завтра будет хороший день, — пообещал он. — Мы приближаемся, держитесь левого борта, отсюда лучше видно остров Сан-Маддерн.

Я последовала его совету, и Тибериус встал позади меня. Стокер остался на корме, широко расставив ноги и засунув руки в карманы. Он поднял голову и понюхал воздух. Поднялся туман, окутывая остров и скрывая от наших взоров и его, и замок, пока мы не оказались совсем близко. А затем без преамбулы легкий вздох ветра сдул клочки тумана, и остров навис над нами. Черный, неприступный и совершенно огромный рядом с людьми на крошечной лодке в открытом море.

— Вот он, — гордо воскликнул корнишман Трефусис. — Остров!

Маленький кораблик причалил к острову. Мужчина забрался в воду, и Тибериус плавно перепрыгнул через борт лодки. Я упала в его руки, более крепкие, чем ожидала. К моему удивлению, в его объятиях не было ничего кокетливого. Виконт прижал меня к груди, с очевидной легкостью шагая по бедра в воде. На галечном берегу он поставил меня на ноги и предложил корнишману монету. Стокер согнул плечо, помогая старому Трефусису развернуть лодку к Пенкаррону. Корнишман натянул кепку и отчалил домой. Тибериус и я смотрели на замок, Стокер держался позади.

Тибериус долго стоял, пристально глядя на черную каменную громадину вверху. Он погрузился в странную задумчивость, на мгновение что-то темное и ужасное коснулось его лица.

— Тибериус? — мягко позвала я, отрывая его от мыслей.

Он встряхнулся с видимым усилием.

— Мои извинения, Вероника. Я не думал, что когда-либо вернусь сюда. У судьбы любопытные и извилистые дороги.

— Не спорю, — согласилась я бодро. — Но ветер усиливается. Разве мы не должны идти к замку?

— Конечно. Простите мне мои неуместные манеры. Что вы должны думать обо мне — заставить вас стоять на месте! — Он снова обрел свой обычный насмешливый тон, но я подметила при свете звезд настороженное выражение его лица.

Прежде чем я успела ответить, виконт положил твердую руку на мой локоть и повел к высившемуся над нами утесу. Стокер молча последовал за ним. Когда мы подошли, я увидела, что в камень была врезана витая лестница, ведущая к замку.

— На другой стороне острова есть фуникулер, — сказал мне Тибериус, когда мы начали подниматься по ступенькам. — Но он темпераментный зверь, к тому же для этого нужно пройти несколько миль. Если вы можете выдержать подъем, мы доберемся гораздо быстрее.

— Буду счастлива размять ноги после поездки на поезде, — отказалась я, взбираясь вверх по лестнице.

— Если устанешь, подтолкнуть тебя сзади? — злобно предложил Стокер.

— Замолчи, — пробормотала я, и мы продолжили подъем.

Периодически в камень были встроены железные фонари, кто-то зажег их. Они сияли маленькими золотыми звездами на фоне огромных черных склонов скалы, указывая путь вперед. Казалось, прошли часы, пока мы поднимались по ступеням Все дальше, все выше, пока, наконец, не достигли вершины. и последний шаг не привел нас к прочной каменной стене, оснащенной высокой аркой.

Я посмотрела наверх, когда мы подошли.

— Это порткулез?

Но ответил не Тибериус, голос был незнаком:

— Вы совершенно правы, дорогая леди.

Арка вела во внутренний двор, полный теней, освещенный сиянием звезд, светом факелов и мерцанием десятков золотых окон, установленных в черных стенах. Широкая дверь была распахнута настежь, позволяя яркому свету пролиться на брусчатку. Прямо перед дверью, на фоне теплого мерцания, стоял человек. Он подошел ближе, позволяя свету падать на его лицо.

Должно быть, когда-то это было почти красивое лицо, решила я. Черты лица были правильными и пропорциональными, телосложение как у обычного деревенского сквайра — мускулистые плечи и стройные бедра. На первый взгляд, он выглядел типичным джентльменом, одним из тех, на которых отмечено «сделано в Англии». Упорный, принципиальный, и с духом почтительной решимости, тип мужчины, который был бы первым в атаке Азенкура[5].

Но второй взгляд обнаружил глаза, запавшие от бессонных ночей, и глубокие морщины, вырезанные от носа до подбородка, будто нарисованные недоброй рукой. Если бы это не убедило меня, что он обеспокоен, достаточно было взглянуть на его руки. Ногти были обгрызены, каждый окаймляла тонкая нить алого цвета. Тем не менее улыбка джентльмена была любезной, когда он широко развел руки:

— Добро пожаловать на остров. Вы, конечно, мисс Спидвелл. Я — ваш хозяин, Малкольм Ромилли.

— Как поживаете? — поздоровалась я, осторожно пожимая протянутую руку.

— А вы, сэр, должно быть, Ревелсток Темплтон-Вейн, — он двинулся вперед, чтобы пожать руку Стокеру.

— Зовите меня Стокер, пожалуйста, — исправил он нашего хозяина. Стокер предпочитал отзываться на свою фамилию как можно реже.

Малкольм Ромилли наконец повернулся к виконту.

— Тибериус. Давно не виделись.

— Действительно, — холодно ответил тот. — Надеюсь, у тебя все хорошо.

Мистер Ромилли слабо и безрадостно рассмеялся.

— Кажется, не так хорошо, как у тебя. Рад познакомиться с твоей невестой. — Слова были сердечными, но под ними скрывалось что-то необъяснимое.

Я чувствовала, как Стокер напрягся при этом замечании, но Малкольм Ромилли уже подталкивал нас к двери.

— Заходите, назревает шторм. Для вас всех подготовлены комнаты.

Стокер остановился позади меня.

— Невеста? — пробормотал он мне на ухо. — Мы поговорим об этом позже.

— Здесь нечего обсуждать, — отрезала я, все еще потрясенная, что он решился приехать в Корнуолл. Я ожидала, что несколько недель вдали от него помогут рассортировать мои беспорядочные чувства. Вместо этого Стокер стоял в нескольких дюймах от меня, нервируя и заставляя мои мысли скакать тревожно.

К моему удивлению, Стокер ничего на это не ответил, и мы последовали за нашим гостеприимным хозяином в главный зал замка. Именно так я представляла замок. В просторном каменном зале с одной стороны был сооружен огромный камин, достаточно большой, чтобы зажарить в нем половину вола. В противоположном конце высилась галерея менестрелей. Сводчатый ребристый потолок покрывал сложный готический узор в виде ромбов. Каждый ромб был окрашен в алые и синие тона, ромбы окружали геральдическую эмблему семьи Ромилли — русалку. Вдоль каменных стен был развешен обычный для замка ассортимент оружия, доспехов и других безделушек, которые меня не заинтересовали. Имелся даже древний гобелен, выцветший и слегка изъеденный молью. Я прищурилась, чтобы лучше рассмотреть изображенную на нем сцену: русалки заманивают моряков к гибели.

— Я осознаю, что в наши дни все выглядит немного готично, — внес ясность Малкольм Ромилли с извиняющимся пожатием плеч. — Но большой зал — гордость Ромилли, и мы не можем его изменить. Обещаю, в остальном замке гораздо удобнее, — заверил он меня.

Я вежливо улыбнулась.

— При необходимости мне приходилось жить в походных условиях в поле. Вряд ли замок бросит им вызов.

По камню прошелестели мягкие шаги, и черный кот проскользнул в комнату.

— Геката, вернись, — приказала вошедшая следом дама. Приподняв обеими руками юбки, она спешно подбиралась к своему питомцу. Лет примерно тридцати пяти, леди была дорого, но строго одета в платье из черного атласа. Ткань переливалась на свету, подчеркивая пастельные розы на щеках. Впечатляли необычного цвета глаза: бледно-сине-серые. Привлекательная женщина, но ее главным достоинством был голос, низкий и мелодичный. Она ласково бранила кошку, подхватив животное в объятия. Кот успокоился, прихорашиваясь, пока она обнимала его.

— Малькольм, я не могу найти Мертензию. Она знает, что вы ожидаете гостей, но не явилась, чтобы приветствовать их, — пожаловалась дама.

Мистер Ромилли слабо улыбнулся ей.

— Не беспокойтесь, Хелен. Мертензия в садах, не сомневаюсь.

Он обратился к нам:

— Вы должны простить мою сестру. Мертензия — неутомимая женщина-садовод, ее сады хорошо известны. Если она не по локоть в земле, то готовит отвары в своей комнате или уговаривает луковицы, чтобы зацвели вне сезона.

Он повернулся, жестом приглашая леди выйти вперед.

— Лорд Темплтон-Вейн, мисс Спидвелл, мистер Темплтон-Вейн, моя невестка, миссис Люциан Ромилли. Хелен, это виконт Темплтон-Вейн, его невеста — мисс Спидвелл и брат виконта.

Она приветливо улыбнулась.

— Конечно, лорд Темплтон-Вейн, я вас хорошо помню. Мы встречались здесь раньше, хотя вы еще не получили свой титул.

Тибериус низко склонился, целуя ей за руку.

— Я тоже помню, — сказал он тихо.

Прежде чем я успела разгадать неясные подводные течения, Хелен Ромилли повернулась, чтобы с приклеенной улыбкой приветствовать меня:

— Мисс Спидвелл, добро пожаловать на остров. И мистер Темплтон-Вейн. Признаюсь, если бы Малкольм не сказал, я бы никогда не догадалась, что вы брат его светлости. Вы сильно отличаетесь на первый взгляд, хотя думаю, что обнаруживаю слабое сходство в глазах.

— Вы слишком добры, — надменно отозвался Стокер, склонившись над ее рукой.

Я закатила глаза к небу, но Хелен Ромилли казалась довольной этим жестом. Стокер погладил голову кошки с практичной нежностью. Та полузакрыла глаза, низкое урчание клокотало в горле.

— А кто это прекрасное существо?

— Геката, — ответила Хелен Ромилли. — Как любопытно! Она ненавидит незнакомцев, но, похоже, вы ей понравились.

— Стокера очень любят животные и другие существа, неспособные к рациональному мышлению, — отозвался Тибериус.

Именно тогда в дверях материализовалась серая фигура.

— Мистер Малкольм, комнаты готовы.

Появившаяся женщина была одета в бомбазин, звякнувший за поясом шатлен безошибочно провозглашал ее экономкой. Волосы домоправительницы были зачесаны по обеим сторонам лица в старомодном стиле, аккуратная наколка из черного кружева прикрывала булавки для волос.

— Спасибо, Тренни. Мои дорогие гости, миссис Тренгроуз покажет вам дорогу. Ужин был отложен на полчаса ради вашего приезда. Вы услышите гонг, когда придет время присоединиться к нам в гостиной.

Он с легким полупоклоном отступил назад. Мы подошли к миссис Тренгроуз, с лампой в руке ожидающей окончания его объяснений.

— Добро пожаловать, мой лорд, мисс Спидвелл, сэр, — приветствовала она каждого из нас, ведя через узкий каменный проход, уступивший место еще более узкой лестнице, врезанной в камень. — Боюсь, в замке нет газового освещения, поэтому вам понадобится лампа или свеча, если вы собираетесь выходить вечером. Пожалуйста, следите за ступеньками. Они очень старые и довольно неровные.

Ступеньки поднимались в темноту, и я повернулась, чтобы взглянуть на Тибериуса. Его лицо было неподвижно и выражало что-то похожее на мрачную решимость.

Я послушно следовала за миссис Тренгроуз, Тибериус следовал за мной, а Стокер следовал за ним. Все вместе мы напоминали отряд школьников.

— Ваша комната здесь, мой лорд, на первом этаже, — экономка указала на дверь на площадке. Дверь была открыта, за ней виднелась круглая спальня темно-синего цвета. — Это самый большой из люксов в башне, потому что структура сужается по мере подъема. Горячая вода только что поднята, сумки уже в пути. Ваши вещи будут распакованы до того, как вы закончите купаться, — пообещала она.

Виконт издал непонятный звук и вошел внутрь, закрыв за собой дверь.

— Мисс Спидвелл, — она жестом пригласила меня следовать. — Я разместила вас чуть выше его светлости. Это означает дополнительный лестничный пролет, но вид из окна компенсирует неудобство. Мистер Темплтон-Вейн, вас поместили на верхнем этаже в самой маленькой комнате, в холостяцкой спальне.

— Это ставит меня на место, — проворчал Стокер, когда мы поднялись на следующий этаж.

Моя спальная комната оказалась очень похожа на спальню Тибериуса, за исключением того, что была чуть скромнее, a мебель обита фиолетовым бархатом. Удивительно удобная комната с гостеприимным огнем, зажженным в очаге, и ванной с водой, испускающей ароматный пар. Высокое узкое амбразурное окно, обращенное на запад, обещало захватывающий водный пейзаж, когда встанет солнце и засверкает над морем. По бокам от камина стояла пара уютных кресел. Ложе представляло собой старомодную кровать, застеленную тяжелыми льняными простынями ослепительной белизны, с балдахином темно-фиолетового бархата. Мягкий аромат пропитал воздух. Я благодарно принюхалась.

— Это попурри, которое делает мисс Мертензия, — пояснила миссис Тренгроуз. — И цветы, — добавила она, кивнув в сторону высокой вазы с пышными гортензиями, стоящей на полированном дубовом сундуке. — Она всегда делает букеты для гостей. Не очень разговорчива, но ей нравится, когда люди чувствуют себя желанными, — сказала она с легкой защитной нотой.

Экономка определенно была предана своей хозяйке, и я одарила женщину обнадеживающей улыбкой.

— Вы долго служите в замке? — Я вытянула шляпную булавку. (Я надела свою шляпу для путешествий и любого, потенциально опасного предприятия. Шляпные заколки один из самых эффективных видов моего оружия, но скучны до крайности, независимо от того, насколько изящно сделаны).

Миссис Тренгроуз приблизилась. Она двигалась без торопливости, но с быстрой компетентностью, которую я наблюдала во всех ее действиях.

— Мне было двенадцать. Меня наняли няней в замок, когда покойная миссис Ромилли родила мистера Малкольма. — Она взяла мою шляпу и стряхнула с нее пыль.

— Тогда вы действительно их друг!

Ее улыбка отражала одним из самых мягких укоров.

— Я бы никогда не осмелилась предположить, мисс. Вижу, вы приехали без своей горничной. Если угодно, я попрошу одну из наших девушек хорошенько почистить вашу шляпу?

— Была бы очень признательна, спасибо.

Экономка наклонила голову.

— Что бы вам не понадобилось, мисс, пока вы здесь, вам нужно только спросить. Мистер Малкольм искренне желает, чтобы его гостям предоставлялись все удобства.

— Я запомню это, — пообещала я.

Она оставила меня, осторожно закрыв за собой дверь. Я разделась и скользнула в ванну, теплая душистая вода наполнила кожу. Представляя Тибериуса в комнате чуть ниже, делающего то же самое, я задавалась вопросом: сколько пройдет времени, прежде чем он попытается совершить путешествие по узкой извилистой лестнице. Затем я подумала о Стокере в комнате чуть выше и о том, какие еще сюрпризы принесет этот вечер.

* * *

Некоторое время спустя в дверь поскреблись, и появилась горничная с яблочно-румяным лицом. Она была молода, опрятна, с безупречным фартуком и аккуратными темными косами, прикрепленными на затылке. Девушка присела, суетливо двигаясь, юбки ее накрахмаленного хлопкового платья взвились.

— Добрый вечер, мисс. Г-жа Тренгроуз сказала, что в отсутствие вашей собственной горничной я должна вам прислуживать во время вашего пребывания в замке.

— Это вовсе не обязательно, — начала я.

Она крепко сжала губы.

— Боюсь, миссис Тренгроуз настаивает, мисс.

— Конечно, настаивает, — пробормотала я. — Очень хорошо, вы можете начать с распаковки саквояжа.

Девушка была настолько же быстрой, насколько решительной. В мгновение ока она распаковала мою сумку, повесив одежду на вешалки в шкафу и разложив на умывальнике расческу, зубную щетку и банку с розовым кремом. Мое снаряжение — сосуды для образцов, кольцевая сеть, булавки, полевая тетрадь — было размещено на дне шкафа. Книги уложены в аккуратную стопку на каминной полке; ботинки, которые я носила во время путешествия, выставлены за дверь для чистильщика обуви. На умывальнике разместился огромный брусок мыла, пахнущий травами. К тому времени, когда я смыла пену и вытерлась, девушка разложила на полке заколки для волос и уже отряхивала мое вечернее платье.

Она разгладила ткань платья, когда я соскользнула в халат, завязывая пояс на талии.

— Какой прекрасный цвет, мисс, — заметила она, поворачивая ткань, чтобы поймать свет. — Как он называется?

— Портниха называла его лазурным, но для меня это точный оттенок бабочки Morpho.

— Что это такое, мисс?

Я уселась за туалетный столик, и она начала причесывать мои волосы.

— Morpho didius, — объяснила я. — ужасно красивая бабочка родом из Южной Америки.

— Южная Америка! Представьте себе, — удивилась она, собирая мои волосы свободными волнами, чтобы заколоть на макушке. — Неужели кто-то едет в Южную Америку, чтобы поймать бабочку. Какие глупцы! — добавила горничная.

Я не удосужилась сообщить, что продвинулась намного дальше в своих экспедициях.

— Как вас зовут?

— Дейзи, мисс. Если я вам понадоблюсь, днем или ночью, вам стоит только позвонить в колокольчик у камина, и я приду.

Внимательно посмотрев на нее, я решила не читать лекцию о пороках домашнего рабства в обмен на низкую заработную плату.

Она кивнула головой в сторону пола, указывая на комнату Тибериуса.

— Я видела его светлость на пути вверх, — сказала Дейзи, зажав шпильку между зубами. — Говорят, он ваш жених, мисс.

— Ну, тогда это должно быть правдой.

Дейзи слегка вздохнула. Я напомнила себе, что сплетничать со слугами крайне неприлично. В то же время я предпочитала дружелюбное отношение к окружающим вместо церемонного, независимо от их положения. Мы немного поболтали, пока она закончила причесывать мои волосы, подобрав их так хитро, что не было видно ни одной булавки. Затем она помогла мне надеть платье, с силой встряхнув турнюр, и складки превратились в элегантные фижмы.

— Вот, пожалуйста, мисс, — заключила она. — Прекрасны как фазан.

Она широко подмигнула мне, когда уходила, и я поняла, что мое время на острове Сан-Маддерн может оказаться намного более развлекательным, чем я ожидала.

* * *

Вскоре после того, как я закончила одеваться, прозвучал гонг. Я осторожно спустилась по лестнице, держа юбки высоко над лодыжками, чтобы не споткнуться. Вопреки новообретенному развлечению, Тибериус не комментировал их вид, когда я достигла основания лестницы, где он поджидал меня. Виконт выглядел великолепно в черно-белой строгости вечерней одежды. Похоже, он, расчесывал свои темно каштановые волосы, пока те не заблестели. Но крошечная малиновая точка чуть ниже уха свидетельствовала, что он порезался, бреясь. Любопытное событие, учитывая, что его светлость обычно привередлив как кошка.

— Будем ли мы ждать Стокера? — рискнула спросить я.

— Стокер пошел вперед, — коротко ответил его светлость.

Тибериус вел меня через анфиладу комнат и серию проходов в лабиринте замка. Было видно, что он знает дорогу и действительно не чужой в этом замке. Виконт остановился у закрытой двери и, колеблясь, потянулся к моей руке.

— Тибериус?

Он ничего не сказал, просто повернул голову, серые глаза лихорадочно блестели, рука схватила мою с силой утопающего. Тибериус открыл дверь в гостиную, где уже собралась четверка людей. Малкольм Ромилли был погружен в беседу со Стокером, они рассматривали предмет, похожий на древний барометр. Хелен Ромилли поднялась со своего места на диване, потеснив раздраженную кошку Гекату и вытаскивая молодого человека с поразительно привлекательной внешностью. Лицо юноши хранило выражение острой скуки.

— Мой лорд, мисс Спидвелл, позвольте мне представить моего сына, Каспиана Ромилли. Каспиан, поздоровайся с лордом Темплтон-Вейном и его невестой.

Каспиану Ромилли исполнилось по крайней мере восемнадцать, уже не мальчик, и он прекрасно знал о своей сногсшибательной внешности. У него были глаза матери и губы, как бутоны роз, но строгий лоб и превосходный нос явно выдавали Ромилли.

Он неразборчиво приветствовал нас с заметным отсутствием энтузиазма, когда кошка решительно цапнула подол моего платья. Его мать прищелкнула языком.

— Каспиан, дорогой, пожалуйста, возьми ее на руки.

Юноша тщательно вздохнул, закатил глаза, но выполнил просьбу, с удивительной нежностью забрав угрюмое животное и выставив ее за дверь.

— Милый мальчик, — пробормотала его мать. — Удивительно добр к животным, очень чувствителен.

— Ему бы не помешала порка, — прошептал Тибериус мне на ухо, когда Хелен Ромилли отвернулась к приближающемуся деверю. Они со Стокером прекратили обсуждение, чтобы присоединиться к нам. Я увидела, как взгляд Хелен излишне долго задержался на Стокере. Мне всегда казалось странным видеть Стокера в вечерней одежде, удивительно ему шедшей. Его небрежная внешность и густые черные волосы подчеркивали строгий черно-белый стиль. Одежда была куплена в магазине готового платья, но я решила, что Стокер будет хорош и в мешковине. Хелен Ромилли, похоже, согласилась.

Малкольм Ромилли выглядел бледным и напряженным в своем вечернем костюме, но его одежда была отлично пошита, а трость из тяжелого золота украшена необычным камнем.

— Вижу, вы восхищаетесь моим сердоликом, — обратился он ко мне. — Остров богат залежами таких камней. Крупные минералы со швами сердолика, яшмы, агата. Полудрагоценные, конечно, но стоят усилий. Если вам нужен сувенир на память о путешествии, посетите ювелира в деревне. У него есть ассортимент наших местных жемчужин.

— Достаточно ли велик остров, чтоб обеспечить работой ювелира? — поинтересовалась я. — Признаюсь, я позорно не ведала о существовании острова Сан-Маддерн, пока его светлость не упомянул об этом.

Малкольм Ромилли одарил меня необычайно милой улыбкой, грустной и искренней, одновременно наполняя вином бокалы для компании.

— Мы живем уединенно, мисс Спидвелл. Вы — первые гости, которых мы пригласили за три года.

— К счастью для нас, — Стокер взял свой бокал.

— Вы были здесь раньше, мистер Темплтон-Вейн? — спросила Хелен Ромилли Стокера, принимая бокал вина от своего зятя.

Стокер поднял свой бокал, салютуя хозяину, и отпил

— Не имел такого удовольствия, миссис Ромилли. Всегда глубоко завидовал своему брату, когда он возвращался из этих мест после каникул. Считаю, мне повезло быть включенным в сей вояж.

Она с усилием рассмеялась.

— Мне будет интересно услышать ваши впечатления от острова. Когда я здесь, жизнь кажется причудливым сном. И возвращаясь на материк, затрудняюсь с уверенностью сказать: не была ли я унесена феями?

— Конечно, вы имеете в виду пикси[6], Хелен, — с улыбкой поправил Малкольм Ромилли. — В конце концов, мы являемся частью Корнуолла.

Ее ответный взгляд был ровным и долгим.

— Как скажете, Малкольм.

В комнате были странные потоки напряжения, кружившиеся и вихрившиеся вокруг нас. Но прежде чем я поняла, что все это значит, миссис Тренгроуз появилась в дверях.

— Ужин подан.

Глава 4

Стол был сервирован прекрасным серебряным сервизом. По центру стола шла линия искусных гирлянд, щедро перевитых полосатыми красно-белыми розами, наполнивших воздух благоуханием. Прежде чем я успела отметить их красоту, появилась взволнованная дама лет тридцати, с поспешным извинением скользнувшая на место рядом со Стокером.

— Мертензия, — сказал Малкольм Ромилли с намеком на обличение.

— Я знаю, Малкольм, но я собирала плоды шиповника и совсем потеряла счет времени.

— И, видимо, зеркало тоже. Ты даже не сменила платье! — съязвила ее невестка с улыбкой, которая не вполне соответствовала словам.

Мертензия Ромилли с явным удивлением посмотрела на свое хлопковое платье в полоску.

— Не заметила. Но я вымыла руки, — живо добавила она, сверкая ладонями, покрытыми царапинами и старыми шрамами, но скрупулезно чистыми.

Хелен Ромилли бросила взгляд на неопрятные волосы Мертензии и слегка вздохнула, прежде чем вернуться к своему супу — восхитительному грибному консоме, поданному в крошечных супницах. Малкольм представил нас, и его сестра посмотрела на Тибериуса.

— Я помню вас.

Тибериус наклонил голову.

— Мисс Мертензия. Всегда приятно возобновить наше знакомство

Затем мисс Мертензия пристально посмотрела на Стокера. Она сильно покраснела, и я подавила вздох. Я видела все это раньше. Женщины, особенно с оригинальными вкусами, неизменно увлекались им. На ум пришла метафора с участием мотылька и пламени. Стокер был безупречно добр в этих ситуациях.

— Догадываюсь, вы страстный садовод, — рискнул обратиться он. — Мне бы очень хотелось увидеть ваши сады, пока я здесь.

Она моргнула и снова покраснела, пробормотав что-то неразборчивое в ответ. Стокер занялся своим супом, и она повернулась ко мне.

— Вам нравятся сады, мисс Спидвелл? — спросила она, проницательно глядя на меня.

— Только потому, что они предоставляют убежище для моих бабочек.

Она шмыгнула носом и отдалась еде с энтузиазмом рабочего, который долго и усердно трудился, в поте лица зарабатывая свой хлеб. Я поняла, что мисс Мертензия, без сомнения, делила людей на «садовых», которых стоит знать, и «несадовых», которых явно знать не стоило.

Малкольм Ромилли повернулся ко мне.

— Моя сестра отвечает за обширные сады здесь, в замке, а также следит за оранжереями и залами. Она наша собственная белая ведьма в замке, — добавил он со слегка дразнящей улыбкой.

Мисс Мертензия закатила глаза к небу, закончив свой суп.

— Это вовсе не колдовство, Малкольм. Просто лекарства, разве что более традиционные, чем у тех мусорщиков на Харли-стрит с их стетоскопами и снисходительными усами.

Хелен Ромилли наклонилась вперед, чтобы поймать мой взгляд.

— Малкольм говорил нам, что вы — лепидоптерист. Вы непременно должны исследовать сады, пока остаетесь здесь, мисс Спидвелл. Они абсолютно очаровательны. У Мертензии самые волшебные руки!

— Непременно, — заверила я.

Мисс Мертензия резко подняла голову.

— Идите, куда вам угодно; на самом деле, я даже покажу вам лучшие места для охоты на бабочек, если хотите. Маленькие мерзавцы вечно едят мои растения. Но учтите, вы не должны исследовать в одиночку! По крайней мере, не дальний участок садов.

Если я и слегка удивилась ее тону, то постаралась этого не показывать.

— Я не думала о вторжении, мисс Ромилли.

Она одобрительно хмыкнула, вернувшись к своей еде, поменяв пустое блюдо с консоме на тарелку Стокера.

— Мертензия! — потрясенно воскликнула Хелен Ромилли. — У тебя манеры крестьянки.

— Не расстраивайтесь, — лениво успокоил ее Стокер. — Мисс Ромилли может располагать остальной частью моего супа.

— Какая тебе разница? — потребовала Мертензия у своей невестки. — Мои манеры не твоя забота.

Внезапный холод воцарился над столом. В течение нескольких долгих секунд никто не заговаривал, казалось, каждое мгновение было отмечено тикающими каминными часами. Наконец, Хелен Ромилли прочистила горло.

— Ты совершенно права, Мертензия. Мне не следовало предлагать неуместную критику. Иногда я забываю, что мы на самом деле не семья, хотя в Каспиане течет кровь Ромилли, — закончила она, кивая в сторону сына.

Глаза Мертензии сузились, и она открыла рот. Однако прежде чем она успела что-то сказать, ее брат зашевелился.

— Мертензия, — Малкольм Ромилли промолвил ровным, властным голосом. — Довольно.

Его сестра пожала плечами, без сомнения больше интересуясь обедом, чем спаррингом с вдовой младшего брата.

Малкольм посмотрел на свою невестку.

— Хелен, пожалуйста, примите мои извинения. Разумеется, вы и Каспиан — семья. Вас очень любил Люциан, а мы очень любили его.

Он поднял свой бокал, темно-красное вино поймало свет свечи, засверкав словно горсть гранатов.

— Тост. В память о моем покойном брате Люциане. И за то, чтобы похоронить прошлое.

Хелен бросила на него острый взгляд, но остальная часть компании просто повторила тост и отпила. Только Малкольм Ромилли не пил. Он уставился в свой бокал, когда за столом начались разговоры между партнерами по ужину.

— Вы ворожите? — спросила я дразнящим тоном.

Он поднял глаза.

— Прошу прощения?

— Старый народный обычай: вглядываться в хрустальный шар или миску с водой, чтобы предсказать будущее. Никогда не видела, чтобы ворожили с бокалом вина, но уверена, что это возможно.

Он подарил мне изумительно привлекательную улыбку.

— Я рад, что его светлость подумал привезти вас с братом, мисс Спидвелл. Полагаю, в присутствии новых людей мы сможем вести себя лучше, чем теперь. — Малкольм снова замолчал, долго глядя в свое вино, прежде чем ощутимо встряхнуться. — Простите меня. Я, кажется, витаю в облаках, и не справляюсь со своими обязанностями. Кстати, Тибериус говорил мне, что у вас страсть к нашим Glasswings. Он упоминал о моем намерении подарить вам личинки?

— Это очень щедро с вашей стороны.

Он махнул рукой.

— Я очень рад, что их колония может найти дом в вашем виварии. Чудо, что они выжили здесь. Малейшее изменение среды обитания или климата, и мы могли бы их потерять. Фактически, в течение нескольких лет мы считали, что они вымерли. Это был самый восхитительный сюрприз, когда они снова «расцвели».

Мы перевели разговор на другие предметы — о природных красотах острова, о трудностях проживания в столь отдаленном месте. Хотя мы порой отвлекались, чтобы перемолвиться с нашими соседями по столу, все же легко общались на разные темы. Еда была превосходной, за консоме следовали несколько блюд из рыбы. От жареного сома, деликатно приправленного лимоном, мы перешли к жареному тюрбо и омару с карри. Все это было свежим уловом, как наш хозяин заверил меня с явной гордостью.

— Наши воды одни из самых изобильных во всей Англии, — похвастался он. — К счастью для нас.

— На самом деле?

Малкольм улыбнулся.

— Мы католическая семья, мисс Спидвелл, и сегодня пятница.

Беседа возобновилась во время десерта. После того, как мы закончили, я заметила, насколько умным было кондитерское изделие.

— Умным? — переспросил он.

Я указала на хрустальное блюдо. Сорбет был подан в креманках вместе с крошечными, самыми элегантными пирожными, которые я видела за пределами кондитерских.

— Сорбет из роз. Это идеальное дополнение к розам в центре. Rosa mundi, не так ли? Роза мира?

* * *

К моему невезению, замечание прозвучало во время затишья, я отчетливо слышала резкий стук ложек, царапающих фарфор.

— Розамунда, — прошептала Хелен Ромилли.

Малкольм Ромилли слабо улыбнулся ей.

— Кажется, мисс Спидвелл единственная, кто заметил мою дань. Это уместно, не так ли? Масса роз в память о Розамунде.

Остальная часть компании молчала, выражения лиц варьировались от оцепенелого ужаса (Хелен Ромилли) до острой скуки (Мертензия). Только Тибериус улыбался — узкая жесткая улыбка.

Я обратилась с вопросом к нашему хозяину:

— Кто такая Розамунда?

Он не смотрел на меня, уставившись вместо этого на одну из полосатых роз. В отличие от других, цветок был расположен неправильно, его увядающие лепестки свешивались со скатерти.

— Розамунда была моей женой, мисс Спидвелл. По крайней мере, моей невестой, — поправил он себя тихим голосом.

— Она исчезла в день их свадьбы, — прямо сказала Мертензия. — Прошло три года, и с тех пор никто ее не видел и не слышал.

Стокер повернулся к ней, его брови нахмурились.

— Вы не знаете, что с ней стало?

Слабый смех Мертензии казался вынужденным.

— Вы не знаете историю? — Она перевела взгляд со Стокера на меня и обратно. — Боже мой, где вы были? На Луне? Вы пропустили самый шокирующий скандал 1885 года.

— В 1885 году мой брат боролся за жизнь в джунглях Амазонии, — неожиданно для меня заявил Тибериус с тихой строгостью.

— И я находилась где-то в предгорьях Гималаев, — добавила я. — До сих пор не вполне уверена в точном местонахождении. Карты этого региона в лучшем случае неточны.

Мертензию было трудно запугать.

— Тем не менее, существуют газеты, — возразила она. — И бедный Малкольм был на первой странице любого бульварного листка. Не каждый день английский джентльмен теряет свою невесту.

— Довольно, Мертензия, — пробормотал ее брат.

— Я бы сказала, — вставила Хелен Ромилли. — Весь этот разговор — очень дурной тон.

— Удивительно, что ты считаешь дурным тоном говорить о мертвых, — парировала Мертензия.

Тонкий румянец коснулся щек Хелен, когда она несчастно посмотрела в свою тарелку. Что бы Мертензия не имела в виду своим колким замечанием, оно точно ударило в цель. Меня заинтриговали отношения между ними.

Каспиан тут же вклинился, стараясь защитить свою мать

— Думаю, это не совсем справедливо, тетя М…

Хелен жестом сдержала сына. Мертензия в свою очередь обуздала его:

— Не называй меня так! Само понятие «тетя» унижает. Тети — увядшие пожилые женщины семидесяти лет со спаниелями по имени Тревор. Они послушно лежат у их ног, пока дамы вяжут салфеточки.

Тибериус задумчиво глянул в сторону Малкольма.

— Мы немного отошли от темы.

Малкольм оторвал взгляд от увядающей розы. Он заставил себя улыбнуться.

— Да. Спасибо, Тибериус. Мои дорогие гости, это был утомительный день для тех, кто проделал долгий путь, чтобы добраться сюда. Думаю, пришло время пожелать друг другу спокойной ночи. Пора расходиться. Но сначала поднимем бокалы еще раз, если вы не против. За женщину, которую я любил, за мою невесту Розамунду.

— За Розамунду, — раздались голоса вокруг стола. Малкольм Ромилли допил свое вино до дна, остальные вежливо пригубили. Мы попрощались с пожеланиями спокойной ночи и крепкого сна.

Никто, кроме меня, не заметил, что Тибериус оставил свой бокал нетронутым.

* * *

Я отлично сплю, но в ту ночь крутилась и вертелась, как на ложе из гвоздей.

— Черт побери этого мужчину, — пробормотала я, отбрасывая покрывало. Я имела в виду Стокера, конечно. Я отправилась в увлекательное место в компании обворожительного аристократа, потрясающе талантливого в искусстве флирта. Поток напряжения и таинственных вещей пришел в движение. В моей голове счастливо плясала моя собственная колония Glasswings. Мне следовало сладко дремать в объятиях Морфея, видя сны о бабочках и голубых морях. Вместо этого всякий раз, закрыв глаза, я видела только его.

С хитроумными проклятиями я обернула вокруг себя халат и поднялась по лестнице, подобно раковине улитки туго обматывавшей комнату Стокера. Я не удосужилась постучать, и он не выглядел удивленным, увидев меня. Стокер сидел y амбразуры, глядя в черную ночь. Я села рядом, восхищаясь сверканием звезд и ярким жемчужным блеском полной луны, низко повисшей над нами.

— Полагаю, ты считаешь, что я задолжала тебе объяснение, — начала я самым нелюбезным тоном.

Стокер даже не повернулся ко мне, заметив немного утомленным голосом:

— Ты мне ничего не должна. Природа наших отношений не допускает никаких требований друг к другу.

— Не надо, — приказала я, мои руки сжались в кулаки на коленях. — Не будь понимающим и любезным. Это расстраивает.

Он повернул голову, легкая улыбка играла на его губах.

— Я не был, если это тебя утешит. Я дулся большую часть времени, пока ты была на Мадейре. Нет, лгу. Я бушевал первые несколько месяцев, а затем перешел к дутью.

— Вот почему ты не писал? Чтобы наказать меня?

— Я не писал, потому что ты намекнула мне не делать этого, — мягко напомнил он.

— С каких это пор ты поступаешь так, как тебе говорят? — потребовала я.

Стокер долго смотрел на меня.

— Ты сердишься на меня. Какой новый опыт! Мне доставалось от твоего раздражения, нетерпения, разочарования. Но никогда не наблюдал тебя в гневе. Холоднее, чем я ожидал.

— Может быть еще холоднее. Но я пришла исправить ситуацию, некоторым образом извиниться.

Он изогнул бровь в идеальном подражании Тибериусу.

— За что? За то, что умчалась на Мадейру? За то, что убежала с моим братом? Кажется, у тебя есть привычка сбегать, Вероника.

— Для женщины, склонной сверкать пятками, я, кажется, не забралась чересчур далеко. Я здесь, — возразила я.

В ответ он наклонил голову и изогнул бровь дугой. Это был вопрос и одновременно мерило нашего взаимопонимания — без всяких слов я знала, о чем он спрашивает.

— Не хочу обсуждать с тобой подробности. Но и не хочу быть в ссоре. Итак, давай придем к ясному пониманию. В конце нашего последнего приключения я позволила себе эмоции, более горячие, чем требует мой душевный комфорт. Чувства, которые почти озвучила. Если бы не своевременное прибытие Тибериуса в теплицу, я могла бы сделать признание, о котором сейчас пожалела бы.

Стокер открыл было рот, но я подняла руку.

— Я рада, что пришел Тибериус, рада, что не произнесла то, что готова была тогда сказать. И рада, что поехала на Мадейру. Нам обоим было нужно время, и думаю, все еще нужно.

— Время?

— Да, время, — твердо повторила я. — На протяжении нашего знакомства я ощущала пагубное влияние Кэролайн де Морган на твою жизнь. Какое-то злое присутствие, почти уничтожившее тебя. Благодаря силе характера ты пережил удар в первый раз; и опять-же, заслуга силы твоего духа, что пережил второй. Но я думаю, что ни одна встреча не прошла без шрамов.

Я бросила взгляд на длинную серебряную линию, которая отмечала его лицо. Шрам был оставлен когтями ягуара, но Кэролайн де Морган была столь же ответственна за ущерб, как и обитатель джунглей, ранивший Стокера. Выражение его лица не поддавалось определение, и я продолжила:

— Мы оба признали, что наша связь не похожа на все прежние. Эта дружба, эта странная алхимия, которая нас связывает, слишком прекрасна, чтобы запятнать ее. Думаю, что между нами не может быть ничего большего, пока все призраки прошлого не будут изгнаны.

Стокер выглядел так, словно хотел протестовать, но вместо этого повернул лицо к луне, наблюдая, как серебристо-белый свет играет на черных волнах.

— Что ты предлагаешь?

— Ничего, — сказала я просто. — Я предлагаю, чтобы мы ничего не делали. Мы останемся, как в прошлом, друзьями и коллегами, не более того. Пока ты полностью не оправишься от ран, которые она нанесла.

Его руки сжались, стиснув подоконник.

— Я выздоровел, — решительно отказался от моих претензий он. — Кэролайн ничего не значит для меня.

— Твои костяшки побелели при упоминании ее имени, — отметила я.

С видимым усилием Стокер ослабил хватку, поворачиваясь ко мне, его голос стал низким и опасным:

— Вероника, естественно, я должен питать ненависть к женщине, сделавшей все возможное, чтобы уничтожить меня. Она вышла за меня замуж под ложным предлогом. Совершила прелюбодеяние с моим лучшим другом и бросила меня умирать в чужой стране. Втоптала мое имя в грязь не по необходимости, а с настоящим восторгом. Она олицетворяет все подлое и испорченное в мире, и если ты думаешь, что я не заслуживаю желания разорвать ее кость за костью голыми руками…

Он прервался, его дыхание стало тяжелым.

— Не собираюсь объясняться дальше. Благодарю тебя за визит, но этот разговор перестал быть продуктивным. Спокойной ночи.

Я встала и подошла к двери. Стокер открыл ее для меня, избегая встречаться глазами.

— Ты увидишь, что я права. Ты сдерживал свою ярость слишком долго, яд отравил тебя. Отпусти ее, и ты отпустишь Кэролайн, — произнесла я.

Едва я переступила порог, как он захлопнул за мной дверь. Затем, как будто зная, что я все еще там, Стокер медленно и сознательно набросил засов, не позволяя мне вернуться.

* * *

Бессонная и несчастная, я некоторое время сидела и писала длинное письмо леди Велли. Я была немного обеспокоена тем, что бросила ее так внезапно. Будем надеяться, что обманчиво веселый рассказ о моих путешествиях и уникальной обстановке Сан-Маддерна позабавит ее. Я очень старалась поярче описать людей, которых встретила, и то, что увидела в замке:


«Это удивительно милое, домашнее место для замка. Само сооружение весьма древнее, но интерьер несколько раз ремонтировался. От тюдоровских галерей до якобинской столовой — все именно то, что ожидаешь увидеть в замке. Говорят, от видов острова захватывает дух, но мы ничего еще не видели. Прибыли в темноте, и погода, кажется, меняется чаще, чем денди меняет свои подштанники. Разразилась буря. завывающая вокруг моей комнаты в башне, как банши из легенд. Слава богу, я не нервного склада, иначе спряталась бы под покрывалом до утра, только глаза выглядывают из укрытия».


Я бросила ручку, сделав пометку закончить письмо на следующий день.

Когда я задула свечу, заревел шторм. Где-то в глубине снов я слышала раскаты грома, цимбалы богов, но все же спала. Я проснулась позже обычного. У меня не было ни работы, ни Стокера, требующего внимания, ни собак, ни корреспонденции, ни обязательств. Я поднялась, потянулась и подошла к окну, широко распахнув створку.

Передо мной раскинулось море, переливаясь на утреннем солнце, будто украшенные драгоценными камнями юбки. Вдали три скалы пересекали горизонт, нанизываясь, как бусы на цепочке, и ничего больше, кроме синевы моря и неба, простирающихся до конца вечности. Сильный ветер закрутил воду в белые волны, запах бодрящего морского воздуха пьянил. Я не осознавала в темноте, как высоко мы забрались, и сейчас чувствовала себя на вершине мира, словно могла протянуть руку и коснуться пальцами неба.

Я быстро дописала постскриптум леди Велли о потрясающих видах. Затем вымылась, оделась и, положив письмо в карман, отправилась завтракать. Из комнаты надо мной не доносилось ни звука. Значит, Стокер либо еще спит, либо уже где-то бродит. Дверь Тибериуса была плотно закрыта, но я не постучала.

Я наложила себе полную тарелку яиц, бекона и помидоров из горячих блюд на серванте. Когда я уселась за стол, миссис Тренгроуз проскользнула со свежим чаем и подносом с тостами.

— Доброе утро, мисс Спидвелл. Надеюсь, несмотря на шторм, вы хорошо выспались?

Крошечная морщинка появилась между ее пересыпанными серебром темными бровями. Я подумала, что она очень серьезно относится к своим обязанностям. Поскольку у Малкольма Ромилли нет жены, а Мертензия явно не заинтересована в домашнем хозяйстве, управление хозяйством легло на ее плечи. Она, казалось, нисколько не возражала против ответственности. На самом деле, я бы рискнула сказать, она этим наслаждалась. Связка ключей была отполирована до блеска, как и в предыдущий день, правда сегодня домоправительница заменила воротник и манжеты на белоснежное полотно. Бельгийское, догадалась я.

— Абсолютно, — заверила ее я.

Экономка расположила чайник и поднос с тостами в пределах моей досягаемости и переставляла различные блюда из джема, масла и меда, пока у меня под рукой не оказалось все, что можно пожелать.

— Ко времени отъезда, я стану толстой, как гусь Михаэльмаса[7], — высказала я вслух свои опасения. — Я ужасно проголодалась, a все так вкусно.

Она просияла.

— Мы гордимся нашей кухней, и морской воздух так чудесно влияет на аппетит.

— Кажется, я одна такая. Где остальные?

Она прошлась взглядом по серванту, всматриваясь в каждую жаровню и расставляя содержимое как можно привлекательней.

— Г-жа Ромилли завтракает в своей комнате. Джентльмены — мистер Ромилли, мистер Каспиан, его светлость и мистер Темплтон-Вейн — поели раньше и сейчас бродят по острову. Планируют посещение гумна и рыбацких лодок. А мисс Мертензия никогда не завтракает. Сует рулет в карман и ест, пока работает в саду, — сообщила экономка тоном нежного раздражения. Она откинула занавески, чтобы впустить полный солнца утренний свет. — Боюсь, что позже пойдет дождь, поэтому, если хотите заняться спортом, вы можете утром прогуляться по саду, — посоветовала она.

— Я думала, что мисс Мертензия не одобряет подобные вещи.

Миссис Тренгроуз выглядела потрясенной.

— Небеса, нет, мисс Спидвелл! Она просто защищает свои сады. И была бы очень рада приветствовать вас. — Она подозвала меня к окну. — Видите огороженный сад? Это маленькое сокровище, посаженное четыре столетия назад для дам замка, чтобы они наслаждались воздухом и солнцем. За западными воротами находится огород, опрятный и изобильный, но вряд ли представляет интерес для случайного посетителя. Гораздо лучше, на мой взгляд, пройтись к восточным воротам, — проинструктировала она, указывая на большую деревянную дверь в арке каменной стены. — Дверь не заперта, просто пройдите, и вы окажетесь в цветниках и травяных газонах. Снаружи еще одна стена, отделяющая формальные[8] сады от садов с небольшой тисовой аллеей в конце. На расстоянии от тисовой тропы находятся крепкие черные ворота с черепом и костями, вы не сможете пропустить их.

— Череп и скрещенные кости! На острове есть пираты? — поддразнила я.

— Нет, но тем не менее есть предупреждение. Это ядовитый сад, и вы не должны входить туда без мисс Мертензии, — строго предупредила она. — Растения в этом саду собирали много лет, некоторые из них действительно опасны. Даже пройтись рядом может оказаться смертельным, не говоря уже о том, чтобы вдыхать воздух вокруг них.

— Боже мой, она не боится опасности для себя?

— Мисс Мертензия знает больше о растениях, чем половина западного мира, — заявила экономка с безошибочной гордостью. — С ней консультировалось невероятное количество опытных садоводов по этому вопросу. Она получает много просьб о посещении сада, но гостям разрешены визиты только по ее приглашению.

— Обязательно пройдусь, — заверила я. Она наклонила голову.

Я закончила завтрак, задержавшись, чтобы взять шляпу, прежде чем отправиться на прогулку. Я последовала ее совету, пробираясь через регулярные сады и сады, где плясали ветви фруктовых деревьев, заросшие темно-фиолетовыми зубцами. Густой воздух заполнял легкие запахом спелости.

Миссис Тренгроуз не сказала мне, что каждый из садов был расположен на собственной террасе, отделенной крепкими каменными стенами. Доступ к террасе проходил по лестницам, высеченным в скалах острова. Спустившись на нижний уровень сада, я повернулась, чтобы посмотреть на замок. Он гордо стоял на вершине скалы, камень, окрашенный ярким утренним светом в черное золото. Исчезла черная крепость, которая маячила над нами темной ночью. На мгновение мне пригрезилось, что фея наложила заклятие на это место, придав ему сказочное великолепие. Расположенный среди пышных и красочных садов, замок идеально гармонировал с окружавшим его ландшафтом. Над моей головой кружились и кричали чайки, напоминая мне, что это остров в сверкающем море.

В саду стояла скамейка (без сомнения, для таких медитаций), но я продолжила путь, спускаясь вокруг огороженного ядовитого сада к нижней террасе. Сквозь запретные ворота я увидела движущуюся фигуру Мертензии Ромилли. В плотных перчатках, с защитной шляпой и вуалью, в одежде, закрытой прочным холщовым фартуком, она работала среди своих опасных растений. Я махнула ей приветственно. Мертензия выскользнула из ворот, откинув назад вуаль и освободив руки от крепких кожаных рукавиц, которые прикрывали ее до локтей. На сгибе локтя она несла плетенную корзину, мятые темно-красные юбки срезанных маков, казалось, заглядывали через край. Она коротко кивнула мне.

— Доброе утро, мисс Спидвелл.

Большинство леди, делающих вид, что занимаются садоводством, довольствовались тем, что срезали розы и в живописной позе несли красивую корзину. Не Мертензия. В другой руке у нее была лопата, рукава закатаны до предплечий, исцарапанных шипами и крапивой. Юбки были перепачканы грязью, волосы покрыты потом, но она выглядела совершенно счастливой.

Я посмотрела на деревню, расположенную у подножия горы.

— Ваши сады так обширны, — заметила я. — Конечно, вы не справляетесь только собственными силами.

— Старый Тревеллан продолжает консультировать. Он был садовником еще во времена моего дедушки. Его внуки помогают с обрезкой и вскапыванием, особенно с огородом, но мне нравится заниматься цветами и травами самостоятельно. И никто не прикасается к ядовитому саду, кроме меня, — она кивнула в сторону высоких железных ворот позади нее. Они поднимались примерно на десять футов вверх, закрепленные прочной железной цепью и с надписью, строго запрещающей вход.

— Полагаю, надпись должна удержать любопытных.

— Это для защиты людей от самих себя, — сказала она строго. — Даже вдыхать не те растения опасно.

Я задумчиво посмотрела на нее.

— Интересно, зачем вы держите их, если они так опасны?

Мертензия пожала плечами.

— Растение вырабатывает яд как защиту от хищников. Должна ли я избегать цветок просто потому, что он лучше своих братьев научился защищаться? У роз есть шипы, но никто никогда не думает запретить в садах их колючки.

— Простой шип еще никогда не убивал человека, — отметила я.

— Этот может, — она направила взгляд к высокому растению, которое поднималось у ворот. Через его кружевные листья я могла разглядеть шипы, каждый длиной с палец и острый, как игла. — Senegalia greggii. Мексиканская колючая акация, — сообщила Мертензия. — Способна удерживать человека, пока он не умрет от истощения. Когда цветет, бутоны распускаются на желтых шипах. Шипы — предупреждение, что лучше дать этому растению побольше места.

— Это растение великолепно, — ответила я правдиво. — Напоминает мне об определенной бабочке: Battus philenor, махаон Pipevine. Отравляет птицу, которая ее съест. Яркий синий цвет ее задних крыльев — предупреждение птицам оставить эту бабочку в покое или пожинать последствия.

— Точно, — подтвердила она с явным удовлетворением. — Природа знает, как позаботиться о себе.

Я посмотрела на ее рукавицы и вуаль.

— Вижу, вы принимаете меры предосторожности для работы в своем саду.

Она кивнула.

— В ядовитом саду нельзя быть слишком осторожным. У Медичи был такой сад, знаете. Именно там они выращивали растения, которые использовали для уничтожения своих врагов.

— Это вдохновило вас на создание собственного? — рискнула спросить я.

Она пожала плечами.

— Почему нет? Это гораздо интереснее, чем вечнозеленая араукария и бордюры из травы. Правильное садоводство ужасно скучно. Опасность добавляет немного дискомфорта в смесь. И вещи становятся приятнее, когда привносится небольшой дискомфорт, только чтобы обострить край.

— Вы действительно так думаете?

— Конечно. И вы согласитесь со мной, если немного поразмыслите. Разве вы не наслаждаетесь едой больше всего, когда от голода разгорается аппетит? Разве сон не наиболее сладок, когда вы испытываете сильную усталость?

Я моргнула.

— Моя дорогая мисс Ромилли, да вы философ!

— Мертензия, пожалуйста. Мы не церемонимся здесь. И не удивляйтесь так, что я склонна к философии, — добавила она с оттенком резкости. — На этом острове нечего особо делать, кроме как читать и думать. Я много занималась и тем, и другим.

— И к какому вы пришли к выводу?

— Яд ничем не отличается от лекарства, — последовал быстрый ответ. Она указала на шелковистые алые цветы, наполнявшие корзину. — Возьмите мои маки, например. В небольших дозах препарат из макового молочка снимает сильнейшую боль, дает сон и передышку. Передозируйте, и за этим последует смерть.

— Вы делаете много лекарств из своих растений?

— Столько, сколько могу. — Она поморщилась. — Малкольм предпочел бы, чтобы я тратила свое время на варенье из ежевики и плетение лавандовых бутылок. Тем не менее ему приходилось время от времени благодарить меня за заботу о его пищеварении. На острове нет врача, так что мои лекарства выручают при небольших проблемах.

— А при больших?

Выражение ее лица испортилось.

— В Пенкарроне есть доктор, которого вызывают, когда я не могу справиться.

Я посмотрела на ее крепкие, талантливые руки.

— Не представляю, что есть что-то за пределами ваших способностей.

Впервые за наше короткое знакомство Мертензия Ромилли улыбнулась. Зубы у нее были маленькие, белые и ровные, как у брата.

— Мне многое не разрешают, так как я никогда не училась формально. Но старые пути не забыты, не на этом острове.

Внезапно она указала на мой наряд.

— Это умно, — она пристально вглядывалась в любопытный дизайн моего костюма. С правой стороны, чуть выше лодыжки был вшит глубокий карман, достаточно широкий, чтобы в нем можно было аккуратно спрятать свернутый зонтик (держа его наготове, если понадобится, не загромождая мои руки).

— Охотнику за бабочками нужна сеть, — напомнила я. — Г-н Темплтон-Вейн разработал для меня этот дизайн, чтобы я могла прятать свой зонт, когда я на охоте. Но я считаю, что всегда полезно держать руки свободными.

— И вы не носите ридикюль, — отметила она.

Я продемонстрировала дальнейшие модификации моего ансамбля: внутренние карманы, встроенные в швы моего платья, глубокие, но легко доступные, и одно секретное отделение, расположенное прямо под моим скромным турнюром.

— И если я расстегну юбку, вы увидите, что под ней надеты брюки. — показала я.

У меня было несколько вариантов моей охотничьей одежды, но все они были смоделированы по одному и тому же основному принципу: узкая юбка, узкие брюки и облегающий жакет из плотного, отличного твида. К нему шла хорошо сшитая белая рубашка в талию, а ноги были защищены от колючек кожаными ботинками на плоской подошве. Ботинки напоминали мужские и были зашнурованы до колена. Оригинальный дизайн был моим собственным, но карманы были полностью делом Стокера, как в концепции, так и в исполнении. Он умел шить — часть его обучения как хирурга и таксидермиста. Тот факт, что он иногда использовал эти навыки, чтобы улучшить или починить мою одежду, доставлял мне особое удовольствие. — Это самая умная вещь, которую я когда-либо видела, — похвалила она. — На первый взгляд, вы выглядите, как любая другая наша соотечественница, но вы можете двигаться как мужчина.

— Я могу двигаться как ученый, — возразила я. — И это более важно.

Она снова улыбнулась. Я почувствовала, что она смягчилась. Мертензия раньше напоминала мне ежика, расправившего свои колючки в защите, но она явно нашла во мне единомышленника.

— Я могу прислать вам выкройки, если хотите, — предложила я. — Любая компетентная портниха может помочь вам.

Она медленно кивнула.

— Да, думаю, мне бы это понравилось.

Я воспользовалась моментом взаимопонимания, чтобы задать ей вопрос.

— Я была удивлена, узнав об исчезновении невесты вашего брата. Что вы думаете о ней?

Ее лицо немедленно закрылось. Она взяла лопату, сжимая ее опытными пальцами.

— Домыслы — прибежище для праздных умов, а мой редко бывает без работы. Простите меня, мисс Спидвелл. Я должна идти.

— Вероника, — поправила я. — В конце концов, вы здесь не терпите церемоний, — добавила я с улыбкой.

Мертензия не улыбнулась в ответ.

Глава 5

Мертензия переключилась от своей кратковременной резкости и пошла со мной на край террасы, указав путь, который в конечном итоге приведет меня к маленькой деревне, расположенной у подножия замка. Клочья тумана пронеслись по суше, тонкой вуалью обволакивая деревья.

— Если вы хотите пойти в деревню, идите сейчас. Позже начнется шторм, и вряд ли вам доставит удовольствие прогулка под дождем. Зайдите в «Русалку» попробовать наш сидр. Мы выращиваем яблоки в нижнем саду, у них совершенно уникальный вкус, — пообещала она. — Не заходите в пабы, — предупредила Мертензия. — Их посещают моряки, плывущие в Ирландию. Гостиница — единственное подходящее заведение для дам без сопровождения.

Тропинки были продуманно расположены, и до самого конца казались совершенно уединенными. Путь извивался среди рощ, густо заросших деревьями во всей красе их поздней летней листвы — блестящие зеленые облака всех мыслимых оттенков. Воздух был влажным и тяжелым, прилипал к одежде, выжимая капли пота на висках. Я спустилась вниз по тропинке в окутанные туманом деревья. Регулярные сады уступили место фруктовым. Потом пошли дикие участки леса и маленькие рощи, так искусно посаженные, что создавали впечатление гораздо более роскошных.

Очень скоро я оказалась у подножия горы, на главной улице деревни. Шумное место с магазином, церковью, тремя школами, гостиницей, пабами и кузницей — все эпохи Тюдоров, судя по архитектуре. Половина деревянных построек была старой, но оштукатуренные части недавно побелены, а окна в каждом доме блестели. Улица имела аккуратный, процветающий вид. Кузнец был занят, подковывая у наковальни лошадь, приведенную фермером, стоящим рядом. Несколько островитянок собрались на почте, покупая марки или обмениваясь сплетнями в ожидании, пока их обслужат. Они погрузились в заинтересованное молчание, когда я отправляла письмо леди Велли. Незнакомцы были явно заметны в таком маленьком месте, и я сердечно кивнула им на выходе. В нижней части улицы пышная горничная вылила ведро воды на ступени одного из пабов, чистя их. Перед церковью под лучами солнца сидела пожилая женщина, плетя кружева. Кот рядом с ней изящно облизывал лапы. Это было удивительно мирное место, и я чувствовала, как странная сонливость охватила меня. Возникло ощущение, что я попала в деревню из сборника сказок. В сонное место, где люди никогда не менялись, и жизнь однообразно текла на протяжении веков.

Даже гостиница показалась мне нетронутой временем, когда я толкнула дверь и вошла в зал с низкими потолками. На вывеске была изображена довольно похотливая русалка, но внутри все было спокойно. Разбросанные по комнате дубовые стулья и столы настолько потемнели и отполировались от времени, что стали черными как орех. Я оглянулась в поисках владельца, и, к моему удивлению, появилась пожилая женщина из церкви. Кот аккуратно рысил по пятам.

— Добрый день, мисс Спидвелл, — поздоровалась женщина скрипучим от любопытства голосом.

— Как вы… — Я остановилась и начала смеяться. — Конечно. В конце концов, это маленький остров.

Она улыбнулась, показывая удивительно красивые зубы.

— Старая Матушка Нэнс знает больше, чем вы можете себе представить, моя дорогая.

Она указала рукой с длинными пальцами.

— Войдите в гостиную и сядьте у огня. Туман поднимается, солнце скоро уйдет. Вы должны согреться и выпить немного сидра, — настаивала женщина.

Она отвела меня в маленькую гостиную, где в очаге горел веселый огонь. В этой комнате, с ее каменными стенами и крошечными окнами, было намного холоднее. Она заметила мою дрожь.

— Это самая старая часть гостиницы, — пояснила она. — Встроена наживую в камень, так-то. Вы чувствуете влажность, не так ли? Весь остров пронизан туннелями и секретными проходами.

— Неудивительно для собственности, принадлежавшей католической семье во времена Елизаветы.

Матушка Нэнс засмеялась, хриплый звук потряс ее костлявые плечи.

— Господь с вами, моя дорогая. Вы думаете, Ромилли соблюдали секретность, потому что были нонконформистами? Нет, дитя, Ромилли были контрабандистами. Вот как они сделались богачами. Они были хитрыми. На этом острове нет ни одного квадратного дюйма, который не хранил бы тайн. — Она отвернулась на мгновение, прежде чем повернуться с подносом, на котором стояла кружка. — Выпейте, — пригласила она.

— Только если вы выпьете со мной, — ответила я.

Женщина была довольна приглашением. Она принесла себе кружку, и мы чокнулись в тосте, прежде чем я отпила. Мертензия была права. Сидр был сладким и холодным, но за острым яблочным вкусом была резкая нота чего-то темного и сложного, как у превосходного вина.

— Вы отмечаете разницу, — обрадовалась Матушка Нэнс.

— Мисс Ромилли упомянула, что местные яблоки уникальны.

— Выросшие на костях мертвеца, — торжественно объявила она.

Я в ужасе уставилась на нее. Она захрипела от удовольствия.

— Небеса благослови вас, мисс! Не настоящий покойник. Это всего лишь легенда. Остров когда-то был великаном, который прошел через семь морей, прежде чем свернуться калачиком. Говорят, море накрыло его, пока великан спал, и он больше не проснулся. Остались только его кости, вымытые чистыми на землю. Именно так появился остров.

— Полагаю, такое место полно легенд, — предположила я.

— Это так. У нас есть гигант, русалка и больше призраков, чем живых.

— Призраки… — начала я.

Нас прервал шумный приезд мальчика, его темные волосы упали на лоб, когда он впрыгнул внутрь. Он дернул кошку за усы, но та даже не пошевелилась.

— Привет, бабушка, — поздоровался мальчик, поцеловав ее в морщинистую щеку.

— Привет, крошка. Мисс Спидвелл, это мой внук Питер. Питеркин, это мисс Спидвелл из замка. Поздоровайся с леди.

Он склонил талию с такой утонченной вежливостью, что это сделало бы честь лорду. Я наклонила голову в ответ.

— Мастер Питер. Приятно познакомиться.

— Как поживаете? — серьезно вымолвил он.

Его бабушка смотрела на него с любовью.

— Маленький джентльмен, не правда ли? Мы читаем книги о высшем обществе и практикуем их манеры.

— Хорошие манеры далеко уведут в этом мире, — согласилась я.

— Да, он далеко пойдет, — мудро сказала Матушка Нэнс. — Я видела это.

— Видела?

— Бабушка — ведьма, — спокойно объяснил ребенок.

Казалось, на подобное заявление не было никакого резонного ответа, сочетавшего откровенность и вежливость. Я выбрала неопределенный, беспристрастный звук.

Матушка Нэнс еще раз хрипло рассмеялась, лаская кудри внука.

— Мисс Спидвелл думает, что ты выдумываешь, моя маленькая любовь, но она скоро обнаружит, что к чему.

Мальчик серьезно посмотрел на меня.

— Это правда, мисс. Бабушка — ведьма. Но не противная. Она не наложит на вас заклинание и не наколдует вам бородавки, — успокоил меня он. — Она видит вещи. У нее есть зрение.

— Зрение?

— Видения приходят ко мне, — невозмутимо растолковала Матушка Нэнс. — Я не прошу их приходить, понимаете, но они приходят. События из прошлого, вещи, которые должны случится.

— И призраки, — напомнил ей внук.

— Да, я не однажды беседовала с ними, — призналась она. Старуха прищурилась, глядя на меня, но выражение ее лица было добрым. — Мисс Спидвелл — скептик, малыш. Она верит в то, что говорят глаза. Ей еще предстоит узнать: есть нечто большее, чем то, что можно увидеть глазами.

— Я — скептик, как вы говорите. Но я не против, чтобы меня убедили, — парировала я.

Она засмеялась и обменялась взглядом со своим внуком.

— Убеждения! Господь с вами, нет необходимости убеждать. Либо вы верите во что-то, либо нет. И ваша вера ничего не меняет. Призракам все равно, видите вы их или нет.

Я вспомнила о пропавшей невесте Малкольма Ромилли и ощутила дрожь любопытства.

— Вы видели призраков? — спросила я мальчика.

Он серьезно кивнул.

— Дважды. Я видел темного парня в забавной жестяной шапке. Он был на пляже, лежал словно мертвец. Затем он вроде как поднялся и продолжал смотреть на море, будто видел что-то ужасное.

— Испанец, — быстро пояснила его бабушка. — Корабль «Армада» потерпел крушение на этих берегах. Пару моряков смыло, они наполовину утонули и отчаялись спастись.

— Что с ними стало? — поинтересовалась я.

— Один был священником, капелланом на затонувшем судне. Семья Ромилли его приветствовала, говорят, что они тайно его прятали. Капеллан проводил мессы для них, хотя никто никогда не видел и следа священника в замке.

— А мужчина на пляже? — надавила я.

— Он выхватил меч, когда островитяне спустились на берег, — спокойно поведал ребенок. — Больше он не успел ничего сделать.

— Вы имеете в виду, что его убили?

— Он был врагом, — ответил Питер в манере факт-есть-факт.

— Не беспокойтесь, мисс Спидвелл, — со смехом добавила его бабушка. — Мы гораздо более гостеприимны для большинства приезжих.

Я сделала глубокий глоток сидра.

— Рада это слышать.

— Есть еще один призрак, который ходит, — продолжил ее внук. — Но я никогда не видел леди, потому что она не покидает замок.

Мой пульс участился.

— Призрак в замке? Дама?

Темные глаза юного Питера округлились от волнения.

— Невеста. Ночами она ходит по замку в своем свадебном платье, выжидая, когда сможет отомстить оставшимся.

По комнате прошел холодок, но прежде чем я успела ответить, мальчик вскочил на ноги.

— Я голоден, бабушка.

— В кладовой есть холодный мясной пирог. Имей в виду, сначала ты умоешься.

Он побежал прочь, и старуха сделала еще несколько стежков на своем кружеве, прежде чем заговорила.

— Конечно, он говорил о мисс Розамунде, — сказала Матушка Нэнс мягко. — Г-жа Ромилли, точнее, когда умерла.

— Вы думаете, она мертва?

Ее взгляд оставался пронзительным, пока старуха смотрела на меня в упор. Она не глядела на свою работу, но пальцы летали, будто зачарованные, ни разу не дрогнув.

— Должна быть, — настаивала она. — Иначе как мог ее призрак ходить? Нет, некоторые люди хотят верить, что она жива. Но запомните хорошенько, мисс: Розамунда Ромилли мертва. И жаждет мести.

Я уставилась на нее, но Матушка Нэнс продолжала шить так спокойно, как будто только что сообщила цену на кукурузу.

— Это одна из тех вещей, которые вы видели? — спросила я через мгновение.

Она искоса бросила на меня загадочный, непостижимый взгляд.

— Возможно.

— Вы читаете чайные листья? Или вглядываетесь в чашу с темной водой, когда луна полная?

Матушка Нэнс поджала губы.

— Вы шустрая, не так ли, мисс? Привыкли легко прыгать по жизни, независимо от того, какие опасности вас осаждают. Беда стекает с ваших плеч, как вода с утки, верно? У вас высокое мнение о своих способностях.

Я начала было возражать, но она подняла руку.

— Я не говорю, что это плохо. Слишком много женщин слишком мало думают о себе, довольствуясь жизнью под командой мужских огней, а не своих собственных. Что ж, ваши славные дела сослужили хорошую службу; и раньше курица научится по-вороньи каркать, чем вы изменитесь. Но вам не всегда будет везти, знаете. Помните, все это не более, чем благосклонность Фортуны. Если она решит повернуться к вам спиной, никто вас не спасет.

Теперь она выглядела, как Дельфийская пророчица, предупреждающая о гибели. Интересно, какой эффект это оказывает на ее посетителей.

— Спасибо за предупреждение, — сказала я искренне. — Мне перекрестить вашу ладонь серебром?

Она взмахнула рукой.

— Я не цыганка-гадалка, мисс. Сэкономьте серебро для передвижной ярмарки. Итак, второе чудо пришло в семью через столетия, это был подарок от первой леди острова.

— Жены великана?

— Боже, нет! Великан улегся спать, прежде чем эта история стала известна. Много времени спустя, когда рассказ о великане превратился в легенду, первые рыбаки Пенкаррона начали плавать в этих водах. Как-то ночью, когда луна полна и серебряный свет сияет в воде, один из рыбаков, симпатичный парень с черными как ночь волосами, поймал русалку в свои сети. Она обещала ему за свое освобождение все, что его душа пожелает. Он был бедным парнем, поэтому попросил у нее кошелек с золотом. Но русалке понравился красавец-парень. Она предложила: если он освободит ее и возьмет в жены, в течение полугода она будет плавать в море, свободная как ветер на волнах. Но другую половину года русалка будет жить с ним, принося ему сокровища, найденные под водой.

Я прервала ее на этом фрагменте повествования:

— Под водой есть сокровища?

— Конечно, есть! — воскликнула она. — Жемчуг и кораллы, сделанные рыбами. Золото и серебро с кораблей, потопленных в бурях. Все сокровища земных царей ничто по сравнению с богатством, хранящимся в море. — Матушка Нэнс слегка наклонилась ближе, понизив голос. — И еще есть слоновая кость, превращенная из костей утопленников. — Я невольно вздрогнула к ее удовольствию. — Да, мисс. Все богатство, какое вы только можете себе представить, столько же, сколько имели все владыки мира и еще раз, все это русалка пообещала своему милому. И парень взял ее в жены, но всегда помнил, что должен отпустить ее на полгода к сестрам.

— Они были счастливы? — вслух подумала я.

— Счастлив, как может быть смертный, женатый на морском создании, — мудро ответила старуха. — Русалка дала ему сына и богатство, как обещала. Разбогатев, бедный рыбак построил замок на этом острове. Замок в свое время перешел к его мальчику, сыну русалки. Поэтому в венах Ромилли, живущих на острове, течет кровь морских созданий. Они не хотят этого признавать. Но мы, те, что жили здесь на протяжении всех веков и делили их кровь, мы знаем правду. Люди в замке происходят от сына рыбака и его матери-русалки.

— Делите кровь? Тогда вы родственники семьи Ромилли? — удивилась я.

— Все на этом острове родня с Ромилли, — усмехнулась она. — Большинство с неправильной стороны одеяла. Но мы все связаны звездной кровью русалки, с которой это началось. Именно от нее исходит зрение.

— У всех на острове есть зрение? — спросила я, изумляясь, что весь остров полон ясновидящих.

Старуха тихо рассмеялась.

— Это было бы справедливо, не так ли? Нет, мисс. Зрение раньше было обычным подарком, но нынче все не так. Во времена моей матери оно было только у нее и моей тетки. Я последняя ведьма на острове.

— Неужели в вашей семье больше никого нет?

Ее лицо выразило легкое отвращение.

— Ни у одного из моих детей этого нет. Все пошли в своего отца, а он — в рыбака из-за Пенкаррона. Я должна была знать лучше, чем выходить замуж за чужака. Но я любила его, a кто может спорить, когда приходит любовь?

— Кто, на самом деле? — размышляла я. Я допила свой сидр и поднялась.

— Спасибо за самый интересный визит.

Старуха отложила свое плетеное кружево и медленно поднялась на ноги. Она подошла так близко, что я могла видеть едва заметные черные пятна в ее серых глазах.

— Спасибо, вы очень любезны, мисс. Имейте в виду, вы придете снова. И помните мое предупреждение. Розамунда Ромилли не успокоится. Берегите себя и всех, кого любите

— Непременно, — поклялась я.

Я вышла из маленькой гостиницы в клочья рвущегося солнечного света с головой, полной рассказов о русалках, призраках и звездных ведьмах. Мальчик Питер сидел снаружи, швыряя каштаны. Он вскочил на ноги, увидев меня.

— Вы возвращаетесь в замок, мисс?

— Да. Наступило время завтрака, мне не хотелось бы его пропустить.

— Правильно, — подтвердил он с тоской. — Г-жа Тренгроуз управляет отменной кухней, это так. Иногда она дает мне кусочек яблочного пирога, когда я выполняю для нее одно-два поручения. Вам понравилась беседа с бабушкой? — вежливо спросил он.

— Да, спасибо. Она необыкновенно интересная женщина. Рассказала мне о русалке, которая основала клан на этом острове.

— О да? История для девочек, по-моему, — добавил он трезво. — Но русалки не годятся для мальчиков.

— У тебя сильно ограничено воображение, раз ты так считаешь, — ответила я ему с улыбкой. — Мальчик может по-настоящему полюбить русалку.

— Не думаю, — не согласился он. — Видите ли, мальчику нужна какая-то героическая история. Рассказы о русалках хороши, если вы хотите побарахтаться в море, но мне по душе истории о людях, которые делают что-то.

— Ах, как испанские конкистадоры, которых вынесло на берег?

Питер восторженно закатил глаза.

— И пираты. Я люблю пиратов.

— Конечно. Мне они тоже ужасно нравились, когда я была в твоем возрасте.

Он моргнул.

— Вы, мисс? Вам нравились пираты?

— Естественно. Не только мальчики мечтают плавать по семи морям в поисках грабежа. На самом деле, это скорее мое призвание.

— Вы были в море? По-настоящему в море? — воскликнул он, размахивая руками, чтобы охватить горизонт. — Не только кусочек моря между Пенкарроном и здешними местами?

— Не только. Я была далеко, доплыла до Китая и обратно.

— Это, — подтвердил Питер серьезно, — до конца света.

— Да, действительно.

— Вы когда-нибудь сражались с мечом?

— К огромному сожалению, нет. Но зато я попала в извержение довольно грозного вулкана и потерпела кораблекрушение, поэтому у меня было более чем достаточно приключений.

Его глаза сияли в восхищении.

— Вот это здорово! Но вы должны знать, как бороться на мечах. Хотите, я научу вас?

— Какое галантное предложение. Ты умеешь сражаться на мечах?

— Пока нет. Но я только что встретил пирата и хочу попросить его научить меня.

— Пират! Ну, мы действительно живем в интересные времена. Он приплыл под знаменем с черепом и скрещенными костями?

Выражение лица Питера отразило мучительное терпение.

— Ну, конечно, нет, мисс. Пират не хотел бы, чтобы народ знал, что он пират, не правда ли?

— Полагаю, нет, — признала я. — Но ты был достаточно умен, чтобы разоблачить его маскировку?

— Точно. Я сказал ему, что знаю, что он пират. Если он не хочет, чтобы я выдал его секрет, он должен научить меня правильно пользоваться мечом.

Я задумчиво посмотрела на него.

— Опасно шантажировать пирата, юный Питер.

— Я не боюсь, — заверил он со стойким видом, сжав руки в кулаки. — Когда он меня научит, я расправлюсь с ним — думаю, через неделю или около того. А потом научу вас.

— Это превосходный план. С нетерпением буду ждать. — Я остановилась и протянула руку. — Спасибо, что проводил меня к воротам, мастер Питер. Ты — настоящий кавалер.

Он снял кепку и низко поклонился, грациозно, как истинный аристократ при дворе Стюартов. Я прошла через ворота и направилась к замку. Обратный путь, как и прежде, вел по тропинке от террасы к террасе, каждая образовывала небольшое пролесок или клочок дикой природы. Когда я миновала последнюю рощу, солнечный свет исчез, сменившись густыми серыми тучами. Марево, казалось, вдруг возникло из ниоткуда. Одно мгновение я бодро шла по влажным пестрым лесам, а в следующее — меня окружили пучки приближающегося тумана.

— Чертовы острова, — пробормотала я. Путь передо мной скрыли темные облака. Послышался удушающий звук, подавивший даже вопли чаек. Теперь они звучали издалека, жутко, будто плакали. Я попыталась избавиться от причудливой мысли, что птицы кричали предупреждение. Я уговаривала себя, что абсолютно нечего бояться, когда услышала шаги на дороге. Это был безошибочный звук сапог по гравию, и еще один, и еще один, приближающийся ко мне. Кто-то шел из деревни. У меня появилось внезапное, совершенно нелепое желание бежать.

— Не будь безрассудной, — приказала себе я, но ощущение покалывания между лопатками вернулось. Шаги не остановились. Каждый звучал чуть громче, чем предыдущий, и чайки по-прежнему издавали свои приглушенные крики.

Я ускорила шаг. Конечно, кто бы ни был позади, тоже слышит меня? Я не пыталась скрыть свое присутствие. Они должны знать, что я недалеко, и все же никакого приветствия, никакого дружеского оклика сквозь туман. Я резко остановилась, и шаги остановились. Не было слышно ни звука, кроме биения крови в моих ушах. Даже чайки внезапно замолчали.

У меня пересохло во рту, руки инстинктивно опустились на запястья. Отправляясь на дальние прогулки, я прикалывала к манжетам крошечные булавки, необходимые для лепидоптериста. Полезные для монтажа образцов, они были одинаково полезны для отражения нежелательного внимания. Увы, я оставила коробочку с ними в своей комнате вместе с ножом, который обычно носила в ботинке. (Нож был подарком от Стокера, сувенир одного из наших убийственных маленьких приключений. Однажды мне пришлось воспользоваться этим ножом, чтобы защитить его жизнь). Я почти никогда не обходилась без ножа, но что-то в этом мирном маленьком острове усыпило мою оборону. Даже моей шляпы с булавками не было под рукой, вместо моих обычных огромных шляп я надела скромную шляпку. У меня не было ничего, кроме ума и смелости, и я собиралась максимально их использовать.

Я снова отправилась в путь, ускоряя темп. Должно быть, это застало преследователя врасплох; шаги не возобновились, пока я не прошла небольшое расстояние. Но потом стало слышно, что сзади тоже пошли быстрее. Я посмотрела вперед, где на очередной террасе над пеленой высилась стена сада. Если бы я добралась до него, то увидела бы, кто идет позади. Можно было закрыть ворота в случае необходимости, по пути в деревню я заметила, что ключ был в замке.

Я остановилась. В саду возле фруктовых деревьев работала Мертензия. Ежели за мной следовал злодей, склонный к насилию, я бы привела его прямо к ней, подвергнув Мертензию опасности. Конечно, цифры увеличат безопасность, вдвоем было бы проще отразить нападение. Но никто не может сказать, что Вероника Спидвелл трусит сражаться в одиночку!

Едва осознавая, что делаю, я развернулась, сжала руки в кулаки, и издав боевой клич берсеркеров-викингов, бросилась вниз по тропинке к преследователю. При столкновении наши ноги запутались в потоке движения. Каким-то образом злоумышленник взял верх и приземлился на меня, выбив воздух из моих легких. Он был весомым парнем; я толкала его с огромным усилием, но не смогла даже пошевелить. Я вскинула колено и протаранила вверх, заработав вой боли и возмущения за свои усилия.

— Убери руки, или я разорву тебя на части, как гончая лису! — пригрозила я с последним вздохом.

— Чертовски хотел бы увидеть, как ты попробуешь, — раздался знакомый голос с тихим, раздраженным рычанием. Он сильно вздрогнул и скатился с меня на четвереньки, тяжело дыша. Я с трудом поднялась на колени и вдохнула воздух в легкие. Когда я снова могла говорить, то использовала одно из его любимых проклятий:

— Стокер, скажи пожалуйста, что, во имя чертова Иисуса, ты делаешь?

— Возвращаюсь в замок, очевидно, — он поднялся на ноги. — Пока ты не решила напасть на меня. Вероника, в самом деле, что на тебя нашло?

— Думала, это злоумышленник, — призналась я. — Ты должен был заявить о себе.

— Кому? — потребовал он. — Я понятия не имел, что ты здесь. Эта ужасная мгла все скрывает.

— Я слышала тебя достаточно ясно, — возразила я. Я была взволнована, столкнувшись с ним так неожиданно. Мы оставили наши отношения настолько в плохом состоянии, что я едва могла предвидеть сердечный разговор, и это меня раздражало. — Почему ты вернулся один? Я думала, что компания джентльменов отправилась в гранд-тур по острову.

— Да, но сколько можно любоваться каменными глыбами, пока карьер не начнет утомлять?! Я решил исследовать деревню вместо этого. Выпил пинту с трактирщиком — хозяином гостиницы. Потом кузнец, его ученик и фермеры пришли немного отдохнуть.

— Хозяин гостиницы? Полагаю, ты имеешь в виду Матушку Нэнс? Она могла бы предупредить меня, что ты скрывался в деревне. Ты, должно быть, пират, о котором мне рассказал ее внук, — добавила я, глядя на его глаз с повязкой.

— Ах, юный Питер. Этот мальчик далеко пойдет. У него естественные инстинкты преступника. Он шантажировал меня, чтобы я научил его пользоваться мечом.

— Слышала. Не знаю, почему ты решил познакомиться с местными жителями. Разве что… — я позволила своему голосу замолчать.

— Разве что? — подсказал он.

— Разве что тебе интересно узнать об исчезновении Розамунды Ромилли, и ты решил задать несколько вопросов.

— Конечно, нет, — решительно отрекся он.

Я обернулась к нему.

— Лжец! Поклянись мне самым дорогим на свете, что ее имя не всплыло в разговоре. Поклянись Гексли, — приказала я.

— Ради бога, ты танцуешь вокруг как стрекоза. Конечно, все так и было, — продолжал он ровным голосом. — Исчезновение Розамунды было чудом девяти дней. Самое интересное, что произошло здесь за три столетия, но никто ничего не знает. Никто ничего не видел. И существует столько версий того, что с ней произошло, сколько людей на этом острове.

Я встала перед ним, заставляя его остановиться, и вскинула подбородок.

— Стокер. Удовлетвори мое любопытство.

Он тяжело вздохнул.

— Вероника, ты когда-нибудь разговаривала с корнишманом? Настоящим? Более трех минут подряд? Они самые суеверные люди на Британских островах, и это что-то говорит. На каждого парня, который предлагает ей сбежать с любовником или броситься с утеса, есть еще пять, которые утверждают, что ее похитили пикси, русалки, ведьмаки или, возможно, просто великан.

Я моргнула.

— Великан?

— Корнуэльцы любят своих великанов.

— Смею ли я спросить о ведьмаках?

Стокер сложил руки на груди.

— Около двух футов ростом с синей кожей и острыми ушами, любят строить свои дома под землей. Что-то вроде ирландских лепреконов из того, что я узнал. Только человек не должен у них просить много, потому что они очень вспыльчивы и злы.

— Судя по описанию, как раз такие парни убегают с невестой в день ее свадьбы.

— Вероника, во имя семи кругов ада, поклянись, что не рассматриваешь всерьез гипотезу о ведьмаках, похитивших Розамунду Ромилли.

Я поморщилась.

— Разумеется, нет. Но то, во что верят окружающие люди, почти так же важно, как и то, что произошло на самом деле. Очень часто золотые самородки истины можно найти в самых глубоких водах.

—  Это ужасная аналогия. Начнем с того, что золото обычно находится на мелководье, — возмутился он.

Я подняла руку.

— Никаких лекций по металлургической геологии, прошу тебя. Кроме того, я не сомневаюсь, что они отлично посмеялись на твой счет. Держу пари, что разыграть туриста — хорошо зарекомендовавший себя вид спорта в этой части мира.

— Конечно, так и есть, — ответил он с неожиданно довольным видом. — Вот почему я оставался достаточно долго, чтобы купить каждому пинту пива и вытащить хотя бы немного зерен пшеничной правды из соломы сплетен. — Он посмотрел на меня озорным взглядом.

— Очень хорошо, — едко похвалила я. — Твоя лучшая метафора. Скажи мне, какие зерна правды ты открыл?

Стокер пожал плечами.

— Очень мало для всех этих неприятностей. Не считая пикси и ведьмаков…

— И великанов, — добавила я.

— И великанов, — он кивнул, — кажется, есть только две возможности.

— Смерть или побег, — догадалась я.

— Верно. Если Розамунда сбежала, как и при каких обстоятельствах? Была ли она похищена? Бежала ли одна или с чьей-то помощью? И если так, то почему с тех пор нет никаких слухов о ее местонахождении?

— А если она умерла, то от собственных рук, несчастье или убийство? — закончила я.

— Очень аккуратно. Таксономия возможностей. Практически Линней[9] в своей чистоте.

Я сделала паузу.

— Скажи мне, что ты думаешь о нашем хозяине?

Стокер ответил без колебаний.

— Азенкур, — сказал он, и я его прекрасно поняла. С той редкой симпатией, которую мы разделяли, он видел Малкольма Ромилли именно так же как и я — оплот английской предсказуемости в этой странной и потусторонней обстановке.

Прилив радости охватил меня. Это случалось так часто между нами, repartее[10] служил языком сердца для нас. Там, где другие могли шептать лирические стихи, Стокер и я подтрунивали. Оба были уверены, что никто в мире не поймет нас так же хорошо, как мы понимаем друг друга.

Но едва я начала надеяться, что его настроение улучшилось, и прошлая ночь осталась позади, как произошло почти незаметное отступление. Спина Стокера, до этого склоненная ко мне, как дуб к солнцу, выпрямилась. Он сделал полшага назад, его тон внезапно остыл.

— Лично я предполагаю, она уплыла на лодке. В конце концов, это самое простое объяснение.

— В день ее свадьбы? — протестовала я. — Конечно, нет.

Сапфировый взгляд был ровным и твердым.

— Я не претендую на понимание женщин и мотивации их поступков.

Я проигнорировала колкость и ответила только на доводы.

— Полагаю, такое невозможно. Течения здесь должны быть опасными.

— Мои собутыльники не единожды доводили это до моего сведения. Им также нравится думать, что она преследует остров, но это, без сомнения, история для постороннего. Они создали что-то вроде кустарной промышленности, зарабатывают на исчезновении невесты. Питер пытался продать мне заклинание, защищающее от призрака.

— Сколько это стоило? — Я слишком хорошо его знала. Он никогда бы не отказал предприимчивому ребенку в возможности заработать монету.

Он сунул руку в карман, вытаскивая подвешенную на рваной нити раковину.

— Два шиллинга.

— Два шиллинга! Грабеж на большой дороге, — возмутилась я с легкостью, которой не чувствовала, — Тем более, что ты уже согласился научить его сражаться мечом.

Стокер сунул неприглядный предмет обратно в карман.

— Он умный мальчик, и кто-то должен поощрять его инициативу.

Меня не удивило это оправдание. Стокер вечно раздавал монеты грязным беспризорникам, которые катили к нашим дверям тачки с гнилыми фруктами, полупрочитанными газетами или кусочками гадкой вышивки, сшитой туберкулезными сестрами. Он был мягчайшим из людей.

Я поравнялась с ним, и мы снова зашагали по тропинке, пройдя несколько минут молча. Мы провели много часов в спокойной обстановке друг с другом, но это молчание было новым и нежелательным. Я не знала, как все исправить, лишь знала, что не в силах вернуть слова, сказанные мной прошлой ночью. Стокер отказался согласиться с моей позицией, но я не могла изменить ее, как не могла бы изменить курс солнца.

— Надеюсь, по крайней мере, ты убедился, что мне ничто не угрожает от внимания твоего брата. Я вполне способна позаботиться о себе, как только что довольно эффективно продемонстрировала, — похвасталась я, пронзая взглядом его мужественные места.

Стокер пристально посмотрел на меня.

— Никогда не делал ошибки, предполагая, что ты нуждаешься в ком-либо. — С этими словами он ускорил шаг, оставив меня с открытым ртом позади.

— Тебе следует поторопиться, если хочешь успеть до бури, — бросил он через плечо. — Я слышал, буря будет муссонной.

Он не обернулся посмотреть, следую ли я за ним, что, вероятно, было к лучшему. Вряд ли ему бы понравился жест, направленный в спину.

Глава 6

Мы вернулись в замок, прежде чем начался потоп. Миссис Тренгроуз ждала у двери.

— Если хотите, мисс, я возьму эти ботинки, — предложила она. — И я принесла ваши домашние туфли.

Я улыбнулась

— Как мило. И отчаянно эффективно. В противном случае я бы наследила на ваших прекрасных коврах.

Она взяла мои грязные ботинки, держа их на расстоянии вытянутой руки от нетронутой белизны своего фартука.

— Остальные только что собрались в обеденном зале на ланч. Если хотите помыться, за этой панелью есть небольшой туалет. — Она кивнула в сторону длинной панели.

С целью эксперимента я нажала на нее, и панель открылась, обнаружив крошечную современную комнату, предназначенную для гигиенических целей.

— Как умно устроено. Никогда бы не догадалась, что там туалет.

Она удовлетворенно кивнула.

— Дом полон таких устройств. Не было возможным перестраивать замок или выйти за пределы его первоначальной структуры. Так что мастерам Сан-Маддерна пришлось быть изобретательными при установке шкафов, унитазов, гардеробных и тому подобного. Они установлены везде, что делает замок немного запутанным. Но если вы потеряетесь, вам нужно только крикнуть, и одна из горничных найдет вас. Маленькая столовая находится прямо вдоль этого коридора, — добавила она.

Я поблагодарила ее и, вымыв руки и прибрав волосы, направилась в столовую.

— Мисс Спидвелл! — с живостью приветствовал меня Малкольм Ромилли. — Наконец-то вся компания в сборе. Пожалуйста, садитесь, — он указал на круглый стол в центре комнаты. Наверно, это была светлая комната, с длинными окнами, выходящими на море, но надвигающаяся гроза все затемнила. В центре стола зажгли большой канделябр, и его густой свет отбрасывал тени.

Малкольм Ромилли опустил темно-синие, тяжелого шелка шторы, пряча от нас шторм, и комната стала уютной как материнское лоно.

— Намного лучше, — пробормотал он, садясь.

Сервант был накрыт всевозможными яствами: супница с испускающим пар супом, жареные цыплята и огромная ветчина, миски солений и дольки хорошего сыра. Были блюда из баранины с карри и утиным салатом, пирог с олениной, огромное блюдо с холодной говядиной, запеченные макароны и свежие булочки. Рядом с ними стояли графины и графинчики, соусники и блюда с маринадами, предлагающие всевозможные приправы от чатни до персиков, плавающих в бутылках с бренди и специями.

— Это старый обычай, — поведал мне Малкольм, когда мы без лишних церемоний наполняли тарелки. — Называется «стол, уставленный яствами». Несколько веков назад хозяин Сан-Маддерна держал накрытый стол для любого на острове, кто был голоден, с блюдами, оставшимися от семейного ужина. Каким-то образом обычай прижился, и «стол, уставленный яствами» предназначен для людей в замке. Все блюда сделаны свежими и с любопытным разнообразием.

— Выглядит восхитительно, — ответила я, добавляя ломтик ветчины на тарелку.

— Все мясо и овощи поступают с острова, а вишневый компот[11] — из кладовой Мертензии, — он с любовью взглянул на сестру. Мы заняли места за столом, но услышав свое имя, Мертензия привстала.

— Да, получилось довольно неплохо, если мне позволено сказать самой, — Она повернулась к Стокеру. — Вы должны попробовать и оценить.

— Конечно, — обрадовался он, когда она разложила достаточно вишневого компота, чтобы накормить четырех человек. Любовь Стокера к сладкому была легендарной, и похоже, Мертензия это открыла.

Каспиан Ромилли поднял свою тарелку к тете с нарочито невинным выражением лица.

— Можно мне немного тоже или это только для джентльменов, которые вам нравятся?

— Каспиан, — пробормотала его мать с мягким обличением. — Ты не должен дразнить свою тетю.

— Я ее не дразнил, — сказал юноша, расширяя свои прекрасные глаза, чтобы изобразить удивленную невинность, — просто подбадривал.

Взгляд Мертензии опустился в тарелку, на щеках появились два ярких твердых пятна.

— Замечательный вкус, — счастливо объявил Стокер, размахивая ложкой. — И неожиданный. Добавлена какая-то пряность?

Мертензия подняла голову, выражение ее лица было почти жалким.

— Кардамон.

— Семейный рецепт или ваше собственное дополнение? — интересовался Стокер.

— Мое собственное, — ответила она, наблюдая жадными глазами, как он отправлял остатки темного липкого вещества в рот.

* * *

После ланча мы разошлись. У Хелен заболела голова, и она отправилась отдыхать в свою комнату. Мертензия сказала, что у нее есть работа в кладовой. Стокер и Тибериус выбрали дурацкую игру в бильярд. Я пошла к себе дочитывать последнее приключение Аркадии Браун. Подвиги любимого вымышленного леди-детектива были захватывающими, но в тот день я чувствовала определенное беспокойство, психический зуд, который не могла расчесать рассказами о дерзких авантюрах. Мне пришло в голову, что было бы полезно подготовиться к выращиванию Glasswings, пополнить специальные знания об их естественной среде обитания на Сан-Маддерне. Я отложила книгу и направилась в библиотеку в поисках каких-то материалов: карт, журналов, которые могли бы сориентировать меня в новой области обучения.

Пройдя семейное крыло, я столкнулась с Хелен Ромилли. Она упала на пол, тяжело приземлившись на свой турнюр. Я наклонилась, чтобы помочь ей.

— Моя дорогая миссис Ромилли, пожалуйста, примите мои извинения.

Она посмотрела на меня расплывающимися глазами.

— Я на полу?

Я почувствовала тяжелый запах алкоголя в ее дыхании и вздохнула.

— Боюсь, что так. Никто из нас не смотрел, куда мы идем. Позвольте вам помочь.

С двух попыток ей удалось подняться на ноги, и тут появилась миссис Тренгроуз, звенящая ключами.

— Г-жа Ромилли, — промолвила она ровным голосом. — Вы плохо себя чувствуете?

— Думаю, — неуверенно протянула Хелен, — так и есть.

Миссис Тренгроуз положила руку на талию леди.

— Что вы делаете за пределами своей комнаты?

— Я искала свою кошку, — объяснила Хелен Ромилли. Она долго смотрела на меня. — Эта молодая женщина помогала мне.

— Вероника Спидвелл, — напомнила я.

— Да, конечно. Я должна была помнить, потому что Мертензия упомянула, какое это любопытное имя. Вас зовут как растение, не так ли? — она слегка покачивалась.

Я обняла ее с другой стороны, помогая миссис Тренгроуз удерживать леди на ногах.

— Действительно, — согласилась я, когда мы начали медленно вести ее к комнате. — Без сомнения, вы видели веронику. Это симпатичное маленькое растение с фиолетовыми цветами. Самое скромное.

Я продолжала болтать о растениях, пока мы маневрировали, доставляя леди в ее спальню и затем укладывая на кровать.

— Вот так, — успокаивающе сказала миссис Тренгроуз. — Вы хорошо отдохнете.

Хелен Ромилли опустилась на локти, долго и ровно глядя на меня. Потом она медленно подмигнула.

— Вы молодец. Виконт! И богатый! В наши дни у многих парней с титулами не найдется и двух шиллингов потереть друг о друга. Но вы молодец, — повторила она, ее голова кивала в такт словам, как отцветающий пион на стебле. Она приподнялась и, покачиваясь, наклонилась ко мне, ее тон был доверительным.

— Прислушайтесь к моему совету, моя дорогая. Как можно скорее ведите его к алтарю. Женщина не может выжить в этом мире без мужчины. — Она прищурилась, тяжело моргая. — Вы очень красивая девушка, красивая, на самом деле. Но это не длится долго. Вы с каждым днем стареете, моя дорогая. Стареете с каждым днем.

С этими словами она рухнула обратно на кровать, и миссис Тренгроуз подоткнула одеяло вокруг нее. Хелен взволнованно подняла руки к лицу.

— Мой бедный Каспиан, — бормотала она, тупо уставившись на свои руки. — Что с ним будет?

Миссис Тренгроуз издавала утешительные звуки, но Хелен не успокаивалась.

Она изо всех сил пыталась сесть в кровать.

— Геката, — начала Хелен.

— Я отправлю Дейзи найти кота, — пообещала экономка.

Хелен, казалось, была удовлетворена этим и рухнула на подушки, нежно храпя, прежде чем миссис Тренгроуз закончила подкладывать одеяло вокруг нее. Экономка бросила осознанный взгляд на умывальник и взяла стоящую на нем маленькую бутылочку.

— Шампунь для волос? — спросила я, читая этикетку, когда мы выходили из комнаты.

— Джин, — поправила она, сунув бутылку в карман. — Хелен Ромилли всегда любила немного выпить, благослови ее Бог. Она любила мистера Люциана. Это был ужасный удар, когда он умер.

— По рассказам, интересный мужчина, — предположила я.

Она просияла.

— О, какие проделки он устраивал! Всегда веселый как сверчок, вечно наигрывающий мелодию или рисующий картину. Он отправился в Лондон, чтобы разбогатеть, наш мистер Люциан. Мы думали, он может стать известным актером, как этот мистер Ирвинг, но он никогда не получал правильных ролей. И картины, которые он писал, никогда не были достаточно хороши. Боюсь, это история его жизни, — заключила она с печальной улыбкой. — «Никогда не хорош, как требуется». Разочарования были трудными, и это на нем сказалось. Ну, — закончила она с бодрым жестом, — я должна отправить Дейзи найти кота. Спасибо за ваше беспокойство, мисс. Я знаю, вы не будете об этом говорить.

Экономка смотрела на меня с надеждой. Я поспешила клятвенно заверить, что ни с кем не поделюсь увиденным, как Хелен Ромилли растянулась на полу.

— Конечно, нет. Небольшие грешки леди — ее личное дело.

— Благослови вас Бог, мисс, — миссис Тренгроуз посуетилась прочь.

Я почти добралась до закрытой двери библиотеки, когда услышала повышенные голоса: один молодой и явно расстроенный; другой более трезвый и сдержанный, но не терпящий возражений.

— Но вы должны! — воскликнул младший. Потребовалось немного воображения, чтобы сделать вывод: говорящий был Каспианом.

Его дядя ответил категорическим отказом:

— Должен? Я ничего не должен. Не могу поверить, что у тебя хватило нахальства обратиться ко мне. Я не буду финансировать такие предприятия. Ты сам должен найти на это деньги.

Наступила пауза, и когда он снова заговорил, это был умоляющий тон такого отчаяния, что камень был бы тронут.

— Но у меня нет средств, — раздался мучительный ответ. — Я умоляю, дядя Малкольм. Ради мамы.

— Я не убежден, — ответил Малкольм Ромилли с холодом, которого я в нем не предполагала.

— Тогда вы можете идти прямо в ад, — бросил Каспиан, цедя сквозь зубы каждое слово. Раздался скрип ножек стула и затем стук отброшенного стула о пол, должно быть, молодой человек встал на ноги.

Я успела пройти несколько футов по коридору и притвориться, что глубоко погружена в изучение картины. Появился багровый от гнева Каспиан, его руки яростно сжимались и разжимались. Он прошел мимо, не заметив меня, и я подкралась к открытой двери.

Малкольм Ромилли поправлял стул или, по крайней мере, пытался. Стул был безнадежно сломан Каспианом в порыве гнева, и его дядя с сожалением смотрел на куски. Он поднял глаза. Крошечная улыбка, слегка смущенная, коснулась его рта.

— Ах, мисс Спидвелл. Пожалуйста, входите. Должно быть, вы что-то слышали об отъезде моего племянника.

— Было бы трудно не услышать, — призналась я. — Я не хочу лезть не в свои дела.

Он взял куски стула и вынес их за дверь.

— Едва ли пришлось подслушивать. Каспиан кричал так, что тряслись стропила. Несколько лет не видел своего племянника и мне жаль говорить, но я не вижу улучшения в его характере. Каспиан может быть… трудным. Он хочет поселиться отдельно. — Малкольм сделал приглашающий жест. — Входите же, мисс Спидвелл.

Это была впечатляющая комната. С плотными рядами книжных полок, обставленная несколькими группами удобных кресел, красивым письменным столом из красного дерева в комплекте с парой высоких стюартовских стульев. Стулья были обиты рубиновым бархатом, слегка изъеденным молью.

— Семейные сокровища времен королевы Анны, — сообщил он. — Ткань уже давно снята с производства, и я не мог их снова перетянуть.

Во всей комнате витал такой же потрепанный дух, как и у этих стульев. Карты, висящие на стене, выцвели и были покрыты пятнами; переплеты книг сильно изношены, позолоченные надписи протерты до кожи. Но здесь царила атмосфера безмятежности, и вид из окон был несравненным. По крайней мере был бы, не заслоняй сильный туман вид. Серый дым накидкой висел на окнах, кружась по створкам, как пальцы мертвеца в поисках выхода.

Малкольм жестом предложил мне занять одно из стюартовских стульев перед столом. Я так и сделала, плавно расправив юбки на коленях и вернувшись к теме племянника.

— Многие молодые люди его возраста хотят поселиться отдельно, — с осторожным сочувствием начала я. — Возможно, не помешало бы длительное путешествие в опасные земли. Чуть-чуть риска, только маленькая доза, что формирует характер молодого человека.

Улыбка углубилась.

— И характер молодой женщины. Как я понял, в своих экспедициях вы немало путешествовали по миру. Вы — В. Спидвелл, постоянный автор Journal of Aurelian Contemplations, не так ли?

— Я понятия не имела, что вы его читаете! — воскликнула я. — Вы не упомянули об этом за ужином, и Тибериус заставил меня поверить, что вы не интересуетесь бабочками.

— Должен признаться, мои знания ограничены нашими Glasswings. Но после вчерашней беседы я вытащил последние экземпляры журнала. Мой отец подписался в свое время, a я не удосужился отменить подписку. Я был весьма впечатлен вашими статьями.

— Вы слишком добры, — пробормотала я.

— Вовсе нет. Скажу честно, мисс Спидвелл, я подозревал, что Тибериус преувеличил ваш интерес к Glasswings как средство обеспечить приглашение. Он любопытный человек. Признаюсь, никогда не понимал его полностью, несмотря на многолетнюю дружбу. Трудно подружиться с человеком, который намного умнее тебя, — закончил он с самоуничижительной улыбкой.

Я издала надлежащие звуки протеста, но Малкольм поднял руку.

— Могу вас заверить, я не питаю иллюзий относительно своих способностей, достоинств или изъянов. Я осознаю свои преимущества и недостатки больше, чем большинство мужчин, мне кажется.

Дружелюбный взгляд стал задумчивым.

— Интересно, не начнет ли его светлость возражать против вашего хобби, когда вы вступите в брак? Конечно, виконтесса Темплтон-Вейн не может продолжать подобную деятельность.

Его манера была преднамеренно небрежной, но руки напряжены, когда он положил их на стол. В его взгляде была искренняя любознательность. Что-то в моих отношениях с Тибериусом, казалось, расстроило его, но я не могла представить, что это может быть.

— Никогда не откажусь от lepidoptery, ни для кого, — откровенно призналась я, улыбнувшись.

— Что, если он будет настаивать? — надавил он.

— Я буду настаивать усерднее.

— Да, уверен, вы бы так и сделали, — согласился он, медленно кивая.

Мгновение Ромилли молчал, а затем слегка встряхнулся, снова приняв образ радушного хозяина.

— Надеюсь, вы находите ваш визит приятным.

— Чрезвычайно. Остров — очаровательное место.

Малкольм оживился.

— Вы действительно так думаете? В таком случае я должен извиниться за туман. Если бы не тучи, вы бы могли видеть всю дорогу до Трех Сестер.

— Три Сестры?

Малкольм Ромилли снял одну из вставленных в рамку карт на стене и показал мне.

— Вот замок. На западе от этого маленького пляжа лежат один за другим три небольших острова, каждый из которых более бесплоден, чем предыдущий.

Они были отмечены густыми черными чернилами на карте, тонкая цепочка островов, расположенная совершенно прямой линией, указывающей на горизонт. Я поняла, что это маленькие островки, которые я рассматривала из своего окна этим утром.

— Почему их называют Три Сестры?

Он усмехнулся.

— Вы знакомы с корнуэльским народом, мисс Спидвелл? Мы суеверны. Мы не можем увидеть простую геологическую формацию, не прикрепив к ней миф. Но иногда, просто иногда, в этом есть больше, чем миф. История гласит, что когда был построен замок, этот остров был единственным. Но у владельца замка были четыре прекрасных дочери. Прекрасных настолько, что он ревновал и охранял их, дабы они никогда не полюбили никого, кроме него.

— Звучит, как ужасный зануда. И собственник до мозга костей.

— Именно так, — он улыбнулся. — Несомненно, его дочери согласились бы с этим заключением, потому что трое из них тайно построили лодку. Однажды, когда отец не наблюдал, они отправились в море на своем маленьком кораблике, решив покинуть остров раз и навсегда.

— Что с ними случилось?

— Говорят, что отец был так зол, что вызвал три скалы из глубин моря. Маленькая лодка разбилась о них, убив трех его старших дочерей.

— Как мог простой человек поднять острова, независимо от того, насколько сильна его ярость? — недоумевала я.

— Ах, но он не был обычным человеком, — пояснил Малкольм Ромилли. — Вы слышали о колдовских семьях?

— Я познакомилась с Матушкой Нэнс.

— Тогда вы встретили нашу ведьму-резидента, — сказал он с некоторым удовлетворением. — Конечно, все это чепуха, но легенды привлекают моряков к нашим берегам и дают деньги предприятиям, поэтому мы должны поощрять их.

Я мысленно вернулась к историям моего детства. Вспомнились книги сказок в матерчатых переплетах и одна, с обложкой цвета морской волны, в которой шла речь о русалках, селках и прочей магии морей.

— Матушка Нэнс поведала мне, что колдовским семьям на острове даны особые таланты и полномочия, полученные в наследство от русалок.

— На самом деле! Колдовская семья — это семья, с которой нельзя шутить. В каждом случае предок спасал или влюблялся в русалку. Взамен он получал драгоценный дар. В некоторых случаях ясновидение или способность предсказать гибель. В других это целительная магия или способность понимать животных.

— А Ромилли — колдовская семья?

Он с грустью улыбнулся, теплое выражение по-настоящему согрело его лицо.

— Вы не должны верить сказкам Матушки Нэнс, — поддразнил Малкольм. — Первый Ромилли, владевший островом, пришел с Вильгельмом Завоевателем и получил этот остров в обмен на свою службу. Он женился на саксонской девушке и построил здесь надлежащий замок, чтобы поддерживать оборону. А затем приступил к разведению очень послушных потомков, которые с тех пор служат своим королям. Тупые и достойные люди, — закончил он, и улыбка стала глубже.

Я запротестовала.

— История Матушки Нэнс гораздо интереснее.

— Ах да, та, где первый Ромилли поймал русалку в свои сети. Третья история, где-то посередине, гласит, что мой предок женился на последней из волшебных дев, самой младшей из сестер, погибших на камнях. Она одна не отправилась в плавание с сестрами и выжила, принеся в семью колдовскую кровь.

— Куда более увлекательная история. Но вы должны закончить ее. Что случилось с отцом, печальным стариком, который проклял своих дочерей?

Он пожал плечами.

— Легенды не говорят. Возможно, вышел в море и утопился. Это был популярный метод прекращения страданий здесь. А может быть, допился до смерти, или был поражен молнией, или умер в своей постели в комфортной старости.

Малкольм на мгновение замолчал. Я подумала, размышлял ли он о своей пропавшей невесте и страшной судьбе, с которой она могла бы встретиться. Его глаза были затенены, и я поспешила заполнить тишину.

— Или, возможно, его младшая дочь отомстила за своих сестер и помогла ему покинуть бренный мир, — кровожадно предположила я.

Малкольм Ромилли поднял бровь.

— Моя дорогая мисс Спидвелл, какое у вас дьявольское воображение!

— Похоже на жестокую справедливость. Едва ли девушку можно винить, — утверждала я.

Его улыбка была грустной.

— Нет, ее вряд ли можно винить. Ну, хватит болтать о семейных историях. Совершенно уверен, что утомил вас рыданиями.

Он повесил карту обратно на стену.

— Возможно, вам захочется немного пройтись. Думаю, дождь прекратился.

Он вышел на террасу сразу за своим кабинетом и повел меня вниз по лестнице, пока мы не добрались до крошечного берега на западном краю острова, отмеченного на карте. Морские водоросли обильно украшали смесь камня, гальки и песка. Тяжелые капли тумана покрыли наши волосы.

— Здесь и сейчас вы можете увидеть Сестер, — сказал он мне, указывая вдаль. Сдвигающиеся пятна тумана заслоняли острова на горизонте, но время от времени ветер раздувал оборванные края облаков, и я могла различить три силуэта. Малкольм указал на маленькую гребную лодку на берегу моря.

— Штормы будут налетать и улетать еще несколько дней. Так всегда происходит на острове в конце лета, но как только погода очистится, кто-то из нас будет рад пригласить вас к Первой Сестре, если желаете. Ближайший из островов просто скала, но виды превосходны, а жизнь птиц наиболее интересна. Довольно приятная прогулка с корзинкой деликатесов от миссис Тренгроуз, — добавил он.

— Мне бы это понравилось.

— Должен предостеречь вас от самостоятельной гребли, — посоветовал он с внезапно взволнованным выражением лица. — Проход между нашим островом и Первой Сестрой обманчиво спокоен. Течения часто меняются, и только сильному гребцу по плечу справиться с проблемами.

— Я хороший гребец, но обещаю не брать лодку без разрешения.

Малкольм улыбнулся и внезапно стал по-мальчишески привлекателен.

— Хорошо. Когда море достаточно спокойно, вы можете немного повеселиться. Мой отец всегда настаивал на том, чтобы каждый хозяин дома, желающий иметь лодку, сдавал экзамен: если вы не могли грести вокруг острова, вам было запрещено садиться в лодку одному. Я не такой драконовский правитель. Но лучше быть осторожным в этих водах, и я не позволю, чтобы вы пропустили одну из наших лучших красавиц, — добавил он, кивнув в сторону Сестер.

— На острове довольно спокойно.

— Да. Можно ожидать, что подобный остров обеспечит мир и покой, но мы — маленькое шумное место с кузнечными и сидровыми прессами, и у нас есть карьеры. На Сестрах вам составят компанию лишь чайки да случайный тюлень.

— А может быть, русалка?

— Может быть. Хотя последние пару веков у нас был дефицит русалок.

Малкольм замолчал, и я подумала о его потерянной невесте и ее судьбе. Она случайно встретилась с подлым убийцей? Или искала выход от брака, который не могла принять? Если сбежала одна, это поднимало вопрос о том, как она спаслась. Поплыла на лодке с парусом, трепетавшим на ветру? Неужели гребла к одной из Сестер, чтобы с кем-то встретиться? Более того, что заставило ее отказаться от жениха в день свадьбы? Невозможно представить, что этот обаятельный мужчина мог сказать или сделать что-нибудь, что могло напугать или оттолкнуть ее.

И все же. Разве я не была свидетелем яркого проявления его темперамента, направленного на племянника? Несмотря на все свои изысканные манеры, Малкольм Ромилли способен прийти в ярость. Возможно, Розамунда когда-либо почувствовала на себе этот гнев? Он ее как-то напугал?

Это были вопросы, которые я не могла задать. Я повернулась к Малкольму, который все еще смотрел на Сестер.

— Я думаю… — прошептал он.

— Г-н Ромилли? — подсказала я.

Он встряхнулся.

— Малкольм, пожалуйста. Прошу прощения за невнимание. Боюсь, порой я строю воздушные замки. Мой главный недостаток, как вам скажут. Теперь, подозреваю, вы хотели бы узнать больше о бабочках Glasswing, — сказал он, поворачиваясь, чтобы направить меня обратно по лестнице в библиотеку. Он подошел к книжной полке за столом, провел рукой по ряду книг, прежде чем достать большой том, переплетенный в бутылочно-зеленую кожу. Он вручил мне книгу.

— Вот они. «Butterflies of St. Maddern’s Isle» Евфросинии Ромилли. Она была моим предком, одной из первых aurelian[12].

Я открыла ее, обнаружив страницы с иллюстрациями, тщательно раскрашенными вручную.

— Это оригиналы! — вскрикнула я.

— О да. Бабушка Евфросиния задумала эту книгу, чтобы хранить свою коллекцию иллюстраций в одном месте. Мало того, что документировала каждую найденную на островах бабочку, она включала наброски их мест обитания и заметки о привычках — еде, спаривании, продолжительности окукливания и другие весьма технические термины, с которыми я совершенно незнаком. Довольно всеобъемлющий труд.

— И поразительный, — выдохнула я, едва решаясь прикоснуться к книге.

— Возьмите книгу с собой, — предложил он. — Изучите на досуге.

— Вы уверены? Учтите, найти это издание почти невозможно, — честно предупредила я. — Понимаю, что это важно для вашей семейной коллекции, но экземпляры книги неисчислимо редки в английской истории lepidoptery.

— Полностью уверен. Есть заметки о том, где найти Glasswings, информация может оказаться полезна для вас. Вещи не сильно изменились на острове за столетие, — внес ясность Ромилли.

Я обильно благодарила и прижимала книгу к груди, когда уходила от него. В дверях я повернулась, чтобы поблагодарить его снова, но Малкольм не смотрел на меня. Он подошел к окну и смотрел на серое море, простирающееся до горизонта.

Глава 7

Я поспешила с моим трофеем в комнату и читала, пропустив чаепитие. Я не услышала звук гонга, настолько была поглощена. Спустя какое-то время появилась миссис Тренгроуз с Дейзи, державшей поднос.

— Мы принесли вам немного перекусить, мисс, — объявила домоправительница, вытесняя горничную из комнаты, как только девушка поставила груз на узкий письменный стол. — Чай подают внизу, но я подумала, что вам может понравиться что-то особенное.

Я поняла, что это своего рода награда за мою сдержанность в инциденте с пьяной Хелен Ромилли. Миссис Тренгроуз продолжила:

— Есть тарелка с винным печеньем и стакан нашего собственного красного вина, если вы хотите немного освежиться. Виноград выращивается здесь на острове, на вершине виноградника.

Я подняла глаза от своей книги, сильно моргая.

— На вершине виноградника?

— Коса на юго-западе. Почва и ветры делают место пригодным для выращивания винограда. Заметьте, это не прекрасный винтаж, но достаточно хорош для обеденного вина.

— Я уверена, что все будет вкусно, — поблагодарила я.

Экономка остановилась и посмотрела на огромную книгу на моих коленях и тетрадь, удерживаемую подбородком.

— Если хотите работать с комфортом, я могу попросить одного из парней принести наверх подходящий стол. Письменный стол леди годится для писем, но эта книга слишком громоздкая. Думаю, вам следует немного раздвинуть свои вещи.

Я подумала об узкой лестнице, ведущей к моей комнате.

— Боюсь, это окажется большой проблемой.

— Ни в малейшей степени.

Миссис Тренгроуз ушла. Я вернулась к своей книге, рассеянно покусывая печенье и дегустируя вино: легкое и бодрящее, с оттенком чего-то необычного, минерального, который я приписала каменистой почве острова. Я предпочитала более тяжелые винтажи, вроде тех, что пробовала на Мадейре, поэтому отставила вино в сторону, сосредоточив свое внимание на печенье. Обильно приправленное специями и сильно перченное, печенье было восхитительно, и я как раз приканчивала последние крошки, когда раздался стук в дверь. После моего приглашения войти, в комнату вдвинулся здоровенный парень с простым столом в одной руке.

— Куда мне его поставить, мисс? — спросил он с мягким корнуэльским акцентом, характерным для местных жителей.

— Под окном, спасибо, — проинструктировала я.

Он аккуратно поставил стол на место и через мгновение вернулся со стулом, прямым, но удобным и хорошо обтянутым.

— По указанию миссис Тренгроуз, — он почесал бровь.

Я улыбнулась про себя. Кажется, я завоевала благосклонность домоправительницы.

Мгновение спустя появилась Дейзи с коробкой в руке.

— Вот еще ручки и чернила, бумага для письма, промокательная бумага и перочинный ножик на случай, если вы забыли свой. Карандаши тоже, — объявила она.

— Дай-ка угадаю, указания миссис Тренгроуз, — рискнула я.

Она улыбнулась.

— Правильно, мисс. Я слышала, вы сегодня ходили в деревню. Встретили кого-нибудь интересного?

Дейзи отвернулась от меня, стирая углом передника несуществующую пыль с угла стола. Я могла видеть только ее профиль, но что-то в изгибе губ казалось хитрым.

— Да. Я встретила Матушку Нэнс из гостиницы. Женщина утверждает, что она ясновидящая и ведьма.

Ее манера была слишком оживленной для случайного любопытства.

— О! И вас ждет удача, что она сказала, мисс?

— Всего несколько слов, — ответила я прохладным тоном.

Девушка сильнее потерла гладкое дерево.

— Вы должны расспросить ее, мисс. Наша Матушка Нэнс знает все. Она может рассказать o том, что еще не произошло.

Я тонко улыбнулась.

— Предпочитаю немного тайны в своей жизни. — И указала на поднос с закусками. — Спасибо за ваши усилия, Дейзи. Вы можете убрать это.

Она неохотно выполнила распоряжение, взяла поднос, присев в быстром реверансе, и исчезла.

Я провела еще час в счастливом созерцании бабочек Евфросинии Ромилли, пока слова не поплыли на странице, и не затекла спина. Затем привела себя в порядок перед ужином.

Ужин проходил в напряжении. Хелен после полуденной выпивки выглядела бледной и спокойной, довольствуясь газированной водой. Она лениво потягивала ее из бокала и кормила под столом кота. После ссоры с дядей Каспиан пребывал в подавленном настроении. Малкольм полностью игнорировал племянника. Мертензия оживленно говорила со Стокером о различных растениях и вредителях, которые питались ими. Тибериус с удовольствием уделял внимание превосходной еде и еще лучшему вину.

По мере продолжения ужина, странное настроение охватило группу — нервозность, источник которой я не могла полностью определить. Только когда мы закончили наш десерт, Малкольм сделал объявление. Разговор перешел в естественное молчание, когда Малкольм положил столовые приборы и вытер рот. Затем его взгляд обежал стол, он долго смотрел на каждого из нас.

— Чувствую, что пришло время доверить вам мои намерения. Я пригласил вас всех сюда не просто ради удовольствия провести время в вашей компании.

Малкольм сделал паузу, будто собираясь с силами.

— Я пригласил вас сюда с определенной целью, и могу только назвать необходимость в качестве оправдания. Я надеюсь, что каждый из вас выслушает меня и решит: захочет ли предложить свою помощь, потому что, Бог знает, я нуждаюсь в вас всех.

Он глубоко вздохнул, когда мы обменялись взглядами. Наши лица выдавали различные степени недоумения. Только Тибериус не казался удивленным, и именно к нему первому повернулся наш хозяин.

— За исключением тебя, Тибериус, твоего брата и мисс Спидвелл, все присутствовали здесь, когда исчезла Розамунда. Это был самый мрачный час в моей жизни. С тех пор ситуация существенно не улучшилась.

Горько кривя губы, он добавил:

— Мы с Мертензией удалились из общества, ни с кем больше не видимся. Как мы можем? Мы пытались подобрать обрывки нашей жизни, пытались вернуться к нормальному бытию. Но каждый раз при встрече с друзьями возникало неловкое молчание. Затянувшиеся паузы в разговоре. Предметы, о которых никто никогда не говорил: Розамунда, свадьбы, самоубийства. И каждый раз я чувствовал, что отдаляюсь от людей. Это было как-то безопаснее. Мне кажется, что эмоции Мертензии были практически такими же.

Малкольм сделал паузу, и его сестра серьезно кивнула. Я заметила, что она не ела, а просто теребила булочку пальцами. Он продолжил:

— В конце концов, общение стало слишком обременительным даже для семьи. Именно поэтому Хелен и Каспиан не приезжали сюда.

— Мы бы приехали… — начала Хелен Ромилли.

Малкольм поднял руку.

— Я знаю. Но все это казалось намного проще — закрыть двери и, так сказать, поднять подъемный мост. С течением времени становилось все привычнее находиться в одиночестве. Но я считаю, что пора раз и навсегда выяснить, что произошло с Розамундой. Только написав последнюю главу этой истории, мы с Мертензией можем перейти к следующей. Если мы не сделаем этого сейчас, нас замурует здесь. Думаю, что в этом и заключается безумие.

Он снова сделал паузу, позволяя своим словам успокоиться, словно камни падали на дно пруда.

— Проще говоря, я пригласил вас всех сюда, потому что мне нужна ваша помощь. — Малкольм медленно оглядел стол. — Каждый из вас обладает навыками, которые, думаю, были бы полезны в данных обстоятельствах.

Его взгляд стал извиняющимся, когда упал на нас со Стокером.

— Что касается мистера Темплтон-Вейна и мисс Спидвелл… Вы приехали сюда в ожидании мирного отпуска, и я не собираюсь нарушать ваши планы. Но возможно, свежий и наблюдательный взгляд ученых поможет в этом деле.

— Каком деле? — потребовала Хелен Ромилли.

— Он совершенно помешался на этом, — произнесла Мертензия. — У нас была прабабушка, которая полностью сошла с ума, бедный ягненок. Мне не стоит задавать вопрос, не случилось ли с ним то же самое.

— Мертензия, — оборвала ее невестка холодным тоном, — не думаю, что уместно говорить о брате в таких выражениях.

Мертензия Ромилли мрачно посмотрела на нее.

— Я забыла, насколько утомительной ты можешь быть, Хелен. Спасибо, что напомнила.

Прежде чем они смогли продолжить свою ссору, Малкольм вмешался.

— Прошло три года с того ужасного дня, но для меня это будто случилось вчера. Я думаю о ней постоянно. И всегда остается вопрос: «Что с ней стало? Она ушла и заблудилась? Она упала в море? Она сбежала?»

Голос Хелен был терпелив, как будто она говорила с отсталым ребенком.

— Полагаю, все согласны с тем, что она покинула остров по собственному желанию. Неприятно думать, что она могла изменить свое мнение о браке, но это единственное разумное объяснение.

— Это то, во что я верил, — вздохнул Малкольм. — И именно эта вера мучила меня три года. Почему она бросила меня? Это было самое логичное, хотя и болезненное объяснение. Я пытался принять его, пытался смириться с тем, что она предпочла сбежать без денег, без перспектив, чем остаться здесь и быть моей женой. Мужчине горько верить в такое, — добавил он, покраснев. — Я знал, что сплетники так и считали, скандальные газеты часто печатали подобную версию. Последние годы были для меня пыткой. До сих пор.

Малкольм встал и пошел к серванту. Один отсек был заперт, он достал ключ, вставив его к дверной замок, провернул и вытащил громоздкий сверток, завернутый в кусок ткани.

— Мертензия, позвони Тренни.

Он держал сверток в руках. Когда появилась миссис Тренгроуз, его инструкции были краткими:

— Очисти стол, Тренни.

Она с сомнением посмотрела на сверток, плотно прижатый к его груди, но кивнула Дейзи, указывая, чтобы горничная убрала фарфор и столовые приборы.

— Портвейн… — начала миссис Тренгроуз.

— Дамы не удалятся сегодня вечером, — распорядился Малкольм. — И ты должна остаться, Тренни. В конце концов, ты часть семьи.

Экономка выставила Дейзи из комнаты и заняла пост возле двери, прикрыв ее от любопытных глаз и ушей остального персонала.

Малкольм стоял во главе стола, глядя на нас, мы выжидающе смотрели на него.

— Я предполагал, что Розамунда сбежала, как бы сильно меня ни убивала такая мысль. Я пришел к такому выводу из-за того, что она взяла свою дорожную сумку, маленький саквояж алого цвета. Ту самую сумку, которую привезла с собой, когда впервые приехала сюда. Она пометила ее своими инициалами. Факт, что сумка исчезла одновременно с ней, казался неопровержимым доказательством: Розамунда сбежала.

Он убрал руки, позволяя ткани соскользнуть в сторону, и все увидели алую дорожную сумку. Инициалы Р.И.А. были вышиты белой шерстью прямо под ручкой. Сумка расползалась от ветхости, толстый слой зеленой плесени покрывал ее, густо заляпав бока, но саквояж нельзя было перепутать.

Выражение лица Мертензии стало почти злым.

— Где ты это нашел? — потребовала она.

— В одном из тайников священника.

Я поддалась вперед в своем кресле, охваченная волнением. Тайники, «норы священника», были обычным делом в католических домах во времена елизаветинских охотников за священниками. Устроенные таким образом, чтобы их было трудно обнаружить, эти крошечные секретные камеры могли прятать человека, возможно, в течение нескольких недель, пока агенты Короны искали беглецов. Я вспомнила, что во всех самых интересных историях о призраках присутствовали норы священника.

— С какой стати ты полез ковыряться в норах священника? — недоумевала Мертензия. — Я думала, все они были заблокированы или переделаны много лет назад.

— Готовился написать новую версию истории Сан-Маддерна, — поделился секретом ее брат. — Я никому не говорил, поскольку не был уверен, что смогу это сделать. — Выражение его лица было слегка смущенным. — Я не писатель, в конце концов. Думал, что посмотрю норы священника, возможно, сделаю некоторые предварительные заметки, а затем зимой перейду к самой рукописи. Но вместо того, что искал, нашел вот это, — закончил он, пристально глядя на сумку.

Глаза Хелен Ромилли широко раскрылись на бледном лице, ее сын выглядел изумленным.

— Что это значит?

Он задал вопрос своему дяде, но ответил Тибериус.

— Это означает, что Розамунда Ромилли никогда не покидала этот остров живой.

— Это кажется натяжкой, — возразил Каспиан.

Тибериус посмотрел на него беспристрастно.

— Разве? Если женщина убегает, она берет сумку. Даже мисс Спидвелл, которая путешествовала по свету пять раз, всегда берет сумку. — Он бросил на меня взгляд, и я медленно кивнула.

— Не могу представить, чтобы дама охотно отправилась в какое-либо путешествие даже без самого скромного ассортимента вещей, — продолжал Тибериус. — Итак, давайте доведем это до логического завершения. Если она ушла и не взяла сумку, она ушла не по собственной воле. Или она никогда не уходила вообще. Любая возможность указывает на нечестную игру.

Миссис Тренгроуз закрыла рот рукой, а Мертензия слегка застонала.

— Этого не может быть, — пробормотала она. Она потянулась вслепую, ее пальцы нащупывали какое-то утешение. От меня не ускользнуло, что они приземлились на рукав Стокера.

— Что ты хочешь от нас? — резко спросил Тибериус Малкольма.

Беглая улыбка коснулась рта нашего хозяина.

— Если честно, я знал, что могу рассчитывать на тебя, Тибериус. Мне нужна твоя помощь в раскрытии тайны, что стало с Розамундой.

— Ты хочешь, чтобы мы помогли выследить убийцу, — подытожил Тибериус.

При этом Хелен Ромилли взвизгнула и приподнялась. Стокер похлопал ее по руке, и она снова заняла свое место. Миссис Тренгроуз печально покачала головой, Мертензия с ужасом смотрела на брата.

— Малькольм, ты не можешь быть серьезным, — начала она.

— Уверяю тебя, я вполне серьезен. Эта сумка означает, что Розамунда никогда не покидала остров живой.

— Но убийство… — сомневалась Мертензия.

— Что еще это может быть? — высказался Тибериус. — Если она не ушла, взяв с собой свой жалкий саквояж, значит, она должна быть здесь. И кто еще мог спрятать ее дорожную сумку, кроме желающего инсценировать ее побег?

Откровенно говоря, вопрос положил конец собранию. Мы все долго молчали, каждый из нас боролся с чудовищностью услышанного. Малкольм осторожно положил ветхую сумку на стул и поднял свой стакан.

— Что ты хочешь, чтобы мы сделали? — осведомился Тибериус.

— Я надеялся, что каждый использует свои навыки в расследовании судьбы Розамунды. — Он сделал паузу, его взгляд остановился на Тибериусе. — Тибериус, ты мой самый старый друг, и я нуждаюсь в поддержке. Когда-то мы были близки как братья, надеюсь, ты не откажешь мне.

Тибериус зашевелился.

— Естественно, я сделаю все, что могу. У меня есть несколько контактов в Лондоне, которые могут оказаться полезными. Я напишу утром и сделаю запросы. Конечно, осторожно, — добавил он с изящным наклоном головы.

— Спасибо, Тибериус. Я действительно благодарен, — серьезно ответил Малкольм Ромилли. — Не могу представить, каким будет дальнейшее развитие поиска, но если есть хоть малейший шанс, мы должны попробовать.

Он, казалось, собирался сказать что-то важное, но вместо этого замолчал. Между этими двумя людьми был странный подводный ток, что-то недосказанное, какое-то мерцание, но затем все прошло, когда Малкольм Ромилли двинулся дальше, глядя на нас со Стокером.

— Не думал просить вас помочь, но когда вы неожиданно присоединились к нашему небольшому собранию, мне пришло в голову, что вы натуралисты, следовательно, компетентные наблюдатели. Наверняка, есть детали, которые остальные из нас упустили из виду. Свежие взгляды людей с опытом наблюдения, окажутся полезными, и я достаточно отчаялся, чтобы рассчитывать на вашу щедрость и умолять использовать свои навыки.

Он слегка повернул голову.

— Мертензия, Каспиан. Вы оба Ромилли. Местные жители верны нам. Возможно, кто-то что-то видел или слышал. Возможно, они захотят вам рассказать.

Малкольм глубоко вздохнул.

— Хелен, это подводит меня к вашим особым талантам.

Она тяжело сглотнула, струи бус на ее горле заплясали.

— Малкольм, конечно, есть лучшие способы…

Мертензия огорченно посмотрела на своего брата.

— Малкольм, это не очень мудро.

Он поднял руку, заставляя их замолчать.

— Я так решил.

— Какие таланты? — заинтересовался Стокер.

— Моя невестка известна своими способностями связываться с теми, кто «прошел за завесу», — пояснил Малкольм. — Она спиритуалист.

— Не просто спиритуалист, — гордо вставил Каспиан. — Мама довольно известна. Вполне вероятно, вы слышали о мадам Елене?

— Малкольм, правда, — начала она снова, но ее деверь покачал головой.

— Хелен, признаю, вы должны считать меня негостеприимным. Я не приглашал вдову и сына моего собственного брата в дом его семьи в течение многих лет. Не отвечал на письма. Выполнял свои минимальные обязательства и ничего более.

Хелен пожала плечами.

— Вы продолжали платить нам пособие и после смерти Люциана. Вы не обязаны были это делать, — сказала она тихим голосом.

Малкольм Ромилли отмахнулся от ее замечания, и на мгновение я увидела проблеск человека, которым он должен был стать до того, как трагедия и изоляция подействовали на него: решительный и непоколебимый. Кровь прилила к его щекам, придавая ему более оживленный взгляд, чем я когда-либо видела.

— Этого недостаточно. Я осознаю, что потерпел неудачу, — твердо вынес вердикт он. — Тщательно проанализировав собственное поведение, поверьте, я первый осуждаю себя за то, что позволил собственным трудностям поглотить все свое внимание, что так мало заботился о ваших. Я искренне хочу исправить ситуацию. Но пойму, если вы не захотите принять оливковую ветвь, которую я протягиваю.

— Дело не в этом, Малкольм. Вы не должны так думать! — Она остановилась, до крови кусая губу.

Он встал и подошел к ней, протягивая руку.

— Пожмите мне руку, Хелен. Сделайте это, и пусть мы снова станем настоящей семьей.

Ее взгляд на мгновение переместился на сына, она натянула на лицо улыбку, которая не коснулась глаз. Медленно она протянула ладонь и пожала деверю руку.

— Конечно, Малкольм. Как пожелаете.

— Тогда все улажено. Сегодня мы начнем наши расследования всерьез. С сеансом.

— Нет, — резко перебила она. — То есть я не могу вызывать духов с такой маленькой подготовкой. Мне нужно время.

Ее сын нахмурился.

— Ты не обязана это делать, Малкольм слишком мало заботился о нас.

Малкольм покраснел, но не ответил. Хелен посмотрела на сына с легким упреком.

— Твой дядя прав. У нас есть шанс стать настоящей семьей. И если я могу помочь, то мой долг помочь. Я сделаю это, — она говорила более решительно, чем раньше. Но ее руки дрожали, и что-то вроде страха застряло в глазах.

Я подвинулась вперед, чтобы заглянуть в сумку, но Малкольм встретил мой взгляд с мрачным выражением лица. Я остановилась, усмиряя свой энтузиазм. То, что для меня лишь научное исследование доказательств, для него болезненное напоминание о жене, которую он потерял. Что еще хуже, не безличный предмет, а дорожная сумка леди, несомненно, с ее самыми сокровенными вещами. У меня будет достаточно времени, чтобы спросить об этом позже, решила я. Я отступила.

— Мы начнем завтра, — твердо объявил Малкольм, поднимая изгнившую сумку.

* * *

Как и во время моего визита в комнату Стокера прошлой ночью, я не стала стучать. Я на всех парах ворвалась в спальню Тибериуса, с удивлением обнаружив, что он уже раздевается. Он бросил на меня злой взгляд.

— Ах, Вероника, вы внезапно решили меня совратить? Вы все еще будете уважать меня утром?

— Вы ужасный человек. Я должна была знать. Стокер предупредил меня, но я не стала слушать. Вы притащили меня сюда с какой-то гнусной целью, и я желаю знать, что это такое.

Я твердо стояла спиной к двери, ожидая его ответа. Он снял с себя вечерний пиджак и жилет и начал дергать галстук, длинные пальцы раздраженно теребили шелк.

— Притащил вас? Моя дорогая Вероника, мне оставалось только упомянуть о Glasswings, и вы умоляли привезти вас сюда.

— Семантика, — твердо пресекла я. — Теперь, о чем это все? Во что играет Малкольм Ромилли с этим собранием и что, черт возьми, случилось с Розамундой?

Виконт выгнул бровь. Это был эффектный жест, один из тех, что Стокер часто пытался воспроизвести, но редко достигал успеха.

— Отличные вопросы. Хотел бы я знать ответы.

— Что вы имеете в виду?

Он дернул запонки, вытащил каждую и бросил на умывальник, прежде чем расстегнуть воротник и манжеты.

— К счастью для вас, хозяин дома не видел, как вы пробираетесь в мою спальню, словно леди сомнительной добродетели. Знаете, Малкольм в определенной степени ханжа. Он был бы страшно шокирован, если бы знал, что вы сейчас здесь.

— Он будет куда более шокирован, когда понадобится лечить вас от травм. Травм, которые я нанесу, если вы не начнете отвечать на вопросы.

Вопреки желанию, Тибериус издал короткий смех.

— Боже, я был прав, что привез вас.

Он снял рубашку. Его мускулатура была не такой впечатляющей, как у Стокера, но сама по себе великолепна. Старший брат Стокера был длинным и изящно чувственным, как статуя Праксителя[13], и при других обстоятельствах у меня зачесались бы пальцы, чтобы обнаружить, являлось ли это мраморное совершенство столь же твердым, как и выглядело. Виконт набросил халат из черного шелка и завязал пояс вокруг талии.

Тибериус указал на кресла у камина.

— Не желаете расположиться более комфортно? Или вы бы предпочли кровать?

Для себя Тибериус выбрал кровать, устроившись на подушках и призывно похлопывая по одеялу.

Я осталась там, где была.

— Тибериус!

Он тяжело вздохнул.

— Очень хорошо. — Виконт сложил руки за головой и уставился на балдахин кровати. Ткань, скорее всего очень дорогая, была замысловато плиссированна и собрана в сложную звездную форму. — Повторю то, что вы уже узнали сегодня вечером. Три года назад Розамунда и Малкольм Ромилли поженились здесь в замке. В день их свадьбы Розамунда исчезла, по-видимому, в свадебном платье и фате.

— По-видимому?

— Никто не видел, как она ушла, — декламировал он монотонно. — Свадебный торт был оставлен портиться, гирлянды цветов роняли лепестки. Все это ужасно напоминало мисс Хэвишем[14]. Наконец Малкольм согласился принять факт: она ушла и не вернется. Теперь, обнаружив эту ужасную сумку, Ромилли решил, что хочет докопаться до истины. Он собрал единственных людей, которым, по его мнению, может доверить расследование проблемы.

— Почему бы не обратиться к полиции?

Тибериус изобразил насмешливый ужас.

— Полиция? Моя дорогая Вероника, полиция была рада повесить его за убийство, только без тела было бы довольно сложно. Они не скрывали своих подозрений, один или несколько из них говорили с прессой — с катастрофическими результатами. В то время вы и Стокер были за границей, но поверьте мне, я редко был свидетелем более жестокого потрошения со стороны газет. Довольно было прочитать одну, чтобы убедиться: Малкольм — нечестивая комбинация Синей Бороды и Генриха VIII. Скандал едва не уничтожил его. Вот почему он капризничает, требуя, чтобы я был осторожен с любыми лондонскими запросами. Из-за страха, что все грязь может быть снова вытащена.

Я не была удивлена. Подобные порочащие истории распространялись о Стокере во время его бракоразводного процесса. Поскольку его не было в Англии, чтобы защитить себя, сплетни сделали свое дело, и даже сейчас многие люди верили в худшее.

— Как ужасно, — тихо проговорила я.

— Да, налицо опасности свободной прессы. В любом случае, в результате Малькольм и Мертензия полностью удалились из общества. С тех пор ни один из них не покидал остров и никого не приглашал. Вот почему я подозревал: что-то происходит, когда получил его письмо с просьбой приехать.

— Почему он просил именно вас? Вы сказали, что не видели его несколько лет?

Тибериус долго не отвечал, и когда заговорил, я учуяла уклончивость в его ответе.

— Наши пути некоторое время не пересекались, но мы с детства были лучшими друзьями, близки как братья. Ближе, в моем случае. Вы заметили, что Стокер и я не особенно преданны друг другу.

— Думаю, вы более привязаны друг к другу, чем любой из вас хотел бы признать, — возразила я. Я наклонила голову, изучая его длинную элегантную фигуру. — Мне трудно представить вас ребенком, проводившим время с друзьями детства. Каким вы были?

— Неисправимым, — ответил виконт не без удовольствия. — Хотя и не таким диким, как Стокер. Я всегда был утонченным в своих вкусах, даже юношей.

— А Малкольм тоже был таким? Это вас сблизило?

Тибериус казался искренне удивленным этой идеей.

— Небеса, нет! Мы отличались как мел и сыр. Малькольм был превосходным гребцом, я — опытным наездником. Он любил математику, я предпочитал поэзию, желательно эротическую. Я был восторженным приверженцем Овидия, — добавил он со смутной попыткой взглянуть искоса. — И свой темперамент я лучше держал в руках, чем он. У Малкольма был довольно свирепый характер.

— На самом деле? Он выглядит довольно мягким, — удивилась я. Помимо сцены с Каспианом, молча внесла поправки я.

Глаза Тибериуса расширились.

— Его нрав — причина, по которой его отправили из школы, — сообщил он с явным удовлетворением. — Малькольм едва не задушил мальчика, больше и старше, чем любой из нас. Это не уменьшило моего уважения к нему, — поспешил он добавить. — Скорее увеличило.

— Он душил мальчика? Вы совершенно серьезны?

— Как могила, моя дорогая Вероника.

— У него была уважительная причина?

— Существует ли вообще веская причина душить человека? — спросил его светлость, медленно моргая.

— Я могу вспомнить как минимум дюжину.

Он посмеялся.

— Напомните мне никогда не сердить вас, хотя близость с вами, даже в случае убийства, будет желательной.

Я могла бы педалировать вопрос о том, почему Малкольм Ромилли его пригласил, но знала Тибериуса достаточно хорошо, чтобы понять, когда погоня становилась бесполезной. Вместо этого я изменила тактику.

— Почему вы приняли приглашение Малкольма Ромилли приехать?

Снова он избегал встречаться со мной глазами, предпочитая пялиться на балдахин кровати.

— Я говорил вам: Малькольм и я были друзьями в течение долгого времени. Отсутствие нескольких лет не стирает все это. Он попросил мою помощь, я готов ее оказать.

— Я не вполне вам верю.

— Очень хорошо. Мне было скучно в Лондоне, и я подозревал, что небольшая проблема Малкольма может представить интересное развлечение.

— Попробуйте еще раз.

Выражение его лица стало насмешливым.

— Вы сомневаетесь в моей правдивости! Я ранен. Я должен требовать неустойки, — промурлыкал он, сгибаясь в локтях, его тело растянулось в томном приглашении.

— Будьте серьезны, — призвала я.

— Считаю серьезность наименее соблазнительной из всех добродетелей.

— Не думаю, что хоть какая-либо добродетель искушает вас. И вы так аккуратно уклонились от моего вопроса. Почему вы приехали?

— «Берегите дыхание, чтобы подуть на кашу», как говорила моя старая няня, — окрысился он со злобным блеском в глазах. — Вы больше не получите от меня никакой информации. Я замкнут, как устрица.

Как я ни старалась, он больше ничего не сказал. Начался шторм, сильный дождь застучал по окнам, ветер пронзительно взвизгнул и закружился вокруг башни. Тибериус поднялся со своего ложа.

— Вам пора отправляться спать, Вероника.

Я не двинулась с места.

— Вы привезли меня сюда с какой-то тайной целью. Не верю, чтобы просто оказать мне любезность и осчастливить несколькими бабочками Glasswings. Какова моя роль во всем этом?

Он задумчиво потер подбородок.

— Я не знаю, — признался он, и это было настолько близко к честности, насколько я рассчитывала получить от него. — Все, что могу сказать, подозреваю: у Малкольма что-то спрятано в рукаве. Я надеялся, что при вас и Стокере, среди незнакомцев, он будет вести себя немного лучше и не сделает все это чертовски неловким.

— Если вы знали, что возникнет сложная ситуация, зачем приняли приглашение?

К моему удивлению, он ответил:

— Вы когда-нибудь переворачивали камень, чтобы посмотреть, какие мерзкие вещи извиваются под ним?

— Я думаю, у каждого ребенка есть такой опыт.

Его рот сжался в жестокой улыбке.

— Я больше не ребенок. Есть более низкое слово для того, что я хочу нынче сделать. Давайте скажем, что удар по этому камню забавляет меня.

— Тогда будем надеяться, что мерзкие вещи вас не ужалят.

Глава 8

Я не была чрезмерно удивлена, обнаружив Стокера, растянувшегося в кресле перед камином в моей комнате.

— Тебе не следует здесь находиться, — указала я с излишней строгостью, закрывая дверь. — Если горничная застукает тебя в спальне невесты брата, пойдут разговоры.

Он махнул рукой.

— Пусть сплетничают. Неплохо сбить Тибериусу колышек-другой.

Я села рядом с его креслом, прислонив промокшие ноги к очагу.

— Твоя забота о брате так трогательна.

— У Тибериуса есть противная сторона, которую ты никогда не видела, — сообщил он мне.

— Ты упоминал. Хочу отметить: хотя я прекрасно понимаю, что его светлость может быть властным и своевольным, со мной он неизменно вежлив.

— Только потому, что он чего-то хочет. Он заманил тебя сюда обещанием Glasswings, но у него есть скрытая цель, я бы поставил на это свою жизнь.

Я отказалась доставить ему удовольствие и согласиться с его подозрениями, ссылаясь на свои.

— Твой цинизм утомляет, Стокер. Вполне возможно, что его светлость просто думал оказать мне любезность. Ты забываешь, что он уже предоставил мне лунных мотыльков и грабовую рощу для вивария.

— Тем выше вероятность, что он получит твое согласие, навязывая свои условия, какими бы нелепыми они ни были.

— Например? — потребовала я.

Стокер поднял брови в жесте изящного издевательства.

— Например, нелепый маскарад притворяться его невестой.

— Ты знаешь, почему он счел ложь необходимой. Респектабельная женщина не может путешествовать наедине с мужчиной, с которым ничем не связана. Это самый простой способ предложить мне защиту от средневековых норм нашего общества. Кроме того, — легко добавила я с коварным умыслом, — мне нравится этот маскарад. Кто бы не оценил внимание такого утонченного джентльмена?

Он покачал головой, затем откинулся на спинку стула, скрестив ноги в лодыжках и забросив руки за голову.

— Я отказываюсь верить, что ты можешь купиться на фасад элегантных манер и костюмы превосходного пошива. Я верю в твою способность к правильной оценке.

— Тибериус один из самых видных мужчин в Лондоне. Только дура отказалась хотя бы рассмотреть перспективу брака с ним. У тебя явно низкое мнение о моем прагматизме, — с иронией парировала я.

— У меня низкое мнение о моем брате. Ты не знаешь его, Вероника, не совсем. Он играет джентльмена, но он не джентльмен. Тибериус точил свои когти о мою спину в детстве, и с возрастом он стал лишь хуже.

— Почему? — я не могла подавить любопытство. Мне нравился виконт, и я почти не хотела слышать, как Стокер рисует в черных красках его характер. Однако почему бы не получить дополнительную информацию при возможности.

Стокер пожал плечами.

— Он был достаточно взрослым, чтобы собрать слухи, ходившие среди слуг, и понять, что я сын матери, но не отца. — Стокер редко обсуждал тот факт, что был продуктом короткой связи матери с художником, нанятого, чтобы написать ее портрет. Это случилось в период ее брака с предыдущим виконтом Темплтон-Вейном, период, который лучше всего описать как «трудный». Выносив Тибериуса, наследника, и Руперта, запасного, она родила Стокера — яркую голубоглазую кукушку в родовом гнезде. Рождение самого младшего, Мерриуэзера, датировало период «хаоса», когда виконт и его жена пытались помириться. Стокер продолжал.

— Он пытал меня из-за этого, но через некоторое время потерял интерес.

— Он просто потерял интерес? Это не похоже на Тибериуса. Он цепкий, как росомаха. Что ты сделал, чтобы заставить его потерять интерес?

Стокер сопроводил свой ответ мягким взглядом.

— Я пообещал поджечь его кровать. Пока он находился в ней.

— Сработало как заклятие. Что тебе известно о его отношениях с Малкольмом Ромилли?

Стокер задумался.

— К тому времени, когда Тибериус подружился с Малкольмом, мы почти ничего не знали друг о друге. Тибериус был ужасно несчастлив дома, как и я. Мы оба проводили как можно больше времени подальше от семейной резиденции в Шербоях. Тибериус приехал сюда на школьные каникулы, a я в конце концов сбежал и присоединился к цирку, — добавил он. В его случае это не было игрой слов. Стокер действительно удрал из дому с передвижным цирком, прежде чем присоединиться к флоту Ее Величества. Юность Стокера была полна приключений.

— Тибериусу сорок лет. Эти каникулы были давно.

Стокер задумчиво потер затемняющую челюсть щетину. Битва за контроль над бородой проходила с переменным успехом.

— Но оказались формирующими. Тибериус продолжал возвращаться на остров, даже после того, как покинул школу. Думаю, он был счастлив здесь как нигде. Отец не мог ругать его за каждую незначительную оплошность; не тяготили никакие высокие ожидания, возложенные на него. А когда родителей Малкольма не стало, они стали хозяевами места.

— Что случилось со старшими Ромилли?

— Погибли. Их лодка перевернулась в бурном море между островом и материком. Не могу вспомнить подробности, но родители Малкольма утонули. Ему было всего двадцать два года, когда он унаследовал имущество и опеку над Мертензией и Люцианом.

— Какая ужасная ответственность для такого молодого человека, — размышляла я.

— В самом деле. Я иногда думаю, что Тибериус ему завидовал.

— Почему?

— Мой брат провел большую часть двух десятилетий в уповании занять наследный трон. — Последний лорд Темплтон-Вейн, предполагаемый отец Стокера, умер лишь в прошлом году. С его кончиной Тибериус унаследовал титул, загородное поместье, лондонский таунхаус и семейное состояние. Неудивительно, что он раздражался от долгого, бесправного ожидания.

— Тогда у них долгая дружба с Малкольмом, — рискнула предположить я.

— Думаю, он самый старый друг в его жизни. Правда Малкольм удалился от общества, так что я не думаю, что они общались последние несколько лет.

— После исчезновения Розамунды Ромилли. — Я долго смотрела на огонь, поджав ноги и обхватив руками колени. — Что ты думаешь о плане Малкольма сыграть следователя?

— Я думаю, что он измученный человек, который не может поверить, что его жена сбежала.

— Без своей дорожной сумки? — осведомилась я, поворачиваясь к нему лицом.

— Почему нет? Если она была достаточно отчаянной, чтобы уйти, она могла бросить все.

— Отчаянная! Что может заставить невесту сбежать с ее собственной свадьбы через считанные часы после венчания, как преступницу? — Я замолчала.

— Что? — потребовал он.

— Тибериус упомянул историю из их детства. Кажется, Малкольм Ромилли однажды чуть не задушил мальчика, его исключили за это из школы.

— Вот, пожалуйста, — провозгласил Стокер с некоторым удовлетворением. — Возможно, он напугал свою невесту демонстрацией бурного темперамента, и это заставило ее переосмыслить все свое будущее с ним.

— Но если она действительно сбежала, то куда?

— Не знаю, и, кроме того, мне все равно. Мне хватило собственных сбежавших жен, — добавил он с горечью, скривив рот. Бывшая жена оставила Стокера умирать на Амазонке, а затем протащила его имя через помойную канаву, чтобы выиграть развод. Я хорошо понимала его нежелание вовлекать себя в беды другого брака.

Он продолжал:

— Не удивился бы, если она живет где-то в Аргентине с мужем-фермером и семью детьми. В конце концов, это самое простое объяснение.

— Бреешься бритвой Оккама[15] в эти дни?

— Всегда. Сколько невест поддается нервам в день свадьбы? Сколько из них холодеют от страха, думая о взятых обязательствах? Сколько не может с этим смириться?

— Довольно жестокая уловка! Так сыграть с бедным Малкольмом, если это правда, — возмутилась я.

— У меня есть собственный опыт женской жестокости.

— Как много ты знаешь о Малкольме и других?

Он смотрел в огонь.

— Не могу сказать, что знаю много о ком-либо из друзей Тибериуса. В последний раз, когда он был здесь, я был немного занят в Бразилии, — аккуратно намекнул он, вскользь напомнив, что оправлялся от опасных для жизни травм, брошенный неверной женой. Последующие три Стокер провел года большей частью под влиянием крепких напитков и женщин сомнительной добродетели. Иначе говоря, его утешением было дно — как бутылок, так и шлюх. У меня была возможность испытать злобу бывшей Кэролайн Темплтон-Вейн благодаря нашему недавнему набегу на искусство дедукции.* Я содрогнулась от воспоминаний и решила вернуть разговор в прежнее русло

— Тем не менее, это интересная головоломка.

— Если у тебя есть хоть пол-унции смысла, ты оставишь все как есть, — рекомендовал он мне необычно суровым тоном. — Тебе не нужно играть в эту игру только потому, что Малькольм хочет, чтобы ты играла.

— Игра! Я не думаю, что такой запрос можно назвать игрой. Человек явно растерян и нуждается в ответах.

— Лучше позволить мертвым покоиться в их могилах, — сказал Стокер.

— Ты был достаточно заинтересован, чтобы сегодня в таверне слушать сплетни о ее исчезновении. Кроме того, минуту назад ты сказал, что она сбежала, а теперь называешь ее мертвой. Прими решение: она своенравная невеста или жертва убийства?

— Она — не моя забота, и если ты умная, то поступишь так же.

— О, уходи прочь и прекрати командовать. Я уже говорила тебе, ты не должен быть здесь.

— О да. Репутация бедного брата Тибериуса, — сказал он ехидным тоном.

— Не забывай тот факт, что моя собственная репутация будет разодрана в клочья.

Стокер бросил на меня насмешливый взгляд.

— Твоя репутация никогда не беспокоила тебя раньше.

Я отвернулась, чтобы не встречаться с ним взглядом.

— У тебя плохое настроение, а я устала. Ты сказал все, что хотел сказать?

— На самом деле, я пришел, чтобы извиниться. Я уже извинился перед Тибериусом.

Я подняла бровь.

— Ты извинился? По собственной воле? У тебя температура? Должна ли я позвать кого-нибудь?

Стокер устало провел рукой по лицу.

— Продолжай. Я заслужил еще сотни таких же уколов.

Я повернулась к нему, почти обеспокоенная.

— Ты сокрушен и разумен. Мне это не нравится.

Он пожал плечами.

— Просто искренен. Я действовал опрометчиво, приехав сюда без приглашения и ввязавшись в вашу маленькую эскападу. Тибериус всегда умел подталкивать меня. Не знай я его лучше, решил бы, что он хотел, чтобы я приехал. Но он это отрицает.

— Вы с Тибериусом говорили?

— Не очень успешно. Он все еще безумно скрытен в своих намерениях на твой счет, но мы все знаем, что ваши брачные обязательства являются обманом.

Я закатила глаза.

— Я могу справиться с его намерениями на мой счет, и даже если бы не могла, это не твое дело.

Стокер долго молчал, и я отдала бы часть своей души, чтобы узнать его мысли. Мои собственные мысли были столь беспорядочны, что я не доверяла себе. Это его запах, лениво думала я. Всякий раз, когда он был рядом, я вдыхала аромат кожи, меда и что-то еще — неопределимое, но свежее и острое, как ветер с моря.

Я повернула голову, в который раз изучая знакомый профиль: гордую горбинку носа, длинную элегантную линию челюсти. Прядь черных волос упала ему на лоб, завиваясь почти над самыми глазами. Воротник был расстегнут, пульс медленно, ровно бился в дупле у основания горла. Руки Стокера лежали на подлокотниках кресла, сильные, способные руки, не раз удерживающие мою жизнь. Руки аристократа, прекрасной формы с длинными, сужающимися пальцами; и в то же время руки рабочего, тяжелые от мозолей и с широкими ладонями. Эти руки никогда не подводили меня.

Я снова посмотрела, как пульсирует вена у его горла, и услышала эхо в моих собственных ушах. Я сглотнула, мои губы приоткрылись. Теперь я поняла. В этот самый момент все замедлилось, и само время, казалось, затаило дыхание. Это был момент, чтобы исправить все, что я порвала. Мне оставалось только признаться. Три коротких слова стояли между нынешним убожеством и истинным блаженством, если б я открыла ему душу.

Я оттолкнула его ради него самого, убеждала я себя. Нет, я лгала, когда называла собственную трусость актом щедрости. Не ему нужно изгнать призрак Кэролайн, я была той, кого она преследовала, эта красавица-чудовище с душой, темной как грех. Это я дрожала при мысли, что меня будут сравнивать с ней и найдут, что во мне чего-то не хватает. Несмотря на все мои бравурные проявления уверенности, Кэролайн стала моим bête noire[16], разбивая веру в себя. Больше всего на свете я боялась ранить того, кого любила.

Но довольно! Огонь потрескивал в камине, часы забили полночь. Я считала удары, поклявшись себе, что когда пробьет двенадцать, и исчезнет последнее эхо, я раскрою свое сердце и наконец скажу правду.

Один. Предварять ли признание извинением за мою капризность? За случайные травмы, которые я ему нанесла?

Четыре. Как могли секунды пролететь так быстро? Мое сердце билось быстрее, каждый удар быстрее, чем бой часов.

Семь. Несколько секунд осталось, прежде чем я заговорю и навсегда изменю нашу жизнь.

Десять. Еще два удара, и я должна заговорить. Но как начать?

Одиннадцать. Стокер.

Двенадцать. Пора.

Я глубоко вздохнула, мои губы приоткрылись, радость и трепет растянули мое сердце так полно, что я едва могла удержать его в себе.

Внезапно Стокер повернул голову и встретился со мной взглядом.

— Ты была совершенно права, Вероника, — промолвил он непринужденным тоном.

— Я… извини, что ты сказал? — Я начала говорить, вытолкнув из себя несколько слов, но не более того. Его замечание плавно перерезало мои слова.

— Прошлой ночью, то, что ты сказала о Кэролайн. Я не желал слушать, и, осмелюсь заметить, продемонстрировал сорок вариантов хамства, но ты права.

Я почувствовала головокружение, тепло огня внезапно стало слишком горячим, a мои руки и ноги — очень холодными.

— Я права?

Стокер улыбнулся, это был призрак его обычной улыбки.

— Не принимай победу слишком близко к сердцу и не господствуй надо мной. Я не привык унижаться, мне это не по вкусу. Но ты была права.

Я заставила свой голос звучать легкомысленно.

— Обычное положение вещей, — заявила я с такой хрупкой улыбкой, что она казалась сделанной из стекла.

Он продолжил, не замечая мою пронзительную боль.

— Я много думал об этом прошлой ночью. Как всегда, ты знаешь меня лучше всех. Ты видишь во мне то, что я не могу видеть в себе, и это самая чистая форма дружбы.

— Дружбы, — отозвалась я слабым эхо.

Стокер наклонился вперед, пылкий в своей очевидной искренности.

— Дружбы. Я пришел к выводу: ты была права, настаивая, что мы должны сохранить нашу дружбу. Она превыше всего. Романтические наклонности, физические импульсы, это момент. Они не длятся подобно настоящему общению.

— Как собака, — сказала я удрученно. Я значу для него чуть больше, чем Гексли, послушный друг по оружию, ждущий сигнала, чтобы присоединиться к его предприятиям. И если заработаю, меня погладят по голове и дадут мозговую косточку за усердие.

— Для меня ново — считать женщину моим самым близким доверенным лицом. Я не всегда ценил дух товарищества в представительницах слабого пола. Не всегда был готов выслушать совет женщины, но иногда ты так похожа на мужчину, что я обнаруживаю желание прислушаться.

— Я похожа на мужчину, — тупо повторила я.

— Ну, конечно, не внешне, — пояснил он, все еще трезвый как пастор. — Но манерами. Ты откровенна и прямолинейна в разговоре, не играешь ни в одну из тех игр, которые так обожают дамы. Предлагаешь лишь правду, какой бы болезненной она ни была.

Я исследовала его лицо в поисках злости или сарказма, но в этом открытом, бесхитростном взгляде не было ничего, кроме убежденности.

— Я начинаю себя чувствовать фанатичной поборницей строгой дисциплины, — пробормотала я, заставляя слова преодолеть боль в груди.

Стокер мило улыбнулся.

— Нет, отнюдь. Скорее похожа на преданную гувернантку, всегда готовую дать необходимое лекарство, независимо от того, насколько оно противно.

У меня не нашлось разумного ответа на это наблюдение, поэтому я промолчала. Я лишь смотрела на огонь и желала быстрой и безболезненной смерти.

Он зевнул и потянулся.

— Господи, уже поздно, я должен позволить тебе лечь спать. Просто хотел подтвердить справедливость твоих замечаний прошлой ночью. Мне грозила опасность сделать из себя большого дурака, но ты оттащила меня от края пропасти. Спасибо за это.

— Что ж, я кое-что знаю о том, как дурачить себя, — я говорила с притворной небрежностью, пробуя на языке слова, горькие как смола.

Он встал и протянул руку.

— Итак, давайте пожмем руку нашему новому пониманию. Друзья, приятели, коллеги, партнеры в этих нелепых расследованиях, которые ты, кажется, так и притягиваешь к себе.

Я приняла его руку, и Стокер пожал мою с чрезмерной сердечностью, которая обычно наблюдается у крепко поддатых собутыльников.

— Очень рад, что мы наконец поняли друг друга, — откровенно признался он, — Я скучал по нашим разговорам.

— Как и я. — Я заставила себя улыбнуться, когда он пожелал мне спокойной ночи.

Стокер тихо закрыл за собой дверь и вышел. Я долго сидела, глядя в огонь и размышляя о том, как все было близко. Я стояла на краю пропасти, готовая прыгнуть, но обнаружила, что у меня нет крыльев.

— Умная Вероника, — мой рот скривился от разочарования. — Ты думала защитить его от битья и ран, a вместо этого отлупила себя.

Факт, что я спасла его от дальнейшей боли, оказался слабым утешением.

* * *

На следующее утро я опять плотно позавтракала. По словам миссис Тренгроуз, наши джентльмены занимались каждый своим делом. Малкольм проблемами имения, Тибериус перепиской, Каспиан какой-то ерундой (это было сказано со снисходительным видом), а Стокер описывает круги вокруг острова. Я не была удивлена последним. Стокеру никогда не нравилось находиться в помещении слишком долго; он очень ценил терапевтические эффекты физической нагрузки. Я разделяла эту склонность.

Подавив порыв тоже зарядиться упражнениями, я занялась газетами, с облегчением обнаружив, что убийца Уайтчепела больше не наносил ударов. Однако от бесконечных историй об убийствах с ужасными подробностями, наводящими на отвратительные размышления, у меня скрутило живот. Я отбросила газеты в сторону и попыталась вместо этого составить план размещения моих Glasswings в лондонском виварии. Увы, все усилия были бесполезны. Я не могла прогнать тучу, спустившуюся после разговора со Стокером. Решив рассеять колючее настроение, я бросила ручку и переоделась в свой охотничий костюм. Выходя из комнаты, я столкнулась со Стокером.

— Доброе утро, — сердечно приветствовала я. — Как твое плаванье?

Его волосы были взъерошены, а щеки вспыхнули от напряжения. Расположение духа y него заметно улучшилось.

— Поучительно. — Стокер колебался, затем улыбнулся. — Я нашел кое-что, что тебе понравится. Идем со мной.

Мне не нужно большего поощрения. В какой-то момент это напомнило мне наши старые приключения, и я охотно последовала за ним, мой энтузиазм рос с каждым шагом. Стокер вел меня через кладовые, маслобойные, резные и другие домашние помещения, приветствуя персонал и вспугнув служанку, страстно обнимающуюся с помощником лакея в игровой комнате.

— Это ужасно негигиенично, — осудила я, когда они выскочили оттуда как ошпаренные.

Мы прошли через кухню, где Стокер забрал у поварихи бутерброд. Не один из тех деликатных сэндвичей, которые она обычно нарезала к чаю, а огромный, наполненный ростбифом, отличным чеддером и щедро намазанный горчицей. Откусив, Стокер слегка застонал от удовольствия, и она улыбнулась ему.

— Так приятно видеть джентльмена со здоровым аппетитом, — сказала кухарка, тут же щедро предлагая ему другой. — У вас хорошая фигура, поверьте. Вам нужен еще один.

Я отмахнулась от нее.

— Если он будет съедать по два таких бутерброда, у него недолго сохранится прекрасная фигура.

Стокер послал ей воздушный поцелуй и указал мне на низкую дверь в дальней стене.

— Вот куда нам надо.

— Что за ней? -полюбопытствовала я.

— Винные погреба, мисс, — быстро ответила кухарка. — Г-жа Тренгроуз сейчас там, но захватите фонарь, в подвалах кромешная тьма.

Я зажгла фонарь, поскольку Стокер все еще наслаждался бутербродом. Под его одобрительные возгласы я прошла через дверь и спустилась по каменным ступеням. Внизу, в кругу теплого желтого света я увидела миссис Тренгроуз с крепким мужчиной в грубой одежде островитян. Они дружно наполняли большую бочку вина, переливая содержимое из бочонка меньшего размера.

Экономка подняла голову, когда мы спустились.

— Доброе утро вам обоим. Снова исследуете туннели, мистер Темплтон-Вейн? Вы встречались с мистером Пенгирдом вчера, когда вы, джентльмены, объезжали остров?

Стокер проглотил последний кусок своего сэндвича и наклонил голову.

— Мы в самом деле встречались. Управляющий виноградником, не так ли?

Мужчина кивнул.

— Да сэр. Это я.

— Г-н Пенгирд только что принес молодое вино — первый урожай винограда этого года, — сообщила она нам. — Боюсь, у нас не сохранились наши прекрасные островные винтажные вина. Все перемешано и оставлено бродить. Мистер Малкольм считает, что остатки старого вина придают молодому вину характер.

— Правильно, — настойчиво подтвердил мистер Пенгирд. — Мы делаем вино в этих местах со времен Елизаветы. Чем старше бочка и гуще остатки выдержанного вина, тем лучше новое вино. И виноград в этом году уродился как никогда. Только попробуйте, какой вкус!

Он поставил небольшую бочку и достал два крошечных стакана, передавая по одному Стокеру и мне.

— Вы не попробуете, миссис Тренгроуз? — любезно спросил Стокер.

Прежде чем она ответила, винодел рассмеялся, весело кивнув в сторону экономки.

— Не наша миссис Тренгроуз. Она непьющая, трезвая как судья.

Миссис Тренгроуз покачала головой.

— Экономке не годится увлекаться спиртным, мистер Пенгирд.

Он снова засмеялся, приглашая нас выпить. Миссис Тренгроуз покосилась на нас, но ничего не сказала. Вино, незрелое и неферментированное, на мой вкус, было грубым и кислым, но мистер Пенгирд налил себе щедрую порцию в мой стакан, даже не вытерев его.

— От него у вас волосы на груди вырастут, так и будет, миссис, — пообещал он.

Миссис Тренгроуз посмотрела на него с ужасом.

— Я могу закончить остальную часть бочки, мистер Пенгирд. Уверена, что у вас есть другие дела, требующие внимания.

— О, нет, миссис, — возразил он с широкой улыбкой. — У меня дел — только эти бочки, чтобы доставить хозяину. Ему очень нравится первая дегустация, — добавил он, наливая еще немного вина в стакан, который держал, и заканчивая его с громким причмокиванием. — Сладкое в этом году, — поведал он, подмигнув, — благодаря моей Анне и ее изящным ножкам.

— Прошу прощения? — слабым голосом переспросила я.

— Мисс, мы здесь давим виноград ногами, как в старые, добрые времена. Некоторые виноградники используют камень, но это не для нас, нет. Мы выбираем самых прекрасных девушек на острове, чтобы отжать виноград, и в этом году моя Анна имела честь первого отжима.

Стокер и я, испытывая легкую тошноту, обменялись взглядами. Неудивительно, что миссис Тренгроуз не пила местные вина! Она бросила на нас извиняющийся беглый взгляд, крепко заткнула пробкой большую бочку и вернула маленький бочонок мистеру Пенгирду.

— Спасибо, мистер Пенгирд. Я обязательно передам хозяину, каким деликатесом будет вино в этом году.

— Так и сделайте, миссис, — сказал он, опять подмигивая. Затем собрал свои бочонки и направился к дальней стене, к железным воротам в камне.

Стокер взял у меня фонарь.

— Я хотел показать мисс Спидвелл туннели, мистер Пенгирд. Если вы пойдете через подземные коридоры, мы прогуляемся вместе с вами.

— Да, сэр, — ответил мистер Пенгирд, прежде чем повернуться ко мне. — Как видите, мисс, весь остров изобилует ими. Естественные пещеры. Первые поселенцы жили в них, пока не были построены замок, дома и сама деревня. После туннели служили тайниками, где можно было спрятаться в случае вторжения. Не раз корабль злодеев причаливал к этим берегам и отплывал несолоно хлебавши, не найдя ни души на всем острове.

— Для чего ими пользуются сейчас? — спросила я.

— Господь с вами, мисс, они вообще ни для чего не используются. С одним исключением: держат тебя сухим, когда льют дожди, a человеку надо добраться из одной части острова в другую.

— Куда именно идут туннели? — вставил Стокер.

Мистер Пенгирд наклонил голову, почесывая широкий живот.

— Ну-ка, дайте мне подумать. Самый большой туннель, что вел от главного пляжа к деревне, семьдесят с лишним лет как разрушен. Все обрушилось, убив нескольких хороших людей и испортив склад лучшего бренди Наполеона, так и произошло.

Он подмигнул мне.

— В те дни туннели использовались для контрабанды. Сейчас не преступление это рассказать, потому что нынешний хозяин никогда бы не потерпел такие дела. Но его дедушка не был таким добропорядочным, ему нравилось французское бренди и немного шелка для миссис. Многие грузы доставлялись через туннели.

— Но этот туннель был заблокирован большую часть столетия? — подсказал Стокер.

— Да, сэр. Остаются два небольших туннеля, один из деревни до замка, а другой от замка до западного пляжа, того, что выходит на Сестер, — пояснил он.

Миссис Тренгроуз сняла свой собственный фонарь с колышка на стене.

— Я оставлю ворота незапертыми, чтобы вы могли вернуться сюда, когда закончите.

Мистер Пенгирд опять почесался.

— Я проведу вас к месту, где разветвляются туннели, и оттуда вы сможете найти дорогу. Прощайте, миссис Т!

Она попрощалась с ним, и ее бледное лицо казалось светящимся пятном в темноте удаляющегося погреба. Пенгирд провел нас через железные ворота в пещеру, которая почти сразу же уступила место узкому туннелю. Стокеру было достаточно места, чтобы встать прямо, но не более того, и я удивилась, как контрабандисты и моряки обходились веками.

Мистер Пенгирд, должно быть, интуитивно понял мои мысли.

— Вот почему мы берем маленькие бочки, чтобы принести вино. Больше ходок, но зато намного короче путь. Теперь берегите головы, земля на склонах осыпается.

К этому моменту туннель резко свернул, становясь крутым, перемежающимся местами с короткими ступенями, врезанными в живую скалу, и поручнями из веревок с узлами. В немногих местах пол туннеля был достаточно ровным, можно было легко идти. Между тем мы почти все время спускались, и я подумала, как чертовски тяжело для них таскать через туннели тяжелые грузы.

Еще раз мистер Пенгирд опередил мой вопрос.

— Последний хозяин порой включал гидравлический лифт, который он установил для доставки товаров с пляжа. Поднимал свою тещу. Леди была настолько толстая, что сама не могла взобраться, — добавил он с хриплым смехом. Внезапно туннель разделился, и он остановился.

— Тут я вас оставляю, — Он указал вправо. — Эта ветвь идет в деревню, прямо в кузницу. — Он указал на левую ветвь. — Вот ваш путь. Просто следуйте по нему прямо к пляжу, и вы не заблудитесь. Прилив закончился, так что вам нечего бояться, но учтите, вам надо вернуться поскорее. Прилив изменится через три часа, вряд ли вы захотите остаться на дне моря.

— Это опасно? — осведомилась я.

— Только если у вас нет ног, чтобы подняться наверх, — с улыбкой ответил Пенгирд. — Но пляж будет весь покрыт водой, и туннель затопят первые двадцать футов или около того. Дальше ничего нет кроме моря, пока не доберетесь до Первой Сестры. — Он коснулся кепки и пошел, взвалив на себя пустые бочонки и насвистывая веселую мелодию.

Стокер и я повернули к пляжному туннелю, высоко держа фонарь, чтобы освещать как можно дальше темный провал.

— Следи, куда ставишь ноги. Здесь скользко, — предупредил он. Стокер протянул руку, и я взяла ее, чувствуя тепло всего мира в этой руке. Воздух в туннеле был свежее, чем я ожидала, пахло водорослями и солью.

— Мы приближаемся, — известил он, когда я заметила просвет впереди. Туннель слегка изогнулся, и мы вышли на узкую каменистую гальку. В открытом море выступала вверх из воды самая маленькая из Сестер, ее бесплодная скала омывалась серыми волнами. Чайки летали над скалой, галдя и кидая на нас зловещие взгляды.

— Не очень привлекательный вид, не так ли? — кивнула я на них Стокеру. Но сам пляж был райским. Ненадолго взошло солнце, позолотив камни и согревая воздух. Я сняла с себя чулки и туфли, сев у кромки воды, и окунула пальцы ног в холодный прибой. Ноги покрылись гусиной кожей, и я вытащила их из воды.

Стокер не присоединился ко мне. Вместо этого он без слов снял одежду и шагнул в волны, бросаясь вперед сильными ударами пловца, пока не осталась видна только его темная голова. Он плавал некоторое время — вперед-назад, параллельно горизонту и течению, пока, наконец, не вышел из моря и взял штаны, натягивая их с намеренно провокационной медлительностью. Вода капала с черных кудрей, стекала по груди и плоскому животу. Я уставилась на горизонт, притворяясь, что не подсматриваю; повернувшись лицом к морю и наблюдая за чайками. Они махали крыльями, улетая с крошечного острова, кружились над головой и издавали печальные звуки, вероятно в поиске рыбы. На скале у края гальки промелькнула птица, без сомнения, подошла осмотреть голыши в поисках несчастных крабов.

Стокер спустился на пляж, натянул рубашку, но оставил ее открытой, позволяя мне увидеть дразнящий проблеск затвердевших мышц, легко двигающихся под кожей. Я принудительно напомнила себе, что мы только друзья, как было решено в результате разговора прошлой ночью. Никакой соблазн его мужского обаяния не должен отвлекать меня от этой резолюции.

— Ты докупаешься до смерти в такой холодной воде, — строго отчитала его я. — Получишь судороги и утонешь.

Крошечная улыбка заиграла на его губах.

— Как хорошо, что ты заботишься о моем здоровье. Но тебе не нужно бояться, я не собираюсь тонуть.

— Говорят, это мирная смерть.

Стокер вздрогнул.

— Это неправда. — Я ничего не сказала, и через мгновение он продолжил:

— Я видел сам. Дважды. Моряки, которых смывало за борт, один раз во время шторма, это было не так страшно. По крайней мере, быстро. Мы видели, как парень бился и боролся с волнами, когда они поднимались все выше и выше, но не могли прийти на помощь. Не было никакой возможности спасти его, и поверь мне, в этом не было ничего мирного.

— И другой?

Он покачал головой.

— Такелажник соскользнул с мачты. Пролетел мимо палубы на несколько дюймов и погрузился прямо в море. В тот день море было спокойно. Если бы он умел плавать, мог бы спастись. Но он так и не научился.

Я подняла брови, и он объяснил:

— Большинство моряков никогда не учатся плавать. Они думают, что быстрая смерть — утонуть или от акул — лучше, чем долго мучиться без надежды. Парень был одним из них, он не мог удержаться на плаву. Пока мы смогли прийти ему на помощь, он утонул. Но мы слышали его, булькающего, задыхающегося, кричащего о помощи. Потом не осталось ничего, кроме молчания, ужасного молчания, которое хуже любой мольбы.

Я вздрогнула, и Стокер крепко прижался ко мне плечом.

— Больше никаких страшных историй о смерти в открытом море, — пообещал он. — Не устроить ли нам себе приключение сегодня?

— Удивительно, что вы, мужчины, не собрались вместе пострелять. Я думала, джентльмены делают это для забавы, — бросила я легкомысленно.

Он засмеялся, и теплый мед его голоса наполнил меня до костей.

— Уверен, мы установили, что я не джентльмен. Кроме того, я больше не охочусь.

— Я тоже, — призналась я с грустной улыбкой. — Нежелание ловить живые образцы казалось мне неким отклонением от нормы, результатом затянувшегося пребывания в Лондоне. Тем не менее, не было успеха и на Мадейре. Я ограничилась тем, что собирала бабочек, которые умерли от естественных причин.

— Говоря о Мадейре, — начал он медленно.

Я вломилась, безжалостно отрубая его.

— Молодой Каспиан — просто дьявол. Забыла рассказать тебе, они с Малкольмом вчера поссорились. Что-то, связанное с Каспианом, пробивающем собственный путь в этом мире. Я не знаю, в чем именно заключалась проблема, по-моему, дело в деньгах.

Я затаила дыхание, ожидая, когда он опять заговорит о Мадейре, но Стокер оставил эту тему, пожав плечами.

— Скорее всего, Каспиан требовал субсидий, которые дядя Малкольм отказался предоставить, — догадался Стокер.

— Я так предполагаю.

Стокер задумчиво потер подбородок.

— Интересно, сколько денег Малкольм выделяет Хелен, и как она делится с Каспианом. Он мог превысить пособие по мелочам. Азартные игры? Женщины?

— Это наиболее вероятные расходы для молодого джентльмена, — согласилась я. — Хотелось бы, чтобы хоть раз мужчина погубил себя экстравагантными покупками драгоценностей или склонностью к дорогой обуви.

Стокер фыркнул.

— Я видел обувь Каспиана Ромилли. Он не задолжал своему сапожнику.

— Может быть, его мать, — рассуждала я. — Не долги сапожнику. Но она может быть источником неприятностей. Я видела доказательства того, что она пьет. Или возможно, у нее есть поклонник, с которым она проявила неосторожность.

— Она все еще красивая женщина, — задумчиво сказал Стокер.

— Красивее, чем ее невестка. — Слова выскользнули из моего рта, прежде чем я смогла остановить их.

Внезапный порыв ветра всколыхнул волосы Стокера, словно ленивой рукой.

— О, не знаю, — сказал он, не отводя от меня взгляда, на его губах играла полуулыбка. — У Мертензии есть свои прелести.

Это наблюдение меня ничуть не смутило, ибо я не склонна к таким мелким эмоциям, как ревность. Незначительное раздражение, которое я не могла подавить, сделало мой голос острее обычного.

— Как и у ее брата.

— Да, — голос Стокера внезапно охладел. — Замок имеет тенденцию улучшать привлекательность человека в геометрической прогрессии.

— Я нахожу привлекательным вовсе не замок, — парировала я с жесткой улыбкой.

Стокер выпрямился.

— Нам пора возвращаться. Внезапно похолодало.

Не дожидаясь, он подобрал свои ботинки и пошагал по гальке. Очень похолодало, подумала я.

Глава 9

Остальная часть дня прошла медленно. Каждый раз, когда я смотрела на часы, они, казалось, останавливались, минуты застывали холодной патокой, когда я пыталась примириться с чем-то, со всем. Я не хотела видеть Стокера. Теплое общение, которое он предлагал — товарищество, на котором я настаивала, напомнила я себе холодно — казалось маленькой и жалкой вещью при свете дня. За несколько месяцев на Мадейре я убедила себя, что должна быть рациональной и трезвой. Но теперь, в непосредственной близости от него и с тайной, которую требовалось разгадать, старые эмоции, некогда похороненные, снова вспыхнули. Настоящий ад угрожал поглотить меня. Нисколько не помогали ни легкий дух товарищества Стокера, ни его непринужденная нагота. Припомнилось, как небрежно он обнажился передо мной, точно я один из его приятелей-моряков. Он поверил мне на слово, согласившись, что для нас лучше оставаться друзьями и партнерами.

И все же. Несмотря на мои заявления и добрые намерения, этого было недостаточно. Как будто я взяла лезвие, порезала холст прекрасной картины на куски, a потом пожаловалась, что больше не вижу картину. Некоторое время я сидела и молча ненавидела себя, прежде чем твердо взять себя в руки.

Я снова написала леди Вэлли, a также леди Корделии, составила план выставки Glasswing в лондонском виварии. Затем вознаградила себя несколькими главами последних подвигов Аркадии Браун с ее верным напарником Гарвином. Она участвовала в раскрытии кражи бесценных камей из частной коллекции Папы в Ватикане, и я только дошла до особо ужасного убийства члена швейцарской гвардии, когда внезапный удар грома едва не выбил меня из колеи. Шторм, то поднимавшийся, то стихавший, возродился, принеся с собой ливень и порывистый ветер.

Я была удивлена, обнаружив, что умудрилась заполнить день, пришло время чая. Я отправилась на поиски остальных, найдя их в гостиной с Мертензией, выглядящей несчастной в роли хозяйки чайной церемонии.

— Меня заставили играть мамашу, — буркнула она сквозь стиснутые зубы. — Что вы предпочитаете? Китайский или индийский?

— Китайский, пожалуйста.

Она налила чашку дымящейся янтарной жидкости и сунула ее мне в руки, позволяя части чая выплеснуться в блюдце.

— Боже, я ненавижу все эти чайные ритуалы. Почему мы должны это делать… — Мертензия замолчала, явно раздраженная обязанностями гостеприимства. Она была колючим существом, тем не менее я была полна решимости вести с ней сердечный разговор, даже если это было бы против нашей коллективной воли.

Я отпила.

— Возможно, вам не удается изображать хозяйку, но никто не может отказать вам в колоссальном опыте в саду.

— Хотела бы я оказаться там сейчас, — пожаловалась она. — Я понимаю растения. Люди — совсем другое дело.

Она заколебалась, затем с явным нежеланием кивнула в сторону пустого места на диване рядом с ней. Я сидела и прихлебывала чай, отказываясь поочередно от торта, бутербродов и хлеба с маслом.

— Это все так бессмысленно, — сказала она после долгого молчания и не без горечи. — Почему мы должны глупо сидеть, разговаривая с одними и теми же людьми изо дня в день? Я предпочла бы быстро выпить чашку чая в саду, а потом вернуться к своей работе.

— Конечно, не в такой день, как сегодня, — поддразнила я, глядя в окно. Ленты дождя серебрили стекло.

— Особенно в такой день, как сегодня, — возразила она. — Растения ведут себя по-другому, когда они мокрые. Каждый раз рядом с ними я узнаю что-то новое. Вы должны чувствовать то же самое в отношении бабочек, — бросила она.

— Бабочки не летают под дождем, — напомнила я ей.

Она наклонила голову, как будто эта мысль никогда не приходила ей в голову.

— Что они делают под дождем?

— Стараются прильнуть к удобному кустарнику или деревцу, укрыться под листьями. Их крылья сделаны из перекрывающихся чешуек, настолько крошечных, что они почти незаметны для невооруженного глаза. Если чешуйки собирают много влаги, крылья будут слишком тяжелыми, чтобы поднять бабочку с ее насеста. Частью очарования охоты на них является знание того, что они буйно размножаются в хорошую погоду в умеренном климате.

— Но я видела, как Glasswings порхали под дождем, — недоумевала она.

— Это их особенность. Отличие Glasswings в том, что им не хватает чешуек других сортов. Именно чешуйки придают цвет крылу бабочки. Существо без этих чешуек бесцветно, но по-своему великолепно и способно летать под дождем. Возможно, это пример теорий мистера Дарвина об адаптивной эволюции.

— Вы имеете в виду, погода здесь настолько изменчива, что бабочка для размножения должна была адаптироваться к условиям, в которых она живет?

— Что-то вроде того.

— Вы — последователь теорий мистера Дарвина? — спросила она.

— Мне они интересны, — поправила я. — Я склоняюсь к более сдержанному подходу мистера Гексли[17]. Я эмпирик и верю тому, что наблюдаю. Стокер считает более вероятной позицию Дарвина, — добавила я.

При упоминании имени Стокера Мертензия вспыхнула. Она прикрыла румянец, жуя сэндвич с креветками. Я воспользовалась возможностью сменить тему.

— Мне жаль, если я вчера огорчила вас своим вопросом о Розамунде. Дерзость — одна из моих плохих привычек.

Она стряхнула крошки с пальцев.

— Не так уж и дерзко. Кажется, Малкольм все время собирался организовать эту встречу.

— Он поделился с вами планами ?

Ее темные глаза были осторожны.

— Нет, не делился. Похоже, он скрывал от меня свои секреты, — добавила она поспешно.

— Вы не знали о дорожной сумке?

Она покачала головой и взяла кусок пирога, но не стала его есть.

— Должно быть, у вас был шок, — предположила я. — Быть столь сомневающейся в судьбе Розамунды, а потом узнать об уверенности вашего брата, что она никогда не покидала остров живой. Это ужасно.

Ее глаза сверкнули в ответ.

— Я никогда не верила, что Розамунда покинула остров, — сказала она со жестокой окончательностью.

— Что заставляет вас думать, что она не сбежала?

— Потому что она никогда бы не оставила свои жизненные амбиции в тот момент, когда их достигла, — заявила Мертензия.

— Тогда, что вы думаете с ней случилось, раз она не покидала остров?

Ее губы шевельнулись, она посмотрела на свои руки, казалось, почти удивленно. Кусок пирога рассыпался на кусочки. Мертензия вытерла пальцы и осознанным движением отставила чай в сторону.

— Вы должны извинить меня. Я срезала гортензии утром, их надо срочно положить в глицерин, чтобы сохранить на зиму.

Она оставила меня, и почти сразу Хелен Ромилли проскользнула на ее место.

— Могу я налить вам еще одну чашку, мисс Спидвелл?

Я согласилась, и она разыграла мать семейства. Я заметила, что ее рука была устойчивой, когда она с легкой улыбкой передавала мне чашку.

— Я должна поблагодарить вас и за вашу доброту, и за вашу осмотрительность.

— Не думайте об этом, — посоветовала я.

Она подняла руку.

— Пожалуйста. Вы были очень понимающей, и нет оправдания моему поведению, кроме того, что мне трудно находиться здесь снова.

— Вы присутствовали на свадьбе, не так ли?

Она кивнула, ее темные волосы блестели в свете лампы. У шеи была закреплена траурная брошь: прядь волос, вплетенная в узор в центре.

— Люциана, — сказала она, прикладывая палец к брошке. — Мне не нравится приезжать сюда, но здесь я чувствую себя ближе к нему, зная, как ему было дорого это место.

Я потягивала чай и наблюдала, как крошечная морщинка прорезается между ее бровями.

— Вы, должно быть, ужасно по нему скучаете.

— В Лондоне не так сильно. Здесь он присутствует всегда, потому что это был его дом, но в Лондоне мы постоянно меняли жилье, в зависимости, куда нас нес ветер странствий.

Ее голос был легок, но в манере сквозило напряжение, и я спросила себя, насколько счастлив был ее брак. Она продолжала:

— Мой муж был оптимистом, почти по-детски убежденным, что вот-вот случится счастливое событие. У него была великая сила заставить других поверить в это, по крайней мере, он заставил поверить меня, — добавила она с нежной улыбкой.

Она повернулась и поманила к себе кошку. Геката легко вскочила ей на колени и уставилась на меня глазами, похожими на лампы. Руки Хелен, красивые и изящные, гладили мурлычущее животное.

— Народ в здешних краях верит в потусторонний мир, — тихо сказала Хелен. — Они верят в пикси и фей, словом, во все, что мы перерастаем, взрослея. Как будто они никогда не оставляют детство позади.

— Они здесь удалены от всего мира, — откликнулась я. — Живут на краю света, так им должно казаться.

— Действительно. Иногда меня беспокоит мысль, что Каспиан, возможно, отчасти унаследовал это не-от-мира-сего качество. У Ромилли есть некая болезненность, отказ встретиться с миром, таким, какой он есть. Это страшно. — Ее руки не останавливались, медленно лаская кошку.

— Думаю, что все матери беспокоятся о своих детях.

Она понимающе улыбнулась.

— Без сомнения, вы считаете меня глупой. Но Каспиан — это все, что осталось у меня на свете. Я хочу, чтобы он преуспел, и я хочу, чтобы он был счастлив.

— Эти вещи не являются взаимоисключающими, — заметила я.

— Нет, но у Ромили редко бывают счастливые браки.

— Похоже, ваш был.

— Так и было, — подтвердила она. — Но мой был исключением, думаю, потому что мы не жили здесь. Люциану было полезно удрать из замка. Но теперь я вернула сюда его сына и спрашиваю себя, не было ли это огромной ошибкой.

— Конечно, для него хорошо ближе познакомиться со своей семьей.

— Да, — согласилась она, но в ее голосе звучала нерешительность.

Я вспомнила сцену между дядей и племянником, которую подслушала накануне.

— Вы беспокоитесь о влиянии Малкольма на вашего сына?

Глаза Хелен расширились, и рука остановилась, заработав ей упрек от кошки. Она возобновила ласки, покачав головой.

— Определенно, нет. Малкольм — джентльмен. Они с Мертензией могут быть склонны к меланхолии, но это худшее, что можно сказать о них.

Я поспешила исправить ущерб.

— Простите меня. Видите ли, я слышала, что когда-то в школе Малкольм был несдержанным и яростно напал на другого мальчика.

— О, это, — ответила она со смешком. — Мальчик, которого он душил, был отвратительным маленьким мерзавцем. Он издевался над одним из младших мальчиков, a Малкольм не стал бы терпеть подобное. Он набросился на старшего парня, не позволяя себя стряхнуть. Директор настоял на его исключении из школы, но Малкольм вернулся домой героем.

— Вы совершенно уверены в обстоятельствах?

— Конечно! Люциан все это видел. Их вместе отправили в школу, и директор школы исключил их обоих одновременно. Муж рассказывал эту историю всякий раз, когда упоминалось имя Малкольма. Гордился, что старший брат дал отпор мальчику, вдвое крупнее его.

Я молчала, удивляясь, почему Тибериус не счел нужным поделиться смягчающими подробностями этой истории. Знал ли он? Или Хелен изобрела их?

Она продолжила.

— Нет, мои опасения в отношении Малкольма не имеют ничего общего с его характером. Они скорее связаны с его последним суждением. Я боюсь, что эта домашняя вечеринка окажется бедствием.

— Как по вашему мнению, чего он хочет достичь?

Она пожала одним элегантным плечом.

— Именно то, что говорит. Чтобы раз и навсегда узнать, что случилось с Розамундой. Я только надеюсь, что он сможет жить с тем, что найдет.

— Как вы думаете, что с ней случилось?

Хелен покачала головой.

— Не знаю. Я не могу поверить, что Розамунда сбежала. Это было бы так необычно.

— Она вам нравилась? — спросила я импульсивно.

Женщина пристально посмотрела на меня.

— Вы откровенны, мисс Спидвелл. Никто не должен спрашивать такие вещи.

— Это означает «нет», — среагировала я.

Ее рот изогнулся в улыбке.

— Будь по-вашему. Я ее не любила. Розамунда была очень хороша, обворожительна. Но в ней было что-то сложное. Осторожное. Как будто она постоянно оценивала, подсчитывала, ждала, чтобы выяснить, какую маску ей надо носить, чтобы сыграть свою роль.

— Какую роль?

Хелен развела руками в кольцах.

— Хозяйки этого замка. Она была гувернанткой, мисс Спидвелл. Обучена служить, вписываться, быть ненавязчивой. Но определенная решимость улучшить положение побудила ее вести игру. Я не виню ее за это, заметьте. Женщинам в этом мире приходится соревноваться, и вокруг не так много мест. Если бы ей удалось осуществить свои претензии и добиться успеха, я была готова принять ее как жену Малкольма.

— У вас весьма современные взгляды, — заметила я.

— Я, в отличие от Ромилли, реалист. И слишком хорошо знаю, на что похож этот мир. Отсюда мой вчерашний совет: поспешить с виконтом, пока он у вас есть. Хотя подозреваю, что ваши склонности кроются в другом месте, — добавила она поглядывая в сторону, где Стокер стоял у камина, тихо опустошая блюдо булочек со взбитыми сливками.

Я пробормотала что-то неразборчивое в чашку с чаем. Она засмеялась, наклонившись вперед, чтобы одобряюще постучать по моему колену.

— Не волнуйтесь, моя дорогая. Ваш секрет в безопасности со мной. Обручена с одним братом и скачет с другим на пляже, когда тот раздет! Другая женщина была бы шокирована, но я снимаю перед вами шляпу.

Я вспомнила краткое движение, которое заметила краем глаза, когда мы были на западном пляже.

— Вы видели нас.

— Так и есть.

— Поможет ли признание: на самом деле я не обручена с Тибериусом? Это была хитрость, поскольку он беспокоился, что наше совместное путешествие оскорбит католическую чувствительность Малкольма.

— Вы — любовница виконта? — спросила она прямо.

— Конечно, нет. Тибериус — друг, не более того. Он договорился, чтобы я добавила в мою коллекцию несколько экземпляров бабочек Glasswings Роммили.

— А его брат? — спросила она, ее глаза снова устремились к Стокеру.

— Мы коллеги. Работаем у графа Роузморрана над созданием музея.

— Какое разочарование! — сказала она с улыбкой.

Я ощетинилась.

— Потому что я работаю?

Она опять постучала меня по колену костяшками пальцев.

— Отнюдь, моя дорогая. Я тоже некоторым образом работаю. Нет, я имела в виду вашу целомудренную связь с младшим Темплтон-Вейном. Я достаточно хорошо рассмотрела, что находится под его одеждой, мисс Спидвелл. Позвольте мне заметить, что вы упускаете прекрасную возможность.

Я не могла не согласиться. Это было весьма убедительное замечание.

* * *

В тот вечер за ужином мы покорно протащились через несколько блюд отличной и в основном нетронутой еды, почти не разговаривая друг с другом. Хелен не появилась.

— Мама никогда не любит оставаться в компании до посещения, — сообщил нам Каспиан.

— Посещение? — удивилась я.

— Так она предпочитает называть эти встречи, — объяснил он. Молодой человек был бледен и бросил несколько неодобрительных взглядов на своего дядю, но в остальном его поведение было исключительно вежливым.

— Как ваша мать раскрыла свои способности? — полюбопытствовал Тибериус.

Каспиан пожал плечами.

— Она всегда была чувствительна к окружающей атмосфере. После того, как отец умер, мама была безутешна. Пошла к медиуму, чтобы поговорить с отцом, но мы так и не услышали от него ни слова.

Мертензия фыркнула.

— Ты говоришь так, как будто это был светский визит.

— Во многих отношениях это именно так, — подчеркнул он. — Медиум устанавливает связь с загробным миром, и если дух, с которым экстрасенс хочет говорить, склонен общаться, он или она ответит. Если нет, маме дают congé[18].

— Духа нет дома для посетителей, — сострила я.

Адресованная мне улыбка была теплой.

— Именно так.

Загадочный взгляд Тибериуса остановился на молодом человеке

— Как увлекательно. Я должен поговорить с ней на эту тему.

— Уверен, она не будет против, — любезно ответил Каспиан.

Я посмотрела на Малкольма, игравшего с блюдом фруктового заварного крема и наклонилась ближе к нему, понизив голос:

— С вами все в порядке? Я знаю, это не мое дело, но вы едва прикоснулись к еде. — Я не добавила, что по моим подсчетам его бокал наполнялся четыре или пять раз.

Он долго смотрел на меня, казалось, сосредоточившись только после значительных усилий.

— Как мило с вашей стороны беспокоиться. Признаюсь, все это дается мне сложнее, чем я ожидал.

— Могу представить. Но вам не нужно переносить все все эти мучения. Скажите лишь слово, и дело будет закончено.

— Как дело может быть закончено, пока я не узнаю правду? — Вопрос был мучительным, и я почувствовала прилив жалости к Малкольму. Он наконец пришел в себя и слегка коснулся моей руки.

— Вы очень добры, Вероника. Тибериус — счастливый человек.

Тибериус! Я была благодарна, что наш хозяин еще не обнаружил обман, тем более, что я скомпрометировала себя на пляже с мокрым и голым Стокером. Внезапно наплыли воспоминания о нем, выходящим из волн, словно сын Посейдона, морская вода скатывается с тела…

— Вероника? — голос Малкольма вернул меня к действительности.

Я поспешно улыбнулась.

— Иногда я совсем забываю, что помолвлена.

— Не удивлен. — Он прикоснулся к моему голому пальцу. — Вы не носите обручальное кольцо.

— Тибериус не подарил мне кольцо.

На лице Малкольма отразилось потрясение.

— Тогда он нарушает свой долг! Нет, не долг. Ибо было бы наслаждением надеть драгоценный камень на эту руку.

К моему удивлению, я поняла, что Малкольм Ромилли — горюющий жених с пропавшей женой — флиртует со мной. Правда, он был слегка пьян, но не так уж сильно. Тем не менее, было что-то в глубине его глаз, что мне не понравилось, какой-то расчет. Я отняла у него руку, когда вошла миссис Тренгроуз.

— Часы бьют десять, сэр, — сказала она ничего не выражающим голосом. — Время пришло.

Мы медленно поднялись и направились в гостиную. Проходя мимо миссис Тренгроуз, я увидела, что выражение ее лица было несчастным и немного нервным. Я ободряюще ей улыбнулась.

— Я уверена, что все будет хорошо.

— Да услышит вас Бог, мисс. Пойду закажу горячие напитки, могут понадобиться для поднятия духа.

— Отличная идея.

Миссис Тренгроуз последовала к двери гостиной, закрыв ее. Я слышала стук связки ключей у нее на поясе, когда экономка удалялась, скрывая тревогу о хозяине, как того требовало ее положение. Без сомнения, она считала, что гораздо лучше пойти проконтролировать подготовку обеда, чем слоняться за дверью.

Хелен уже была в гостиной, и я сразу поняла, что все было устроено немного по-другому, очевидно, по ее указаниям. Шторы были плотно задернуты, скрывая ночное небо. Две высокие свечи — церковные свечи из пчелиного воска — были зажжены в подставках, стоявших по обе стороны от крепкого деревянного стола. Круглый стол был покрыт темной тканью, его окружали стулья. Третья свеча, маленькая и низкая, покоилась на блюде в центре стола. В очаге не было огня. Удивительно, потому что шторм все еще дул, ветер тихо стонал в окнах, прося разрешения войти. Металлический стук дождевых капель на стекле был единственным звуком, не считая шороха юбок, когда леди занимали места; за нами следовали джентльмены.

Хелен указала каждому, куда сесть, сама заняв кресло между подсвечниками. Малкольм сидел по правую руку, Каспиан по левую, Тибериус расположился напротив. Я занимала место между Малкольмом и Тибериусом, Мертензия сидела с другой стороны от Тибериуса, а Стокер выбрал стул рядом с Каспианом. Мы обменялись взглядами, похоже, никому из нас не было комфортно. Хелен была одета в свое обычное черное платье, суровое и безрадостное, за исключением траурной броши на шее. На завитых волосах лежала вуаль из черного кружева, на лице застыли огромные глаза с черными как чернила зрачками.

— Давайте начнем, — объявила она низким голосом.

Хелен протянула руки, указывая, что мы должны поступить так же. Тибериус взял мою ладонь, слегка сжав теплыми пальцами, я почувствовала вес его перстня. У Малкольма была крепкая хватка. Мою кожу слегка царапнула легкая мозоль между его средним и указательным пальцами, оставленная ручкой — он много писал. Он положил ладонь на мою, сложив пальцы, как будто мы готовились к вальсу. Я слегка стиснула его ладонь и скользнула взглядом в сторону стола. Мертензия крепко держала руку Стокера, костяшки пальцев смутно белели в тусклом свете.

— Я должна попросить вас молчать, — инструктировала нас Хелен. — Неважно, что происходит. Вы не должны вмешиваться, когда я общаюсь с духами. Это опасно и для меня, и для вас, — зловеще сказала она. Она закрыла глаза, глубоко дыша, один раз, два раза. Третий вдох продолжался долго, и она медленно выдохнула через слегка приоткрытые губы. Когда дыхание прекратилось, зазвучал гул, сначала ничего, просто вибрация. Но затем он набрал силу, наполняя воздух.

— Духи, вы слышите меня? — вопросила Хелен самым громким голосом, что я когда-либо слышала у нее раньше. Этот голос заставил бы гордиться Сару Сиддонс, он взлетал мимо фонарей и уходил в стропила. Призыв прозвучал трижды, каждый раз прерываемый слабыми вздохами и гулом. Она начала раскачиваться в своем кресле.

Внезапно свечи потекли, и одна из свечей погасла. Мертензия затаила дыхание, и я почувствовала, как рука Малкольма вздрогнула в моей.

— Духи, — убеждала Хелен. — Поговорите со мной. Я чувствую, вы рядом.

Вторую свечу задул порыв прохладного ветра. Мертензия тихо застонала, и я услышала Стокера, бормочущего что-то ободряющее.

— Соблюдайте тишину! Никто не должен говорить, кроме мертвых, — упрекнула Хелен. — Придите, духи! Придите, духи, и говорите с нами сейчас. Я призываю Розамунду Ромилли. Розамунда, если ты здесь, заяви о себе.

Снова подул холодный ветер, и на этот раз последовал перестук.

— Не надо, — умоляла Мертензия.

Но Хелен продолжала, приказав Розамунде снова заявить о себе. Стук начался снова, медленно и неумолимо, теперь ближе.

— Розамунда, это ты? — требовала Хелен. — Постучи один раз, если ответ «да»!»

Тишина была бесконечной, простирающейся между нами, тьма давила со всех сторон. Мы окружали оставшуюся свечу, напоминая пещерных обитателей, сидящих вокруг костра; отчаянно нуждающиеся в утешении перед ночными ужасами. Пламя дико танцевало, отбрасывая тени на наши лица, превращая их в зловещие маски. Я поняла, что Хелен открыла глаза и смотрит на пламя, не мигая, ее черные зрачки отражали свет.

Мы ждали, тишина становилась жесткой и невыносимой, пока, наконец, не поступил сигнал.

Один стук.

Рука Малкольма судорожно сжала мою, когда Хелен почти незаметно двинулась вперед в своем кресле.

— Дух! Ответь нам еще раз. Один стук, если ты Розамунда.

Опять раздался один стук. Мертензия снова застонала и закрыла глаза. Я видела, как пальцы Стокера сжимают ее руку, поддерживая.

Хелен продолжала, ее голос молил, уговаривал.

— Розамунда, расскажи нам сейчас. Ты находишься в царстве духов. Это означает, что ты оставила свое тело. Это правда?

Еще один единственный стук.

— Розамунда, тебя убили? — Хелен выдохнула слова чуть громче шепота. Рядом Малкольм сжимал мою руку, как тонущий человек. Он неясно бормотал в знак протеста, полуумоляя, страшась услышать то, что он уже знал.

Мы ждали при мерцающем пламени свечи. Пламя выравнялось, золотой свет долго держался неподвижно. Затем, без преамбулы, пламя перекосилось, вспыхнув еще раз, прежде чем погаснуть. В внезапной темноте я услышала новый звук, сначала пробный, затем набирающий силу. Поначалу мягкий, такой далекий и тихий, что мне казалось, я галлюцинирую. Я поняла, что это был клавесин или спинет, какой-то струнный инструмент. Мелодия была старой, что-то барочное, с трелями и медленным, слегка меланхоличным ритмом.

— Это музыка, — сказала я с некоторым удивлением.

— Нет, не так, — взорвалась Мертензия. — Это Розамунда!

— Кто-нибудь зажжет чертову свечу? — потребовал Тибериус. Я услышала шарканье спички, и лицо Стокера появилось в поле зрения, освещенное небольшим пламенем. Он поднес ее к одной из свечей, но свеча не зажглась. Она сразу оплыла, и Мертензия издала небольшой шум протеста. Стокер чиркнул другой спичкой, подняв руку, чтобы защитить крошечное пламя.

— Мама! — воскликнул Каспиан. Его мать обмякла в обмороке в своем кресле. Он нежно тряс ее, пока она не пришла в себя.

— Что случилось? — спросила она. Потом услышала музыку, подавшись вперед и сжимая рукав своего сына. — Розамунда, — выдохнула она.

Спичка Стокера догорела, и он чиркнул другой.

— В зале есть лампы, — подсказал ему Малкольм.

— Вы не можете нас оставить, — закричала Мертензия, сжав руки в кулаки у висков. — Мы должны оставаться вместе! Не уходите, — умоляла она.

Малкольм наполовину привстал на стуле.

— Музыка становится громче, — отметил он, все еще крепко держа меня за руку.

Стокер исчез с крошечным пламенем, снова погрузив нас в темноту. Спустя мгновение он вернулся с маленькой лампой, поднятой настолько высоко, что его лицо наполовину оказалось в тени.

— Музыка звучит громче в проходе.

— Музыкальная комната, — с трудом вздохнул Малкольм.

Мы поднялись как один, Малкольм, Стокер и я, впереди маленькой группы, направлявшейся к музыкальной комнате. Дверь была закрыта, но мы отчетливо слышали музыку, звучащую все громче с каждым шагом. В коридоре нас окружали трели и расцветы, музыка создавалась из ниоткуда, дразня и мучая, казалось, ее звуки танцевали вокруг нас.

— Она все еще здесь, — прошептала Хелен задушенным голосом.

Каспиан поддерживал ее, крепкой рукой обняв за талию. К моему удивлению, Мертензия поддержала ее с другой стороны, сжав руку невестки своей собственной грязной рукой. На этот раз Хелен не отстранилась, она казалась благодарной за доброту.

Мгновенно музыка прекратилась, последние ноты резко оборвались, но их эхо осталось в проходе. Малкольм ворвался в двери музыкальной комнаты и повел нас, держа лампу в воздухе. В центре комнаты стоял клавесин, крышка поднята, ноты разлетелась по полу. К клавесину был прикреплен кронштейн для канделябра с тонкими белыми конусами. Запах зажженных свечей наполнил воздух, и тонкий пучок серого дыма лениво поднимался вверх. Стокер приложил палец к дымящемуся фитилю.

— Все еще горячий, — пробормотал он.

— Что это значит? — спросил Малкольм.

Стокер открыл рот, чтобы заговорить, но остановился, когда Тибериус вышел вперед. Он как лунатик двигался медленно, неумолимо к клавесину. Затем протянул руку и поднял что-то со своего места, повернувшись к Малкольму с выражением, которого я никогда прежде не видела.

В его кулаке была зажата одинокая полосатая роза.

Тибериус протянул ее Малкольму, но тот не притронулся к цветку. Он смотрел на розу в ужасе, его побелевшие губы раздвинулись, дыхание стало тяжелым. Вдруг, задыхаясь, Хелен соскользнула на пол, рухнув кучей черной тафты.

Каспиан наклонился к матери, когда миссис Тренгроуз ворвалась в комнату.

— Г-н Малькольм, простите. Боюсь, что шторм… — она прервалась, увидев Хелен Ромилли на ковре.

— Принеси уксус, Тренни, — устало сказал Малкольм. — Думаю, это будет долгая ночь.

Глава 10

По молчаливому соглашению мы снова собрались в гостиной, где из-за надвигающегося шторма в камине разожгли огонь. Шторы были опущены, чтобы не дать стучать дождю, но, казалось, беспокойство охватило группу. Хелен пришла в себя после обморока и устроилась на диване с пледом на коленях. Каспиан исчез и вернулся через несколько мгновений с Гекатой, уронив кошку на колени матери. Животное несколько раз потянулось, разминая когти, прежде чем сложить лапы и принять позу осторожного покоя на коленях своей хозяйки.

— Спасибо, дорогой, — пробормотала Хелен Каспиану. Он улыбнулся ей нежной улыбкой, а затем опустил голову, словно смущенный тем, что его поймали на акте доброты.

Остальные молчали, прислушиваясь к тиканью часов и потрескиванию огня в камине. Через некоторое время снова появилась миссис Тренгроуз, возглавляя Дейзи и еще одну служанку, несущих тарелки с бутербродами, хлебом с маслом и чашками дымящегося говяжьего бульона. Были также чайники с крепким черным чаем, и миссис Тренгроуз подала знак горничным обслуживать присутствующих.

— Имейте в виду, вы должны выпить по чашке говяжьего бульона. Он поддерживает, восстанавливает силы, препятствует, чтобы кто-то поддался шоку, — обратилась она к нам.

— Крепкий напиток, вы имеете в виду, — вставила Мертензия.

Она сидела на диване рядом с Хелен, не касаясь невестки, с любопытством следя за ней. Какой бы испуг Мертензия не испытала во время сеанса, она, похоже, решила прийти в себя. Я хорошо знала потребность объяснять необъяснимое. Легко забыть вещи, ждущие в темноте, когда согреешься на свету. Но напряженное выражение ее лица заставило меня задуматься, не испугалась ли она больше, чем хотела вспоминать.

— Мертензия! — резко окликнул ее племянник.

Его тетя пожала плечами, и Хелен вздрогнула.

— Не обращай внимания, Каспиан. Я в самом деле пью больше, чем следует. Это единственное, что успокаивает мою головную боль. — Она замолчала, позволив своим словам повиснуть в воздухе.

— Как бы то ни было, никто не может отрицать: произошедшего сегодня вечером достаточно, чтобы нарушить самую крепкую конституцию, — спокойно сказал Малкольм. — Признаюсь, я сам был поражен.

Красивый рот Каспиана изогнулся от презрения.

— Поражен! Вы выглядели так, как будто увидели призрак. То есть… — он резко остановился, теплый румянец накрыл его щеки. — Вы ведь этого не ожидали? — требовательно спросил он. — Вы смеялись, думая, что мамины таланты — это шутка, но теперь она смеется над вами, когда вызвала что-то.

— Что-то? Или кого-то? — тихо спросила Мертензия.

Тишина окутала комнату, за исключением звука потрескивающего огня, восходящего ветра и Стокера, счастливо жующего кусок пирога, который он раскопал за бутербродами. Я сделала строгое лицо, но на самом деле знала, что лучше не связываться с ним, когда он потворствует своей страсти к сладкому.

— Полагаю, Розамунда играла на клавесине? — спросила я Малкольма.

Он повернулся ко мне с удивлением.

— Почему вы спрашиваете? Да. Она была весьма искусна. Старомодное времяпрепровождение для современной девушки. Она не переставала высмеивать себя, но отказывалась бросить. Розамунда могла быть довольно упрямой, — добавил он с отсутствующим выражением лица, без сомнения думая о своей прекрасной невесте.

— Это был ее инструмент?

Он рассеянно кивнул.

— Свадебный подарок, не знаю от кого. Розамунда потребовала для него почетное место в музыкальной комнате. Перед свадьбой мы устраивали прием с ужином для гостей, чтобы отпраздновать предстоящий брак Она провела тот вечер, играя час за часом одну и ту же барочную мелодию.

— Ту, что мы услышали сегодня вечером? — заинтересовался Стокер.

Малкольм снова кивнул.

— Думаю, да. Все мелодии звучат одинаково для меня, — он слегка смутился. — Боюсь, я не понимаю музыку. Никогда не понимал.

— Ромилли немузыкальны, — вставил Каспиан. — Вот почему музыкальная комната обычно закрыта.

— Это правда? — удивилась я.

Малкольм пожал плечами.

— Там есть инструменты, на которых дедушка и бабушка играли, я плохо помню. Но по прошествии времени никто не проявлял интереса, кроме Люциана. Моего отца заставляли практиковаться в детстве, и он навсегда возненавидел музицирование. Поэтому, когда унаследовал замок, оставил комнату закрытой. На этом все закончилось, хотя Люциан пиликал в детстве. Он был единственным из нас, кто имел какое-либо отношение к музыке. Не думаю, что я заходил в музыкальную комнату более десяти раз за всю жизнь.

— До этого вечера, — заметила я.

— До этого вечера. Я, конечно, никогда не ходил туда после Розамунды…

Он не закончил предложение. Каспиан рассмеялся лающим смехом.

— Возможно, призраки знают, как выбрать мелодию, — рискнул высказаться он.

— Не будь глупым, — отрезала Мертензия. — Нам хватило разговоров о призраках этой ночью.

— Да, но мы лишь начали, это был хороший старт, — сказал Малкольм. В нем была мальчишеская искренность, которая казалась странно трогательной.

— Вы хотите повторить? — не поверила я.

— Хочу. Я считаю, что мы только царапнули поверхность. Боже мой, если Хелен опять удасться связаться с ней так быстро, представьте, что Розамунда сможет рассказать нам.

Глаза у него стали почти лихорадочными. Его сестра смотрела на него, как будто он потерял рассудок.

— Ты не можешь говорить всерьез, Малкольм. Это самое настоящее трюкачество.

Каспиан вскочил на ноги, сжав кулаки.

— Как ты смеешь…

Мертензия поднялась, стоя лицом к лицу со своим племянником, ей не доставало нескольких дюймов, но с избытком хватало смелости.

— Смею, — последовал уверенный ответ.

— Мертензия, Каспиан, у нас гости, — напомнил Малкольм.

Мертензия повернулась и посмотрела на своего брата.

— Гости? Не думаю. Тибериус приезжает сюда с детства. И потом, какие у нас остались секреты? Мы покончили с вежливостью, брат. Мы покончили с тех пор, как ты попросил их найти мертвую женщину.

Джентльмены вскочили, как только Мертензия поднялась на ноги. Только Хелен и я оставались сидеть, но теперь и она поднялась, прижимая кошку к своей груди.

— Малькольм, — сказала она своим обычным нежным голосом, — я попробую завтра, если вы настаиваете. Но я не уверена, что это разумно. Возможно, Мертензия права. Возможно, лучше всего позволить мертвым хоронить мертвых.

Рот Малкольма застыл упрямо.

— Вы знаете, какими были последние три года? Никто из вас не представляет, — изливал он душу, обводя взглядом каждого из нас. — Я был, как бесчувственный лунатик все дни. Я не могу успокоить память о ней, потому что не знаю, что с ней стало. Я на полпути к безумию, и вы предлагаете мне остановиться?

— Но что, если правда слишком ужасна, чтобы ее вынести? — спросила Мертензия, капитулируя.

— Правда не так страшна, как неизвестность, — ответил Малкольм.

— Очень хорошо, — сказала она. — Учти, я против этого. С протестом и считая подобный сеанс крайне неразумным, я тем не менее сделаю это для тебя.

Малкольм протянул руку и сжал ее ладонь. Затем повернулся к своей невестке.

— Хелен, я настаиваю, чтобы вы попробовали еще раз завтра. После обеда мы еще раз попытаемся связаться с Розамундой.

— Как пожелаете, — пробормотала она. — Сделаю все возможное. — Но я заметила, что рука, которая гладила кошку, дрожала, ее губы улыбались, но в глазах не было улыбки.

* * *

Мы пренебрегли бутербродами, но бульон и подогретый бренди не остались незамеченными. Когда мы допили нашу порцию, вечер начал распадаться. Сначала удалилась Хелен, за ней быстро последовали ее сын и Мертензия.

Остальные из нас вышли через несколько минут, каждый взял горящую свечу у домоправительницы, стоящей у подножия лестницы. Стокер молча исчез, поднимаясь по спиральным ступеням. Тибериус низко поклонился мне с задумчивым выражением лица, закрывая дверь. Я воспользовалась возможностью и проскользнула обратно в коридор, следуя тенью за экономкой, пока та не достигла столовой.

— Г-жа Тренгроуз?

— Мисс Спидвелл. Что я могу для вас сделать?

— Мне было интересно, могу ли я что-нибудь сделать для вас. Все, что влияет на семью, сказывается на прочих обитателях замка. И бремя управлением хозяйством ложится на ваши плечи.

— Это правда, полагаю, — подтвердила она тихим голосом. — Мне дьявольски тяжело проследить, чтобы горничные не сходили с ума. Это глупые девушки, каждая из них.

— Естественно, на них повлияла такая трагическая история.

— Трагедия в том, что он вообще влюбился в нее, — вдруг выпалила она.

Я наклонила голову.

— Так ли это?

Она всплеснула руками. Крепкие, способные руки, которые, без сомнения, были более привычны к ключам и связкам, чем к платочкам и нюхательной соли. Миссис Тренгроуз поспешила извиниться:

— Мне не следовало говорить.

Я импульсивно положила ладонь на ее руку, черный бомбазин прошелестел от моего прикосновения.

— Как вы думаете, они плохо подходили друг другу?

— Какая теперь разница? — грустно ответила женщина, и ее голос звучал так смиренно.

— Я надеялась, что ее отношения с мистером Малкольмом могли бы пролить немного света. Почему она могла убежать? Вы должны признать, что для невесты необычно сбегать с собственной свадьбы.

Миссис Тренгроуз помедлила и поманила меня в столовую. Она налила нам каждой по глотку бренди и протянула мне стакан.

— Думаю, нам простительно принять лекарственную дозу, — решила она.

Я задушила усмешку, задаваясь вопросом, как часто пьющая только чай экономка баловалась таким медицинским средством. Она проглотила бренди, приложив руку ко рту, когда закончила. Я отпила свой и ждала, пока она заговорит. Г-жа Тренгроуз на мгновение отвлеклась, снова заперев бренди в шкаф для спиртного, прежде чем повернуться ко мне. Она бросилась вперед, словно решила открыть суровые истины и хотела, чтобы задача была выполнена как можно быстрее.

— Я бы никогда не сказала ни слова против мисс Розамунды, — строго заверила экономка. — Но она и мистер Малкольм отличались как мел и сыр.

— Некоторые говорят, что противоположности привлекают.

Она взглянула на меня.

— Я выучила одну-две вещи в этой жизни, мисс Спидвелл, и узнаю женщину с опытом, когда ее вижу. Вы когда-нибудь находили, что противоположности привлекают?

— Нет, — призналась я. Воодушевленная ее откровенностью, я пошла дальше. — В каком смысле они не подходили друг другу?

Миссис Тренгроуз покачала головой.

— Трудно объяснить, если вы не знали мисс Розамунду. Она была не похожа ни на одну женщину, с которой я когда-либо встречалась.

— Как так?

— Она была прекрасным существом. Возможно, самым прелестным из всех, кого я когда-либо видела, с этими темными волосами и глазами, похожими на терновник. Но было нечто большее, выражение, которое я не могу полностью описать. Как будто ей была известна какая-то большая шутка, которую все остальные не знают. Раньше я спрашивала себя, не смеется ли она над нами, но пожалуй, это было что-то другое. Мисс Розамунда как бы жила в своем собственном мире, чаще всего притихшая, настороженная. Я никогда не знала, о чем она думает.

— Звучит неудобно, — размышляла я.

— О, нет, мисс, не воспринимайте это как что-то дурное, — взмолилась она. — Я не говорю ни слова против нее. Но иногда я задавалась вопросом, подходит ли она для мистера Малкольма. Мисс Розамунда была очень умна, а он и мисс Мертензия, ну, они простые люди. Мои маленькие ягнята, звала я их, когда они были детьми. Меня наняли служить помощницей няни, когда они были малышами. Их матери становилось плохо после того, как она рожала каждого ребенка. Она впадала в депрессию, месяцами глядя в окна, никогда не держала в руках маленького и не интересовалась ими. Я и няня должны были заботиться о них.

— Роды действуют на некоторых женщин таким образом. — Я содрогнулась, мысленно отметив еще одну причину никогда не заниматься репродуктивной практикой.

— Это так, — кивнула она. — А после рождения мисс Мертензии хозяйка так и не пришла в себя. Лишь черные настроения и тоска. Поэтому я играла с ними, пела им песни, читала стихи и учила их писать. Со временем я переехала в замок. Няня уехала жить со своей сестрой на материк, и я заботилась о детской. Когда старый хозяин умер, a экономка уведомила, что уходит, мистер Малкольм не мог и подумать о том, чтобы кто-то еще отвечал за порядок. «Ты знаешь хозяйство лучше всех, Тренни», — сказал он мне. — «Ты должна управлять штурвалом». И я так и сделала. — Ее речь изменилась, холодная чопорность уступила место типичному корнишскому теплу, акцент усилился, язык стал более разговорным.

— Им повезло с вами, — польстила я.

Миссис Тренгроуз выглядела довольной. Выражение ее лица стало немного хитрым.

— Очень любезно с вашей стороны. Я издавна помню вашего жениха. Его светлость впервые приехал, когда они с мистером Малкольмом были школьниками. Обаятельным он был уже тогда. Я предвидела, что он станет красивым джентльменом, когда природа-мать закончит с ним.

— Да, его светлость очень привлекателен, — подтвердила я.

— И ревнив к тому, что принадлежит ему, я должна думать, — добавила она с совершенно нейтральным выражением лица.

Я поняла, что Стокера и меня действительно видели вместе на пляже, где он нагло разделся, a я отнюдь не возражала. Прежде чем я успела что-то сказать, она наклонилась ближе. Я почувствовала острый запах лаванды на одежде домоправительницы и намек на бренди в ее дыхании.

— Это не мое место, мисс. Бог знает, это не мое дело, — горячо сказала она, внезапно схватив меня за руку. Все подобие послушной экономки исчезло, ее глаза умоляли, слезы увлажняли ресницы. — Но если вы не хотите выходить замуж за его светлость, прекратите это. Мисс Розамунда не заботилась, и вот куда она нас привела.

— Думаете, ей следовало разорвать помолвку?

— Да, — воскликнула экономка, ее пальцы сжались на моей руке. — Если у девушки были сомнения, она могла бы просто оставить его. Возможно, сберегла бы ему годы страданий и сомнений о том, что с ней случилось. Почему она не могла отменить свадьбу? Мисс Розамунда могла бы спасти его от многих мучений, если бы только крепко собрала свое мужество и честно отказалась от венчания.

— Тогда вы думаете, что она сбежала, — рискнула предположить я.

Она яростно моргнула, словно опомнившись. Отпустив мою руку, достала из кармана носовой платок, вытерла глаза и щедро высморкалась.

— Что еще это может быть, мисс?

Мне не хотелось говорить об убийстве с миссис Тренгроуз. Это было так гадко и не укладывалось в аккуратные манеры экономки. В ее мире хаос и беспорядок должны были быть исправлены. Я знала из своих собственных осторожных таксономий[19], что можно найти мир и спокойствие в порядке. Моим утешением было закрепление образцов и надписи на латинских этикетках. Это не очень отличалось от крахмальных простыней и жаренных уток. Оскорбить ее безмятежность казалось чем-то недобрым, поэтому я уклонилась.

— Уверена, что у нее были свои причины. И для брака с мистером Малкольма, и для того, чтобы его оставить.

Лицо миссис Тренгроуз выражало сомнение. Она снова вытерла глаза и деликатно промокнула нос своим носовым платком, уже немного более оживленно.

— Возможно, раз вы так говорите, мисс. Не буду просить у вас прощения за мою несдержанную речь, — сказала она формально, корнуэльский акцент сгладил что-то более манерное. — Я бы никогда не обременяла гостей, если бы ситуация не была такой…

Я хотела коснуться ее руки еще раз, но было ясно, что момент близости прошел.

— Не думайте об этом, миссис Тренгроуз. Люди часто забывают, что события в доме так же сильно воздействуют на служащих, как и на семью.

Она сделала паузу, затем медленно кивнула, свеча сверкала в серебряных нитях ее темных волос.

— Большинство людей никогда не думают об этом. Вы самый необычный человек, мисс Спидвелл.

— Спасибо, миссис Тренгроуз. Я приму это как комплимент.

* * *

Говорят, что любопытство убило кошку, но я не из породы робких кошачьих. Я подождала, пока замок не заснет, оставив единственный звук — рев ветра вокруг башни. Затем поднялась и надела халат. Я отказалась от тапочек, предпочитая холодные ноги шуму подошв, царапающих камни. Вышла на лестничную площадку башни, осторожно нащупывая путь. (Я побоялась зажечь свечу, рискуя известить Тибериуса или кого-нибудь еще о моем присутствии). Из комнаты Стокера не было слышно ни звука, и на лестнице не было света. Я поставила ногу на ступеньку… и врезалась в чью-то широкую грудь. Сильные руки обхватили меня, рука зажала мне рот. Теплое дыхание с запахом мятных леденцов взволновало воздух возле моего уха, когда он прошептал, едва шевеля губами:

— Ни звука,Тибериус бодрствует.

Я кивнула, и Стокер отнял руку от моего рта, но его руки все еще крепко сжимали меня.

— Полагаю, ты хочешь исследовать музыкальную комнату?

Я снова кивнула, и руки расслабились, когда губы снова коснулись моего уха.

— Тогда я пойду с тобой.

Хорошо, что я не должна была говорить. Его неожиданная близость вызвала во мне интересную и бурную реакцию. Я чувствовала тепло — даже жар — там, где его тело соприкасалось с моим, и невыносимый холод, когда мы не касались друг друга. Я приписала ощущение прохладе каменной лестницы, на которой я стояла, и тонкости моего ночного наряда.

Целеустремленным жестом я оттолкнула его, заметив, что в лице Стокера промелькнуло что-то вроде забавы. Должно быть, горький лунный свет, пробившийся сквозь амбразуру для стрел в башне, сыграл со мной шутку. Я молча следовала за ним по извилистой лестнице. Мы прошли мимо закрытой двери Тибериуса, и я приостановилась, не обнаружив ни звука изнутри.

У подножия лестницы в стеклянной трубе, установленной на каменном постаменте, горел ночной светильник, отбрасывая лишь слабый свет к концу широкого прохода. Держась в тени, мы пробрались в музыкальную комнату, скользя как призраки, через полузакрытую дверь. Стокер аккуратно закрыл ее, прежде чем зажечь свечу на одном из музыкальных стендов. Внезапная вспышка света почти ослепила меня, но я поспешила заняться делом. Я тщательно осмотрела клавесин — от лакированного корпуса до струн — проводя руками по слоновой кости и черным клавишам, стараясь не слышать их.

Стокер не сделал ничего, чтобы помочь мне, просто стоял спиной к двери, скрестив руки на груди, наблюдая за мной.

— Что именно ты ищешь?

— Я узнаю это, когда увижу, — огрызнулась я.

Он улыбнулся.

— Ты не знаешь, не так ли?

У меня вытянулось лицо.

— Я не разбираюсь в механике, — призналась я. — У тебя есть какие-нибудь предложения?

Стокер вышел вперед, стоя очень близко, и потянулся через мое плечо, чтобы указать.

— Наиболее вероятный способ проделать подобный трюк — установить часовой механизм для создания эффекта игры на инструменте. Его должны были разместить вот здесь, — добавил он. Рука Стокера коснулась моей, когда он потянулся к клавесину.

Я внимательно обследовала лакированный шкаф клавесина, но не увидела ничего похожего, никаких устройств или хитрых приспособлений, которые могли бы объяснить музыку. Я отступила, расстроенная.

— Как же это было сделано?

Стокер пожал плечами.

— Это и не было. Не с этим инструментом. Кто-то должен был фактически коснуться клавиш, чтобы раздались звуки музыки. — Он провел указательным пальцем по краю, заметив:

— Красивый инструмент и дорогой, хотя немного аляповатый на мой вкус.

Он не ошибся. Каждая панель корпуса инструмента была разрисована различными аллегорическими сценами страсти: Венера и Адонис, Юпитер и Европа. Я почувствовала, что они созданы кистью мастера, обладающего необычайным мастерством и деликатностью.

— Художник шутил.

Я наклонилась, чтобы показать ему козу с лавровым венком, пьяно скособоченным над одним рогом, щенка, крадущего украшенную множеством лент туфельку.

— Умно, — оценил Стокер, пристально вглядываясь. — Он сумел придать животным почти человеческое выражение.

Он притиснулся ко мне плечом. Если бы я хоть чуть-чуть повернула голову, мой рот коснулся бы щеки Стокера. Я резко выпрямилась, поспешно прижавшись к стойке над клавиатурой и рассыпав на пол нотные листы. В тишине раздалась единственная резкая нота.

— Какая я неуклюжая! — вскрикнула я, ныряя под клавесин, чтобы достать листы с нотами.

Ставя их на место, я заметила еще одну картину, которую не увидела сразу; скрытую за дисплеем нотных листов таким образом, что музыкант мог ее видеть, играя наизусть. Размещенная над клавиатурой роспись была самой красивой из всех, изящное изображение Юпитера и Леды. Бог находился в процессе превращения из лебедя в человека. Его прекрасно изваянная фигура была полностью человеческой, но вместо рук еще оставались широкие и мощные крылья, протянутые, чтобы обнять возлюбленную. Леда была увенчана розами, лицо повернуто к сильной шее Юпитера. Он был изображен в профиль, но что-то в его позе привлекло мое внимание. Я наклонилась ближе, поднося свечу к нарисованному лицу. Оно было маленьким, вся фигура бога не больше моего пальца. Мне пришлось встать совсем рядом, чтобы ясно видеть.

— Как мило! — выдохнула я.

Стокер встал позади меня, глядя на бога и его возлюбленную в муках эротических объятий.

— У меня появилась одна идея, — пробурчал он.

Я с трудом сглотнула и бросила взгляд на него, но Стокер не смотрел на меня. Скорее, его взгляд был прикован к маленькой картине. Он быстро наклонился и вдруг вскрикнул.

— Ах ты, невыразимый ублюдок, — Стокер повернулся ко мне. — Смотри.

— Я уже смотрела. Это прекрасно, — начала я.

— Нет, — проинструктировал он, крепко взяв меня за плечи и заставив наклониться ближе к картине. — Смотри.

На мгновение я чувствовала только его руки, сжимающие меня сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Чувствовала тепло каждого пальца на ключицах; большие пальцы, прижавшиеся с обеих сторон, нежно поглаживая, когда он подтолкнул меня. Я сдержала непроизвольный стон, когда мои глаза упали на изображение бога, и тут до меня дошло, что он имел в виду.

— Но…

— Точно, — подтвердил Стокер с мрачным удовлетворением.

— Но это значит…

— Не сейчас, — предупредил он. — Мы можем обсудить это, когда закончим. Сейчас мы должны завершить наше расследование в этой комнате и удрать, прежде чем нас обнаружат.

— Я имела в виду только осмотр инструмента, — честно призналась я. — Что еще мы должны исследовать?

Он подумал секунду, его глаза блестели при слабом освещении.

— Если Хелен на самом деле не вызвала мертвых заклятиями (возможность, от которой я отказываюсь), или не использовался часовой механизм (который мы не обнаружили), тогда какой-то человек изображал призрака, наигрывая эту мелодию на клавесине.

— Невозможно, — возразила я. — Как кто-нибудь мог ускользнуть так быстро? Прошло всего несколько секунд между последней нотой и нашим прибытием в пустую комнату. Никому бы не хватило времени, чтобы пройти мимо нас по коридору незамеченным.

Он взглянул на меня с холодной высокомерностью.

— Я не могу винить твою логику, Вероника, ты сумела привести ее к естественному выводу. Очевидно, фантом нашел другой способ уйти.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но осознала бессмысленность аргументов. Он был прав. Меня раздражала собственная дрянная логика. Не могу объяснить, почему я так сплоховала, вывод был настолько очевиден. Можно лишь винить влияние беспорядочных чувств к Стокеру на мои умственные способности.

Ни минуты не проходило, чтобы он не коснулся меня каким-то образом. То положил на мой локоть руку, приседая на корточки для осмотра основания панелей. То задел мою руку, потянувшись к свече. Я отодвинулась решительным жестом, оставив несколько футов между нами. Он насмешливо посмотрел на меня, но я игнорировала его. Пока он не потянулся, чтобы прощупать панель над головой; его рубашка вздернулась над подтянутым, мускулистым животом. Брюки немного соскользнули, обнажая резко вырезанную подвздошную борозду — мои пальцы чесались ее исследовать.

— Ничего, — весело констатировал он.

Я зарычала в ответ и нагнулась к панели передо мной, пиная ее от разочарования. К моему удивлению, она отскочила от удара, обнажив узкий проход за нею.

— Ты добилась своего! — похвалил Стокер. Он подошел ближе и снова положил руку мне на плечо. Проход был темным и пах холодным камнем, и я внезапно почувствовала благодарность за его присутствие.

Я остановилась, чтобы осмотреть петли, и не удивилась, увидев, что они блестят маслом.

— Кто-то недавно пользовался проходом.

— Нет сомнений, побег из музыкальной комнаты был спланирован, фокусник продумал свой трюк, — согласился он, подойдя, чтобы понюхать масло.

Стокер взял зажженную свечу и жестом пригласил меня пройти в переход. Я собралась с духом, приподняв над щиколотками подол ночной рубашки.

— Я пойду первой, мне нести свечу, — скомандовала я, беря на себя ответственность. Он согласился, передал мне подсвечник и последовал за мной послушно как ягненок.

Я ощущала его присутствие, слишком близкое для моего собственного душевного спокойствия. Я сосредоточила свое внимание на задаче: расследовании перехода. Узкий коридор, проходящий вдоль длины внутренней стены, когда-то несомненно служил средством перемещения из одной части дома в другую. Мне пришлось сильно толкнуть дверь на другом конце, чтобы открыть ее. Я вышла в библиотеку, прямо за стулом с высокой спинкой. Дверь была аккуратно скрыта футляром для карт.

— Полезно иметь такой проход, если Ромилли скрывали священников-еретиков, — прокомментировал Стокер, входя в библиотеку. — Помогал тайно переместить кого-то из одной части замка в другую. В крайнем случае, умный Ромилли мог позволить солдатам королевы обнаружить проход. Расчет был на то, что они не станут осматривать замок дальше, и остальные тайники останутся незамеченными.

Без дальнейших обсуждений мы закрепили панель и пробрались назад тем же путем, вернувшись в музыкальную комнату. Уже собираясь закрыть панель, я услышала шаги. Мы оба повернулись и увидели, как медленно поворачивается ручка двери. В мгновение ока Стокер толкнул меня обратно в проход и закрыл за собой панель. В спешке свеча погасла, погрузив нас в полную темноту. Проход был узким, и мы не осмеливались двигаться, скрытые лишь тонкой дубовой панелью от вошедшего в музыкальную комнату. Моя спина была притиснута к каменной стене, грудь прижата к Стокеру, гораздо более теплому. Его сердце ровно билось совсем рядом, дыхание растрепало волосы у меня на лбу.

Его рот коснулся моего уха, интимный, ласковый.

— Вероника, — прошептал Стокер, низкий голос почти не был слышен в этом тесном, замкнутом пространстве.

Я повернула голову, чтобы коснуться губами его щеки, шепча слова на его коже:

— Да.

Это не был вопрос. Это была декларация, приглашение. Он двинулся ближе ко мне, и я подавила стон, прикусив губу так сильно, что ощутила на своем языке острую соленую медь собственной крови. Его рот снова шевельнулся.

— Ты стоишь на моей ноге.

Я откинулась назад, ударившись головой о камень позади меня, и задушила щедрое проклятие. Сквозь трещину на панелях из льняного драпри стал заметен слабый проблеск в коридоре. Я обратила на него внимание как раз вовремя, чтобы увидеть мерцание свечи, слабо осветившей музыкальную комнату. Свечу держала в руке миссис Тренгроуз. Экономка была одета в скромный халат и чепец. Она медленно прошла вперед, сделав лишь два-три шага, как будто готовясь к тому, что может найти. Миссис Тренгроуз высоко подняла свечу, медленно перемещая ее из стороны в сторону.

— Мисс Розамунда? Это вы? Вы здесь? — ее голос дрожал. Я затаила дыхание, зная, что ни Стокер, ни я не осмелимся раскрыть себя: как из-за страха, что она упадет в обморок, так и ввиду отсутствия какого-либо оправдания нашему присутствию. Намного лучше подождать, пока она уйдет, а затем ретироваться в наши комнаты.

Я немного отодвинулась, направляя его голову к щели, чтобы он тоже мог видеть. Стоять было неловко. Стокер наполовину согнулся, а одно сильное бедро расположилось под моим, чтобы мы оба могли наблюдать. Я поскользнулась. Он поймал меня, положив ладонь на панель, и создавая из своего тела что-то вроде кресла для меня. Тепло его плоти было почти невыносимым. На короткий, иррациональный момент я задумалась: намеренно ли он вызывал такую физическую реакцию, дразня меня. Желая доказать, что меня этим не одурачить, я взобралась на его бедро, слегка повернувшись, прежде чем переключить свое внимание на миссис Тренгроуз.

Она долго стояла на месте, как я подозреваю, прислушиваясь. Мне казалось, я почти слышу ее сердцебиение.

— Уходите, — выкрикнула экономка с внезапной свирепостью. — Вы не навредите этой семье! — Я замерла, уверенная, что она заметила отблеск наших глаз в щели панелей. Однако она не двигалась, не приказывала нам выходить, и я поняла, что миссис Тренгроуз разговаривает вовсе не с нами.

— Уходите, мисс Розамунда, — позвала она чуть мягче. — Вам пора отдохнуть.

С этими словами она ушла, закрыв за собой дверь. Мы прислушивались, пока не стих звук ее шагов. Через несколько минут Стокер ослабил позу, подняв меня на ноги и выпустив из рук. Я чуть не упала, потому что мои ноги совсем онемели в холоде прохода. Он взял меня за руку, когда мы вышли из нашего укрытия. Мы не осмеливались снова зажечь свечу, но теперь знали путь достаточно хорошо. В коридоре не было никаких признаков экономки, и мы поспешили рука об руку. Стокер поднялся по башенной лестнице; взбираясь вслед за ним, я услышала шум позади себя. Я сделала стреляющий жест, и Стокер заторопился, поворачивая ключ. Через мгновение я услышала почти незаметный щелчок закрывающейся двери.

Шум, который я обнаружила, был своего рода сдавленным вздохом, мертворожденным в горле, звук кого-то, задыхающегося от эмоций. Я обернулась. В противоположном конце большого зала стояла Хелен Ромилли. Ночной свет у башни потух, лишь ее свеча освещала пространство. На фоне чернильной тени лестницы мой белый халат, должно быть, казался призраком. Подол тянулся по земле, словно драпировки. Мое лицо, наполовину закрытое черными волосами, словно парило над телом.

— Розамунда! — закричала она, делая полшага вперед. — Я тебя вызвала? Уходи, — взмолилась она.

Я не шевелилась. Именно тогда из открытого окна в башне подул порыв ветра, вздымающий халат вокруг меня и подбрасывающий мои волосы.

Она еще раз вздохнула, свеча выпала из ее дрожащей руки, и пламя вспыхнуло, падая на камень с глухим стуком. Хелен снова позвала призрак в темноте, когда нащупывала свечу.

— Розамунда! Ты должна уйти, — простонала она. — Оставь нас в покое.

Я не стала ждать, чтобы услышать больше. Я едва ли могла показаться ей. Она была бы совершенно унижена, если бы обнаружила, что это не призрак. И у меня не было особой склонности подвергать себя ее импульсивным истерикам. Похоже, быстрое отступление было самым легким для нас обеих.

Без лишних раздумий я проскользнула вверх по лестнице, нащупывая ногами путь наверх. Лужа теплого света разлилась внизу, поднимаясь во тьме — Хелен зажгла свечу и направилась к башне. Твердо решив ускользнуть от нее, я спешила изо всех сил, едва не споткнувшись о край халата, когда взбиралась по лестнице.

Я подбежала к двери Тибериуса и бросилась внутрь, едва золотой свет осветил ступеньку внизу. Я беззвучно закрыла дверь; Хелен не найдет призрака этой ночью.

Успешно ускользнув и от экономки, и от Хелен, я создала для себя новую проблему. Лежа на кровати в халате из черного шелка, Тибериус осматривал меня, прищурив глаза с тяжелыми веками, рот изогнулся в совершенно непристойной улыбке.

— Ну, моя дорогая мисс Спидвелл. Какой восхитительный сюрприз, — проворковал он, отбрасывая книгу, которую читал.

Я приложила палец к губам, чтобы убедить его замолчать. Я не знала, где была Хелен, она вполне могла быть за дверью.

— О, не волнуйтесь, — шепотом заверял Тибериус, поднимаясь с кровати и направляясь ко мне. Его губы касались моего уха, он взял меня за руку. — Я буду тихим или громким, как вам нравится. Я весь в вашем распоряжении, — сказал он.

И его губы прижались к моим.

Глава 11

Я признаю определенную расположенность с моей стороны к любовным усилиям Тибериуса. Между моим собственным здоровым либидо и навязанным непривычным, затянувшимся целомудрием, я созрела как слива на дереве. Да, меня действительно могли сорвать, если бы я не пришла в себя. Как бы я ни наслаждалась стараниями Тибериуса (у него были изящные, проворные пальцы и самый искусный язык, которые я когда-либо встречала!), я при этом думала только о Стокере и наших прерванных объятиях.

Стокер. Мысль о нем подтолкнула меня к инстинктивным действиям. Без малейшего сожаления я положила руки на грудь виконта, слегка оттолкнув его. По крайней мере, толчок намечался быть легким, но виконт упал спиной на коврик перед камином. Когда Тибериус восстановил дыхание, он сложил руки на худом животе и задумчиво посмотрел на кессонный потолок.

— Вам нужно было лишь попросить меня остановиться, Вероника. Я еще никогда не брал любовника против его или ее воли, и, конечно, не начну с вас.

Я протянула руку, чтобы помочь ему подняться.

— Прошу прощения. Полагаю, я толкнула сильнее, чем хотела.

Его светлость расправил свой халат, завязав пояс, который я рванула в момент безрассудного отступления.

— Тем не менее, мы подобрались гораздо ближе к цели, чем я ожидал. Еще две минуты, и держу пари, что вы не смогли бы остановиться.

Он налил в стакан виски и протянул мне, взял себе другой.

— Еще две секунды, и я бы не смогла остановиться, — исповедовалась я.

Я сделала большой глоток, чтобы успокоить нервы и убедить настойчивую похоть успокоиться. Он посмотрел на кровать и с сожалением повернулся к стульям перед камином. Тибериус сел на стул, скрестив длинные ноги.

— Подозреваю, что в этом виноват мой брат.

Я села на другой стул, опираясь ногами на все еще теплый камин.

— В этой области нет значительного прогресса, — призналась я.

— И никогда не будет, если мы станем лучшими друзьями, не так ли?

— Что-то вроде того.

Виконт улыбнулся, любопытно, что изгиб губ был лишен обычной насмешливости.

— Вы идете по жизни с надеждой, Вероника. Боже, как я вам завидую. Жизнь — жестокий бизнес, когда не на что надеяться.

Он покатал стакан между ладонями, глядя в янтарные глубины виски.

— Не пытайтесь вызвать у меня жалость, — фыркнула я. — Вы — красивый, богатый, привилегированный, как никто другой, и у вас есть хобби, чтобы развлечь и заинтересовать вас.

Тибериус изогнул бровь в мою сторону.

— Музыка и искусство — плохая замена любви, моя дорогая.

— Я не их имела в виду, мой лорд. Я имела в виду вашу склонность к кукловодству. Боже мой, как вам нравится дергать за ниточки!

Взгляд его светлости стал поддразнивающим.

— Я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.

Он не очень хорошо изображал невинность. Выдавало что-то чуточку издевательское в изгибе губ, что-то слишком знающее в выражении глаз. Я одарила его тонкой безрадостной улыбкой.

— Мы все просто марионетки для вас, не так ли? Как вам это нравится! Я знаю, что вы привезли меня сюда с какой-то целью, кроме бабочек.

Он поднял свой бокал в тосте за мое декольте.

— Моя дорогая Вероника, когда леди имеет такие достоинства, как ваши, вряд ли можно обвинять мужчину.

— И для какой-то другой цели, кроме флирта, — продолжала я, как если бы он не говорил. — Вы могли бы попытаться соблазнить меня в Лондоне. У вас была причина приехать сюда, причина, связанная с Розамундой.

Тибериус излишне долго колебался, прежде чем ответить. Это была пауза, которая сказала мне все.

— Не могу представить, что за лихорадочное воображение заставило вас думать о подобных вещах.

— Я видела клавесин.

— Конечно, вы видели, — ответил он вежливо. — Как и все мы. Он стоял в музыкальной комнате.

— Я имею в виду, что я увидела кое-что. В частности, я увидела панель над клавиатурой и узнала знакомое лицо.

— Боже мой, мисс Спидвелл, — изрек он после долгого мгновения, — какое у вас острое зрение.

— Помогает охотиться на бабочек. Наблюдательность при обзоре деталей и, что важнее, понимание их значимости определяют разницу между дилетантом и профессионалом. Между прочим, отличное сходство.

— Вы так думаете?

Он провел рукой по подбородку. В отличие от Стокера, его светлость не боролся постоянно с непослушной бородой. Его челюсть была слегка затенена, придавая ему немного жуликоватый вид.

— Я позировал художнику всего один раз, но думаю, он неплохо справился с работой, запечатлев мой профиль. Правда сделал плечи Юпитера слишком тяжелыми, — задумчиво добавил он. — Мои изящнее.

Только что убрав руки с этих плеч, я могла подтвердить оценку его светлости, но ничего не сказала. Виконт вздохнул и допил виски.

— Как долго вы были влюбленны в Розамунду? — мягко спросила я.

— Начиная с двух минут после того, как впервые встретил ее, до… что сегодня? — уточнил он.

— Вы были женаты на другой женщине, — воззвала я укоризненным тоном.

— Я выполнял свой долг, — возразил он.

— Но вы все же любили Розамунду?

— С этим ничего не поделаешь. Она просто была самой очаровательной женщиной, которую я когда-либо встречал. Если нынешняя компания не станет исключением…

— Не станет, — заверила я его. — Вы расскажете мне о ней?

Тибериус пожал плечами.

— Что тут рассказывать? Она не была так классически красива, как вы, но в ней были ваша стремительность, живость, joie de vivre[20], что делало ее совершенно неотразимой. Я захотел ее с первого раза.

— Где вы с ней познакомились?

— Здесь. Малкольм устраивал одну из своих чертовых домашних вечеринок. Розамунда была гостьей. Мертензия и Розамунда отбывали срок вместе в одной из этих школ для жеманных девиц. Малкольм был ужасно растерян, когда его родители умерли. Он не знал, что делать со своими младшими братом и сестрой, и поэтому их обоих отправили в закрытые школы. Люциан добился успеха, но Мертензия проплакала весь первый семестр. Ей удалось подружиться с Розамундой, и вместе они разработали заговор, как забрать Мертензию из школы и вернуть домой в Сан-Маддерн.

— Довольно смело для школьниц.

— Так и было. Мертензия, вероятно, чувствовала, что осталась должна подруге за помощь. Из-за участия в затее Розамунда была опозорена. только вмешательство Малкольма убедило дирекцию позволить девочке остаться там после отъезда Мертензии. Подозреваю, он сделал существенное пожертвование в пользу школы.

— Почему он должен был платить им?

Виконт опять пожал плечами.

— Ромилли ужасно старомодны. Преданны устаревшим понятиям, таким как лояльность и верность. Мертензия не могла вынести мысли, что Розамунда пострадает из-за нее. Поскольку девушка была стипендианткой, Малкольм весьма кстати подбросил школе немного деньжат.

— Значит, Мертензия вернулась домой в Сан-Маддерн, а Розамунда осталась в школе?

— Она стажировалась, чтобы стать учительницей. — На его губах играла легкая улыбка. — Вы не можете представить себе кого-то менее подходящего для этой профессии.

— Разве Розамунда не была умной?

— Умной! Девочка была умной, как обезьяна и вдвойне более озорной. Слишком живой для такой серой жизни. Но это был единственный путь, открытый для Розамунды. Ее родители умерли, и на горизонте не было ничего, кроме благородной бедности, если она бы не заработала на корку хлеба.

— Мне знакомо это чувство, — сказала я.

Улыбка на его лице углубилась.

— С тех пор, как мы познакомились, мне неоднократно приходилось вспоминать Розамунду. Это и радость, и мука.

Тибериус долго молчал, потом резко откашлялся.

— Итак, Розамунда начала карьеру учительницы, но обнаружила, что это ей не подходит. Она ушла, чтобы устроиться на частную работу.

— Была ли она более успешной в этом предприятии?

— Нет. Как я уже сказал, она была умна. Слишком умна, чтобы тратить молодость и красоту, обучая тупых детей шепелявить азбуку. Но ей надо было зарабатывать на жизнь. Розамунда делала многочисленные попытки, одна хуже другой. Наконец, три года назад она решила покинуть Англию и приняла должность в Индии. Работа не должна была начаться до осени. Образовался неопределенный период в несколько месяцев, когда она находилась в некоем лимбо, не имея ни дома, ни занятий. Она написала Мертензии, и та немедленно пригласила ее провести здесь лето. Прошло много лет с момента их последней встречи.

— Это было лето, когда вы встретили Розамунду?

Его губы скривились.

— Встретил — неподходящее слово. Это была не встреча, Вероника. Меня представили ей, и это было, как если бы я нашел оторванную часть самого себя, которая каким-то образом блуждала по земле. Она была моей второй половиной, просто до этого я не осознавал свою незавершенность.

Я ничего не говорила, у меня перехватило горло.

Он продолжал далеким голосом, глядя в огонь:

— Малкольм устроился в комфортной холостяцкой жизни. И я был почти таким же, вполне довольный так называемым «непостоянным общением». Я полагаю, вы понимаете, о чем я.

Я подумала о своих собственных чрезвычайно чувственных плотских побуждениях (нет лучшего средства от дурного настроения и плохого цвета лица, чем здоровый и оживляющий акт совокупления) и кивнула.

— И все же я иногда чувствовал вспышку недовольства. Полностью наслаждался беспутным образом жизни. Практиковался в разврате так, что привел бы в замешательство самых искушенных и совершенно безнравственных. Но случались времена, когда я осознавал, что меня начинает грызть зависть.

— Зависть?

— Не то слово, которое вы могли бы сразу же ассоциировать с таким, как я. Я не вызываю жалости, как вы проницательно отметили, — вспомнил он, делая широкий жест рукой. — Богат и титулован, не очень безобразен, всегда потворствовал своим наклонностям и добивался своего почти в любой ситуации.

— Вы имеете в виду, что полностью испорчены.

— Ах, прикосновение суровости! Вы единственная из моих знакомых, которая не боится приправить свой разговор этим конкретным перцем. Одна из вещей, которые я обожаю в вас больше всего.

— Вы сейчас лишь доказываете мою точку зрения, — предупредила я его.

Тибериус лениво улыбнулся.

— Знаете ли вы, что если потереть кошачью шерсть куском шелка, можно получить искры? Маленькие блески электричества на кончиках пальцев. Самое близкое к тому, чтобы быть богом. Именно так я себя чувствую, когда спорю с вами.

— Я рада, что развлекаю вас.

— Развлекаете! Моя восхитительная Вероника, развлечение совершенно не отражает глубины моего уважения к вам.

— Вы рассказывали, как влюбились в другую женщину, — напомнила я.

— Да, влюбился. Всегда считал это нелепым выражением, и все же именно так и было. Однажды я был собой, как и всегда. В следующее мгновение я повис над обрывом, a затем оказался в пропасти.

— И она чувствовала то же самое?

— Да, — сказал Тибериус с внезапной жестокостью в голосе. Костяшки пальцев на стакане побелели. — Я знаю, что Розамунда влюбилась тоже. Она сопротивлялась и притворялась. Запуталась и лгала. Но она любила меня.

— Зачем вообще сопротивляться? — недоумевала я. — Как вы говорили, вы — все, что женщина может хотеть в муже. Титулованный и богатый, красивый и обаятельный.

— Я никогда не претендовал на то, чтобы быть обаятельным.

— Нет, это моя личная оценка.

Виконт протянул руку, чтобы кончиком пальца коснуться моей щеки, легким как перышко движением.

— O, Вероника. Возможно, я вам все же нравлюсь.

Я повернула голову и резко щелкнула зубами.

— Осторожнее, Ваша светлость. Я не ручной котенок, с которым можно играть.

Тибериус убрал руку.

— Нет, действительно. Скорее, тигрица. — Он снова уселся в свое кресло. — Розамунда сопротивлялась чувствам ко мне, потому что хотела Малкольма.

Я задумчиво кивнула, и он ответил мне возмущенным взглядом.

— Вы не собираетесь протестовать? Вы не будете спрашивать, как это возможно, чтобы какая-нибудь женщина могла предпочесть мне Малкольма Ромилли?

Я пожала плечами.

— Но я отлично ее понимаю. Малкольм красив по-своему в стиле славного деревенского сквайра. В нем есть что-то очень веселое в духе старой Англии и ростбифа. Его можно представить в тюдоровском бархате или, скажем, с копьем и в боевых доспехах рядом с Завоевателем.

— Это самый ужасный, сентиментальный мусор…

Я перебила.

— И, конечно, у него есть это, — добавила я, указывая рукой на замок. — Уверена, что ваше загородное поместье впечатляет, но это не замок, не так ли? И вы унаследовали его только в прошлом году. У вас даже не было титула, когда Розамунда встретила вас. Кроме того, ваш отец, кажется, не очень щедро вас содержал.

— Я справлялся, — процедил Тибериус сквозь зубы. Он встал и наполнил свой стакан.

— Но у вашего отца было неплохое здоровье. Он был главой семьи, и не замечалось никаких признаков того, что он оставит вам наследство еще лет двадцать. Какая женщина будет ждать, пока ее муж займет место покойного, когда она может немедленно стать хозяйкой прекрасного замка?

— Думаете, она хотела его из-за замка? — требовательно спросил он.

— О, не совсем, не только из-за замка. Я имела в виду и его личные достоинства. Конечно, в настоящее время он немного измотан, но подозреваю, что он способен на весьма приятное ухаживание. И в нем есть что-то чрезвычайно милое, старомодное, как вы говорите. Галантное.

— Галантное! — виконт буквально выплюнул слово. — Вы думаете, что Розамунда предпочитала галантность?

Я скептически пожала плечами.

— Я ее не знала. Но уверяю вас, легко понять, почему женщина предпочла отдать руку приятному, легкому и богатому джентльмену вроде Малкольма Ромилли, вместо того, чтобы рисковать своим счастьем с вами. Есть разница между прогулкой по загону на пони и скачкой на жеребце без седла по Даунсу во время грозы.

Я искоса бросила на него взгляд, и он улыбнулся, подняв бокал.

— Запущен в воздух собственной петардой.

Я поправила халат

— Ну, что вы ожидали? Конечно, вы — очевидный выбор для любой женщины с характером и пылом. Но Малкольм восхитительно безопасен. Для многих женщин нет большей привлекательности, чем безопасность.

— Как скучно это звучит! — заметил Тибериус.

— Не скучно желать уверенности, что всегда будешь сыт-обут и имеешь крышу над головой. Только тот, кто никогда не сталкивался с призраком работного дома, может думать, что безопасность скучна. Розамунда была вынуждена зарабатывать на жизнь. Это означает, что стабильность Малкольма была для нее величайшей роскошью. Его предсказуемость успокаивала, позволяла чувствовать себя защищенной, как ничто другое в мире.

— Вы бы никогда этого не сделали, — внезапно решил Тибериус. — Вы бы выбрали молнию.

Я повернулась, чтобы посмотреть на огонь.

— Мы обсуждаем Розамунду. И она выбрала Малкольма. Я полагаю, вы предоставили ей выбор, предложили ей брак?

— Предложил. Или, по крайней мере, пытался. Она не позволила мне закончить. Мы сидели на пляже с видом на Сестер. Розамунда распустила волосы, масса темных волос развивающихся на ветру. Она сидела, срывая лепестки с цветка и пуская их по ветру. «Любит, не любит», — дразнила она меня. Я крепко взял ее за плечи и сказал, что люблю. В ответ она сломала цветок пополам и швырнула его на гальку. «Тогда ты дурак», — заявила она с такой сводящей с ума прохладой, будто мы незнакомы. И только прошлой ночью она была в моей постели, царапая меня, как дикая кошка.

Его рука снова сжала стакан, и на мгновение я подумала, что Тибериус собирается швырнуть его. Вместо этого он с большой осторожностью поставил стакан на стол у своего локтя.

— Она сказала, что намерена выйти замуж за Малкольма, и на этом все закончится. Ничто из того, что я могу сказать, не отговорит ее. Мне стыдно признаться, но я повел себя не по-джентльменски, угрожал, что раскрою обман. Предыдущая ночь была не первой, мы были вместе четыре-пять раз в тот месяц. Вначале это было для нее игрой. Днем, в присутствии других она оставалась сдержанной и холодной, неприкасаемой, как мадонна эпохи Возрождения. Но когда мы могли украсть несколько минут наедине, становилась распутной как никто, кого я когда-либо знал, требовательной и жестокой в своих страстях.

Я молчала. Тибериус продолжал говорить скорее с огнем, чем со мной:

— Когда я пригрозил отправиться к Малкольму с правдой, Розамунда рассмеялась. Она сказала, это мое слово против ее, и кто поверит такому распутнику как я? На следующее утро за завтраком они объявили о помолвке. Никогда не забуду, как она торжествовала, как цеплялась за него. Малкольм чертовски гордился, заставлял всех смотреть на фамильное обручальное кольцо Ромилли на ее пальце. Я не мог этого вынести. Уехал в тот же день. Сказал Малкольму, якобы мой отец требует, чтобы я сопровождал его в поездке в Россию. Ромилли умолял меня остаться, быть шафером на его свадьбе, но я солгал, мол, отец настаивает, и уехал. Никогда больше ее не видел.

— Когда вы подарили ей клавесин?

Жестокая улыбка коснулась его губ.

— Я нашел его в Лондоне, перед самым отъездом в Россию. Он уже был украшен мифологическими сценами. Я счел это великолепной шуткой — пририсовать свое лицо Юпитеру и добавить полосатые розы к гирлянде на голове Леды. Художнику потребовался всего один день, чтобы внести изменения, и я послал ей клавесин, своего рода секретный подарок. Розамунда знала, что он означает. Она музицировала каждый день. Мне нравилось представлять: она играет, смотрит на нас вместе, и никто не догадывается об этом.

— Вы поехали в Россию?

— Да. Мой отец действительно настаивал, чтобы я путешествовал с ним в расширенном туре по России с дипломатической миссией. Он был заметно рад, когда я наконец согласился. Могу сказать, он был в восторге, потому что изволил улыбнуться мне. Пока мы были за границей, я принял и другой его план. Позволил ему устроить мой брак с дочерью английского герцога, занимавшего дипломатическую должность при царском дворе.

Он сделал паузу, а затем продолжил, наконец избавляясь от груза воспоминаний.

— Я любил Розамунду каждым атомом моего существа, и все же женился на другой женщине. Простой, милой женщине, которую ненавидел и которую наказал молчанием и нелюбовными попытками зачать наследника. Не было ни одной минуты нашего брака, чтобы я не заставил ее почувствовать тяжесть моего разочарования в том, что она не Розамунда.

Тибериус продолжил, перечисляя свои грехи тихим голосом, полным ненавистью к себе.

— Я хотел быть достойным мужем, по крайней мере, пытался. Согласился на то, чтобы отец устроил договоренный брак. Играл покорного мужа любой ценой. Стиснул зубы и занялся любовью с женой. Пока не пришла телеграмма.

— Что за телеграмма?

— Та, что Розамунда отправила накануне своей свадьбы с Малкольмом. Видите ли, я не получил ее в течение месяца. Мы с женой отправились в свадебное путешествие. — Его губы искривились, когда он произнес слово «жена». — У ее семьи была вилла на Черном море, и мы поехали туда на несколько недель. Наши связи с внешним миром были ограниченны. Мало писем и никаких телеграмм. Мы забрали все по возвращении в Санкт-Петербург, кучу корреспонденции, которая накапливалась в течение четырех недель. Четыре недели Розамунда верила, что я получил ее телеграмму, но не пожелал ответить.

— Что было в телеграмме? — мягко спросила я.

Тибериус пожал плечами.

— У нее был предсвадебный стресс. Мысль отозвать все и быть со мной. Мне следует лишь сказать слово, и Розамунда будет моей. Полагаю, наконец до нее дошло, что ей придется провести остаток своей жизни с парнем, настолько скучным, что его идея гедонизма — принимать ванну дважды в неделю вместо одного раза.

— Вы бы ответили? Вы бы велели ей отменить свадьбу с Малкольмом и вернуться к вам?

— Я бы разорвал Кавказ голыми руками, чтобы добраться до нее, — просто сказал он.

— Даже если она разбила ваше сердце, отказав вам?

— Ничто не имело значения для меня, — настаивал Тибериус. — Только то, что мы были бы вместе. Но к тому времени, как я получил от нее весть, она вышла замуж за Малкольма и исчезла. Я узнал об этом из английских газет одновременно с телеграммой.

— Какая жестокая ирония судьбы! Интересно, что с ней стало?

— Это вопрос, который меня мучает. Мучил тогда, мучает до сих пор. Мысль, что я был так близок к заветному желанию, уничтожила меня. Боюсь, я сорвался с цепи. Я набросился, главным образом, на жену. В ту ночь, когда узнал об исчезновении Розамунды, я заставил жену не спать до рассвета, смакуя каждый ее недостаток. Я рассказывал ей о Розамунде подробно, мрачно, отвратительно. Она была нежным существом, и я оскорблял ее своим презрением, тщательно подбирая каждое слово, чтобы оно ранило поглубже. Я никогда не тронул ее и пальцем, но клянусь Богом, той ночью я разорвал ее до костей словами. Я сломал в ней что-то, что так и не восстановилось. Моя жена зачала ребенка. Только небеса знают, каким маленьким монстром он мог бы стать при таких обстоятельствах. Она страдала при родах, и когда врачи сказали, что ей нужно бороться за себя, просто повернулась лицом к стене. У нее не было желания жить, я отобрал его. И все потому, что не мог простить — она не та, кого я хотел.

В глазах с Тибериуса стояли слезы; и я соскользнула на пол перед ним, протягивая руки. Он упал в них, цепляясь за меня, как тонущий моряк хватает лонжерон, отчаянно, безо всякой надежды. Он не плакал, по крайней мере, не издал ни звука. Но плечи виконта вздымались один-два раза, и когда он отступил, я отвела лицо, пока Тибериус снова не взял себя в руки.

— Так что теперь вы знаете обо мне худшее, — сказал он прерывающимся голосом. Его светлость сильно откашлялся, приглаживая волосы изящной рукой, пытаясь вернуть себе какое-то достоинство.

— Должно быть, вы испытывали невыносимую боль.

Он открыл ошеломленно рот.

— Я только что вам рассказал…

— Я знаю, что вы рассказали. И знаю по собственным наблюдениям, что вы трудный, капризный человек, к тому же сексуальный хищник. Но надеюсь, вы поверите моему опыту с мужчинами. Вы вели себя чудовищно по отношению к своей жене, это так. Однако независимо от того, насколько дьявольски хотите думать сами, вы не за гранью искупления. Вы не можете быть абсолютным негодяем и все же сожалеть о своем обращении с ней, Тибериус. Я нахожу вас теплым и щедрым. Считаю человеком чести, по крайней мере, по вашим собственным критериям. Вы, должно быть, ужасно пострадали от рук Розамунды, чтобы вымещать свою боль на невинной жене.

Тибериус потряс головой, словно прочищая ее.

— Милостивый Бог, неудивительно, Стокер… — Он замолчал. — До этого момента я никогда не знал истинной верности, Вероника.

Он схватил мою руку и поцеловал ее.

— Что бы вы ни просили у меня, с этого момента и до последнего вздоха, я клянусь быть вашим верным рыцарем.

Я забрала руку. Тибериус, как обычно, укрывался в мягких насмешках, но я знала, что он искренен.

— Что случилось после смерти вашей жены?

Он устало провел рукой по глазам.

— В то время мы еще были в России, поэтому я утешал себя всевозможными славянскими развратами. Замариновал себя в водке и переспал с половиной двора, включая брата царя. Несколько месяцев таких дебошей должны были прикончить меня.

— Но этого не случилось, — сказала я.

Он закрыл глаза

— Нет. Розамунда преследовала меня, я мечтал о ней. Я пил, чтобы одурманить себя и уснуть, потому что тогда увидел бы ее во сне.

— Малькольм когда-нибудь подозревал о вашей привязанности друг к другу?

Виконт выдержал паузу.

— Не знаю. Мы должны были быть очень осторожными из-за репутации Розамунды. Ей надо было зарабатывать на жизнь, даже простой намек на шалость разрушил бы ее карьеру. Что-либо кроме помолвки означало бы гибель для ее перспектив трудоустройства.

— Но в принципе это возможно?

Он пожал плечами.

— Все возможно. Розамунда могла признаться. Кто-то еще обнаружил наш альянс. Или ее заметили, когда она отправляла мне телеграмму.

Тибериус развел руками в жесте великодушия.

— В любом случае это не важно. Вы знаете, почему я приехал, моя дорогая. Я здесь, потому что Малькольм нуждается в моей дружбе и поддержке, и я стремлюсь ее оказать.

— Лжец, — произнесла я приятным голосом.

Его взгляд сузился.

— Извините меня, пожалуйста?

— О, не хитрите, изображая задетую гордость, Тибериус. Не сомневаюсь, что женщины называли вас куда более худшими именами. Вы неспроста приехали сюда. Вы хотите узнать, что случилось с Розамундой, и подозреваете, что Малкольм как-то связан с ее исчезновением.

— Если бы я так сделал, был бы дураком, — возразил он шелковым голосом. — Ничего хорошего не получишь, разгребая прошлое.

Я знала этот тон. Он играл в игры, как умел только Тибериус. Но я знала одну или две игры сама и ответила ему прохладно:

— У ваших скрытых целей есть мотивы, милорд. И я хочу выяснить, какие.

— Это угроза, моя дорогая мисс Спидвелл?

— Это предупреждение.

Я поднялась, чтобы уйти, открыла дверь и чуть не упала на Стокера с поднятой рукой, приготовившегося стучать.

Я запомнила на всю жизнь выражение полного шока на его лице. Оно усугублялось по мере того, как он изучал меня — от распущенных волос до растрепанного халата и босых ног, выглядывающих из-под подола. Он посмотрел мимо меня на своего брата, который лениво бездельничал в кресле у огня. Было до боли очевидно, какие выводы он сделал.

— Стокер, — запнулась я.

Он одарил меня улыбкой ледяной вежливости, подняв руку блокирующим жестом.

— Помолчи, пожалуйста, Вероника. Это между Тибериусом и мной.

Стокер резко обошел меня, осторожно вытолкнул на лестницу и закрыл за собой дверь. Если бы его сверхъестественное спокойствие не встревожило меня, звук закрываемой на засов двери сделал бы это.

Глава 12

Я не смела стучать, шум мог разбудить весь дом. Но я также не могла уйти в свою комнату, не зная точно, какой ущерб нанесут друг другу Темплтон-Вейны. Стокер обладал преимуществом в дюймах и весе, но виконт был старше и зачастую вооружен. Я обернула свою ночную рубашку вокруг ног и уселась на каменную ступеньку, ожидая результата схватки. Я не питала иллюзий, что они боролись из-за меня. Возможно, я зажгла искру, но трут был старым и сухим. Финальная битва назревала с самой колыбели, по правде говоря, я была рада, что она наконец-то разразилась.

Немного звуков проникало сквозь крепкую, дубовую дверь. Мне было слышно, как разбилось стекло. Длинный стон, чей, я не могла догадаться. Затем последовал треск расколотого дерева и странный булькающий звук, как будто кого-то душили поясом халата, решила я.

Наконец наступила тишина. Я встала, отряхивая складки ночной рубашки, и тихо постучала в дверь. Спустя невероятно долгое время на стук ответили. Стокер сидел у очага, покрытый пеплом и битым стеклом, с торчащим из плеча небольшим ножом. Тибериус пытался остановить поток крови из носа. Один глаз у него распух и почти закрылся, левая рука болталась на боку.

— Полагаю, у вас вывих, — доброжелательно указала я.

— Ничего, что он не делал со мной раньше, — простонал Тибериус, злобно глядя на брата.

— Я сказал тебе, что вправлю руку, — прохрипел Стокер.

Он перевернулся на четвереньки и через мгновение приподнялся, лишь слегка пошатываясь. Без предупреждения он схватил брата одновременно за шею и талию и ударил его светлость плечом о спинку кровати, аккуратно вернув сустав в гнездо под аккомпанемент рычания виконта.

— Теперь, что насчет этого? — потребовал Стокер, указывая на нож, все еще дрожащий в его руке.

— Просто царапина, — успокоил его виконт. — Ножик — детская игрушка.

Стокер стиснул губы и сжал кулаки, но прежде чем он смог продолжить драку с братом, я схватила нож за рукоятку и выдернула. Стокер подавил вой боли, и я увидела, как глаза Тиберия загорелись от удовольствия.

— Сделайте это снова. Мне нравится, когда он кричит.

— Следите за своими манерами, или я задам вам обоим, — предупредила я их.

— Какое искушение, — пробормотал Тибериус.

— Когда вы закончите ваш флирт? — возмутилась я.

— Что касается вас, то никогда, — любовно заверил меня его светлость.

Я вытерла лезвие ножа о халат Тибериуса.

— Я оставляю его, — уведомив, я положила нож в карман. — Не могу быть уверена, что в следующий раз вы не заденете что-то жизненно важное.

— Моя дорогая Вероника, если бы я хотел ранить его как следует, я бы взялся за дело всерьез.

— Вы не должны были пользоваться ножом, — с негодованием упрекнула я.

— Конечно, должен, — терпеливо разъяснил Тибериус. — Это широко известный факт, что умственно отсталые люди невосприимчивы ни к чему, кроме самой острой боли.

— О, ради любви Христа и всех его милых ангелов, — начал Стокер, но я протестующе подняла руку.

— Достаточно! Я рада, что вы двое наслаждались вашей маленькой дракой. Нет ничего лучше для мужчины, чем здоровый коитус или кулачный бой, чтобы снять напряжение. Но время ссор закончено. Мы должны поговорить о результатах сеанса сегодня вечером.

Тибериус махнул непострадавшей рукой.

— Небольшое озорство, ничего больше.

— Не уверена, — возразила я. — Хелен Ромилли кажется искренне испуганной, как и миссис Тренгроуз.

— Конечно, — хмыкнул он. — Экономка ответственна за то, чтобы держать Хелен подальше от бренди.

— Не очень учтиво. Но вы подняли отличный вопрос, Тибериус. Для того, кто должен привыкнуть к подобным вещам, Хелен выглядела слишком расстроенной. Она увидела меня в ночной рубашке и чуть не взвилась в воздух от испуга.

Тибериус зашевелился.

— Вы признались ей, что это вы?

— Пожалуй, следовало бы. Но я боялась, что если заговорю, она начнет визжать на весь дом и может впасть в истерику. Мне ее реакция кажется наиболее любопытной.

Стокер вопросительно поднял бровь.

— Каким образом?

— Хелен делает такие вещи сплошь и рядом, зарабатывая на жизнь. Мадам Елена и все такое. Она связывается с мертвыми так же часто, как обычная женщина говорит с мясником. И все-таки события этого вечера, похоже, непомерно огорчили ее.

Стокер возмутился.

— Вероника, она не связывается с мертвыми. Она — шарлатан.

— Возможно, — подхватила я.

Его тон всегда был пренебрежительным, когда мы обсуждали что-то, не поддающееся объяснению исключительно научными исследованиями.

— Ничего возможного. Хелен зарабатывает деньги на скорби и отчаянии, заставляя страждущих верить, что совершает немыслимое. Женщина ничем не лучше обычной карманницы, практически, она крадет деньги у доверчивых людей.

— Как немилосердно, — пробурчал Тибериус.

— Милосердно! Почему я должен быть милосердным? — потребовал Стокер. — Мошенница в темной комнате произносит какие-то глупые слова, и вдруг все ведут себя так, как будто настало Второе пришествие. Это безумие.

— Безумие, но не это главное. Хелен Ромилли была глубоко потрясена. Я думаю, она была удивлена происходящим так же, как и все остальные за тем столом. Хелен казалась искренне расстроенной музыкой. Фактически, после этой конкретной манифестации всем, тесно связанным с Розамундой, стало не по себе, — намекнула я.

Серые глаза Тибериуса расширились.

— Кроме меня, вы имеете в виду. Вы серьезно предполагаете, что я имею какое-то отношение к этому детскому трюку?

Я пожала плечами.

— У вас имеется подходящий мотив.

Глаза Стокера внезапно вспыхнули от любопытства.

— Мотив?

Я сделала паузу, и Тибериус восстановил свое обычное хладнокровие.

— Очень хорошо, Вероника. Расскажите ему. Он будет искренне наслаждаться, не сомневаюсь. Но если не возражаете, я бы не хотел становиться свидетелем собственного разоблачения. Этот разговор лучше всего вести наедине.

— Другими словами, — перевел Стокер, — «Убирайтесь».

Красивый рот Тибериуса яростно сжался.

— Точно. Я закрою дверь на ключ. Или я должен попробовать святую воду? Небольшой дружеский экзорцизм поможет отправить тебя восвояси.

Я встала и разгладила подол моего халата.

— Давай, Стокер. У Тибериуса припадок раздражительности, и я не могу винить его. Должно быть, у него ужасно болит плечо.

Я повернулась к двери и послала ему воздушный поцелуй. Он пробормотал что-то неприличное. Я улыбнулась. Независимо от их частых ссор и драк, мальчики Темплтон-Вейны были вошедшими в поговорку горошинами в стручке.

* * *

Последовала неприятная интерлюдия, во время которой я зашивала рану Стокера под аккомпанемент его взыскательных инструкций. Он долго и сдержанно смотрел на мою работу, потом кивнул в знак неохотного одобрения.

— Пожалуй, сойдет, хотя было бы чертовски привлекательней, если бы я сам мог держать в руках иглу, — проворчал он.

Я заклеила рану — не слишком нежно — и уселась в кресло, пока он размешивал угли. Он долго молчал, наблюдая, как разгорается пламя, а затем повернулся ко мне, его улыбка носила оттенок озорства.

— Ты ведь понимаешь, что не сможешь объяснить мое присутствие, если меня здесь обнаружат, — высмеял он мои возражения по поводу предыдущего вечера. — Что люди подумают?

— Меня не волнует мнение провинциалов, — парировала я.

Он занял второе кресло и вытянул ноги к огню, теперь весело потрескивавшему в очаге.

— Я думал, тебе понравились Ромилли.

— Возможно. Но трудно дружить с людьми, которые живут с призраком.

Стокер фыркнул.

— Конечно, ты не веришь в эту чушь.

— Нет, — с сомнением протянула я.

— Ты не думаешь, что в коридорах этого замка ошивается настоящий призрак? Клянусь саваном моей матери, если ты ожидаешь меня поверить, я переброшу тебя через плечо как мешок с шерстью и унесу отсюда, — предупредил он.

— Я не думаю, что призрак Розамунды скрывается в тайниках замка. Трюк с музыкой — продукт гадкого воображения, без сомнений, человеческого. Но что, если помимо этого существуют мистические силы, некое присутствие извне, побуждающее живых выполнять приказы мертвых?

Его брови сошлись.

— Ученый должен учитывать все возможные гипотезы, — сказал он серьезно. — И после того, как я тщательно обдумал эту идею, могу заявить, что это самое что ни есть лошадиное дерьмо.

— Следи за своим языком, — пробормотала я.

— Ну, честно, Вероника. Ты не можешь всерьез верить в подобную ахинею.

— Я не говорила, что верю в эти фантазии, — холодно возразила я. — Просто предположила, что это возможно.

— Это чертовски невозможно.

— Если бы все ученые были такими же упрямыми, как ты, мы бы до сих пор верили, что корабли доплывут до края света, и считали, что солнце вращается вокруг Земли.

— Я не упрямый…

— Сказано с упрямством быка. Это не твоя вина, что ты страдаешь от недостатка воображения.

— Недостаток воображения! Отказаться от идеи, что призрак играет на клавесине и задувает свечи!

— Я не имела в виду эти вещи, — сказала я, стремясь оставаться терпеливой. — Это явно были трюки. Сквозняки можно сделать с помощью вентиляторов, свечи могут быть подделаны. Что касается музыки…

Стокер поднял руку.

— Это мог подстроить только человек. Механизм часового механизма — чертовски более вероятное объяснение, чем фантом.

Я покачала головой.

— Мы обыскали клавесин «с головы до ног» и не нашли никаких свидетельств того, что с ним что-то делали. Думаю, кто-то должен был сыграть и сбежать через скрытый переход. Что означает следующее: никто из присутствующих на сеансе не мог это сделать, — закончила я.

— Или наш злодей мог спрятать музыкальную шкатулку в коридоре и оставаться с нами, — возразил он. — Любой из гостей или семьи мог бы это сделать.

— Или что-то сверхъестественное… — начала я.

Стокер презрительно хмыкнул.

— Я до сих пор не верю в это.

— Конечно, нет. Я тоже. Просто считаю, что мы должны рассмотреть каждую вероятность, прежде чем остановиться на одной. Должно быть объяснение, которое мы пока не обнаружили. Но найдем.

Он наклонил голову, чтобы с любопытством взглянуть на меня.

— Зачем?

— Что ты имеешь в виду — «зачем»?

— Почему мы должны проникать в здешние тайны? Почему это нас волнует?

Я недоуменно моргнула.

— Потому что это загадка? У тебя нет любопытства? Нет чувства. что тебе брошен вызов?

— Вероника, мы трижды участвовали в таких подвигах. Нас топили в Темзе; мы были почти обречены на заклание; гнались через самые отвратительные канализационные коллекторы Лондона; и — к сожалению, должен добавить — в меня стреляли. Объясни мне привлекательность таких действий, если сможешь.

— Ты покинул свою комнату ночью, готовый исследовать музыкальную комнату раньше меня!

— Только потому, что знал: ты собираешься это сделать, и хотел уберечь тебя от неприятностей. Я предпочитаю спокойную и тихую жизнь со своими образцами и научными исследованиями.

— Вот это уж точно лошадиное дерьмо, — кратко определила я.

— Следи за своим языком, Вероника, — сказал он с идеальной мимикой.

О, как я возликовала! Еще раз заняться расследованием в спарринге со Стокером — больше значило быть самой собой, чем когда-либо. Я почувствовала растущее волнение, прилив внезапной свирепой радости, такой же горячей, как и охота на бабочек. Даже поймать Kaiser-i-Hind за крыло не доставило бы мне такого удовольствия. Я радостно вскричала:

— Ты в восторге от погони так же, как я! Тебе просто нравится притворяться, что эти подвиги целиком и полностью зависят от моего подстрекательства. Так ты можешь казаться рациональным и устойчивым, пока я отдаюсь полетам фантазий и нелепым приключениям. И тем не менее, ни одна из наших эскапад не была предпринята без твоей энергичной помощи.

— Помощи? — Его голос повысился недоверчиво. — Уверен, я был главным героем наших авантюр.

Я наклонила голову, изучая его спутанные волосы и ушибленное лицо.

— Нет, я всегда думал о тебе как о своем Гарвине.

— Гарвин! Полоумный помощник Аркадии Браун, — возмутился он.

— Гарвин не глупец, — теперь негодовала я. — Он просто менее одарен, чем его напарница, и вынужден полагаться на ее мужество. И экспертизу. И интуицию.

Стокер изрек что-то еще более отвратительное, чем до этого произнес его брат, и опустился на стул.

— Какое замечательное «привет, как дела», — проворчал он. — В Гарвине нет ничего кроме мышц.

— Чепуха. На тебя тоже довольно приятно смотреть. Не сейчас, конечно, с губой, торчащей как мрачный мул, и с синяком, расцветающем на лице. Но когда ты прилагаешь усилия, то почти красив.

Это была вопиющая ложь. Стокер не был почти красив, он был совершенно восхитителен, и не вопреки своим недостаткам, a благодаря им. Шрам, неподстриженные волосы и признаки грубой жизни только заставляли его казаться более реальным. Тибериус представлял картину идеального джентльмена, одетого с иголочки, но Стокер был всем, что я считаю правдивым, ярким и живым в мире.

К моему удивлению, он прекратил дуться. Внезапно Стокер сел прямо, пристально глядя на меня.

— Что ты имела в виду? Как Тибериус связан со всем этим? Почему его портрет оказался на клавесине? Полагаю, он был влюблен в Розамунду.

Я повторила грустную историю Тибериуса о его злосчастных отношениях с леди и последующем разрушительном браке. На протяжении всего рассказа Стокер молчал, изучая свои ноги с непроницаемым выражением лица. Когда я закончила, он глубоко вздохнул.

— Этот невыразимый ублюдок, — пробормотал Стокер. — Кто бы мог подумать, что он заставит меня жалеть его. Никогда не догадывался, что все было так плохо. Знаешь, он был гордостью и радостью отца. Наследник королевства, — сказал он, широко размахивая руками. — Я был только кукушонком в гнезде.

— Твой отец, по-моему, был не из тех мужчин, которые легко принимают неверность жены, — размышляла я. — Почему же он признал тебя своим сыном?

Стокер невесело улыбнулся.

— Потому что знал, так ей намного больнее: я целиком в его власти, а она не может меня защитить. По закону я был его ребенком. Он мог меня бить или морить голодом, и мать ничего не могла с этим поделать. Тонкая и изощренная жестокость, как все, что он делал.

— Он часто тебя бил? — спросила я, старательно отводя взгляд. Некоторое время назад я узнала, что наблюдать боль Стокера невыносимо трудно.

— Нет. В том-то и тонкость. Он знал, что гораздо эффективнее делать это редко и без провокаций. Я никогда не знал, когда удар последует и почему. Он думал, что будет держать меня в цепях, и какое-то время так и было. Пытки Тибериуса были более приземленными.

— Такие как?

Стокер пожал плечами и скривил губы.

— Сломать вещи, которые Тибериус любил. Отобрать его любимую лошадь. Вытащить из школы, где он процветал, поместить в школу, которую он ненавидел. Отец практиковал это со всеми детьми. Методика была разработана, чтобы ужесточить нас, сделать истинными Темплтон-Вейнами. Руперт опустил голову и делал, как ему велели. Он никогда не восставал, никогда не сопротивлялся. Мерриуэзер был слишком молод для худших игр отца. Кроме того, у старого дьявола был полон рот забот с Тибериусом и со мной.

— Ты сопротивлялся, — предположила я.

Он улыбнулся.

— Всякий раз, когда имел шанс. А когда мне было двенадцать, ушел из дому совсем. Отец не особо возражал. Он наводил справки, отправлял детективов и в конце концов притащил меня назад. Азарт пропал, когда отец понял, что я просто уйду снова. Тибериус разработал собственные стратегии для борьбы с ним.

— Какие стратегии?

— Тибериус научился никогда не любить, чтобы это не было использовано против него. Надел маску, которую ты так хорошо знаешь. Отполированную облицовку урбанистики, настолько отстраненную и высокомерную, что мой брат вполне мог бы жить на Олимпе. Он не склоняется к нам, простым смертным. Вот почему история с Розамундой беспокоит меня. Это делает Тибериуса человеком.

— Тибериус сказал мне, что его жена умерла при родах. Что случилось с младенцем?

— Умер тоже. Почти сразу после рождения.

— Как трагично! — воскликнула я.

— Тем более, что это был мальчик. Сын и наследник Темплтон-Вейнов. Потерял его при рождении.

— Что он будет делать без наследника? — спросила я. — Как ты думаешь, Тибериус снова жениться?

Стокер прищурился.

— Зачем? Ты собираешься продолжать эту вашу нелепую комедию обручения? Если вы намерены довести дело до конца, не устраивайте июньскую свадьбу, прошу вас. Такое cliché.

— Не будь гадким. Отлично, я расскажу тебе простую и довольно глупую правду об этой шараде с помолвкой. Малкольм Ромилли католик и несколько консервативен. Тибериус решил, что если он представит меня невестой, я буду выглядеть респектабельнее, чем женщина, путешествующая с мужчиной, с которым никак не связана.

— Я знал это, — заявил Стокер с мягким триумфом.

— Ты не знал. Ты был явно раздражен мыслью, что я могу стать твоей невесткой.

— Память мне изменяет.

Я фыркнула.

— Признаюсь, я очень привязана к Тибериусу. Но это не разубедит меня в непоколебимой решимости не выходить замуж. Однако у Тибериуса есть титул и связанные с этим обязательства. Что с ними будет?

Он снова пожал плечами.

— Руперт следующий в очереди, и у него, к счастью, четверо сыновей. Продолжение рода обеспечено, пока Тибериус не возражает против того, чтобы все в конце концов перешло к нашему племяннику.

— Подозреваю, он не захочет еще раз жениться. Он довольно горько говорил о супружестве и о том, что его сердце разбито из-за Розамунды…

Глаза Стокера округлились от изумления.

— Его сердце разбито? Ты не можешь всерьез так думать.

— Конечно, я вполне серьезна.

— Невозможно.

— Почему же?

— Чтобы разбить Тибериусу сердце, он должен обладать им. Поверь мне, у него нет сердца.

— Чушь. Ты сам только что сказал, что Тибериус научился охранять свои чувства. Люди, вынужденные прибегать к таким уловкам, как правило, испытывают сильные эмоции, когда их чувствами пренебрегают.

— Если ты так считаешь, — ответил он с безумным спокойствием.

— Как можно быть таким безучастным? Минуту назад ты сказал, что жалеешь его, — рассердилась я.

— Мои симпатии разнообразны и скоротечны. Мне слишком досталось от Тибериуса в молодости, чтобы оплакивать его боль.

— У тебя паршивое настроение, и если ты не можешь рассуждать разумно, тебе лучше уйти.

Он закатил глаза.

— Что ты хочешь от меня, Вероника? Да, Тибериус испытал боль и потерю. Как и все мы.

— Сейчас его раны самые свежие. Быть здесь — это все пережить заново.

— Его собственная вина. Не следовало принимать приглашение Малкольма. Все, что ему нужно было сделать, это отказаться и пощадить себя от повторных переживаний величайшей трагедии в жизни. Вместо этого он приезжает и сыпет соль на раны. Не говори мне, что Тибериус заслуживает жалости. Он навлек все это на себя сам, — спокойно заключил Стокер.

Я молчала долгое время, слишком долго.

Стокер вопросительно посмотрел на меня.

— Что?

— Он навлек все это на себя сам. Но зачем? Это не имеет никакого смысла.

— О чем ты сейчас болтаешь?

— Все, что ты только что сказал. Я согласна с тобой. Постарайся не дать новизне сбить тебя с ног, но ты был прав. Тибериус самый властный и контролирующий человек, из всех, кого я знаю. Он устроил каждый аспект своей жизни к собственному удовлетворению, кроме потери Розамунды. Их переписка с Малкольмом в последнее время была непостоянной. Конечно, они были лучшими друзьями на протяжении многих лет, но затем Малкольм удалился в добровольную ссылку. Они не встречались с тех пор, как Тибериус уехал в Россию. Однако, как только Малкольм попросил его приехать, он согласился. Они оба утверждают, что это ради старой дружбы. Но достаточно ли старой дружбы, чтобы Тибериус вернулся сюда, зная, что он столкнется с воспоминаниями о Розамунде? Или у него другая цель?

Стокер вскинул руки.

— Только дьяволы в аду могут ответить на это, Вероника.

Он оставался еще час, попеременно то разглагольствуя против своего брата, то лениво угрожая вернуться в комнату Тибериуса, чтобы закончить драку. Потребовался весь мой дар убеждения, чтобы удержать его, пока он не успокоился.

— Ты не выбьешь из него правду, и мне скучно зашивать тебя снова. Кроме того, это довольно лестно, если хорошенько подумать.

— Лестно? Как, во имя семи кругов ада, ты пришла к такому выводу?

— Ну, Тибериус, мог бы поручить дело профессиональному детективу. Он мог нанять частного сыщика, чтобы провести расследование. Вместо этого он полагается на нас.

— Не сообщив нам, — штурмовал Стокер. — В этом разница между работой с нами и использованием нас. Он подверг тебя риску, не задумываясь о твоей безопасности.

Этим аргументом давалось понять, что Стокер больше заботится о моей безопасности, чем о своей. Я снисходительно улыбнулась.

— Не беспокойся обо мне. Я привезла свои ножи, — весело сказала я.

Он удивился.

— Ножи? Множественное число? Я дал тебе только один, нож-малыш, чтобы привязать его к голени.

— И я ношу его, могу тебя заверить. Но леди нравится иметь и другие варианты.

Я подошла к своему саквояжу и вытащила ложное дно, открывая отсек, который Дейзи-горничная не обнаружила. Я начала извлекать оружие, передавая Стокеру.

— Вот шляпная булавка, которую я сделала, тонкий стальной стилет с очень острым концом. Я ведь предупредила тебя, что он острый! — Я протянула Стокеру носовой платок промокнуть яркую каплю крови, выступившую на большом пальце.

— Вот булавки для манжет, — приплюсовала я, передавая пакет булавок без головок, используемых лепидоптерологами, чтобы прикреплять образцы к карточкам. Я часто накалывала их на манжеты, когда хотела немного дополнительной защиты.

Я достала тонкий фиолетовый шелковый корсет, и Стокер покраснел.

— Это мой любимый. Каждая косточка на самом деле является тонким лезвием из превосходной итальянской стали, — я продемонстрировала, как быстро могу снять лезвие с лифа.

— Что-нибудь еще? — съехидничал Стокер. — Улей, чтобы спрятаться в суете расследования? Перстень с мышьяком, чтобы подсыпать яд в чей-то чай?

Я всплеснула руками.

— Не груби. Яд — самый неоригинальный метод.

Он с любопытством покачал головой.

— Как бы ты поступила, если бы хотела прикончить кого-то?

— У меня уже есть девятнадцать стратегий, и я разрабатываю двадцатую. Не волнуйся, — приободрила его я. — Если я когда-нибудь решу убить тебя, я сделаю это быстро и творчески. Ты никогда не догадаешься.

— Моя дорогая Вероника, как раз этого я и боюсь.

Он прервал себя, и с той специфической телепатией, которую мы иногда разделяли, я догадалась, что он скажет дальше.

— Я знаю, что ты не хочешь говорить о Мадейре, — начал он ворчливым голосом, — но думаю, мы должны расставить точки над «i».

— Нечего рассказывать, — буркнула я.

Он повернулся ко мне, его сапфировые глаза сияли от эмоций. Злость? Вызов? Я не могла определить. — Уверен, что есть. Я был с лордом Роузморраном, когда пришли счета, Вероника. Врач. Кормилица. Швея по пошиву одежды для младенца.

Он сделал паузу. Момент растянулся между нами тугой тишиной, ожидающей разрушения.Я вскинула подбородок.

— Да. Все так. Желаешь, чтоб я отчитывалась перед тобой?

— Считаю, что наша дружба требует этого, — просто сказал он.

— Я ни перед кем не отчитываюсь, — яростно ответила я.

— А я — никто? — спросил он. В его голосе звучало какое-то темное чувство, которого я никогда раньше не слышала.

Мой голос стал резким.

— Конечно, нет!

Я поспешно добавила, буквально выталкивая из себя:

— Но я не могу дать тебе объяснения.

— Понятно, — сказал он, снова поворачиваясь к огню.

Стокер замолчал. Я поднялась, мои руки сжались в кулаки.

— Знаю, это выглядит, будто я поехала на Мадейру, чтобы родить ребенка, — начала я.

Он тоже осторожно поднялся, оберегая только что перевязанную руку. Синяк на его лице медленно наливался пурпурным цветом, пышным и глубоким. Стокер подошел ко мне, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Я не тот человек, которого ты знала раньше.

— Пора нам прочистить воздух, — я твердо встала перед ним. — Мне пришлось принять решение. И хотя я не нарушаю обещаний легко, но в долгу перед тобой.

— Леди Корделия отправилась на Мадейру, чтобы родить внебрачного ребенка? — рискнул предположить он.

— Как ты…

Стокер вздохнул.

— Вероника, помилуй. Я, конечно, мужчина, но все-таки доктор и видел признаки. Уверен, что она заставила тебя поклясться хранить все в секрете, и ты чувствовала себя обязанной сдержать обещание. Поэтому я ничего не буду спрашивать о ребенке или его отце. Если леди К пожелает, чтобы я знал, она сама мне расскажет.

— Спасибо.

Он поднял брови в вопросе.

— Единственное, чего я не понимал, почему на счетах врачей было написано твое имя.

— Рецидив малярии, — объяснила я. — Я поехала, чтобы позаботиться о леди К, и вместо этого она ухаживала за мной. — Я улыбнулась, вспомнив время, когда Стокер заботился обо мне во время приступа лихорадки, которая таилась в моей крови и разражалась в неподходящие моменты. — Должна заметить, что ее прикроватные манеры гораздо мягче, чем у тебя. Но ты знаешь, чьи бы я предпочла.

Что-то в его лице ослабло, и я снова улыбнулась.

— Ты действительно никогда не верил худшему обо мне?

Он пожал плечами.

— Я знал, что ты никогда не будешь так тупоумно загадочна со своим собственным ребенком. Ты не заботишься об общественном мнении, чтобы держать это в тайне. Но ты бы сошла в могилу, защищая друга.

Я уставилась на него, улыбка расплылась на моем лице.

— Ты действительно понимаешь меня.

— Да, — согласился Стокер. — И ты чертовски сложнее, чем латынь, поверь мне. Я также верю, что если ты неожиданно останешься одна с младенцем, то откажешься от своего упрямства и обратишься ко мне за помощью.

Я наклонила голову, подвинувшись на шаг ближе, чтобы видеть серебристо-серые огни в его темно-синих глазах.

— Что бы ты сделал для меня?

Он пожал плечами и тоже шагнул ближе.

— Зависит от ситуации. Я бы отправился с тобой на край света. Принял роды. Женился на тебе и дал проклятому отродью имя, если бы ты захотела.

— Я никогда не выйду замуж.

Теперь он стоял в нескольких дюймах от меня. Я чувствовала запах сладкого дыхания — медовые леденцы, которые он всегда носил в своем кармане.

— Знаю. Я тоже. Брачный институт едва не стоил мне жизни.

Я была удивлена заявлением, но не настроением, стоящим за ним. Говорил горький опыт: он пострадал от рук своей жены. Благородная и щедрая душа, не заслуживающая ничего, кроме верности.

— Тогда мы договорились. Мы никогда не женимся.

— Никогда. Хотя отсутствие брака не исключает определенные брачные действия, — намекнул он.

— Стокер, — пробормотала я.

Его рука поднялась, ладонь обхватила мою челюсть, большой палец погладил мочку уха. Я откинула голову назад, выгнув горло, и обвила руками его шею, стараясь не потревожить рану. Я чувствовала биение его пульса на моем горле, когда Стокер поцелуями проложил дорожку от уха до выреза ночной рубашки. Я сунула руки в его волосы, разомкнув губы, снова произнеся его имя на выдохе самого острого, самого изысканного ожидания. Его рот опустился еще ниже, зубы слегка задевали мою кожу. Между нами была только тонкая ткань ночного белья. Я крепче сжала волосы Стокера, произнеся его имя в третий раз, своего рода заклинание, молитву, очарование призыва.

Но когда я поощряюще простонала, он отступил, отпустив меня так резко, что я чуть не упала.

— Моя дорогая Вероника, — он широко распахнул невинные голубые глаза, — я должен принести самые искренние извинения за то, что позволил себе увлечься. В конце концов, именно ты сказала, что в первую очередь мы должны сохранить нашу дружбу. Такие демонстрации могут только обеспокоить и смутить нас, — закончил он с притворным сокрушением.

— Ревелстоук Темплтон-Вейн, — процедила я сквозь стиснутые зубы.

Он поднял руки.

— Нет, нет, мне очень искренне жаль. Что ты должна подумать обо мне?

— Дай мне пять минут, и я скажу тебе, — пригрозила я.

Вместо этого он погладил меня по голове. Я стукнула Стокера по руке, в точности, как до этого пнула руку его брата.

— Ну-ну. Не годится так вести себя с джентльменом, который ценит твою дружбу превыше всего, — укоризненно произнес Стокер. Он широко зевнул. — Должен признаться, я здорово устал от напряженного дня. Думаю, что пора пожелать друг другу спокойной ночи, не так ли? Спокойной ночи, Вероника.

Он оставил меня, прежде чем я смогла бросить в его сторону что-то более существенное, чем зловещий взгляд, но я совершенно уверена, что слышала смех на лестнице, когда он уходил.

Глава 13

После его ухода я решила, что пора сделать антракт.

Очевидно, Стокер был полон решимости наказать меня за то, что оттолкнула его раньше, используя мое физическое желание как инструмент пыток. Вспомнились его томное раздевание на пляже, хитрый способ, которым он прижимался ко мне в переходе. Он провел большую часть дня, пробуждая мои аппетиты, и в итоге отказался насытить их. Я плеснула немного холодной воды на лицо, чтоб охладить горячую кровь. Пора выбросить из головы мысли о Стокере и его заманчивом присутствии. Я сказала себе, что он не единственный, кто может играть в такие игры.

Кроме того, размышляла я, есть более насущные проблемы. Для начала я волновалась о Тибериусе. Наша дружба была новой и непонятной вещью. Мы редко говорили о действительно значимых вопросах. По мнению Стокера, Тибериус культивировал свой холодный отстраненный вид как средство держать мир на расстоянии, и это хорошо работало.

Слишком хорошо, подумала я. Трудно проникнуть в сердце этого человека. Даже его откровенность в рассказах о случайных сексуальных эскападах предназначалась, чтобы тревожить и отталкивать, а не создавать интимность. Он говорил шокирующие вещи, чтобы возмущать, а не делиться чем-то реальным. Если кому-то удастся снять с него маску, он наверняка наденет другую, прежде чем настоящий мужчина выглянет из-за фасада. Именно эта неуловимость делала его интересным.

Должна ли я прояснить общие черты между раскрытием истинного характера его светлости и погоней по запутанному, извилистому пути за бабочкой, избегающей поимки? Их легион, могу заверить вас, дорогой читатель. Сходство моего хобби с выбранной профессией не приносило практической выгоды. Все же мало кто из знакомых виконта был более квалифицирован, чтобы раскусить его, решила я.

Я достаточно наблюдала подлинного Тибериуса, чтобы разглядеть в нем его младшего брата (гораздо больше, чем хотелось бы любому из них). Стокер и Тибериус оба были ранены, оба несли колючки и яд нападений. Стокер был отмечен неизбежными шрамами, как физически, так и психически. Но несмотря на все свое богатство и блеск, Тибериус был тоже поврежден. Разница была лишь в том, что деньги позволяли ему лучше камуфлировать следы кровавой бойни.

Слушая исповедь о Розамунде, я была поражена болью в его голосе, тем более очевидной, что он пытался скрыть ее. Он старался говорить легким тоном, но тщательно подбирал слова. Я видела сжатый рот, напряженность рук, побелевшие костяшки пальцев. И в тот момент, когда Тибериус догадался, что я увидела и поняла, когда он бросился в мои объятья и, наконец, открыто встретил свою боль… это было почти невыносимо. Что бы ни случилось, независимо от того, какие убийственные намерения разыграются в замке, я не оставлю его. Тибериус не думал открыто просить помощи, потому что еще не понял, что нашел во мне друга. Но он нашел. Так мчались мои мысли до конца ночи.

Я очнулась от тяжелого сна на рассвете. Несмотря на бессонную ночь, выскочила из постели. Пора насладиться отдыхом на острове и заодно продвинуться в разгадке нашей тайны. Быстро умывшись, я оделась в свой охотничий костюм с узкой юбкой и жакетом поверх тонких брюк, взяла полевой блокнот и карманную лупу. Я прикрепила полдюжины булавок к своим манжетам и зашнуровала ботинки. Минутная остановка на кухне (пара рулетов и яблоко рассованы по карманам), и я вышла, пробираясь через покрытые росой сады.

В соответствии с моими ожиданиями, Мертензия уже была там — руки грязные, юбки испачканы, пот поблескивал на лбу.

— Доброе утро, — коротко сказала она, отвечая на мое приветствие с минимальной вежливостью.

Она была возле ворот ядовитого сада, и я присоединилась к ней, не дожидаясь приглашения.

— Я не думала встретить кого-то так рано, — соврала я.

Я предложила ей рулет. Она вытерла руки о юбки, при этом обильно покрыв ткань грязью. Мертензия неохотно взяла рулет, голод победил очевидное раздражение.

— Спасибо. Мне следовало что-то принести с собой, но я вышла до того, как кухарка проснулась, — сообщила она, отламывая большие куски рулета и засовывая их в рот.

— Тогда вы пробыли здесь некоторое время, — заметила я.

Она жевала и кивала.

— Несколько часов. Я хотела поработать с моими Cestrums. — Мертензия закончила рулет и двинулась к саду.

— Вы идете внутрь? Я бы очень хотела сопровождать вас, — попросила я, шагая между ней и воротами.

Мертензия сделала небольшую паузу, затем поджала губы.

— Очень хорошо. — Она вынула пару перчаток из кармана. — Наденьте их, и следуйте за мной.

— Вам они не нужны? — спросила я, натягивая перчатки.

— Я знаю, что нельзя трогать, — сказала она, закатив глаза. — Вы уже слышали предупреждения, но повторю снова. Ничего не трогайте, ничего не нюхайте, и ради Бога, ничего никогда не ешьте за этими воротами!

Я поклялась в абсолютном послушании, и она повела меня внутрь. Сам воздух внутри ворот казался другим, наполненным почти наркотической тяжестью.

— Не дышите слишком глубоко, — предупредила она. — Это Cestrums.

— Cestrums — пасленовые, не так ли? — спросила я, когда мы углубились дальше в сад. Воздух был тяжелым от теплого вегетативного дыхания растений.

Она шла впереди, пока читала лекцию. Возможно, Мертензия не хотела моей компании, но очевидная любовь к растениям победила досаду. Она согревалась, рассказывая о них, как мать, говорящая о своих детях.

— Верно. Все Cestrums токсичны, особенно тот, чей аромат вы чувствуете. Это Cestrum nocturnum, ночной жасмин, — она остановилась перед массивным кустарником с маленькими белыми цветами. — Я предпочитаю разговорное имя, «леди ночи».

Кустарник, на самом деле буйное скопление лоз, сплетенных в непроходимом союзе, тянулся вверх, извиваясь усиками в спиралях высоко над головой и запутываясь в сооружении позади. Подойдя ближе к заостренным глянцевым листьям, я увидела лицо женщины, увядшее и выветрившееся, с лозами, обвитыми вокруг ее горла. Я отскочила назад, заставив Мертензию неприятно засмеяться.

— Некоторые парни в деревне зарабатывают на жизнь подъемом затонувших судов, — пояснила она. — Берут, что могут, с кораблей, затерявшихся вдоль островов. Они приносят мне свои находки, я покупаю их для сада.

С опозданием я поняла, что скульптура — лицо носовой фигуры, все, что осталось от какого-то бедного разбитого корабля, обрушившегося на камни.

— Как уникально, — заметила я вежливо.

У нее вытянулось лицо.

— Вам не нужно беспокоиться. По всему саду есть сюрпризы, но ни один из них не столь поразителен, как этот. Я зову ее Мерси. Иногда я разговариваю с ней во время работы.

Последнее было произнесено почти с неповиновением, как будто она провоцировала меня осудить ее за эксцентричность.

— Вам повезло, — с жаром сказала я.

Мертензия моргнула.

— Повезло?

Я развела руками в широком жесте.

— Жить в таком месте. Полностью управлять садами. Это как бы ваше маленькое королевство, где вы королева.

Она внезапно рассмеялась резким и ржавым смехом, словно детская сжимающаяся игрушка, которой не пользовались очень долгое время.

— Я не королева. Всего лишь пешка, движимая прихотями короля, — добавила она, бросая взгляд к окнам замка.

— Это Малкольм, — рискнула предположить я.

— Естественно. Сад, как и все на этом острове, принадлежит ему.

Она повернулась и начала подвязывать тонкий зеленый усик.

— Тем не менее, он, кажется, мало мешает вам, — изрекла я, сидя на скромной каменной скамье. Был ли это мой тон (непринужденно приглашающий) или моя поза (расслабленная и неторопливая), не знаю, что именно убедило ее: от меня нелегко избавиться. Она вздохнула и взяла секаторы, чтобы обрезать растения, пока говорит.

— Малкольм позволяет мне делать, что угодно, — призналась она. — Пока.

— Вы ожидаете, что это изменится?

— Так почти случилось. Но это в прошлом.

Было очевидно, что слова произнесены без реального желания довериться мне. Так или иначе, я подозревала, что прошло много времени с тех пор, как Мертензия наслаждалась интимной беседой с женщиной своего возраста. Можно было сманипулировать ее на дальнейшую откровенность, но мне пришло в голову, что прямой подход скорее принесет плоды.

— Мертензия, вы были достаточно сердечны, когда я впервые приехала. Однако теперь вы, кажется, настроены против меня. Если я нечаянно вас как-то оскорбила, хотелось бы знать, в чем дело. Тогда я смогу извиниться или, по крайней мере, держаться подальше от вас. В противном случае я буду сидеть здесь и ждать ваших извинений за то, что вы беспричинно грубы с гостем в вашем доме.

Я положила руки на колени, когда она уронила секаторы. Она подняла их, бросив на меня зловещий взгляд.

— Я была сердечна, поскольку думала, что вы могли бы мне понравиться.

— А теперь вы решили иначе?

Мертензия безжалостно отсекла кусок Cestrum.

— Очевидно.

— Наконец-то я вижу прогресс, — поощрила я.

Мертензия молчала долгое время, единственным звуком было щелканье ее секатора. Внезапно она повернулась ко мне, разразившись гневным:

— Хелен видела вас. Вчера на пляже с Стокером.

— Да, я знаю. Вчера мы с ней оживленно обсудили это событие за чаем.

Она открыла рот.

— Разве вы не смущены? Вам не стыдно? Я сказала, что она вас видела!

— Я слышала вас, моя дорогая. И мне не в чем упрекнуть себя. Мы со Стокером — очень хорошие друзья.

— Могу себе представить, — язвительно сказала Мертензия, ее рот сжался от настоящей горечи.

— Не настолько хорошие. Но мы знаем друг друга в течение долгого времени, мы работаем вместе.

Ее глаза подозрительно сузились.

— Вы работаете?

— Безусловно. Вы не думали, что мне нужны Glasswings для развлечения, не так ли? Я совершенствую виварий при музее в центре Лондона, который мы со Стокером создаем. Это займет десятилетие, даже больше, но мы уверены в успехе.

Я уловила неохотный интерес к моей работе, но она быстро задушила его, вновь повернувшись к своему Cestrum.

— Это не объясняет, почему вы преспокойно наблюдали его в таком виде.

— Голым? Моя дорогая Мертензия, какая вы пуританка. Я думала, что католики должны быть более разносторонними в таких вещах. В человеческом теле нет ничего постыдного, особенно в Стокере. Он особенно хорошо изваян.

Ее рука дернулась, и пышный цветок упал на траву.

— Черт, — пробормотала она. Мертензия снова повернулась ко мне. — Я имела в виду из-за вашей помолвки с его братом.

— Ах это. Ну, полагаю, не повредит, если я признаюсь: моя помолвка с Тибериусом просто выдумка. Он считал, в противном случае нам неприлично путешествовать вместе. Настаивал на том, что Малкольм довольно консервативен в таких вопросах, но подозреваю, его настоящая цель — раздражать Стокера.

— Вы действительно не помолвлены с Тибериусом?

— Должна ли я поклясться? У меня нет под рукой Библии, возможно, моего слова будет достаточно.

— Я верю вам, — наконец решила она. — И думаю, знаю, почему Тибериус придумал такую историю. Не из-за Стокера или религии. Это из-за Малкольма. Они всегда так смехотворно конкурировали друг с другом. Невеста Малкольма исчезла, значит Тибериус появляется с красивой невестой. Дурацкий способ свести счет.

— Насколько инфантильными могут быть мужчины, — заметила я.

— Часто, — согласилась она. Мертензия отложила в сторону свои секаторы и порылась в кармане, вынимая тонкую темно-коричневую сигарету. Она зажгла ее, чиркнув спичкой о каменную скамью, глубоко затянулась острым дымом и передала мне сигарету. Я закурила, втянув достаточно дыма, чтобы выпустить элегантное кольцо.

— О! Вы научите меня, как это делать?

— Конечно. — Я провела следующую четверть часа, объясняя механику колец сигаретного дыма и руководя процессом. Первые кольца вышли кривыми, но последние получились красивее, чем мои.

— У вас врожденный талант, — отпустила я комплимент. Она потушила сигарету о подошву своего ботинка.

— Я скучаю по этому, — сказала Мертензия. — С тех пор прошло много времени… — Она замолчала, и я поняла, что она думает о Розамунде.

— Вы были школьными подругами с Розамундой, не так ли? Должно быть, это был ужасный шок, когда она исчезла.

Она покачала головой.

— Шок наступил раньше.

Мертензия посмотрела на меня, ее темные глаза долго вглядывались в мое лицо, оценивая. В конце концов она решила мне довериться, хотя бы отчасти.

— Я думала, что мы подруги. Была так счастлива, что она проведет лето с нами. У меня здесь маленькая компания. Я любила друзей Малкольма, но иметь собственного собеседника…

Оставшаяся часть предложения незавершенно повисла в воздухе.

— Розамунда изменилась. Я увидела это, как только она приехала. В ней появилось что-то жесткое. Должности, которые она занимала, оказались слишком трудными. Розамунда выдохлась, устала и было еще немного чего-то.

— Немного чего?

— Обозленная. Ничего очевидного, что бы прямо указывало на это, но в ней появилась злость. Как будто она была на грани срыва. Она была осторожна, никогда не делала никаких замечаний перед другими, кроме меня. Но Розамунда сидела на этой скамейке и присматривалась. Я знала, что она что-то замышляет.

— Что-то вроде чего?

— Выйти замуж за моего брата и стать королевой замка, — сказала прямо Мертензия.

— Мне следовало понять это раньше. Мы говорили с ней о замке в школе. Наши дорматории были устроены так, что две девочки делили кровать; и Розамунда была моей соседкой по кровати. Мы долго лежали без сна после того, как остальные засыпали. Я слишком тосковала по дому, чтобы уснуть. Поэтому заливалась соловьем, и она поощряла истории о замке. Я рассказала ей все легенды: великан, Три Сестры, русалки, испанские моряки, — она сделала паузу. — И твердила, какой Малкольм самый милый брат на свете. Думаю, что сделала его немного королем Артуром, Зигфридом и Тесеем в одном лице. Я его обожаю, — добавила она с извиняющейся улыбкой. — Младшие сестры часто так чувствуют. Но я не отдавала себе отчет, как это звучит для девушки со столь скудными перспективами, как у Розамунды. Мне было одиноко без замка и замечательного старшего брата. У нее ничего не было, кроме пустой комнаты в школе и дополнительных обязанностей, которые она должна была выполнять как стипендиатка. Я никогда не осознавала, что это жестоко.

— Вы были ребенком, — напомнила я ей.

— Мечтательным ребенком. Я накручивала эти истории, и она верила им так же, как и я. В конце концов она помогла мне сбежать. Дала мне немного своих карманных денег и лгала целый день, рассказывая директрисе, мол, у меня болит живот, и я осталась в постели, Розамунда влипла в ужасные неприятности. Ей повезло, что ее не исключили. Малкольм помог с этим.

Мертензия с расплывчатой улыбкой посмотрела на меня.

— Он был страшно напуган моим побегом из школы и обрадовался, что я добралась до дома невредимой. Бедняга! Ужасно молод для такой ответственности и не очень годился в опекуны. Люциан сходил с ума в своей школе, a я была на полпути к тому, чтобы моего лучшего друга исключили из школы. Малкольм сделал единственное, что знал: он платил и платил директрисе, пока та не согласилась оставить Розамунду. Розамунда мельком увидела его, когда он приехал улаживать дела. Этого оказалось достаточно. Она решила, что когда-нибудь будет жить в нашем замке и выйдет замуж за принца, который появился из ниоткуда, чтобы спасти ее.

— Должно быть, он произвел на нее сильное впечатление.

— Действительно. Я не удивлена. Для кого-то вроде Розамунды, знающей только укусы лишения и никакой легкости в жизни, Малкольм, должно быть, казался откровением. Вежлив и богат. Он представлял безопасность. И когда словно мифическая фигура вступил в бой, чтобы устроить ее будущее в школе, она чуть-чуть его обожествила.

Она замолчала и через минуту продолжила с легкой улыбкой:

— Знаю, кажется смешным, что Малкольм может стать центром фантазий молодой девушки. Для меня он такой обыкновенный. Но он недурен собой, и Розамунда была полна решимости видеть его героем. Думаю, она была удивлена, когда наконец приехала на остров и нашла его довольно заурядным человеком.

— Прошло много времени между вашим уходом из школы и ее визитом сюда?

— Годы. Мы поддерживали связь какое-то время. Признаюсь, я неважный корреспондент, но Розамунда обязательно писала первое число каждого месяца. Когда она закончила школу, ей пришлось устроиться на работу. Всегда было ясно, что она должна содержать себя. Она писала о своих работодателях, обязанностях, обстоятельствах. Сначала Розамунда развлекалась, изображала все с неким лукавством, заставляя выглядеть шуткой. Но затем она оставила должность и не нашла подходящего места. Пришлось соглашаться на худшую зарплату, менее достойных нанимателей. Тон ее писем изменился. Наконец, она решила поехать в Индию, но не должна была занимать новый пост какое-то время. Это казалось прекрасной возможностью позволить ей приехать на остров немного отдохнуть.

— Позволить ей приехать? — Я ухватилась за любопытную фразу. — Она напросилась в гости?

— Почти. Она прислала отчаянное письмо, прозрачно намекнув о моем обещании помочь. Меня это немного задело, но я осознавала, что веду себя неблагодарно. В конце концов, я действительно ей обещала. Я решила, что будет приятно иметь гостью. Всего несколько месяцев, лето работы в саду и плавания в море, прогулок по острову. Хотела познакомить ее с нашей жизнью, дать немного передохнуть, прежде чем она снова вступит в бой. Но я увидела почти сразу, как Розамунда смотрела на Малкольма, на замок, на все — на ее лице было такое обнаженное желание.

— Как ребенок в окне кондитерской?

— Не совсем. Это было что-то более темное, более решительное. Как будто она хотела или получить все, или умереть в попытке…

Она замолчала, прикрыв рот рукой, когда поняла, что сказала.

— Мертензия, что с ней стало, по-вашему? — мягко спросила я.

Она опустила руку и резко поднялась со скамейки, снова взяв секаторы.

— Не знаю. И я бы желала, чтобы люди перестали пытаться это выяснить.

— Вы не хотите узнать, что случилось в тот день?

— Нет. С какой целью? — потребовала Мертензия. — Если она сбежала — что вероятно, даже с такой уликой как сумка — это только сделает Малкольма несчастным. Если она случайно умерла, это сделает его несчастным. Если кто-нибудь…

Она замолчала, сконцентрировав внимание на растениях и упрямо стиснув рот.

— Если кто-нибудь убил ее, — закончила я фразу. — Следует признать, это могло произойти. И кто же выигрывал от ее смерти в таком случае?

Она молчала, отказываясь отвечать. В этот момент в сад вошел Стокер.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Я знаю, что случайные посетители не должны сюда являться, но я услышал голоса.

Мертензия повернулась с заметным удовольствием. Ее рот раскрылся, когда она увидела синяки на его лице.

— Стокер! Что с вами произошло?

— Я ходил во сне, — соврал он. — Семейная болезнь. Мой брат тоже страдает от нее. — Ложь была гладкой, но никогда не одурачила бы кого-то более искушенного, чем Мертензия Ромилли.

— У меня есть арника в комнате отдыха. Это поможет с синяками, — утешила его она.

— Я очень признателен, — ответил Стокер.

Она покраснела. Я встала, понимая сигнал уйти, когда видела его.

— Мне пора идти, — пробормотала я.

— Минутку, Вероника, — сказала Мертензия. Ее лицо освещала жизненная сила, делавшая девушку почти привлекательной. — Вы должны увидеть Glasswings.

— Glasswings, — тупо повторила я. Мое сердце начало колотиться в груди. — Они здесь?

Она кивнула, ведя нас к ближайшему кустарнику.

— Раньше они питались дамой ночи. Гусеницы едят ее листья и взрослые бабочки — как вы их называете?

— Имаго, — ответила я. — Или образы, если вы предпочитаете.

— Тогда имаго. Они питаются цветами. Бутоны раскрываются только ночью, они уже начинают закрываться. Но если мы будем неподвижны и спокойны, Glasswings могут вернуться.

Мы втроем уселись на траву, дружелюбно делясь последней булочкой, пока ждали. Небо затянуло тучами, минуты растянулись в длинные промежутки времени. Маленькие звезды цветов жасмина, приняв потемневшее небо за сумерки, начали складываться, как девы на молитве, сжимая лепестки и нежно кивая на лозу. Как ни странно, их запах усиливался по мере того, как они исчезали. Как будто зная, что вот-вот задремлют, они разослали по ветру приглашение прийти, пока не стало слишком поздно. Моя голова стала тяжелой от аромата «ночной леди», когда она обвила меня своими усиками, крепко удерживая и подталкивая в состояние оцепенения. Я бы не смогла пошевелиться, даже если бы захотела, настолько стала сонливой. Мертензия выглядела точно так же, голова тихо упала на грудь, последний кусок рулета соскользнул из ее пальцев на траву. Шустрая белка выпрыгнула, чтобы забрать его, и снова поспешила обратно в тень. Стокер растянулся на траве, его руки были опущены за голову, веки опустились.

Мои собственные веки почти закрылись, когда я увидела первый трепет движения. Мгновение, не более того. Огонек на ветру, просто танцующий вне пределов моего восприятия. Я подняла голову, широко раскрыв глаза. И увидела Glasswing размером с человеческую ладонь, лениво взмахнувший к Cestrum, по-королевски элегантно садящийся на цветок. Я не могла дышать, не могла говорить, и даже если бы у меня были силы, я бы не разбудила Мертензию или Стокера. В тот момент Glasswing был моим личным маленьким чудом.

Пока я наблюдала, ошеломленная, другой выпорхнул на маленькую поляну, двигаясь с тем же медленным величием. За ним последовал еще один и еще один, пока куст не наполнился ими. Их крылья из прозрачного соборного стекла томно развевались на темно-зеленой лозе. Каждый стоял на одном сливочном цветке, глубоко втягивая влагу, черные вены на их крыльях упирались в белые цветы. Почти против воли я поднялась и двинулась к ним бесшумными шагами по мокрой траве.

Они не заметили, или если заметили, им было все равно. Они продолжали пить, потягивая нектар, как олимпийские боги. Импульсивно я протянула руку, нежно прикасаясь к лозе. Она слегка вздрогнула, вспугнув ближайшую бабочку. Glasswing парил в воздухе, прямо над моими кончиками пальцев, как будто решая, следует ли удостоить меня жестом. Бабочка приземлилась на мою поднятую руку, словно оказывая услугу, ее крылья дважды взмахнули в случае необходимости поспешного отступления. Но через мгновение замедлила движение, идя вперед, перебирая лапками, тонкими как чернила на странице. Она подкралась к моей руке, пока не добралась до плеча и взгромоздилась, расправив крылья, ловя лучи переменчивого солнца. Какой-то миг бабочка оставалась позолочена пламенем, идеальное живое украшение, чья красота была больше, чем я могла вынести. Она будет существовать такое короткое время, но ее существование принесло миру что-то незаменимое. Возможно, эта красота была тем более велика, что мимолетна.

Без предупреждения Glasswing широко взмахнул тяжелыми крыльями и улетел прочь под соленым морским ветром, исчезая над железными воротами. Вскоре за бабочкой последовали ее друзья, оставляя маленькую поляну словно монахини, отступавшие после вечерни. Я наблюдала, пока последняя из них не поднялась над воротами и не исчезла из виду.

— Великолепно, не так ли? — Мертензия встала позади меня.

Я кивнула, стараясь держаться спиной к ней, пока не успокоюсь.

— Возвращайтесь, когда захотите, — тихо сказала она. — В подсобке есть запасной ключ, если вы захотите войти.

— Это очень любезно, — хрипло ответила я.

— Это не доброта — напоить жаждущего водой, — вымолвила она. — Это человеческая порядочность.

Я склонила голову к все еще дремлющему Стокеру.

— Уверена, что он был бы признателен за экскурсию по вашему саду. Вот где самое интересное!

Она слегка покраснела. Мертензия — своеобразный человек, я была бы разочарована, если бы она оказалась убийцей.

Стокер вздрогнул, пробуждаясь.

— Мои извинения, — сказал он с огромным зевком. — Прошу снисхождения за плохие манеры.

Мертензия улыбнулась, и я увидела маленькую тень ямочки на краю ее рта.

— Неважно. Островной воздух так действует на большинство гостей. — Она смущенно опустила голову. — В качестве штрафа вы будете сопровождать меня во время утренних визитов и нести мою корзину.

Стокер вскочил на ноги, но прежде чем он успел ответить, я вышла вперед.

— Какая восхитительная идея! Я хотела бы посмотреть остров. Как умно с вашей стороны это предложить, Мертензия.

Она бросила взгляд от меня на Стокера и обратно.

— Конечно. Отпустите меня взять все, что мне нужно. Я скоро вернусь, и мы можем идти.

Она исчезла из ядовитого сада, и Стокер пристально посмотрел на меня.

— Это было жестоко, — заметил он тихим голосом.

— Жестоко! Я думаю, что более жестоко поощрять ее, — съязвила я.

Он подскочил от возмущения.

— Я не поощряю.

Я сопротивлялась желанию закатить глаза к небу.

— Стокер, ты очень красивый мужчина, в отличие от всех, кого она, вероятно, когда-либо встречала за все свое защищенное существование. Ты разделяешь ее интересы и любезен с ней. Я не математик, но это конкретное уравнение сводится к тому, что наивная молодая женщина на полпути к влюбленности в тебя.

Стокер покраснел до ушей и пробормотал что-то неразборчивое, прежде чем прочистить горло.

— Ты правда так думаешь? — спросил он с откровенно потрясенным выражением лица. — Я всего лишь пытался быть добрым.

— Знаю, — сказала я немного мягче. — Не уверена, знаешь ли ты, какое оказываешь влияние на женщин.

— Не на всех женщин, — поправил он.

Не попадайся на приманку, велела я себе яростно. Признавая глубину своих чувств к Стокеру, я рисковала разрушить самое дорогое для меня в мире — его дружбу. Это маленькая и бледная тень того, что я хотела от Стокера, но этого должно хватить. Настаивая на отказе от чего-либо большего, я не могла теперь требовать что-либо большее как должное. Сама постелила эту особенно холодную постель, теперь мне в ней спать. В одиночестве.

Вместо этого я поджала губы, приняв тон школьный директрисы.

— Имей в виду, ты не должен привлекать ее больше, чем мог бы, — проинструктировала я.

Он казался искренне озадаченным моим руководством.

— Как, во имя семи кругов ада, я это сделаю?

— Пусть она несет свою корзину, — благоразумно подсказала я. — И ради Бога, застегни рубашку!

Его руки виновато подобрались к воротнику — и в лучшие времена не слишком опрятному. Он распахнулся, обнажая длинную колонну привлекательно мускулистого горла.

— У меня были проблемы утром, — признался Стокер. — рука одеревенела, не мог высоко поднять ее.

— О, позволь мне, — нетерпеливо приказала я. Я вывернула воротник и заколола его с безжалостной эффективностью. — Теперь, по крайней мере, ты достоин общества уважаемых женщин.

Я совершила ошибку, заглянув ему в лицо. На губах Стокера играла улыбка, а глаза блестели от удовольствия.

— Вероника, — пробормотал он.

Я отступила так резко, что чуть не потеряла равновесие.

— Она возвращается. Постарайся быть менее очаровательным.

К его чести, он попытался. Разумеется, Стокер не мог пренебречь своими джентльменскими инстинктами настолько, чтобы позволить ей нести корзину, однако он аккуратно обдумал свой реванш.

— Боюсь, сказывается травма руки, — плавно произнес Стокер, — но Вероника здорова как лошадь. Она будет только счастлива нести вашу корзину. — Он сунул корзину мне в руки и отправился с Мертензией, оставив меня тащиться сзади, нагруженную, точно вьючный осел. Корзина зловеще звякнула, и Мертензия раздраженно обернулась.

— Имейте в виду, вы должны быть осторожны, — предупредила она. — Некоторые бутылки содержат лекарства из трав, которых нет в этом сезоне.

Я поморщилась и постаралась не отставать от них. Задача не из легких, учитывая, что Стокер был полон решимости быстро справиться с поручением. Надо было помешать стратегии нашей хозяйки придержать его рядом с собой на протяжении всей экскурсии. Мертензия пыталась кокетливо болтать о любой возможной достопримечательности, указывая на каждый куст и разлом камней вдоль пути. Стокер давал искусные ответы. Не в силах заставить себя быть грубым, бросая короткие реплики, он вместо этого принялся читать ей длинные лекции такой катастрофической бессодержательности, что только святой был способен их терпеливо выслушать. Я тут и там ловила обрывки заумных фраз, кусочки непроходимой латыни, произносимые с мрачным видом уэльского священника.

Глаза Мертензии застыли, когда он превозносил достоинства скальных образований под нашими ногами.

— Правда? Понятия не имела. Боюсь, я совсем ничего не знаю о камнях, — сказала она с некоторым отчаянием.

— О, вы говорите о камнях? — спросила я, широко раскрыв глаза и на мгновение опустив корзину. — Мне интересно обсуждение камней.

— Жаль, мы только что закончили, — Стокер посмотрел на корзину с нескрываемым удовольствием. — Поторопись, Вероника. Не мешкай. Мисс Мертензия должна наносить визиты.

Он повернулся и пошел дальше. Лишь камни слышали имена, которыми я называла его, когда взмыленная бежала за ними следом.

Несмотря на ранний час, местные жители были заняты делами. Мы сделали несколько остановок в деревне, чтобы Мертензия могла раздать лекарства, тоники, примочки и бальзамы всевозможных сортов. Местные жители были сердечны с нами и с уважением принимали указания и лекарства Мертензии. Она была уверена в себе, ни следа обычной неловкости, когда расспрашивала о кашле у ребенка или ревматизме у пожилой женщины. Врачуя островитян, Мертензия расслабилась, обсуждая различные болезни со Стокером, бывшим военно-морским хирургом. Время от времени он давал тихий совет, который она с интересом выслушивала. Я оказалась исключенной из их беседы, приняв роль стороннего наблюдателя.

Когда мы добрались до последнего из коттеджей, Мертензия обогнала нас и вошла внутрь, чтобы провести личный осмотр пожилого пациента. Мы с Стокером остались ждать на улице.

— Ты когда-нибудь скучал по этому? — спросила я.

— Скучал по чему?

Он рылся в кармане. Наконец, найдя бумажный комок мятных леденцов, сунул один в рот и захрустел. Факт, что его зубы были ровными, белыми и без трещин от таких злоупотреблений, служил доказательством того, что мать-природа выбирала фаворитов.

— Медицинской практике. Ты учился на хирурга, и я видела тебя в этой роли не раз. Ты хорош в этом.

Он пожал плечами.

— Я хорош во многих вещах, которые больше не делаю.

Я невольно подумала о множестве женщин, с которыми он переспал в период полной распущенности, предшествовавшей добровольному целомудрию нескольких последних лет. Под моим пристальным взглядом он яростно покраснел.

— Во имя семи кругов ада, Вероника, я не это имел в виду. И нет, я не скучаю по ампутации конечностей и зачистке ран после порки.

— Кажется, с Наполеоном порки прекратились, — я стянула мятный леденец с его ладони.

— Если что-то запрещено, не означает, что оно не будет процветать, — возразил он.

Стокер положил бумажный кулек на камень и резко обрушил на него другой камень, разбив последний леденец пополам. Он передал мне большую часть. В этот момент из-за угла коттеджа появилась пара — юный Питер из гостиницы и Дейзи, служанка в замке. Питер нес крытое ведро, Дейзи торопила его.

— Имей в виду, неси аккуратно да поживее, парень. Миссис Тренгроуз не будет ждать, — бубнила она, затем увидела нас и поежилась.

— Привет, Дейзи. Что привело вас в деревню? — спросила я.

Питер размахивал ведром.

— Куриный помет, мисс.

— Прошу прощения?

Дейзи цокнула языком.

— Не говори с леди о таких вещах, — отругала она мальчика. — Теперь бегом в замок и тащи ведро прямо в прачечную, не то я тебе задам.

Питер с надеждой метнул взгляд на Стокера, который наградил его последним куском леденца. Мальчик ухмыльнулся, сунув деликатес в карман грязными руками.

— Поблагодари джентльмена! — велела Дейзи.

Питер поклонился.

— Очень мило с вашей стороны, сэр.

— Не за что, мастер Питер, — ответил Стокер с вежливым наклоном головы.

Питер побежал прочь, и Дейзи с раздражением посмотрела вслед.

— С этим парнем больше проблем, чем с дюжиной обезьян.

— Осмелюсь спросить, для чего требуется миссис Тренгроуз… это?

— Куриный помет? Средство удалять следы ожогов, мисс. Меня перевели из прачки в горничные, a новая девушка гладила, неумеха, да пропалила простыню. Миссис Тренгроуз до того разозлилась, хоть связывай, клянусь. Теперь мы должны пропитать простыню смесью цыплячьего помета с небольшим количеством уксуса и сукновальной глины, чтобы привести ткань в порядок.

Именно тогда Мертензия вышла из дома.

— Привет, Дейзи. Полагаю, куриный помет?

— Да, мисс.

Мертензия повернулась к нам.

— Куры госпожи Полглаз самые плодовитые на острове для такого рода вещей. Иди, Дейзи. Миссис Тренгроуз будет искать тебя.

Горничная заторопилась, и Мертензия повернулась к нам.

— У старой госпожи Полглаз трудное утро, но она очень хотела встретиться с нашими гостями. Не окажете ли вы такую любезность?

Мы выразили готовность, и Мертензия привела нас в коттедж, аккуратный как новенькая булавка, со свежевыбеленными стенами и вымытыми каменными полами. Посредине располагалась главная комната с прочным столом, стульями и набором полок, имелась мансарда, предназначенная для сна. В задней стене была вырублена голландская дверь, ведущая в курятник. Можно было слышать стук и хриплый женский голос, терпеливо утихомиривавший кур. Внутри коттеджа в очаге с дровами из хорошего лиственного дерева горел огонь. Возле него стояла кровать с ослепительно белым постельным бельем — без сомнения, заслуга превосходных цыплят миссис Полглаз. В постели крошечная пожилая женщина неопределенного возраста — где-то от восьмидесяти до ста — выглянула из кучи платков, одеял и шарфов. Маленькая голова была увенчана огромной шапкой, которую носили французские королевы и старшие горничные в прошлом веке.

— Г-жа Полглаз, это мисс Спидвелл и мистер Темплтон-Вейн, — закричала Мертензия ей в ухо.

Старуха смутно улыбнулась, и пухлая фигура влетела в дом через голландскую дверь. Мертензия представила нас младшей миссис Полглаз, женщине лет пятидесяти с открытым, симпатичным лицом и сердечным рукопожатием.

— Добро пожаловать! Как мило с вашей стороны навестить маму, — она кивнула в сторону усохшей маленькой женщины в постели.

— Я упомянула, что у нас гости, и она настояла, — пояснила Мертензия.

— Она и впрямь интересуется, — сказала миссис Полглаз. — Ее мысли блуждают чаще, чем остаются дома, но ей всегда нравится слушать о людях из замка. — Женщина повернулась к нам. — Моя свекровь раньше доставляла в замок яйца и куриные перья из собственного курятника, пока не стала слишком стара, чтобы справляться. Она очень гордилась своими петухами.

— У меня лучшие цыплята в Корнуолле, — подхватила старуха. Она смотрела на нас подозрительно. — Они пришли за курицей?

— Нет, миссис Полглаз, — повторила Мертензия. — Это наши гости из замка.

Старая миссис Полглаз немного приподнялась, выглядывая из многочисленных одеял и платков.

— Мисс Розамунда? — спросила она, внимательно рассматривая меня слезящимися глазами.

Мертензия затаила дыхание, но младшая миссис Полглаз просто толкнула свою свекровь обратно на подушки.

— Ну-ну, мам, ты знаешь, мисс Розамунда мертва. Это мисс Спидвелл, гостья в замке.

Старуха взволнованно покачала головой.

— Я хочу мисс Розамунду. Она читала мне книгу и не закончила. Очень хорошая книга. О сбежавших любовных парочках и борделе, — добавила она, одобрительно качнув головой.

Ее невестка плотно заправила одеяло, заманивая старуху в кровать.

— Бордели и сбежавшие любовные парочки! Неприлично говорить о таких вещах в твоем возрасте, — твердо указала она. — Тебе нужна славная доза тоника мисс Мертензии и хороший сон.

— Мне нужен мужчина, — объявила старуха, сопровождая признание долгим, задумчивым взглядом на Стокера. Он резко встал позади меня.

— Спаси меня, — пробормотал он мне на ухо.

— Теперь, мам, ложись-ка, — уговаривала ее невестка. Она взглянула на Стокера извиняющимся взглядом. — Не думайте об этом, сэр. Она не в своем уме, хотя в свое время действительно была непутевой.

— Чтение «Клариссы» вряд ли помогает, — репрессивно вставила Мертензия.

Младшая миссис Полглаз рассмеялась.

— Бог с вами, мисс Мертензия. Эта книга у нее уже лет десять под подушкой. Мисс Розамунда читала Библию, когда впервые приехала, но мама сказала, что ей интереснее слушать о Ловеласе[21], чем o Лазаре[22], и мисс Розамунда не увидела в этом никакого вреда.

— Мисс Розамунда часто вас навещала? — поинтересовалась я.

Миссис Полглаз склонила голову, думая.

— По крайней мере, два раза в неделю, мисс, я бы сказала. Она заботилась о людях на острове. Как и положено будущей хозяйке Сан-Маддерна, — решительно заключила она.

Мертензия, казалось, замкнулась во время этого разговора. Она собрала свои вещи, оставив зеленую стеклянную бутылку.

— Не забывайте давать ей ложку тоника во время завтрака утром, после каждого приема пищи и еще одну дозу перед сном. Это будет сдерживать боль. Пошлите в замок, если вам нужно больше.

Она повернулась, чтобы уйти, но не раньше, чем старуха снова поднялась.

— Где мисс Розамунда? — требовательно спросила она. Она поочередно посмотрела на каждого из нас, и наконец, сузив глаза, на Мертензию. — Вы прогнали ее? Почему вы прогнали мисс Розамунду?

Ее невестка сжала рот, избегая смотреть на Мертензию.

— Послушай, мам, ты знаешь, что это неправда.

— Я знаю, что говорит народ, — старуха с мрачным выражением лица глядела на Мертензию.

Молодая женщина оттолкнула ее и осторожно направила нас к выходу.

— Простите, мисс Мертензия. Ее разум… — начала она.

— Неважно, миссис Полглаз. — Мертензия отправилась в замок, не оглядываясь. Стокер и я медленно пошли позади, каждый из нас задумался.

Глава 14

Мы вернулись в замок, не обсуждая инцидент в коттедже. Когда мы достигли последней террасы, Мертензия повернулась к Стокеру.

— Вы должны пойти со мной в кладовую. У меня есть арника для ваших синяков, — сказала она невыразительно.

Он согласился, и я оставила их, найдя домашних в состоянии ажиотажа возле зала для завтраков. Каспиан и Хелен стояли рядом с кучей багажа, усиленно споря с миссис Тренгроуз.

— Мне очень жаль, миссис Ромилли, но боюсь, сегодня нет размещения для поездки на материк, — говорила экономка, когда я вошла.

Я встала рядом с Тибериусом, наблюдая, как Каспиан с искаженным гневом яростью лицом жестоко протестует, скандаля с экономкой.

— Что за вздор? Нет размещения? Что, черт возьми, вы имеете в виду?

— Я имею в виду, мастер Каспиан, что лодка, используемая для поездок, находится в Пенкарроне и за ней следует послать.

— Боже мой, значит пошлите за ней! — прогремел он. — Его мать стояла у локтя сына, бледная и тихая, пока Каспиан продолжал бушевать. Казалось, она была довольна, что позволила ему встать у руля. Он обнял ее защитным жестом. — Нервы моей матери окончательно расшатались. Мы не останемся здесь еще на одну ночь. Отправьте кого-нибудь за лодкой.

— Невозможно, — протянул Тибериус. Его ленивый голос обладал безошибочной властностью.

— О чем вы говорите? — потребовал Каспиан. — Его непристойное поведение немного укротилось перед лицом холодного самообладания виконта, но юноша не сдавался. Миссис Тренгроуз с благодарностью посмотрела на Тибериуса. Она достойно отстаивала свою позицию, однако была заметно благодарна, что проблема привлекла внимание авторитетного человека.

— Боюсь, Каспиан, миссис Тренгроуз совершенно права. Море быстро поднимается после вчерашнего шторма. Вы можете сигнализировать, пока рука не отпадет, но никто из Пенкаррона не приедет.

— Из всей чепухи… — начал было молодой человек. Он замолчал от прикосновения маминой руки. — Очень хорошо. Что насчет местных рыбаков? У них есть лодки. Один из рыбаков может нас захватить.

— Вряд ли, — ровно сказал Тибериус. — Во-первых, их лодки провоняли до самого неба сардинами и крабами. Я не уверен, что вашей маме это будет приятно, — добавил он, склонив голову к Хелен.

— Я не против, — возразила она слабым голосом.

Миссис Тренгроуз заговорила.

— Местные рыбаки не выйдут в такое море, не когда бегут «лошади».

— Лошади? Какие проклятые лошади? — Каспиан практически кричал.

Тибериус ответил:

— Разговорный термин, относящийся к белой пене на краю волн. Она напоминает гривы лошадей, развевающихся на ветру. Это означает, что море слишком высоко, и течения слишком сильны. Рыбаки не станут рисковать поездкой на материк, когда их лодки могут разбиться о камни.

— Но я вижу Пенкаррон! — протестовал Каспиан. — Здесь меньше часа гребли. Насколько это опасно?

— Между течениями и скрытыми камнями? Очень опасно, — сказал ему Тибериус. — Даже люди, которые плавали в этих водах всю свою жизнь, не рискуют в такой день, как сегодня. Теперь, почему бы вам не позволить миссис Тренгроуз попросить персонал забрать ваши вещи наверх и прийти на завтрак?

— Я не хочу чертов завтрак! Я хочу уехать с этого острова, — завопил Каспиан, жутко побагровев.

— О, Боже. Похоже, мы пропустили немного мелодрамы, — прошептал мне на ухо прибывший Стокер, радостно жуя тост, густо смазанный маслом.

Мертензия вошла следом, заложив прядь волос за ухо. Синяки на лице Стокера блестели от какой-то мази, от него слегка пахло травами и пчелиным воском. Стокер с удовлетворением посмотрел на радужно переливающийся синяк, который расцвел над носом Тибериуса, и небольшой отек под глазом виконта. Тиберий ответил пристальным взглядом, позволив себе довольно улыбнуться своей работе. Мертензия не пропустила обмен взглядами.

— Боже мой, Тибериус, — выпалила она. — Что с вами случилось? Вы тоже ходили во сне?

Тибериус положил руку на плечо Стокера и нежно сжал его ножевую рану.

— Полагаю, Стокер рассказал вам? Как информативно с его стороны.

Стокер не стал доставлять ему удовольствия, морщась, но зарычал. Я поспешила сменить тему, посвящая Стокера и Мертензию в курс дела.

— Хелен и Каспиан хотели бы уехать, но возникла проблема транспорта.

— Это не проблема, — возмутился Каспиан. — Это проклятый заговор, чтобы держать нас здесь!

— Каспиан, — напомнила о приличиях его мать, снова положив ладонь ему на рукав. Он стряхнул руку.

— Мне не будут указывать, что я могу и не могу делать, мама, — произнес юноша, его лицо выражало мрачную решимость. — Мы возьмем лодку у одного из этих бесполезных деревенщин, и я буду грести сам.

Мы выступали против плана в течение четверти часа, но Каспиана невозможно было отговорить. Я почти призналась, что была «призраком», который видела Хелен, но понимала, это мало что изменит. Она уступила свою власть, довольствуясь тем, что сын взял на себя инициативу. Каспиан шумел и кипятился, но под всем этим я видела твердость в уголках его рта, непоколебимую решимость, с которой его мать держала кожаную дорожную коробку с протестующей Гекатой.

Остальные из нас собрались на террасе замка, толпясь как зеваки, глазеющие на железнодорожную катастрофу. Стокер прихватил еще одну пачку тостов, спокойно хрустя, когда Каспиан и Хелен спустились вниз к ряду рыбацких лодок. Они спрашивали рыбаков, но те каждый раз отмахивались. Мы могли только наблюдать: размахивание руками — предложение банкноты — резкие, презрительные отказы. С каждым разочарованием юноша становился все более взбешенным. Наконец, старый рыбак с такой же старой лодкой принял деньги и отступил, позволяя Каспиану усадить свою мать в крошечное суденышко. Тот забросил сумки в лодку больше со злостью, чем с заботой.

— Старый Трефусис, — глаза Мертензии горели весельем. — Я не удивлена. Он практически на все готов за монету.

— В том числе выпустить двух неопытных людей в бушующее море? — требовательно спросила я.

Она пожала плечами. Ее рот искривился в горькой улыбке.

— Старик не даст щенку, вроде Каспиана, одолеть его, можете на это положиться. И если мальчик промокнет, это научит его уважать море, — закончила она.

Стокер предложил мне кусочек тоста.

— Засунь себе в рот и веди себя прилично, — тихо посоветовал он.

Я взяла тост, когда Мертензия указала на что-то.

— Видите этот кусок скалы? Он отмечает переход от спокойной гавани к открытому морю между нами и материком в Пенкарроне. Если глупый мальчишка там не справиться с лодкой, у него не будет ни шанса. Он вернется, обещаю вам.

Я не доверяла ее обещаниям, но она выглядела такой же равнодушной, как и Темплтон-Вейны. Стокер молчал и внимательно наблюдал за Каспианом и Хелен, очевидно оценивая, стоит ли ему вмешаться ради их безопасности. Тибериуса больше забавляла глупость: отправляться в плаванье при таких погодных условиях! Он время от времени перемежал глотки кофе с резкими замечаниями по поводу интеллекта и суждений мальчика. Нашего хозяина не было, и я обратилась к Мертензии.

— Я удивлена, что Малкольм не появился здесь, чтобы остановить эту ерунду.

Она снова пожала плечами.

— Без сомнения, у него дела в поместье. Смотрите, чертов идиот пытается управлять веслами.

Мы повернулись лицом к берегу.

В течение нескольких минут Каспиан изо всех сил пытался контролировать лодку, сначала гребя по кругу, затем — медленно к устью гавани. Судно качалось как пьяный мужик. Было легко увидеть перемены в море, лишь только лодка вышла из безопасного небольшого залива. Мгновенно белые шапки вспенились на краю фальшборта. Море бросало суденышко вверх и вниз, как ребенок бросает игрушку в ванну. Каспиан боролся с ним, тяжело налегая на весла, Хелен прильнула к борту лодки, прижимая шляпу одной рукой. Лодка поднималась и ныряла, снова и снова, ничуть не продвигаясь к материку, стоящему перед этим неумолимым морем. Вода стала серой, и облака густыми и низкими, заслоняя солнце и угрожая дождем.

— Это все, что нужно бедному дьяволу, — пробормотал Стокер, отправляя в рот последний кусочек тоста.

— Ты пойдешь за ними? — спросила я.

— Если придется, но надеюсь, что у него хватит здравого смысла увидеть самому, — ответил он с безумным спокойствием. Я напряжено наблюдала, как крошечная лодка борется с волнами.

— Он должен повернуть назад, — сказала я, больше для себя, чем для кого-либо еще. Я почувствовала внезапное чувство вины за то, что не раскрыла свою роль в явном нежелании Хелен остаться на острове. Но Тибериус утешительно покачал мне головой, словно интуитивно понимая мои мысли и показывая, что признаваться в этом было бы бесполезно.

— Еще одна такая волна, и их обоих выбросит за борт, — Стокер указал на набирающую скорость и силу волну, которая обрушилась на них. Мы с растущим беспокойством наблюдали, как они цеплялись, держась друг за друга, когда волна залила лодку, накрыв их обоих и наполняя судно водой.

Стокер сорвал с себя пальто, но прежде чем он смог спуститься к берегу, мы увидели, как Каспиан меняет курс, возвращаясь к гавани и гребя изо всех сил. Хелен помогала ему тянуть весла, забыв о своей шляпе, они трудились вдвоем, чтобы привести лодку в безопасное место.

— Как обнадеживает, — сухо произнес его светлость. — Приятно видеть сыновнюю преданность в действии.

— Заткнись, — процедил Стокер сквозь зубы,

Тибериус изучал свои манжеты. Позади нас я услышала резкий вздох.

— Пойду-ка и закажу горячие ванны, — волновалась миссис Тренгроуз. — Им сильно повезет, если они не подхватят пневмонию после этого. И еще ни один из вас не позавтракал нормально!

Я не знала, что она стояла там, но вопросительно кивнула.

— Я могу что-нибудь сделать?

— Благослови вас Бог, мисс, нет.

Миссис Тренгроуз поспешила прочь.

Когда лодка подошла к берегу, рыбаки выскочили, чтобы помочь ее поднять. Состояние Хелен можно лишь описать как водный хаос. Каспиан выглядел не лучше. Когда он топал по гальке, хвосты его плаща волочились, полные морской воды. Рыбаки протянули руки, чтобы помочь Хелен выбраться из лодки и передать сумки в замок. Каспиан яростно спорил со старым Трефусисом, который отказывался вернуть деньги. В конце концов, он оставил старика, тряся кулаками, и последовал за мужчинами, сопровождавшими его мать и их имущество в безопасное место.

Драма закончилась, зрители пошли в столовую на завтрак. Мы выбирали еду, чувствуя себя слегка сдутыми. Миссис Тренгроуз суетилась, снуя туда-сюда с чайниками и горами свежеприготовленных яиц. Каспиана и Хелен отправили наверх к горячим ваннам; спустя некоторое время они спустились вниз. Хелен держала Гекату y груди, что-то ласково бормоча, и скармливала оскорбленной кошке кусочки сала.

— Она обижена на меня, — сообщила Хелен, ни к кому конкретно не обращаясь. — Она не любит лодки.

— Я знаю, что вы только что чуть не умерли в море, но не могла бы ты убрать это животное от стола? — потребовала Мертензия.

Каспиан, как и ожидалось, вскочил на защиту своей матери.

— Как вы смеете…

Его мать заговорила более резким голосом, чем я когда-либо у нее слышала в разговоре с сыном:

— Каспиан, достаточно. Оставь это. И нет, Мертензия, — закончила она, окинув свою невестку долгим, ровным взглядом, — я не уберу животное от стола. Она ужасно расстроена и нуждается в утешении.

— Очень хорошо, — вымолвила Мертензия недоброжелательно.

Но Каспиан не мог успокоиться. Он швырнул салфетку и вышел из комнаты. Хелен скормила коту еще один кусок бекона, ничего не говоря. После этого все отошли от стола. Тибериус вернулся к своей переписке, а Мертензия в кладовую. Хелен сказала, что будет отдыхать в своей комнате, и удалилась с кошкой, все еще прижатой к груди.

— Я верю, что «отдыхать» — это деликатный эвфемизм для того, чтобы напиться до потери зрения, — едко обронил Стокер.

— Не будь таким грубым. Бедная женщина испугана, за что я частично ответственна, — напомнила я. Он скривил лицо, но послушно последовал за мной из столовой. Проходя мимо полуоткрытой двери, мы услышали стук шаров и обменялись быстрыми взглядами. Каспиан укрылся в бильярдной, лениво подталкивая мяч кием.

— Ах, слава Богу! — воскликнул он, когда мы вошли. Выражение его лица все еще было грозовым. — Мы можем начать игру наконец. Казалось неправильным искать партнеров, но возможно, вы не будете слишком плохо обо мне думать, раз явились по собственному желанию. Я просто хочу немного развлечься.

— Конечно, нет, — успокоила его я, приветливо улыбаясь. Стокер молча подошел к стойке и достал два кия. Пока мы намечали концы, Каспиан собрал шары и расположил их в виде треугольника.

— Сначала я сыграю с вами, мисс Спидвелл? И затем победитель может сразиться с мистером Темплтон-Вейном? Скажем, фунт за игру?

В его настроении чувствовалось что-то беспокойное. Я поняла, что азартные игры были для него таким же утешением, как спиртное для его матери.

Мы все согласились со ставкой, и Каспиан галантно настаивал, чтобы я сделала первый ход. Я выровняла свой кий и оценила диспозицию шара. Каспиан встал напротив, пристально наблюдая, как я наклонилась над столом. Одним резким движением я рассеяла шары, загнав в лузу два сразу.

Рот Каспиана оставался открытым в течение следующих десяти минут. Аккуратно загоняя шары в лузы, я очистила стол и закончив, протянула руку с улыбкой.

— Мой выигрыш, мистер Ромилли?

Каспиан улыбнулся, хотя улыбка совсем не коснулась глаз.

— Моя дорогая мисс Спидвелл, вам придется принять слово джентльмена, что я заплачу долг. Боюсь, у меня ничего не осталось в карманах после того, как этот злодей Трефусис забрал мои последние деньги.

— Я приму информацию вместо банкноты, — выпалила я. Стокер собрал шары и подготовил стол для следующей игры.

Темные глаза Каспиана сузились.

— Я всегда плачу долги чести. Кроме того, какую информацию я мог бы вам предложить?

Я ждала, пока Стокер разбил шары, и Каспиан прицелился для первого удара.

— Информацию о том, почему вы и ваш дядя так горячо ссорились, — сказала я, когда он двигался. Его рука дернулась, и кий соскользнул на зеленое сукно, разорвав его и оставив крошечную дыру в покрытии. Он выругался себе под нос и шагнул назад, уступив свое место Стокеру.

— Полагаю, глупо делать вид, что этого никогда не было, — признал Каспиан с грустной улыбкой. Одинокая прядь темных волос упала на лоб, придавая ему вид ужасно молодого и довольно угрюмого поэта.

— Очень глупо, — заверила его я.

Стокер разбил шары, сделав свой первый выстрел.

— Увалень, — сказала я. Он подмигнул мне и обошел вокруг стола, не спеша наносить следующий удар. Он сознательно двигался медленно, предоставляя мне возможность получить информацию. Я ободряюще посмотрела на молодого человека и встала рядом так близко, что пришлось откинуть голову и смотреть на него из-под ресниц.

— Скажете мне правду, Каспиан, вы не найдете меня несочувствующей.

Каспиан снова слабо улыбнулся, но это была неудачная попытка. Он смотрел на мир, как попавший в беду ребенок, неуверенный, истерика или печальное признание помогут пережить день. Я положила ладонь на его руку, и к моему удивлению, Каспиан заплакал, уткнув голову мне в плечо так сильно, что я едва не пошатнулась под его весом. Я похлопала его по спине, глядя на Стокера, который вскинул руки в смущении.

— Каспиан, — ласково начала я, но это только заставило его громче рыдать.

Он продолжал в том же духе несколько минут, а я продолжала похлопывать его по спине и издавать успокаивающие звуки. Стокер в это время загонял бильярдные шары в лузы и закатывал глаза при подобном проявлении эмоций, пока Каспиан не замер, сворачиваясь, как заводная игрушка.

— Искренне прошу прощения, мисс Спидвелл. Не знаю, что на меня нашло.

— У вас явно большая беда, — утешала я. — Возможно, если вы поделитесь, это поможет облегчить душу.

Каспиан кивнул, несколько раз глотая воздух, пока тер ладонями глаза.

— Вы очень добры. Да. Я думаю, что поможет.

Он наполовину повернулся спиной к Стокеру, который не прекращал игру, легкими ударами загоняя шары в лузу снова и снова, как будто боялся, что нарушение порядка может заставить юношу вспомнить о чужом присутствии и остановить поток секретов.

Свет лампы падал на лицо Каспиана, подчеркивая благородный лоб и красивый нос. Он выглядел как принц из трагической пьесы, собирающийся с духом, чтобы совершить акт самоуничтожения.

— Вы знаете что-нибудь о моем отце? Наверно, слышали, что он был талантлив и очень любим. Правду сказать, он был печальным разочарованием для своей семьи. Но не для нас, мамы и меня. Он был вторым сыном, лишним во всех отношениях, и оставил Сан-Маддерн, чтобы разбогатеть. Отец встретил маму в Лондоне и решил жениться, хотя мало что мог предложить. Видите ли, мой дедушка дал понять, что все будет оставлено моему дяде Малкольму. Никакого имущества, ничего для отца, но ведь Ромилли всегда подражали обычаям великих и праведных. Первородство здесь — традиция, и мой отец всегда знал: не стоит рассчитывать на то, что остров поддержит нас.

— Он кажется мне уникальным и интересным человеком, — тихо сказала я.

Большие карие глаза, мягкие как у спаниеля, потеплели от благодарности.

— Он таким и был! Знаете, Ромилли склонны к меланхолии. Но не папа. Он был весел как кузнечик, всегда готов пошутить или поддразнить. Превращал каждую ситуацию, какой бы отчаянной она ни была, в игру. Даже когда кредиторы приходили и забирали нашу мебель, он заставлял нас притворяться, что мы попали на необитаемый остров и вынуждены заново строить свою жизнь в джунглях. Это было волшебно, — вспоминал он мечтательным голосом.

Для меня это откровение звучало ужасно. В жизни мало существует вещей более утомительных, чем человек, который не выполняет свой долг. И хотя я искренне ценила оптимистический настрой, мужчина, играющий в крокодилов и дома на деревьях вместо того, чтобы обеспечить себе постоянную работу, получил бы хороший пинок под зад, если бы я была его женой.

Я заставила себя поощрительно улыбнуться.

— Как изобретательно.

— Точно, — подтвердил Каспиан. — И отец воспитал меня в вере, что я всегда должен следовать за своей звездой, не сдаваться ради заурядных амбиций, прислушиваться к велению своего сердца.

— А что ваше сердце говорит вам, Каспиан?

— Я мечтаю о сцене, — серьезно объявил молодой Ромилли. С огромным усилием подавив смех, я притворно закашлялась. Он осторожно положил руку мне на плечо.

— Вы в порядке, мисс Спидвелл? Налить вам стакан воды?

— Спасибо, нет. Я просто поражена силой вашей страсти, Каспиан. Вы бесспорно хорошо подходите для выбранной профессии.

Он принял гордый вид, но не убрал руку.

— Вы действительно так думаете? Я чувствую это здесь, — сказал он, сильно ударяя себя в грудь кулаком. — Это место жизни актера, здесь, в его груди, — добавил он, взяв мою руку и положив ее на жилет. Я чувствовала биение его сердца под одеждой, ровное и быстрое.

— Меня иногда переполняют эмоции, — добавил он. — Понимаете, мои страсти бегут совсем близко к поверхности. Так и должно быть, если хочешь получить к ним доступ и поделиться с аудиторией.

— Совершенно верно, — пробормотала я, осторожно сняв с жилета руку. Стокер не издал ни звука, но я понимала его чувства так же ясно, как если бы он забрался на стол с зеленым сукном и прокричал их.

Каспиан скорбно покачал головой.

— Трудно реализовать свои мечты без поддержки семьи.

— Ваша мать не одобряет?

Нежная улыбка коснулась его губ.

— Ну, мама бы одобрила все мои мечты, уверен. Но она нервничает из-за небезопасной жизни актера. Существует так мало того, на что можно положиться из года в год. Для меня это совсем не важно, — поспешил он заверить меня, — но мама хочет гарантии, что я не умру от голода. Вот почему она настаивала на том, чтобы мы приехали сюда, — доверительно сказал он, понизив голос. — Она хотела обеспечить интерес дяди Малкольма.

— Его интерес?

— В моем благополучии. Дядя Малкольм — традиционалист, как дедушка. Мертензия его сестра, но я верю, что он оставит Сан-Маддерн и все имущество мне, как единственному мужчине по прямой линии. Мы оба, мама и я, подумали, что давно пора выплачивать мне отдельное пособие. Сверх того, что он дает маме, как своему наследнику.

Я думала о повышенных голосах, страстной просьбе и прохладном расставании, а также об уверенности Каспиана в наследстве.

— Малкольм отказался?

Обида омрачила его глаза.

— Это не так уж необычно. В большинстве великих родов наследнику официально разрешается основать свое домохозяйство. Несколько сотен фунтов в год значили бы для дяди Малкольма так мало, но позволили бы мне строить карьеру на сцене, не принимая глупые, недостойные роли. Кроме того, — плавно продекламировал он, — есть несколько незначительных долгов чести, которые должны быть оплачены. Но дядя Малкольм не пожелал даже слышать об этом. Он сказал, что актерство ниже достоинства имени Ромилли, и он не будет участвовать в моей сценической карьере.

Я моргнула от головокружительного высокомерия, с которым юноша требовал денег от человека, которого едва знал, лишь потому, что он, юноша, существовал. Но Каспиана Ромилли едва ли можно было винить: мать с самого рождения нежила и баловала его, потворствуя всем фантазиям. Неудивительно, что в результате ее обожания и заботы он оказался таким же беспомощным существом, как и его отец.

— Совершенно естественно, что вас возмутил его отказ, — фальшивым голосом отозвалась я.

Его лицо прояснилось.

— Спасибо! Я тоже так думал. Так неразумно с его стороны, — добавил Каспиан, раздражено кривя рот. Мне было жаль его рот. Очаровательный, созданный для поцелуев, но капризное выражение лица Каспиана часто портило впечатление.

Я похлопала юношу по руке.

— Не думаю, что ссора затянется. Несомненно, Малкольм рано или поздно придет в себя. В настоящее время он сильно занят этим бизнесом с Розамундой.

— Да, — медленно промолвил Каспиан. — Полагаю, это правда.

Его лицо прояснилось.

— Я должен пойти проверить маму. Спасибо за самый интересный и приятный час, — он элегантно поклонился перед уходом.

— Боже, молодые люди так утомительно жизнерадостны, — Стокер вышел из угла, в тени которого осторожно предохранялся от обсуждения.

Я с любопытством посмотрела на него.

— Полагаю, ты все слышал.

— У меня острый слух, как ты знаешь. — Он взял кий и наклонился, чтобы прицелиться. Прервался на мгновение, затем протаранил кием шар, тот скатился в лузу с мягким щелчком. Стокер выпрямился. — Ты ведь не думаешь, что мальчик способен на убийство?

— Каспиан не мальчик. Ему восемнадцать, по закону, взрослый мужчина. Он кажется таким юным, потому что его мать обращалась с ним, как с только что отложенным яйцом.

— Конечно, это стоит обдумать, — размышлял Стокер, поглаживая иссиня-черную щетину на своей челюсти.

— Что?

— Ну, если Розамунда убита, у этого молодого человека имеется очень сильный мотив.

— Какой скачок логики привел тебя к этому нелепому заключению?

— Просто подумай, он может унаследовать значительное состояние. Ты слышала: Ромилли всегда придерживались старых обычаев. Согласно принципам первородства этот парень следующий в очереди. Если только его дядя Малкольм не станет отцом ребенка.

— Мужчины убивали и за меньшее, — неохотно согласилась я. — Но действительно, убил бы он невесту своего дяди, чтобы сохранить наследство?

Стокер пожал плечами.

— Мог бы. Мы недостаточно знаем его характер.

— Мы знаем кое-что. Он страстный, обиженный, импульсивный — качества, которые мне нравятся, если честно. И подозреваю, не совсем заслуживает доверия, когда дело доходит до денег.

— Я согласен с твоей оценкой первых трех, но как ты узнала последнее?

— Потому что маленький негодяй все еще должен мне фунт.

* * *

Не сговариваясь, мы отправились в деревню. Атмосфера замка стала удручающей, настроение позднего утра отдавало мелодраматичностью. Морской ветер разрумянил наши щеки, и резко падающая температура заставила нас быстро шагать, глубоко втягивая в себя свежий, бодрящий воздух.

— Намного лучше, — констатировал Стокер, глубоко дыша.

— Воздух здесь другой. Ты чувствуешь? — спросила я.

Он остановился и снова медленно вдохнул, наслаждаясь соленым ароматом.

— Пахнет морем, как на любом острове. И яблоками из садов. И чем-то еще? Что-то холодное и минеральное, например, легкое вино.

Я кивнула, и мы снова отправились в путь. Что-то давящее в моей груди чуть ослабло. Тайна требовала разгадки, и расследование не проявляло в нас лучшее. По мере приближения моря и снижения температуры, мое настроение поднялось, как и у Стокера. Пока мы шли, он начал читать стихи, строки из Китса:


О, поэтов души, где бы

Ни дало Элизий небо,

Лучшей не найти наверно,

Чем Русалочья Таверна!

Было ль где хмельней дано

Вам Канарское вино?

Райский плод не слаще, нет,

Чем олений мой паштет!

Как он сделан, словно тут

Сам пирует Робин Гуд.

С Мэриан, своей подружкой,

Пьет из рога, пьет из кружки.[23]


— Есть ли повод, по которому ты не мог бы найти стихотворение у Китса? — поинтересовалась я, когда мы приблизились к «Русалке».

— Конечно, нет, — радостно ответил он. — Это было одно из величайших открытий в моей жизни, когда я узнал, что Китс — поэт всех времен и ситуаций. Нет человека, чувства, мгновения, к которому бы Китс не обращался.

Я остановилась лицом к нему.

— У него нет стихотворения, подходящего моему характеру, — бросила я вызов.

Стокер ухмыльнулся — дьявольское выражение, от которого у меня почти перехватило дыхание.

— Конечно, есть:


Я встретил деву на лугу,

Она мне шла навстречу с гор.

Летящий шаг, цветы в кудрях,

Блестящий дикий взор.[24]


«La Belle Dame Sans Merci»? — потребовала я. — Вот как ты меня видишь? Красивая женщина без пощады, которая убивает своих любовников?

Стокер задумчиво наклонил голову.

— Не то что она убивает их. Я думаю, скорее, ее не трогает, когда они умирают.

— Из всех… — я замолчала, когда увидела нечестивый блеск в его глазах. — У тебя необъяснимо приподнятое настроение.

— Я рядом с морем, — просто ответил он. Мне вспомнилось, сколько лет его жизни было проведено на кораблях: сначала в военно-морском флоте Ее Величества, затем в собственной экспедиции, когда он путешествовал в Амазонию в поисках неизведанного и немного славы возможно.

Я взглянула на вывеску над дверью — похотливая русалка, обхватившая руками грудь и манящая усталого путешественника.

— Интересно, не стоит ли тебе зайти одному, — предложила я. — Матушка Нэнс может оказаться восприимчива к твоим мужским чарам. Ты можешь расспросить ее о Розамунде, раскопать немного местных сплетен, коль повезет.

Он усмехнулся.

— Несмотря на все твои знания о мужчинах, ты до сих пор не обнаружила: мы гораздо более склонны к сплетням, только называем их сказками. Я изображу самые мужественные манеры и поговорю с рыбаками в трактире. Ты можешь созвать шабаш ведьм и выведать, что старуха знает.

Стокер повернулся, чтобы открыть дверь, и я высунула язык за его спиной. Он будет наслаждаться парой пинт вкусного, крепкого местного сидра и мужским разговором, пока меня заставляют сидеть у очага и заниматься женской болтовней. Мне хотелось быть среди мужчин, но я поняла его точку зрения. Он был одним из них — огрубевший от работы, хотя и стойкий приверженец аристократического произношения со всеми его элегантными гласными, верный своему хорошему происхождению. Они будут откровенны с ним, как не будут с женщиной, независимо, насколько та может быть привлекательна.

Матушка Нэнс приветствовала меня в своей гостиной без признаков удивления.

— Я только что поставила сидр, чтобы согреться. Парни пьют его холодным, но думаю, немного тепла не помешает в такой день, как сегодня. Добавьте немного огня в кости, вам понравиться, — пообещала она. Я посмотрела на очаг, где стояли две медные кружки.

— Вы ожидали компанию? — спросила я, заняв место, которое она указала.

Женщина посмотрела на меня взглядом, который при других обстоятельствах можно было назвать упрекающим.

— Я ожидала вашу компанию, моя дорогая.

Я не ответила. Казалось, не было никакого возможного ответа на это, поэтому мы сидели в тишине, пока она не согрела сидр. Она разделила палочку корицы пополам, бросив по куску в каждую кружку, а затем пару долек чеснока, которые расщепила зубами. Когда сидр достаточно нагрелся, она осторожно разлила его поверх специй и добавила тонкую нить темно-золотого меда.

— От пчел острова Сан-Маддерн, — протянула она мне одну из кружек.

Я сделала глоток и чуть не задохнулась.

— Это не сидр, — хрипя, протестовала я.

— Конечно, сидр, — она глотала, благодарно причмокивая губами. — С небольшим количеством рома.

— Сколько здесь рома, Матушка Нэнс?

— Не больше половины чайной чашки, — пообещала она.

Половина чашки! При такой скорости я была бы пьяной как лорд к концу нашей небольшой беседы. Я сделала мысленную пометку пить медленно.

— Вы слышали, в замке приключились небольшие волнения? — рискнула спросить я. — Кое-кто верит, что призрак Розамунды появился, как вы и предсказывали.

Она покачала головой с непроницаемым выражением лица.

— Я и впрямь так предсказывала.

— Вы умудренная опытом женщина, Матушка Нэнс. Как вы думаете, что с ней случилось?

Она пожала плечами.

— Кто может сказать? Возможно, наконец пришли мерфолки[25], чтобы забрать домой одну из своих.

Я подавила вздох и сделала еще один глоток.

— Волшебная сказка. Вы на самом деле не верите, что мерфолк сошел на берег и утащил невесту Малкольма Ромилли навстречу смерти.

Матушка Нэнс взглянула на меня с жалостью.

— Сие не смерть, милая. Не тогда, когда уходят к мерфолкам. Скорее, возвращение домой.

Эта линия вопросов была явно непродуктивной, поэтому я попробовала другой способ.

— Вся история была ужасно огорчительной для хозяина острова. Конечно, жители Маддерна хотели бы получить ответ ради него.

Она ничего не сказала, просто потягивала свой сидр. Мне пришло в голову, что неразгаданная тайна с призраками, пропавшей невестой и, возможно, несколькими мерфолками, добавленными для полной меры, наверняка полезна для бизнеса. Туристы, любопытствующие и другие упыри на многие мили вокруг не смогут устоять против соблазна.

— Полагаю, Ромилли придется смириться с тем, что он трагический жених, — промолвила я.

— Как и ваш Темплтон-Вейн, — ехидно парировала она, хитро поглядывая на меня поверх своей кружки. Я подняла бровь, и она засмеялась. — Конечно, вопрос в том, который из них?

— Ни один из них не мой, — проинформировала я.

Старуха внезапно посмотрела на меня, ее любопытный взгляд ощупывал мое лицо.

— Я не думала, что вы слепы, моя дорогая. Но нет больших слепых, чем те, которые не хотят видеть.

Я ответила ей тонкой улыбкой.

— Возможно, мы могли бы вернуться к теме Розамунды.

Матушка Нэнс взмахнула рукой.

— Вы толкатель, знаете.

— Толкатель?

— Проталкиваетесь туда, где нет места, и создаете его сами, — объяснила она. Я открыла рот, чтобы возразить, но она подняла руку. — Я не говорю, что это плохо, так что успокойтесь, дорогая моя. Вы должны были это делать, не так ли? Всю свою жизнь. С тех пор как родились под тенью.

— Рожденная под тенью?

— Это виденье. Я знаю, когда человек родился в солнечном свете и когда родился в тени. Вы — дитя луны, крошка. Эта тьма никогда не покидает вас. Она ваш постоянный спутник, и так будет всегда. И вы это знаете, не так ли?

— Матушка Нэнс, — начала я терпеливо.

— Ах, вы не хотите говорить об этом, дорогая? Матушка Нэнс понимает. Для ребенка трудно принять, что она не нужна. Это проникает в ее кровь и кости до тех пор, пока она не осознает, что должна искать свой собственный путь, потому что никто не сгладит ее дорогу. Знаете, такие вещи делают женщину сильной. Вы когда-нибудь ломали кости? — внезапно спросила она.

— Да, — сказала я, вспоминая лето, когда мне было восемь лет, и я упала с яблони. — Руку. Когда была маленькой девочкой.

Старуха подняла ладонь, и я протянула руку. Она обхватила запястье на мгновение, закрыв глаза. Затем ее ладони, мягко прикасаясь к моим рукам, начали двигаться вверх, остановившись на полпути между запястьем и локтем.

— Вот здесь, — сказала Матушка Нэнс, больше для себя, чем для меня. — Именно здесь сломалась кость, a потом срослась. — Она похлопала меня по руке. — И теперь она сильнее. Вы знали это? Когда разбитое срастается, оно становится сильнее, чем прежде.

Я ничего не ответила, но когда она держала мою руку, почувствовала странное тепло, начинающее течь из ее ладоней. Благословение ведьмы, подумала я с иронией. После затянувшейся паузы Матушка Нэнс улыбнулась и отпустила меня.

— Знаете, сердца такие же, как кости, — она снова взяла свою кружку.

— Сердца?

— Да. Сердце может быть разбито на тысячу кусочков, но когда они снова соединятся и станут одним целым, любовь, которую оно дает, будет еще более неистовой.

Я подумала о Стокере, так отчаянно влюбленном в свою первую жену, и о предательстве, которое чуть не уничтожило его.

Старуха прищурилась.

— Я могу дать вам амулет, — она внимательно наблюдала за мной. — Это не требует многого, вы знаете. Просто капелька волшебства, не более чем шепот заклинания.

Она позволила своим словам стихнуть, и на мгновение я испытала искушение. Как легко было бы! Добавить немного зелья в чашку чая или стакан виски…

Я покачала головой, изгоняя мысли, навеянные ромом, и лишавшие мои суждения стойкой верности.

— Нет, спасибо, Матушка Нэнс.

Ее рот изогнулся в снисходительной улыбке, похожей на ту, которой она улыбалась внуку. Для нее я была ребенком, и притом упрямым, отказываясь от помощи, которую она любезно предложила.

— Матушка Нэнс, вы знаете что-нибудь о Розамунде Ромилли? Что-нибудь, что могло бы объяснить ее исчезновение или что с ней стало?

Она откинулась на спинку стула, ее взгляд стал расфокусированным и мягким.

— Розамунда не успокоилась, — ответила она наконец тихим и мечтательным голосом. — Ее призрак бродит и скорбит. Она должна быть похоронена должным образом, чтобы ее дух успокоился.

— Вы знаете, где она?

Старуха слегка, почти незаметно покачала головой.

Я отложила свою кружку в сторону и приготовилась подняться.

Она взглянула на нее, огонь в очаге отражался в полированной меди.

—  Остерегайся сестры, — сказала Матушка Нэнс внезапно, сжимая мою руку. Ее глаза округлились, зрачки расширились, став широкими и черными.

— Мертензия, — пробормотала я.

Так же внезапно, как на нее накатило, все прошло. Она опустила мою руку и откинулась на спинку стула, тряся головой, словно пытаясь ее очистить.

— Не обращайте внимание, дитя, — ее голос снова стал нормальным. — Эти видения иногда настигают меня, какая-то сила, проходящая сквозь меня, как ветер, несущийся сквозь деревья. Я даже не знаю, что это значит, только слова, которые я должна сказать.

Она бросила на меня хитрый взгляд.

— Хотите купить защитный амулет?

Я подавила порыв раздражения. Без сомнения, старуха разыграла меня, чтобы продать безделушку.

— Вы уверены? — надавила старуха. — Этим утром я продала один той, что говорит с мертвыми.

— Хелен Ромилли?

Матушка Нэнс кивнула, на ее губах играла улыбка.

— Глупая женщина, коль думает, что может говорить с призраками. Призраки выбирают сами, с кем говорить, — решительно пояснила она. — Представьте, пришла сюда на рассвете, чтобы купить амулет; так была напугана. Теперь она знает, как опасно вмешиваться в дела, которые не может контролировать.

— Какой амулет вы ей продали?

Она махнула рукой.

— Безделушка, предназначенная для того, чтобы держать мертвецов в страхе. — Матушка Нэнс налила еще одну порцию сидра для себя, добавив здоровенную меру рома. — Не хотите еще кружечку?

— Нет, спасибо. Пора возвращаться в замок.

Она мудро кивнула.

— Да, есть вещи, которые нужно сделать. Не забудьте вернуться, если передумаете насчет любовного талисмана.

— Я не думаю, что смогу заставить себя выиграть мужчину, подсовывая ему любовное зелье, — поведала я откровенно, улыбкой смягчая кусачие слова.

Выражение ее лица было печальным.

— Нет, дитя. Зелье для вас. Нет более жалкого сердца, чем сердце, которое не может любить.

Глава 15

Я оставила Матушку Нэнс, пребывая в состоянии сильного раздражения. Ее смутные измышления были бессмысленной тратой времени, а совет «остерегаться сестры» абсурдным. Судя по значительному шуму, доносившемуся из остальной части таверны, Стокер еще не вышел из пивной. Я возвращалась в замок одна, идя быстрым шагом. Поднялся ветер, швыряя верхушки деревьев с неземным звуком. Как только я добралась до замка, полил сильный и холодный дождь.

— Святые небеса, мисс, — воскликнула миссис Тренгроуз, когда я появилась в главном коридоре. — Вы простудитесь до смерти в такую погоду!

Я ответила ей, слабо улыбаясь.

— Не бойтесь, у меня конституция осла, миссис Тренгроуз. Вы не будете сидеть с инвалидом.

Она кивнула в сторону гостиной.

— Все собираются на обед. Я приказала перенести его в гостиную, потому что погода изменилась, a там лучше разводится огонь. Будет горячий суп. Подносы только сейчас внесли, так что вы ничего не пропустили. Я пришлю Дейзи, чтобы помочь вам переодеться.

— Нет необходимости, — отказалась я, махнув рукой. — Справлюсь быстрее самостоятельно.

Я поспешила в свою комнату и сняла костюм для охоты на бабочек, надев дневной туалет: простое темно-синее платье, украшенное черной шелковой тесьмой. Оно напоминало по стилю гусарский мундир и имело преимущество в застежке спереди, поэтому мне не понадобилась помощь горничной. Я сменила ботинки на тонкие туфли и, причесав волосы, закрыла за собой дверь.

К моему удивлению, Стокер только поднимался по лестнице, его черные волосы пригладил туман, а пальто было покрыто каплями дождя.

— Ты узнал что-нибудь существенное? — полюбопытствовала я.

Он покачал головой.

— Ничего, кроме того, что местный сидр очень-очень крепок. Были ли твои расспросы более плодотворными?

Я пожала плечами.

— Матушка Нэнс забавлялась на мой счет. Но она упомянула, что Хелен Ромилли купила у нее заклинание.

Темные брови поднялись.

— Хелен интересуется любовными зельями? Подозреваю, леди питает слабость к Тибериусу. Но она впустую потратила свои монеты, если хочет заманить его в брак.

— Это не любовное зелье, a защитный амулет. Не знаю, чего боится Хелен, но ее чувства искренни.

Мы присоединились к остальным в гостиной, где было заключено временное перемирие. Повседневная трапеза создала атмосферу пикника с блюдами из холодного мяса и крошечными запеканками из макарон с сыром, фруктовыми компотами и огромным овощным салатом из зелени садов и огородов замка. Мертензия освежала плаун в одной из своих мисок с цветами, в то время как Хелен разливала суп из супницы, стоящей на серванте. Тибериус смотрел в окно на портящуюся погоду. Каспиан опустился на стул, потягивая чай и грызя холодную куриную ногу. Это была мирная, домашняя сцена, и любой, заглянувший из залитых ливнем садов, подумал бы о нас как об идиллической картине домашнего спокойствия.

Или так мы думали. Хелен только что налила мне в тарелку немного супа, когда вошла миссис Тренгроуз, ее глаза округлились от ужаса.

Мертензия остановилась, переставляя цветы.

— Тренни, в чем дело? Ты выглядишь так, как будто увидела призрак, — заметила она с улыбкой, которая не достигала глаз.

Тренни вцепилась в рукав Тибериуса и дикими глазами посмотрела на нас.

— Это хозяин. Его нигде не могут найти.

— Что вы имеете в виду? — потребовал Тибериус.

— Я имею в виду, что мистер Малкольм пропал без вести. Боже, помоги нам, призрак забрал его! — И с этими словами она рухнула на пол.

Произошло тихое столпотворение, и потребовалось несколько минут, чтобы привести хаос в порядок. Я сразу же подошла к миссис Тренгроуз, пока Каспиан и Мертензия обменивались резкими словами о том, кто должен взять на себя ответственность.

— Я — главный мужчина в доме в отсутствие моего дяди, — высокомерно произнес Каспиан.

Стокер силой удержал Мертензию от пощечины племяннику. Я была занята поджиганием перьев под носом миссис Тренгроуз, приводя ее в чувство, когда, к моему удивлению, Тибериус вступил в прорыв.

— Довольно! — велел он, обрывая слова с ледяной точностью. Если бы он кричал — как, несомненно, поступил бы Стокер — эффект был бы достаточно захватывающим. Но холодной власти Тибериуса хватило, чтобы остановить их мгновенно.

— В настоящее время хватает беспорядка и без вас, ссорящихся как дети. Не можете вести себя хорошо, отправляйтесь в детскую, — приказал виконт.

Мертензия и Каспиан уставились на него со смешанным негодованием и трепетом, но притихли. Стокер опустил руку Мертензии, и она позволила руке упасть, довольствуясь лишь угрюмым взглядом на племянника. Хелен молчала, сидя очень прямо, ее кошка Геката с интересом наблюдала за происходящим.

Тибериус продолжал.

— Теперь, Каспиан, я предлагаю тебе вызвать Дейзи, чтобы помочь миссис Тренгроуз добраться в ее комнату. Стокер, ей понадобится дальнейшая медицинская помощь?

Стокер подошел к бледной и расстроенной миссис Тренгроуз, осторожно подняв экономку на ноги, обхватив крепкой рукой. Он бросил на нее быстрый оценивающий взгляд и отрицательно покачал головой.

— Уверен, она будет сильной как дождь. Ей лишь нужна чашка крепкого чая, возможно, с каплей бренди, вы не согласны, миссис Тренгроуз?

Домоправительница заговорила, ее голос звучал ровнее, чем я могла представить.

— Благослови вас Бог, сэр. Да. Приношу извинения. Не знаю, что на меня нашло.

Она отошла от Стокера, отряхивая юбки и расправляя плечи.

— Ты расстроена, Тренни, дорогая, — Мертензия взяла руку экономки в свои и неловко похлопала.

Тибериус перевел проницательный взгляд на экономку.

— Г-жа Тренгроуз. Когда в последний раз видели вашего хозяина?

Она остановилась, чтобы подумать.

— Прошлой ночью. Он был обеспокоен и не мог спать, я слышала, как он шел по коридорам.

— Во сколько это было?

Ее брови нахмурились, когда она обдумывала час.

— Полночь, милорд? Половина первого? Боюсь, я не обратила внимания.

Я держала язык за зубами. Я могла бы подсказать Тибериусу когда, основываясь на наблюдениях за миссис Тренгроуз во время обыска в музыкальной комнате, но этот разговор лучше всего вести наедине.

— У него есть камердинер или другой слуга, о котором я не знаю?

— О нет, мой лорд. Он очень самодостаточный джентльмен. Я слежу за его одеждой, но в остальном он сам заботится о себе.

— И никто не заметил, что он пропал до сих пор? — Тон Тибериуса был откровенно недоверчивым.

— Малкольм всегда встает рано, — вставила Мертензия. — У него часто возникают проблемы со сном, и даже после бессонной ночи он не лежит.

— Он не пропустил завтрак?

— У него нет постоянных привычек. Иногда Малкольм возьмет немного холодного мяса и спозаранку идет посмотреть на урожай или в карьер. В другой раз ничего не берет и перекусывает с фермерами-арендаторами. Нет ничего необычного, что он отсутствует утром, но никто в поместье не видел его сегодня.

Тибериус посмотрел на экономку которая кивала, соглашаясь с молодой хозяйкой. Он отпустил ее, и миссис Тренгроуз ушла, двигаясь медленнее, чем обычно.

— Надеюсь, с Тренни все будет в порядке, — посетовала Мертензия. — Где же Малкольм может находиться?

— Ну-ну, — подбодрил ее Каспиан на удивление добрым голосом. — Все будет хорошо. Уверен, дядя Малкольм сейчас в деревне, шутит с местными парнями.

Мертензия фыркнула над идеей, что ее брат общается с местными хулиганами, но, похоже, оценила его усилия вежливости.

— Так что, — продолжал Тибериус, как будто никто не говорил, — повода для тревоги нет. Если у него есть привычка обходить остров, то, несомненно, он просто потерял счет времени и вернется в свое время.

— Но, Тренни, — начала Хелен прерывающимся голосом. Тибериус ласково посмотрел на нее.

— Г-жа Тренгроуз, без сомнения, расстроена после всех разговоров о призраках и пришла к ложному выводу. Остальным из нас не нужно ей следовать. Тем не менее, Стокер и Вероника осмотрят замок в поисках Малкольма. Каспиан, вы можете послать сообщение в деревню и на фермы, чтобы узнать, не был ли он замечен. Мертензия может опросить персонал. Я буду в библиотеке, если кто-нибудь обнаружит его. Уверен, все это буря в стакане воды, и он появится к вечеру. Не помню, чтобы Малкольм добровольно пропустил ужин, — закончил он.

Как доказательство авторитетных манер виконта, никто не спорил. Оба Ромилли просто кивнули на прощание, и отправились выполнять распоряжения, оставив блюда с едой. Я видела, как Стокер с тоской поглядывал на макаронную запеканку с сыром, потом мужественно отвернулся.

— Боже мой, вы были настоящим Цезарем, — восхитилась я Тибериусом, когда остальные ушли.

— Считаю, что править твердой рукой — лучшая стратегия во всех ситуациях, — с многозначительным взглядом намекнул он. Я вздохнула. Уязвимый, доверчивый человек предыдущего вечера исчез. Тибериус снова надел маску и вернул свой обычай говорить отвратительные вещи.

— Я видела миссис Тренгроуз прошлой ночью, — сказала я. — В музыкальной комнате, незадолго до того, как пришла в вашу спальню. Если она была последней, кто видел его, то, скорее всего, в это время.

— Значит, без четверти час, — заключил Тибериус.

— Что-то около того. И теперь он пропал.

— Не могу винить его, — вставил Стокер. — Он должен быть в ужасе от того, чем обернулся его план.

— Его план? — переспросила я.

— Да, план смутить своих друзей и весь этот идиотский фарс с домашней вечеринкой.

Тибериус внимательно посмотрел на него.

— Объясни.

Стокер сложил руки на груди и облокотился о каминную полку. Он выглядел расслабленным и одновременно смертельным, как лев во время полуденного отдыха.

— Ромилли пригласил многих из вас сюда, чтобы расследовать смерть Розамунды.

— Исчезновение, — быстро поправил Тибериус.

Стокер махнул рукой.

— Или то, или другое. И то, и другое. В любом случае, Ромилли собрал всех вместе и расставил цветы на столе. Организовал сеанс. Он хотел, чтобы вы говорили о ней, всколыхнули воспоминания о том, какой она была. Как все было, когда она была жива. С какой целью?

— Чтобы расследовать ее смерть, — терпеливо произнесла я. — Он был совершенно ясен в этом вопросе.

Стокер медленно покачал головой.

— Малкольм представил доказательства того, что Розамунда никогда не покидала остров живой. Что если у него есть другие доказательства, которыми он не поделился? Доказательства о причастности к этому одного из его гостей?

Тибериус не отрицал. Он стряхнул с отворота невидимый кусочек ворса.

— Как интересно, — мягко поощрил он. — Продолжай.

— Отлично. Что если Малкольм намеревается заманить ее убийцу на остров, чтобы отомстить?

— У тебя нет доказательств, — разумно заметил Тибериус.

— Нет, но это рабочая гипотеза, которая подходит к обстоятельствам.

— Согласен, не так сложно организовать потухшие свечи с помощью подрезанных фитилей или какой-то подобной уловки, но что насчет музыки? — потребовал Тибериус. — Малкольм не мог этого сделать. Он был с нами.

Стокер быстро объяснил про скрытый проход между музыкальной комнатой и библиотекой.

— Любой мог бы с этим справиться с помощью скрытой музыкальной шкатулки или небольшого часового механизма, который мы пока не обнаружили. Но, учитывая все обстоятельства, не думаю, что это сделал Малкольм, — медленно сказал Стокер. — Выражение его лица было искренним. Я думаю, что музыка была предупреждением для него, чтобы он остановился.

— Предупреждение? — Я резко вздохнула. — От убийцы!

— Именно, — согласился Стокер. — Предположим, Малкольм считает, что один из вас виновен в исчезновении его невесты. Приглашает сюда, чтобы докопаться до сути вещей, роняет несколько наводящих замечаний, планирует пару небольших сюрпризов, таких как цветы, чтобы все были в восторге. Тот, кто искренне любил Розамунду и невиновен, расстроится. Но только виновный примет меры.

— Поменяться ролями, — я следовала за нитью его идеи. — Заставить Малкольма думать, что призрак был действительно вызван.

— Это самое нелепое, самое абсурдное… — начал Тибериус.

Стокер поднял руку, чтобы заставить его замолчать.

— Я не говорю, что это логично. Но что если некто, ответственный за смерть Розамунды, поддался на манипуляции Малкольма? Этого могло оказаться достаточно, чтобы подтолкнуть виновного к действиям. Свечи задувают, музыка Розамунды плывет по коридору. Что остается думать Малкольму? Он будет сломлен горем и недоумением и не сможет продолжать свою маленькую игру.

Тибериус сомневался.

— Я мог бы найти дюжину дыр в этой теории, не обременяя себя воображением.

— Так и сделай. А потом придумай свою собственную теорию. Я буду счастлив послушать, — сказал ему желчно Стокер.

Выражение лица Тибериуса было вдумчивым.

— Даже если то, что ты говоришь, правда…

— Это правда.

— Даже если это правда, — продолжил Тибериус, игнорируя Стокера, — нет никаких доказательств. А что стало с Малкольмом? Он не был настолько подавлен, чтобы легко отказаться от своей домашней вечеринки.

— Если только не… — начала я. Я позволила словам погрузиться в тишину, подобрала свои юбки и выбежала из комнаты. Темплтон-Вейны следовали по пятам, когда я спустилась по коридору и поднялась по главной лестнице. Всего два неправильных поворота, и мы довольно быстро нашли спальню Малкольма.

— Вероника, — возразил Стокер. — Ты не можешь просто ворваться в комнату Малкольма.

— Могу и ворвусь, — заявила я решительно. Я резко постучала, но ответа не было. Я распахнула дверь. В кровати не спали. Покрывало с прошлой ночи все еще было аккуратно отодвинуто горничной, шторы все еще плотно закрыты. Дверь шкафа стояла открытой с несколькими предметами в беспорядке, как будто Малкольм безразлично схватил одежду.

— Он уходил в спешке, — задумчиво отметил Тибериус. — Малкольм аккуратен как монах.

— И он не ложился спать, — указал Стокер, кивая на нетронутые простыни. — Это наводит на мысль о беспорядочном состоянии ума. Возможно, он сделал что-то с собой.

Голос Тибериуса был резким.

— Думаешь, он мог покончить с собой?

— Это одна из восьми возможностей его отсутствия, — отметила я.

Глаза Тибериуса довольно распахнулись.

— Восьми?

Я отметила перспективы, перечисляя их.

— Я обдумывала возможности, связанные с судьбой Розамунды, но они подходят и Малкольму. Он мог убить себя. Это мог быть несчастный случай. Он оказался в ловушке и не может освободиться. Возможно, прячется. Перенес своего рода нервный срыв. Малкольм мог быть убит. Умер от естественных причин. Вспугнул контрабандистов или пиратов, и его держат против воли в логове…

Тибериус издал задушенный звук, Стокер покачал головой.

— Ты переусердствовала с этим пудингом.

— Я никогда не утверждала, что все варианты имели равную вероятность. Я просто сказала, что это возможно. И вы должны признать, что в этом месте существует история пиратства.

— Не со времен Елизаветы и ее каперов, — утверждал Стокер.

— Чушь. Пока люди плавают по семи морям, тот, кто склонен к неприятностям с законом или выгоде, способен заняться пиратством, — возмутилась я.

Тибериус поднял руку.

— За всю свою жизнь я никогда не требовал так часто, чтобы два человека срочно закрыли рот. Дело в том, что Малкольм пропал без вести, и мы должны определить наш следующий шаг.

— Наш следующий шаг, — проинструктировала я, — обыскать замок от амбразур до террас. Вперед!

* * *

Они неохотно делали, как я велела. Несмотря на все их различия, Темплтон-Вейны были по-лидерски настроены и не терпели, когда им диктовали, что делать. Что касается меня, я никогда не позволю мелочному раздражению отвернуть меня от цели. Для большинства людей потенциальный виконт-убийца, пропавший хозяин и мстительный призрак могут казаться чем-то за пределами мелочного раздражения. Но большинство людей не вели мою жизнь.

Таким образом, мы разделили задачу: Стокер взял на себя гардеробную, Тибериусу было поручено обыскать умывальник и уборную (рудиментарное устройство с водопроводной системой, не выдерживающей никакой критики), пока я тщательно осматривала кровать. В комнате не было ни сейфа, ни прочного ящика для хранения чего-либо ценного или личного. Я перебирала содержимое подушек, между матрацами и под ними, разбрасывая перья в воздухе в процессе поисков. Я даже зашла так далеко, что ползала под кроватью, и была впечатлена тем, что не нашла ни пылинки. Миссис Тренгроуз была настолько же тщательна, насколько предана.

— Это смешно, — пожаловался Тибериус, выходя из крошечного туалета с решительным отвращением. — Там нет места, чтобы спрятать булавку.

Я выползла из-под кровати, поправляя юбки и принимая руку, предложенную Стокером. Он поднял меня на ноги и покачал головой.

— Мне больно — ты не представляешь, как глубоко! — согласиться с Тибериусом. Здесь ничего не найти. — После тщательного обыска гардероба Стокер встал у камина, проводя руками по камням и просеивая холодный пепел, пока его лицо и руки не стали черными, как шкура барсука.

Я наклонила голову, задумчиво разглядывая деревянные панели внутренней стены комнаты. Как и остальные спальни, эта была построена в башне с круглыми каменными стенами, окружавшими большую часть пространства. Но вдоль одной стороны была установлена перегородка из крепкого дуба, отделяя спальню от смежного туалета.

— Тибериус, насколько велика уборная? — спросила я.

— Шесть футов? — гадал он.

— А какой длины эта стена? — я провела руками по панели из замысловато вырезанной льняной ткани. Найдя вероятное место, я постучала по нему костяшками пальцев. Глухой стук отозвался эхом.

— Девять, — снабдил информацией Стокер, немедленно придя на помощь. Мы начали простукивать все панели поочередно.

— Что вы оба делаете? — спросил Тибериус. — Напоминаете мне фигуры на веселой ярмарке.

— Ромилли — старая католическая семья, — ответила я. — Малкольм сказал, что нашел сумку в норе священника, а миссис Тренгроуз упомянула, что в замке таких нор несколько. Многие нонконформистские семьи хвастались тайниками. Некоторые, несомненно, были пережитками тех дней, когда добрые англичане боялись вторжения из-за границы и хотели найти место для укрытия. Большинство же были специально построены для того, чтобы спрятать священника или католические реликвии во время правления Елизаветы.

— И их продолжали использовать во время гражданской войны, — добавил Стокер. — Роялист, которого прятали, поскольку «круглоголовые» безрезультатно искали тех, кто сражался за Стюартов[26].

— Спасибо за урок истории, — сухо поблагодарил Тибериус.

Мы простукивали панели еще несколько минут, прежде чем предательское пустое эхо окупило наши усилия.

— Вот! — закричала я. Стокер подошел ко мне, осматривая швы на панели.

— Это не может быть большое пространство, — размышлял он. — Там нельзя спрятать никого крупнее собаки. — Он провел пальцем по панели. Она не превышала три фута на два. Льняная складка была окаймлена ромбами и розами, и я прижала их всех по очереди.

— Должен быть механизм, — задумалась я. — За этой панелью наверняка есть место. Но как получить доступ?

Я повторила процесс, не торопясь, проводя осторожными пальцами по каждому лепестку и листу, увы, с неутешительными результатами.

— Похоже, ваши усилия напрасны, — ехидно сказал Тибериус, осматривая свои ногти.

— И я была так уверена, — пробурчала я. Как и в музыкальной комнате, я пнула ногой плинтус — толстую панель из крепкого дуба, почти с фут в высоту. Внезапно панель бесшумно качнулась.

— Кто из нас войдет? — спросил Стокер. Я не удосужилась ответить. Вход был слишком крошечным, чтобы с комфортом впустить человека его роста. Кроме того, открытие было моим. Я бы скорее отрубила себе руку, чем позволила бы ему опередить меня.

— Эксельсиор! — закричала я, погружаясь в темное пространство головой. Сильная рука обхватила меня за талию. — Отпусти меня, Стокер, — потребовала я.

— Пообещай не создавать себе неприятностей, — ответил он. — Эта панель, возможно, была закрыта на века. Даже если проход был открыт недавно, воздух все равно будет плохим. Там нет вентиляции и нет света. Дай время проветрить и хотя бы возьми свечу.

Я поморщилась от его предосторожностей, но он был совершенно прав. В азарте расследования я не смогла даже элементарно приготовиться. Меня огорчило собственное безрассудство.

— Очень хорошо, — кротко сказала я.

Минуты тикали медленно, но через четверть часа я взяла свечу, которую Стокер любезно зажег для меня, и вернулась в крошечное пространство. Внутри было холодно. Воздух, как он предсказывал, застоялся. Пахло старым камнем и чем-то еще, я не могла определить. Темный, неприятный запах, оскорбляющий обоняние. Я закрыла рукой нос и посмотрела в тень. Свеча давала достаточно света, чтобы видеть: я сидела на корточках в пространстве, даже меньшем, чем представляла. Отверстие позади меня занимало полный размер панели — три фута в высоту и два фута в ширину. Едва достаточно, чтобы позволить мне войти, согнувшись вдвое. Задняя стенка имела еще одну панель в трех футах от передней части, размером примерно с гроб. Я вздрогнула. Мне было известно, что священники часто проводили недели в своих печальных маленьких укрытиях. Трудно представить человека, который провел бы в таком заключении более нескольких часов и не сошел с ума.

Когда я подняла свечу, тени в углу сместились, показав темный пучок. Я вытащила его и вышла из грязной маленькой дыры.

— До чего мерзко, — бормотала я, отряхиваясь. Бесполезный жест. Нора священника была свободна от паутины. Только атмосфера этого места цеплялась за меня как шелк паука. Я задула свечу и протянула ее Тибериусу.

Он уставился на сверток в моих руках. Никто из нас не проверил его должным образом, когда Малкольм представил улику. Случайность, которую я могла приписать собственной деликатности. Одно из тех решений, что заставляют потом сожалеть. Но у нас был шанс сейчас, и мы не торопились. Шерстяная ткань или была ею однажды. Пахло чем-то мокрым, что никогда не высыхало должным образом, без сомнения источник вони, который я обнаружила. Я осторожно открыла сверток, грязная ткань распалась на клочки. Внутри была дорожная сумка.

— Р.И.А. — прочитала я.

Тибериус успел кивнуть.

— Розамунда Изабель Эйлсвор.

Я бросила взгляд на Тибериуса.

— Мы должны изучить это.

— Давайте, — приказал он с мрачно стиснутым ртом.

С такой же осторожностью, как если бы садилась на птичье крыло Приама, я открыла сумку и достала предметы находящиеся внутри. Футляр для туалетных принадлежностей, помеченный теми же инициалами, немного нижнего белья, красиво вышитого, два платья. Пара туфель и антология поэзии периода Реставрации. Все вещи были повреждены, одежда испачкана и пахла сыростью, книга разбухла от влаги, подошвы туфель отставали. Я откинула крышку и увидела подпись цветистым почерком : Розамунда Эйлсворт.

Тибериус не произнес ни звука, и я молча упаковала сумку. Закончив, я снова уселась на корточки.

— Похоже, Малкольм говорил правду, по крайней мере, в отношении дорожной сумки, — мягко сказала я. — Это действительно доказательство того, что Розамунда никогда не покидала остров в день своей свадьбы.

Не говоря ни слова, Тибериус подошел к двери, тихо закрыв ее за собой. Думаю, я бы предпочла, чтобы он хлопнул ею.

Глава 16

Малкольм не появился к чаепитию. Когда мы снова собрались в гостиной, то представляли печальную группу. Хелен не пришла, сообщив, что предпочитает чашку чая в своей комнате. Миссис Тренгроуз, бледная и хлопотливая как курица-мать, заказала более обильную еду, чем обычно: фруктовые пирожные и толстенные бутерброды с ростбифом, булочки и всевозможная выпечка. Она задержалась, пока Тибериус, Стокер, Мертензия, Каспиан и я рассаживались. У остальных из нас, похоже, был неважный аппетит, но Стокер нагрузился широким ассортиментом бутербродов и вздохнул с удовольствием, щедро откусив первый из них.

— Вам что-нибудь еще нужно, мисс? — осведомилась у Мертензии миссис Тренгроуз. Каспиан мог быть предполагаемым наследником, но ее лояльность в отсутствие хозяина была демонстративно отдана его сестре. Мертензия перевела взгляд на Каспиана, но тот, казалось, о чем-то задумался.

— Не думаю, Тренни, — ответила Мертензия, жестом отпуская ее. Когда миссис Тренгроуз осторожно закрыла за собой дверь, я повернулась к Каспиану.

— Узнали что-нибудь о Малкольме?

Он покачал головой.

— Нет, но я уверен, что он появится. Местные жители говорят, что он вечно бродит по острову. Это часть его ответственности как хозяина Сан-Маддерна.

— Является ли частью его ответственности не спать в собственной постели? — поинтересовалась я.

Каспиан слегка задохнулся, a Тибериус пробормотал:

— Моя дорогая Вероника.

Но Мертензия уставилась на меня, добавляя сахар в чай.

— Как вы узнали, где был мой брат прошлой ночью?

— Потому что мы с Тибериусом и Стокером позволили себе обыскать его комнату. Он не спал там прошлой ночью.

Мертензия положила свою ложку в блюдце, слегка задребезжавшую.

— Скверно, — расстроилась она.

Каспиан запротестовал.

— Не глупи, Мертензия. Погода была мерзкой прошлой ночью. Что если он отправится проверить одного из островитян? Он мог бы там застрять из-за шторма.

— Но дождь прекратился этим утром, — указала она. — Он бы вернулся.

— Шторм снова усиливается, — Каспиан кивнул на забрызганные дождем окна. — Он вполне мог решить остаться там, где он был, в уюте и тепле.

— И не послал бы никакого сообщения? — спросил Стокер.

Мертензия кивнула.

— Он бы сообщил. Малкольм ужасно обязателен в этом смысле. Он знает, что мы будем волноваться. Кроме того, кто-то в деревне увидел бы его. Разве ты не спрашивал их, Каспиан? Откуда мы знаем, что ты его вообще искал?

— Конечно, искал!

Мертензия пожала плечами.

— Ты так говоришь. Но если у кого-то есть веская причина желать Малкольму зла, то это у тебя.

Четверо из нас взглянули на него с любопытством. Он вызывающе посмотрел на каждого из нас, после чего Каспиан театрально закатил глаза.

— Вы не можете верить, что я как-то связан с этой ерундой. Не можете! Я даже не знал Розамунду на самом деле.

— Ты мог все потерять, если бы она родила наследника Ромилли, — упрямо обвиняла Мертензия. — Убедительный повод, чтобы покончить с ней.

— Покончить с ней? — Его глаза обратились к небу, затем он посмотрел на нас с немым призывом.

— В словах леди есть смысл, — ровным голосом сказал Тибериус.

— Я был еще мальчиком, когда она исчезла, — возмутился Каспиан. — Я даже не закончил школу. Вы действительно думаете, что я убил жену моего дяди, чтобы унаследовать эту проклятую груду камней? И кто, черт возьми, сказал что-нибудь об убийстве до того, как воображение Мертензии взорвалось само собой? Нам не известно, может, Розамунда уехала по собственной воле и сейчас живет в Аргентине.

Он закончил свои возражения великолепной аркой лба, жестом, который Тибериус освоил в колыбели. Но у Каспиана не хватило духу справиться с этим. В конце тирады его голос немного дрогнул. Стокер бросил на него сочувственный взгляд.

— Успокойся, парень, никто не обвиняет тебя в убийстве.

— Она обвиняет, — Каспиан дернул головой в сторону Мертензии.

— Да, я, пожалуй, так думаю, — ядовитым тоном подтвердила она.

— Ты проклятая, чудовищная…

— Теперь, кто кого оскорбляет? — вопросила она с торжествующим видом.

— Вы оба утомительны, — произнес Тибериус. — И, Мертензия, при всем уважении, больший грех лежит на вас, как на старшей.

— В значительной степени, — злорадно добавил Каспиан.

Ее верхняя губа изогнулась.

— Уколи мое тщеславие, если хочешь, мальчик, для меня это ничего не значит. Наши ценности, мой дорогой Каспиан, ничем не похожи. Я забочусь о земле и людях острова, истории и жизни, которую мы ведем. Ты никогда этого не поймешь.

— Надеюсь, я справлюсь, когда буду здесь хозяином.

Мертензия вскочила на ноги, указывая обвиняюще пальцем.

— Вот оно! Признание твоих амбиций.

Каспиан вскочил, повернувшись к ней лицом над чайным столиком, чуть не опрокинув блюдо со взбитыми сливками.

— Я просто сказал…

Некоторое время они кричали, швыряя друг в друга оскорблениями поверх булочек, пока мы с Тибериусом наблюдали. Стокер сидел, довольно поедая бутерброды, прежде чем перейти к аппетитному на вид пирогу, украшенному марципаном.

— Должны ли мы их остановить? — растерялась я.

Стокер пожал плечами.

— Зачем беспокоиться? Конфликт назревал некоторое время. Возможно, небольшая перебранка очистит воздух.

— Такие свары мешают нам искать Малкольма, — негодовала я.

— По-моему, это не является чьим-либо приоритетом, — резонно заметил он.

Мертензия и Каспиан синхронно замолчали при упоминании имени Малкольма, оба выглядели слегка смущенными.

— Бедный Малкольм, — забормотала Мертензия. — Интересно, где он может быть?

Тибериус воспользовался возможностью, чтобы ухватить бразды правления.

— Пока мы были в его комнате, осмотрели дорожную сумку. Малкольм совершенно прав по этому поводу. Саквояж определенно принадлежал Розамунде и заполнен вещами, которые она считала своим самым ценным имуществом.

Прежде чем восстанавливать панель, Стокер и я тщательно спрятали саквояж в норе священника. Мы решили, нет причин брать улики с места их сокрытия. Там для них казалось безопаснее, чем где-либо еще.

— Где эта сумка сейчас? — потребовала Мертензия.

— В настоящее время вам ни к чему это знать, — отрезал Тибериус, каждый дюйм лорд. — Теперь, в отсутствии Малкольма, напомню, я самый высокопоставленный человек на этом острове. Кроме того, я лорд-магистрат округа, где расположено мое загородное имение, и без сомнения, более знаком с законом, чем кто-либо из присутствующих. Если только у вас не припрятан какой-нибудь констебль или судья? — он перевел взгляд с одного пустого лица Ромилли на другое. — Нет? Хорошо. Тогда давайте расставим точки над «i». Я беру на себя контроль над этим вопросом. Разрешаю поиск Малкольма Ромилли по всему острову. Ни один камень не останется на месте, пока мы его ищем. Мой брат и мисс Спидвелл будут помогать мне. Что касается вашей парочки — либо вы помогаете, либо держитесь к дьяволу подальше от меня, вам ясно?

Каспиан лишь кивнул, но Мертензия стиснула кулаки, гневные эмоции отразились на ее лице. Тон Тибериуса стал шелковистым.

— Вы должны простить меня, но боюсь, я не услышал ваши ответы.

— Да, мой лорд, — быстро сдался Каспиан.

Мертензия резко кивнула, казалось, против воли.

— Да, мой лорд. — Ее голос был хриплым, два ярких пятна горели на щеках.

— Превосходно. Теперь, когда мой брат уничтожил весь пирог, я предлагаю подготовиться и начать поиск. Нам все равно здесь больше нечего есть.

* * *

Под умелым руководством Тиберия был обыскан весь остров. Рыбаки и жители деревни осмотрели здания и поля, не пропуская различные укромные уголки и пещеры контрабандистов, неизбежные в таком месте. Мертензия и Каспиан образовали маловероятный союз и тщательно обследовали территорию замка. Тибериус остался в библиотеке, распорядившись, что любой, кто обнаружит что-либо заметное, немедленно сообщит ему. Стокеру и мне была поручена задача обыскать сам замок.

— Это нелепое занятие, — пробормотала я после того, как мы поднялись по четырнадцатой по счету лестнице и осмотрели двадцать седьмую пустую спальню. — Он может быть где угодно. Кто-нибудь подсчитывал лодки? Возможно, он поплыл к одной из Трех Сестер.

— Невозможно, — Стокер осматривал безжалостно пустой туалет. — Малкольм знает эти воды. Он бы никогда не попытался совершить такой самоубийственный поступок.

Я остановилась, и перевела взгляд на Стокера.

— Не надо, — приказал он, интуитивно понимая мои мысли. — Даже не предлагай это.

— Мы должны рассмотреть такую возможность, — настаивала я. — Ты признаешь, что он сильно пострадал, и он кажется чувствительным человеком. Кто сказал, что дорожная сумка Розамунды не была последней каплей? Это заметно повлияло на его рассудок. Возможно, факт, что она не ушла сама, оказался невыносимым. Наверное, он размышлял об этом с тех пор, как наткнулся на саквояж, пока не смог больше терпеть. Только представь: он глубоко влюблен в Розамунду, потерять ее было душераздирающим опытом. После многих лет неуверенности Малкольм обнаруживает доказательства, что она не покидала остров, что она, должно быть, мертва. Он приглашает избранную группу гостей, чтобы те помогли узнать правду о ее исчезновении. И вместо этого он, кажется, поднял из могилы призрак. Какой ужас вспыхнул в его душе! Должно быть, он почти сошел с ума от горя и шока. Что может быть более естественным, чем решение присоединиться к ней?

— Ты забываешь две вещи, — справедливо заметил Стокер. — Во-первых, если дорожная сумка Розамунды никогда не покидала остров, значит и она тоже.

— Твоя точка зрения?

— Она была убита, — заявил он.

— Ерунда. Это мог быть несчастный случай. Она могла умереть от естественных причин. Она могла бы…

— Возможно, ее проглотил кит, но это, черт возьми, маловероятно. Я забыл твою склонность к мелодраме.

— Моя склонность к мелодраме! Ты настаиваешь на том, что Розамунда стала жертвой преступления, твоя ужасная теория не стоит и пенни.

Стокер сложил руки на груди.

— Вероника. Я понимаю, что твои чувства к Тибериусу омрачают суждение, но попытайся не быть женщиной до такой степени.

Я злобно уставилась на него.

Он продолжал вещать так безумно спокойно, что я испытала соблазн надеть ему на голову железную подставку для дров в камине.

— Ты неоднократно убеждала меня, что женщина так же способна к рациональному мышлению, как и мужчина. Я даже могу великодушно признать: один-два раза ты была более хладнокровна, чем я сам. Но, увы, тебе не хватает логики во всем, что касается моего брата.

— Из всех дешевых и отчаянных оскорблений, атакующих мой интеллект ученого… — начала я.

Стокер поднял руку.

— Если ты хочешь злиться на меня, не могла бы это делать, пока мы ищем? Иначе мы никогда не закончим с этим замком.

Он вышел из комнаты. У меня не было другого выбора, кроме как идти за ним. Мои шаги отдавались резким звуком на каменных полах. Некоторое время мы продолжали искать в тишине, и никто из нас не говорил без необходимости.

Мы не обнаружили ничего примечательного, пока не пришли в последнюю комнату. Я указала на маленькую карточку, написанную аккуратным почерком: Миссис Люциан Ромилли. Я мягко постучала, но ответа не было. Мы проскользнули в комнату, бесшумно закрыв за собой дверь. Прикроватный столик был усеян банками с пастилкой, влажными носовыми платками, крошечным хрустальным бокалом, подходящим для алкоголя, и маленькой колбой зеленого стекла с аптечной этикеткой. Стокер поднял его и осторожно понюхал.

— Какое-то лекарство?

— Только для шотландца, — фыркнул он. — Довольно хороший виски.

Я вспомнила ее наполненную джином бутылку от шампуня и подумала, сколько других тайников со спиртным она сделала. Домашние туфли странного вида — на высоких каблуках, украшенные перьями и атласной оборкой — валялись там, где она их бросила. На умывальнике криво висел халат, непрактичная конфетка из лилового шелка.

— Любопытно, — я провела пальцем по водянистому шелку. — Я не подумала бы, что у нее будет шелковый халат.

— Что бы ты подумала? — поинтересовался Стокер, медленно роясь в ящиках.

— Черный атлас. Трезвый бархат в крайнем случае. Но ничего такого легкомысленного, как бледно-фиолетовый шелк.

— Она фантазерка, — безапелляционно заявил Стокер. — Скорее верит в воображение, чем в реальность.

— Откуда ты знаешь? — потребовала я.

Он поднял книгу, которую раскопал под рубашкой.

— Ее литературный вкус. Довольно крутой французский роман с лихим героем, который рискует всем ради любимой женщины. Продает себя в рабство пиратам, чтобы спасти ее, или отказывается от священных приказов, чтобы прижать даму к своей мужественной груди.

Я прищурилась.

— Откуда ты знаешь, о чем эта книга?

— Прочитал, — просто сказал он. — Я обмениваюсь книгами с горничной в Bishop Folly, и у нее есть склонность к французским романам. Тебе они не понравятся, — добавил он со злобной улыбкой.

— И почему нет?

— Потому что они всегда показывают пары, которые доверяют друг другу. — Прежде чем я успела ответить, он наклонил голову, изучая сундук. — Что он здесь делает?

— Возможно, его не вернули в кладовую. Он был, несомненно, упакован, когда они намеревались отбыть сегодня. Сундук следовало отправить следом за ними.

Стокер опустился на колени перед сундуком и попытался поднять крышку.

— Он все еще заперт. Ты видишь ключ?

Мы обыскали все подходящие места, но ключ найти не удалось.

— Видимо, она носит его при себе, — сказала я. — Многие женщины так делают.

— Дай мне пару твоих шпилек, — велел Стокер. Я послушно выполнила распоряжение, уверенная, что он быстро вскроет замок.

— Осторожно, не поцарапай его, — предупредила я. — Мы не хотим запачкать руки в преступном взломе и дать Хелен понять, что ее вещи обыскали.

Стокер посмотрел на меня с жалостью.

— Немного доверия, Вероника. Я вскрывал замки с тех пор, как родился на свет божий. Одно из многих преимуществ при наличии старших братьев, которые запирают свои карманные деньги.

— Ты имеешь в виду, что крал у них?

— Пользовался каждым случаем, который мне выпадал, — последовал веселый ответ. — Вот, — сказал Стокер с некоторым удовлетворением, когда защелка открылась. Он поднял крышку, и мы вместе уставились в сундук.

— Что на свете… — Я вытащила кусок материала, непохожий ни на что виденное раньше. Казалось, ткань вылеплена из паутины, похожа на марлю, но бесконечно легче и тоньше. Длинные нити серебристых нитей улавливали свет, когда поднимались, легко танцуя в потоке воздуха.

— Эктоплазма, — произнес Стокер.

— Извини меня, пожалуйста? Это не что иное, как внешний слой цитоплазмы, — возразила я.

— Я не имею в виду научное определение, — поправил он. — Это совсем другое. Я только однажды видел подобное, когда работал в цирке. В течение нескольких месяцев у нас был медиум, который представлял манифестации, и одной из маленьких хитростей было заклинать хаос.

— Трюки? Тогда Хелен не общалась с духовным миром?

Стокер закатил глаза к небу.

— Вероника, нет такой вещи, как подлинное общение с духовным миром, потому что нет духовного мира. Ради всего святого, ты — ученый.

— Я достаточно ученый, чтобы верить, что мы многое не можем объяснить. Наглость полагать, что мы знаем больше, чем мы знаем. — Я взяла у него отрезок материала, пропуская изысканную мягкость сквозь пальцы. Он был настолько легок, что, казалось, весил меньше, чем воздух, паутинный как крыло бабочки.

Стокер вздохнул.

— Отлично. Но в моем случае медиум определенно был мошенником. Он использовал масло, муслин и немного фосфоресцентной краски, однако эффект был похож на это — облако белого, исходящее изо рта.

— Рта?

Он пожал плечами.

— Большинство медиумов глотают и изрыгают разные субстанции.

Стокер заглянул в сундук, указывая на любопытное устройство.

— Сжимающая коробка с ремнями для переноски между бедер, которая издает стоны во время реплик. Свечи с фитилями, подделанные, чтобы гарантировать, что они погаснут в определенное время. Все здесь предназначено для того, чтобы обманывать доверчивых. — Его рот сжался от отвращения. — Нет музыкальной шкатулки, чтобы одурачить нас звуками клавесина, но есть средства для любого другого эффекта. Хелен Ромилли — шарлатан, — вынес он окончательный приговор.

— Я вижу, вы раскрыли мой секрет, — отозвалась Хелен из дверного проема. Она стояла на фоне света из коридора, прижимая кошку к груди. Прежде чем мы успели заговорить, она вошла, закрывая дверь.

— Я не виню вас за ваше неодобрение, — сказала она спокойным голосом. — Я могу только умолять вас понять необходимость кормить себя и сына.

— Зарабатывая на надеждах и страхах скорбящих? — потребовал Стокер.

Она наклонила голову.

— Я не оправдываюсь перед вами. Мы все живем в мире мужчин, не так ли? А вы — мужчина.

— Вы говорите, что я не могу понять ваш выбор? — он с грохотом уронил крышку сундука.

— Нет. Я говорю, что мисс Спидвелл поймет лучше. Скажите, — она повернулась ко мне, широко раскрытые глаза мерцали при свете лампы. — вы когда-нибудь беспокоились о том, чтобы не дать волку войти в дверь? Вы зарабатываете на хлеб. Вам знакомо чувство, когда вы выжаты до последней корочки?

— Да, — ответила я. Голова Стокера вскинулась, но я не сводила глаз с Хелен Ромилли. Она гладила свою кошку, снова и снова проводя белой рукой по черному меху. — Не раз, если честно.

— Тогда вы знаете. Вы знаете, каково это решать, что вы будете и не будете делать, чтобы остаться в живых.

— Я тоже был беден… — начал Стокер.

Она резко оборвала его, заставив кошку пошевелиться:

— Пока вас не заставят задуматься о продаже своего тела, вы не были бедны. Не сравнивайте свою ситуацию с нашей, — Она снова повернулась ко мне. — Представьте, насколько велики последствия выбора, когда вам приходится думать не только о себе, но и о ребенке. Я вела изнурительную жизнь, мисс Спидвелл. Моя беда — любить беспомощных мужчин, сначала мужа, а теперь сына. И не заблуждайтесь, я люблю их по-настоящему. Но быть человеком, от которого все зависит, утомительно. Если еда должна была найти путь к столу, мне ничего не оставалось, как предоставить монету. То же самое с крышей над головой и туфлями на ногах. Я знала, что делаю, когда вышла замуж за Люциана. Он не претендовал на то, чтобы быть практичным мужчиной, но осмелюсь предположить, что вы достаточно émancipé, чтобы понять мою мотивацию, — рискнула она кинуть взгляд на Стокера.

— Я могу понять влечение к нему, но не брак с ним, — призналась я.

— О, мы могли бы быть друзьями при других обстоятельствах! — воскликнула Хелен.

— Разве мы не можем быть друзьями сейчас? — спросила я.

— Не тогда, когда вы подозреваете моего сына в убийстве, — Хелен посмотрела на Стокера. — Уверяю вас обоих, я знаю его недостатки лучше, чем он сам. Я каталогизировала их в характере его отца еще до рождения сына. Вы никогда не видели, чтобы двух человек выкроили так близко из одной ткани. Их непрактичность, их сцены и мелодраматизм — не что иное, как кусочек муслина в ваших руках. Каспиан увлекается тем, что закатывает истерики просто потому, что считает — это делает его интересным. Возможно, он мог бы заняться охотой или глокеншпилем[27], но вместо них он выбрал такое хобби. Помимо этого в нем нет ни одного злонамеренного атома.

Я не стала спорить с оценкой преданной матери своего ребенка, просто попробовала другую тактику.

— Конечно, Малкольм помог бы, если бы знал, что есть проблемы с деньгами.

— Малкольм! Благослови вас Бог, он не мог помочь себе. Когда Розамунда исчезла, он сошел с ума. Письма, которые я отправляла, оставались без ответа в течение нескольких месяцев. К тому времени, когда он смог ответить, я уже выбрала. Я не хотела продавать тело, поэтому продала душу.

— Тогда вы стали мадам Еленой? — спросила я.

— Был аннуитет из поместья Ромилли, который Люциан обеспечил для нас, но он также оставил долги, тяжелые. Я изо всех сил пыталась выплатить их. В конце концов, я подумала, что лучше всего привезти Каспиана сюда. Повидаться с дядей и заодно напомнить Малкольму, что у него есть готовый наследник, сын его брата.

— И, возможно, дать почувствовать себя виноватым, что своим браком лишал Каспиана наследства? Виноватым достаточно чтобы платить ему отдельное пособие? — рискнула спросить я.

Она пожала плечами.

— Почему бы нет? Если бы из этого ничего не вышло, по крайней мере сэкономили бы пару месяцев квартплаты и расходов на питание. Поэтому я написала, и Малкольм пригласил нас на лето. Мы остались на свадьбу. Но когда Розамунда исчезла, стало ясно, что не будет никаких дополнительных денег. Малкольм попросил нас уехать. Нам трудно жилось в Лондоне. Я перебирала все возможные методы, как смягчить наши финансовые проблемы. В отчаянии я пошла к медиуму и попыталась связаться с Люцианом. Признаю, на меня повлияли остатки прекрасного винного погреба Люциана. Но у меня хватило ума в течение первых двух минут понять, что женщина — мошенница. Я так и не получила сообщение от Люциана, но после мне пришло в голову, что ответ все-таки нашелся. Я презентабельнее и красноречивей, чем эта шарлатанка, у меня неплохие манеры общения с людьми. Понадобились всего несколько реквизитов и новая персона. Таким образом, родилась мадам Елена, — закончила она с воодушевлением.

— Почему вы приехали сейчас? — задал вопрос Стокер.

Ее улыбка была безрадостна.

— Потому что, возможно, удержала волка от двери, но все еще слышу его вой. После исчезновения Розамунды Каспиан — единственный наследник Малкольма. Малкольму нужно было напомнить об этом. Если он пригласил меня сюда, чтобы вызвать ее дух, я счастлива подыграть.

— Вам случалось на самом деле видеть призрак ? — осведомилась я.

Ее лицо помрачнело, а рука замерла на кошке.

— Только один раз.

— Розамунда, — мягко сказал Стокер.

— Не знаю, что произошло. Я начала сеанс как всегда, вызывая духов. А потом случились вещи, которые я не могу объяснить.

— Как вы делаете постукивания? — поинтересовалась я.

— Просто, — объяснил Стокер. — Выпустила руку Каспиана и постучала по нижней части стола.

Хелен кивнула.

— Большинство людей слишком подозрительны, чтобы допустить такой легкий трюк. Но я знала, что Малкольм не сочтет странным, если Каспиан займет место рядом со мной.

— А свечи? Как они погасли? — с любопытством спросила я.

— У нас все идеально рассчитано, я точно знаю, когда задать вопрос. Внезапно свечи гаснут, и это выглядит как ответ — что наиболее эффективно при правильных обстоятельствах.

— Вы не использовали эктоплазму, — указал Стокер. — Или вы сохранили это на потом?

Хелен криво улыбнулась.

— Один из руководящих принципов моего успеха: я делаю ровно столько, сколько нужно, чтобы подготовить сцену. Малкольм был и так готов поверить в Розамунду. С моей стороны ничего не требовалось, кроме небольшой игры и свечей.

— И музыки, — напомнила я ей.

Лицо Хелен закрылось.

— Это была не я.

— С трудом верится… — начал Стокер.

Ее пальцы сжались на кошачьей шерсти, вызывая у той бурный протест. Хелен отвела руки, извиняясь перед животным.

— Музыка была кульминацией вашего выступления. Конечно, это было организовано.

— Это наверняка не было, — решительно обрезала она. — Я призналась во всем остальном. Если бы мне удалось это устроить, я бы так и сказала.

— Тогда как это было сделано? — потребовал Стокер.

— Откуда мне знать? — ответила она в отчаянии. — Я была так же удивлена, как и все вы, когда услышала музыку.

— Но вы сразу связали это с Розамундой? — настаивала я.

— Да. Она была единственный музыкант в семье, кроме Люциана. Когда он уехал в школу, музыкальную комнату закрыли, и никто не играл. Но Розамунда попросила Малкольма снова ее открыть, и он был счастлив угодить ей. Она играла часами, сводя всех с ума барочными мелодиями. Я уходила гулять, просто чтобы избавиться от звуков этой музыки.

— И когда вы услышали музыку, вы поверили, что на самом деле вызвали ее призрак? — Думаю, Стокер сделал все возможное, чтобы скрыть скептицизм в голосе, но я услышала его, как и Хелен.

— Я знаю, вы мне не верите, — ее голос слегка понизился. — Но как еще можете это объяснить?

Я бросила на Стокера предупреждающий взгляд и заговорила, прежде чем он успел ответить.

— Вот почему вы купили амулет у Матушки Нэнс?

Она кивнула, подняв запястье, обвязанное цветным шнуром, на котором висел тонкий серебряный медальон с какой-то потертой надписью.

— Это монета, спасенная после испанского кораблекрушения, ее нашли на пляже.

— Довольно неудачно для парня, который носил амулет последним, — хмыкнул Стокер. — Испанские моряки никогда не чувствовали себя спокойно в этих водах.

— Лучше, чем ничего, — ответила она, задирая подбородок.

— Почему вы сегодня пытались покинуть остров? — не отставала я.

— Из-за нее. Если она ходит, кто скажет, кого она посетит? Какой вред она причинит? Она умерла в расцвете сил в день своей свадьбы. Должно быть, она злится, так ужасно злится. — голос Хелен превратился в жаркий шепот, густой от страха.

В Стокере, казалось, зашевелилась жалость. Он приложил утешительно ладонь к ее руке.

— Я уверен, что вам нечего бояться.

Она с благодарностью посмотрела на него, и я решила сыграть роль плохого полицейского.

— А я не уверена, — проговорила я медленно.

Она моргнула, паника вернулась к ней.

— Что вы имеете в виду?

— Если Розамунда возвращается, если ее дух неспокоен, значит, у призрака есть незаконченное дело. Она хочет чего-то. Мести? Чтобы мы знали, как она умерла? Правильного захоронение? Или наказать тех, кто не защищал ее в жизни?

С каждым вопросом я подходила к Хелен, наконец подойдя так близко, что могла видеть, как зрачки ее глаз расширились от ужаса.

— Мертензия, — она взорвалась именем. — Она искала бы Мертензию. Я слышала, как они ссорились в ночь перед свадьбой. В саду. Это было ужасно! Я думала, что Мертензия убьет ее… — Она внезапно оборвала себя, на белом лице горели два ярких пятна.

Я отступила назад, одарив ее утешительной улыбкой.

— Пожалуй, Стокер прав, и вам нечего бояться. Тем не менее, — рассудительно добавила я, — на вашем месте я бы не покидала эту комнату после наступления темноты.

Глава 17

— Это было несколько грубо, — заметил Стокер, когда мы выходили из семейного крыла. — Даже для тебя.

Я ощетинилась — он снова обвиняет меня в бездушном поведении.

— Я не была злой или грубой. А если б и была, она это заслужила. Если меня не подводит память, это ты бесконечно придирался к методам, которыми она спаслась от безысходной ситуации.

— О, я принципиально возражаю против занятия Хелен, но, тем не менее, в ней есть что-то плачевное.

Я ускорила темп.

— Сентиментальность мужского пола не перестает меня удивлять.

— Что такое?

— Ничего, — пробормотала я. — За исключением того, что у мужчины, который пострадал так сильно, как ты, от рук женщин, должен быть иммунитет на женские уловки и хитрости.

— Хитрости! Если ты думаешь, что у Хелен Ромилли есть хоть капля хитрости…

Мы все еще спорили, когда добрались до кладовой. У меня были надежды застать Мертензию в ее логове. Ее там не было, но кастрюля, слегка испускавшая пар на плите, означала скорое возвращение.

Мы провели время, исследуя окружение, и нашли в кладовой много любопытного. Комната была оборудована полками от каменного пола до балочного потолка, охватывающего всю длину стен. На каждой полке толпилось множество стеклянных банок: прозрачных, янтарных, зеленых, и каждая банка наполнена чем-то интересным. Были зелья и отвары, кремы и мази, эликсиры и бальзамы. С балок свисали грозди сушеных трав, в углу стоял прибор для дистилляции меди, а рядом с ним большая раковина. Рабочий стол разместился в центре комнаты, поверхность скрупулезно очищена. За столом висела книжная полка с множеством трав, книг по физике, фармакопеи и флорилегии[28]. Еще один набор полок содержал ассортимент оборудования, стеклянные мензурки, горшки, ложки, измерительные приборы.

— Будь я проклят, — восхитился Стокер вполголоса. — Это не похоже на кладовую моей няни.

— Я думала, что Темплтон-Вейны могли себе позволить кого-то еще для обслуживания кладовой, — удивилась я, пролистывая книги. Я была все еще раздражена, но любопытство пересиливало.

— Могли, но это была первая должность няни в доме, и она охраняла кладовую как дракон. Если б она увидела такое богатство, то подняла бы святой ад, скандаля с отцом до тех пор, пока он не оборудовал ее кладовую еще лучше.

— Какие вещи готовила твоя няня?

— Средства от зубной боли и джемы, — быстро ответил Стокер, изучая полки с травяными смесями. — Ничего не трогай. Боже мой, у нее здесь микстуры из наперстянки!

Я перевела взгляд на Стокера, завороженного коллекцией Мертензии.

— Средство для лечения сердечных заболеваний?

— Или яд. Все на этой полке может убить мужчину или женщину при достаточной дозировке. — Он начал читать этикетки, каждая из которых была подписана аккуратной рукой Мертензии: «Сироп мяты перечной для пищеварения, сок салата от головной боли, сироп инжира для запора». Тут все безобидно. Но эта полка, — он вернулся к микстуре наперстянки на верхней полке, — эта партия совсем другая. — Он сделал паузу, приближаясь к бутылкам, достал одну. — Мертензия не просто балуется пищеварительными и питательными отварами, — констатировал он, поднимая бутылку к свету.

Я сняла книгу с полки. Том был толстый и переплетен темно-зеленой тканью с золотой русалкой. Я пролистала страницы, догадываясь, что это своего рода рецептурная книга. Мертензия записывала составы и способы приготовления различных смесей, добавляя пометки, когда совершенствовала рецепт. Между страницами лежали обрывки бумаги, списки белья и записки от миссис Тренгроуз, несомненно, отброшенные в сторону, тут же забытые при лихорадочном приготовлении новых порций зелья. Я наскоро пробежала их, когда наткнулась на лист дешевой бумаги с названием едва ли респектабельного отеля для женщин в Лондоне. Приветствия не было, и текст начинался с середины абзаца. Первая страница была потеряна, но я сразу же узнала этот живой почерк:


… почему я так ужасно отчаялась. Не могу описать тебе ужас этого места. Жуки в кроватях и мухи в ванной, и, о, Мертензия! Насколько легче я могла бы вынести это, если бы ты была здесь. Помнишь веселые времена в школе? Несколько коротких месяцев, самое счастливое время, что я когда-либо знала, благодаря твоей дружбе. Комки в каше и еще больше комков в кровати — ничто, когда я слушала твои истории о Сан-Маддерне! Русалки, великаны и пикси — я их всех помню, все, что ты мне рассказывала. Как я завидовала тебе, моя дорогая: назвать такое место своим домом. Я думала, что ничто в мире не может быть прекраснее, чем жить в этом замке, хотя бы знать, что подобное великолепие существует где-то в мире. Я не должна тебе этого говорить, милая Мертензия, но мне страшно и грустно думать о будущем. Мне не нужно воображать; я знаю так же ясно, как если бы это была картина, которую кто-то нарисовал и повесил на стену. Я состарюсь в гувернантках, каждый год худея и грустя, торопясь выполнять приказы других. Никогда не имея собственного дома, ни мужа, ни детей, ни одного дюйма земли, которая принадлежит мне. Ничего моего, кроме полки с книгами и горстки платков. Какая пустынная мысль! Я знаю, что должна следовать своей судьбе, как Андромеда к Кракену, готовая быть прикованной цепью к скале и ждать моей гибели. Но нет никакого героического Персея, который спас бы меня. Я сама должна сломать свои собственные цепи. Мертензия! Ты мне поможешь? Ради нашей дружбы, я напоминаю тебе обещание, которое ты дала …


Письмо на этом остановилось, следующих страниц я не нашла.

— Это восхитительно, — выдохнула я. Я прочитала письмо Стокеру, пока он ковырялся в склянках и банках на полке.

— Немного вымогательно, — изрек он, когда я закончила. Я сунула страницу обратно в книгу, туда, где нашла.

— Мне ее ужасно жаль. Розамунда определенно страшилась своего следующего поста в Индии. Ее перспективы были совершенно мрачными.

— Не такими мрачными, как эта, — прокомментировал Стокер, внимательно обследуя бутылку, снятую с полки.

— Что это? — поинтересовалась я.

— Белена. Используется для лечения ревматизма или проблем с дыханием, но даже капля может быть смертельна. Здесь полно смертоносных вещей: дурман, никотиана, мак. Обладают как лекарственными, так и токсичными свойствами. Она очень старалась отметить их как опасные. — Стокер указал на ряд бутылок.

Остерегайся сестры, предупредила Матушка Нэнс. Я подошла к бутылкам и осмотрела их.

На каждом из них Мертензия перечислила ингредиенты рядом с крошечным черным черепом, обведенным чернилами, настолько тонкими, что это могли быть шелковые нити, наложенные на этикетку. Я сжала губы в беззвучном свистке.

— Итак, не только время от времени сломанная кость или расстройство желудка, — пробормотала я. — Мертензия дает жизнь и смерть людям этого острова.

— Ничего такого зловещего, — Мертензия бесшумно вошла в комнату.

Она несла корзину с дровами, и Стокер поспешил забрать их у нее.

— Спасибо. Думаю, надо подложить еще одно небольшое поленце, чтобы печь оставалась горячей, — подсказала она. Он выполнил приказ, разжигая огонь с помощью кочерги, прежде чем положить кусок дерева на вершину. Мертензия надела фартук поверх одежды, длинный, от плеч до подола, рукава были подвернуты, волосы беспорядочно заправлены в сетку.

— Я приготовила наперстянку для Матушки Нэнс. Время от времени ее сердце барахлит, и препарат был одобрен доктором на материке. У других тоже есть свое применение, — внесла ясность она, выщипывая сушеный ассортимент трав из пучков, привязанных к балкам над головой. — Больше арники для ваших синяков, — добавила Мертензия, глядя на Стокера. — И для Тибериуса. Вы вдвоем сумели использовать все мои запасы. — Она слегка улыбнулась, но улыбка не задержалась.

— Вы волнуетесь за Малкольма, — предположил Стокер.

— Не похоже, чтобы он был таким безответственным, — она собрала остальные ингредиенты. — Тренни сказала, что мне следует занять себя делом. Без сомнения, он придет к закату, как говорит Тибериус, и посмеется над нами, что мы так волновались понапрасну. — Тон был легок, но глаза затенены.

— Мы обыскали замок и не нашли его следов, — доложила я. — Но зато обнаружили доказательства того, что Хелен мошенница, а не медиум.

Она фыркнула.

— Я могла бы вам сказать это. Она провела здесь все лето без намека на то, что у нее могут быть подобные таланты. И как только уехала отсюда, стала мадам Еленой. Гротескная шутка. — Мертензия разбив высушенную арнику на мелкие кусочки, бросила их в мелкую каменную ступку. Затем взяла пестик из того же материала и начала медленно шлифовать ломкие листья.

— Хелен сказала, что должна была обеспечивать себя и Каспиана.

— У нее есть небольшой аннуитет от Сан-Маддерна, который Малкольм организовал после смерти Люциана. Если ей нужно больше, Хелен стоило только попросить, и Малкольм приютил бы их, — проронила она. — Вдова и ребенок Люциана никогда бы не оказались на морозе.

— Вероятно, — размышляла я вслух. — Но гордыне трудно выпрашивать деньги как милостыню. Кажется, я слышала, Малкольм отказал Каспиану в просьбе о кредите только вчера. Дискуссия обострилась.

Рука Мертензии на мгновение замерла, но она отчеканила упрямо:

— Я ничего об этом не знаю.

— Тогда, возможно, вы захотите рассказать нам о своей ссоре с Розамундой за ночь до ее исчезновения, — сладко сказала я.

Она бросила пестик с громким треском. Стокер, стоящий рядом, тут же положил руку ей на локоть, его манера говорить стала нежной.

— Мертензия, я уверен, что это была какая-то ерунда, — начал он.

Мертензия уклонилась от его руки, глядя на него с внезапным подозрением.

— Вот как вы двое играете? Она швыряет обвинения, а вы приглаживаете взъерошенные перья?

Стокер не смотрел на меня.

— Я знаю, что так может казаться…

— Казаться! Вы ее создание, — сорвалось хлестко у нее с языка. — Танцуете под ее мелодию. Притворяетесь добрым, затаившись в ожидании, как паук.

— Вы не ответили на вопрос, — я резко потребовала внимания.

Она вернулась к своей работе, взяв пестик дрожащими пальцами.

— Да, мы поссорились. Розамунда наконец-то решила показать свое истинное лицо.

— Как?

Ее сопротивление выдохлось. Мертензия заговорила, растирая травы, глаза избегали встречаться с моими, спина наполовину повернулась к Стокеру:

— Розамунда сказала мне, что после женитьбы на ней Малкольма все будет иначе. Сказала, что у нее есть планы — на деревню, на домашнее хозяйство. Я ответила, что не против, если она захочет внести изменения в замок. Это ее право хозяйки. Пока у меня есть мой сад, я счастлива.

Ее голос дрогнул, и я увидела, как побелели костяшки пальцев, когда она растирала листья в порошок.

— Розамунда хотела ваш сад, не так ли?

— Все эти годы работы, и она хотела уничтожить его. Она хотела розы и пионы в саду, — сказала Мертензия, с силой выплевывая слова. — Хотела снести весь ядовитый сад, засадить все красивыми цветами вместо отвратительных ядовитых растений, которые ей были противны.

Голос Стокера был теплым и полон сочувствия:

— Должно быть, это было похоже на предательство.

— Так и было, — призналась она. Потом она неохотно посмотрела на него. — Я так надеялась, что у меня появится сестра. У меня никогда не было умения легко заводить друзей, a эти несколько коротких месяцев в школе мы были с Розамундой неразлучны. Но когда она приехала тем летом, чтобы остаться здесь, все отличалось от того, что я ожидала.

— Как? — мягко спросила я.

— Сложно сказать. Тибериус и Малкольм постоянно суетились вокруг нее, танцевали, катались на лошадях и соревновались в гребле. Она монополизировала их, но я не была удивлена. Между Тибериусом и Малкольмом всегда было здоровое соперничество. Типичная пара друзей, хвастающаяся победами. Когда Тибериус уехал, все стало тише. Я не замечала, что происходило с Малкольмом, все еще не верила, что из этого что-то выйдет. Он просто так гордился островом, а ей все было интересно.

Она посмотрела на грязный зеленый порошок в своей ступке.

— Я все испортила, — сказала Мертензия скучным голосом. Она бросила порошок в огонь и снова начала со свежей гроздью листьев.

— Затем они объявили о своей помолвке, и в течение нескольких недель Розамунда казалась другой, более спокойной. Я сталкивалась с ней иногда. Она часто сидела, погруженная в мысли. Когда она оставалась с Малкольмом, ее настроение менялось. В ней было какое-то безрассудство, некий дьявольский блеск в глазах, который я не могла понять. Я предполагала, что она утешится браком. У нее было все, что она когда-либо хотела. Но Розамунда никогда не была безмятежной. Или задумчивая тишина, или беспокойное веселье, ничего промежуточного. Ни настоящего счастья, ни подлинной любви к Малкольму. Я столкнулась с Розамундой за ночь до их свадьбы. Именно тогда она сказала мне, что я не должна беспокоиться о ней. У нее все было запланировано.

Руки Мертензии замерли. Когда она заговорила, ее голос был монотонным, глаза устремлены на невидимую точку вдаль.

— Розамунда говорила часами. Она рассказала мне все, что хотела сделать, каждый способ взять на себя ответственность за остров. Видите ли, я не понимала, как сильно она злилась на меня, когда мы учились в школе. Я думала, что мы были равны, несчастные маленькие девочки, связанные нашим несчастьем. Но Розамунда видела вещи по-другому. В ней была настороженность, которую я никогда не замечала, хрупкость. Это создало странную атмосферу тем летом. Воздух был тяжелым, как будто ожидался шторм. А потом я обнаружила, что она заняла мое место.

— Каким образом? — голос Стокера стал низким и уговаривающим.

— Забота о жителях острова всегда была обязанностью семьи. Моя мама делала это. После ее смерти, пока я не повзрослела, Тренни наносила визиты. Она учила меня, как упаковать корзины, что выбрать, чем обеспечить максимальный комфорт. Бульон с вином и яичным желтком для кормящей матери, желе из телячьей стопы для сломанной ноги, как я это делала сегодня. На острове не было очага, рядом с которым я не сидела, разогревала суп и вязала носки. Однажды я приготовила немного кошачьего когтя для старой миссис Полглаз. У нее ревматизм, и кошачий коготь — лучшее лекарство. Раньше я регулярно приносила ей бутылочку, но в то лето было так много дел, что я забыла про нее. Мне стало плохо, когда я поняла, сколько времени прошло. Я пошла в коттедж Полглазов. Когда я туда попала, Розамунда уже была там и читала миссис Полглаз. Она взяла бутылку тоника, что я приготовила, и принесла с собой. Когда я приехала, они весело смеялись. Это был первый из многих подобных случаев. В конце концов я запретила ей входить в кладовую, чтобы брать мои лекарства, но это не остановило ее. Она просто улыбнулась, как кошка со сливками, и занялась своими трюками. Она уговорила кухарку разливать по бутылкам суп, вязала шали, носила с собой книги. Люди начали говорить о том, насколько она вдумчива, насколько внимательна. Она даже занялась организацией цветов в церкви, срезала мои лучшие розы, не оставляя мне ни малейшего шанса. Куда бы я ни пошла, Розамунда попадала туда первой. Казалось, будто меня стирали. Вы видели, как это было с миссис Полглаз. Жители деревни боготворили ее. Я начала понимать, на что это будет похоже, когда она выйдет замуж за Малкольма. Здесь просто не было бы для меня места.

Мы со Стокером переглянулись. Мертензия, казалось, совершенно не осознавала, что только что призналась в мощном мотиве для убийства. Я почти незаметно кивнула, и он слегка двинулся вперед, стараясь не прикасаться к ней, говоря мягким медовым тоном, который всегда вызывал у меня дрожь в позвоночнике:

— Должно быть, она разбила ваше сердце. Вы не могли оставить Сан-Маддерн. Вы такая же часть этого места, как и само море.

Мертензия медленно кивнула, пестик снова выскользнул из ее рук. Слезы стояли в ее глазах, она повернулась, как-будто почти против воли, и спрятала лицо в его рубашке. Стокер обнял ее, крепко обхватив мускулистыми руками, бормоча что-то успокаивающее. Я не могла расслышать что — слова предназначались лишь для нее. Мертензия долго рыдала; затем ее плечи успокоились, и она расслабилась в его руках.

— Извините, — сказала она, пытаясь восстановить самообладание.

Но Стокер крепко держал ее за руку, когда доставал из кармана носовой платок огромного размера из алого льна. Она взяла его с благодарной, водянистой улыбкой.

— Мне жаль, что я была так груба с вами. На самом деле я не верю, что вы ее создание. — Мертензия даже не смотрела на меня, когда говорила. Ее глаза обожали Стокера.

— Я во многом сам по себе, — заверил ее он. — Вы когда-нибудь противостояли Розамунде? Рассказали ей, что вы чувствуете?

Она кивнула.

— Из этого мало что вышло хорошего. Розамунда просто засмеялась и сказала, что я смешна. Затем уронила несколько случайных замечаний о том, что в Сан-Маддерне все меняется к лучшему. И я пошла плакать в сад. Хелен нашла меня там, я рассказала ей, что случилось. Она отвела меня к Тренни, который дала мне теплого молока и уложила спать. Тренни сказала, что все это буря в стакане воды, и все уладится после хорошего ночного сна.

— Отличный совет, — подтвердил Стокер.

Слабая улыбка углубилась.

— Полагаю. Свадьба была тягостна для меня, невыносимо притворяться счастливой за них. Но затем она исчезла, и стало намного хуже! Я думала, самым трудным будет, когда Розамунда станет жить здесь, но это ничто по сравнению с подозрением, шепотом, газетами. Незнание — вот что дьявольски мучительно.

— Кажется, все происшедшее очень сильно повлияло на Малкольма.

При упоминании брата ее лицо закрылось. Мертензия осторожно освободилась из объятий Стокера и подняла свой пестик с вынужденной улыбкой.

— Я уверена, что у Вероники есть дела поважнее, чем слушать мои стоны о семье.

— Совсем нет, — откликнулась я. — Убеждена, что исчезновение Малкольма связано с исчезновением Розамунды. Если мы узнаем правду о ее местонахождении, без сомнения, мы можем сделать то же самое для него.

— Надеюсь, вы правы. — Она больше ничего не сказала, это был сигнал для нас уходить. Когда мы выходили из кладовой, я увидела угол алого платка, выглядывающего из кармана. Ее палец потянулся, чтобы погладить его, когда мы закрывали за собой дверь.

* * *

— Ну, это могло бы пройти лучше, — заключила я с некоторым раздражением.

Стокер пожал плечами.

— Мы узнали о способности Розамунды манипулировать благодаря этому куску письма. Подтвердили, что произошла ссора без последствий. Неизвестно, говорит ли Мертензия правду, но я склонен ей верить. Она простая, откровенная женщина. Думаю, у нее нет таланта к обману.

— И лишь она да пропавшая Розамунда — свидетели этого, так что мы никогда не узнаем.

Выражение его лица было обличающим.

— Можешь ли ты найти для нее милосердие в своем сердце? Мертензия — надежный человек.

Я не ответила на эту сентенцию и начала спускаться по коридору, каблуки моих домашних туфель раздраженно звенели на камнях. Стокер догнал меня, его руки были глубоко засунуты в карманы.

— Куда мы идем сейчас?

— Найти миссис Тренгроуз. Она видела Мертензию после ссоры с Розамундой. Возможно, она сможет пролить свет на этот вопрос.

— Отлично, — он погладил свой плоский живот. — Я не против перекусить.

— Если ты голоден, можешь не ходить со мной, — рассердилась я. — Иди и набей себе живот, как гусь Майклмас, мне все равно.

— Потому что ты можешь делать все самостоятельно — он остановился. — Прости меня. Совсем забыл, что ты отказываешься принимать чью-либо помощь, настаиваешь на том, что никогда ни в ком не нуждалась. Отлично. У меня тоже есть несколько вещей, которые нужно расследовать самостоятельно.

Я повернулась к нему лицом.

— Например? — потребовала я.

— Не беспокойся об этом, — мускулы его челюсти напряглись, когда он цедил слова сквозь стиснутые зубы. — Но думаю, что пришло время поднести элегантные пятки моего брата к огню.

С этими словами он ловко повернулся на каблуках, оставив меня озадаченно смотреть вслед.

— Что на него напало? — пробурчала я.

В этот момент Дейзи повернула за угол; ее руки были полны свежевыстиранных простыней, пахнущих — я поблагодарила Всевышнего! — отнюдь не куриным пометом.

— Прошу прощения, мисс. Вам было что-то нужно?

— Я искала миссис Тренгроуз. У меня есть вопрос насчет мисс Розамунды.

— Миссис Тренгроуз где-то здесь, без сомнения. Верно, следит за приготовлениями к обеду. — Горничная остановилась, пристально глядя на меня. — Я слышала, вы сегодня отправились в деревню, мисс, помимо посещения коттеджа Полглазов. И вам гадали по руке.

— Как вы… — я замолчала, внезапно увидев сходство с деревенской ведьмой и вспомнив, как Дейзи с некоторой фамильярностью ругала молодого Питера. — Вы родня с Матушкой Нэнс. Внучка?

— Племянница, — сказала она с усмешкой

— И полагаю, именно так она узнает обо всем, что происходит в замке? Вы прикладываете ухо к земле и скармливаете ей информацию, поэтому, когда к ней приходят гости замка Ромилли, Матушка Нэнс кажется всезнающей?

— Ах, просто небольшое развлечение, мисс! Она зарабатывает пару монет сверху, и всегда посылает мне несколько пенни за это.

Ее взгляд был нахальным, но я не могла обидеться на эту предприимчивую парочку.

— Вы сказали тетушке, что миссис Хелен боится призраков, не так ли? И вот как она знала, что стоит предложить ей защитный амулет?

Дейзи улыбнулась.

— Это и есть защитный амулет, мисс. У Матушки Нэнс завалялась эта старая монета с незапамятных времен. Миссис Хелен чувствует себя намного лучше после этого, не так ли?

Я вспомнила как отчаянно хваталась Хелен за амулет.

— Полагаю, что так. — Я осмотрела коридор, убедившись, что мы одни. — Дейзи, вы когда-нибудь говорили Матушке Нэнс о мисс Розамунде? Было ли что-то, что вы подметили, нашли любопытным?

Ее рот сжался.

— Я не хочу говорить, мисс. Не подходит такое говорить настоящим леди.

— Я не настоящая леди, — успокоила ее я. — Теперь расскажите мне. Жизнь вашего хозяина может зависеть от этого.

Ее глаза округлились.

— Хозяина? Я не могу понять, как это может быть, но хорошо, мисс. Да. Я кое-что заметила. — Она взглянула на простыни в руках. — Я каждый день меняла мисс Розамунде простыни. Я стирала все ее белье самолично, банное и личное. И за три месяца, что она была здесь, у нее были месячные только один раз.

Я моргнула.

— Извините меня, пожалуйста?

— Ее месячные, мисс. У нее шла кровь в первый месяц, но не после.

— У Розамунды должен был быть ребенок, — до меня дошло наконец.

— Да, мисс. Ее тошнило раз или два утром. Ничего такого плохого, как я видела у своих сестер, — сообщила Дейзи. — Но, тем не менее, тошнило. Я все вычистила, и она дала мне шиллинг, чтобы я об этом молчала. И я молчала, — твердо добавила она. — Я никогда не говорила Матушке Нэнс, хотя она могла бы заработать несколько шиллингов на талисмане для родов. Но все было еще более трагично, когда она исчезла, мисс. Исчезла не только она, это был сын хозяина, — Дейзи печально покачала головой.

Но у меня была совершенно другая мысль.

* * *

После разговора с Дейзи я отправилась в свою комнату, чтобы смыть все пыльные следы обыска, вытащить паутину из волос и стереть пятна с щек. Освежившись, я нашла Тибериуса в бильярдной со Стокером. Они не играли, просто сидели, глубоко погрузясь в кожаные кресла, курили и ничего не говорили.

Я подошла и села на пуфик у ног Тибериуса, полностью игнорируя Стокера. Я наклонилась вперед, положив ладони на руки Тибериуса.

— Вы знали?

Его брови изогнулись с любопытством.

— Я знал?

Я усилила хватку, не отрывая от него взгляда.

— Вы знали?

Тибериус долго молчал, и когда заговорил, ответил мне комплиментом правды:

— Знал.

— Как? Это было в телеграмме, которую она послала вам до того, как вышла за него замуж?

Он медленно кивнул. Стокер зашевелился, однако не стал вмешиваться в наш диалог.

— К тому времени, когда я получил телеграмму, она уже пропала, и мой ребенок с ней, — сказал Тибериус. Глаза Стокера блестели от вопроса, но я продолжала игнорировать его.

— Тибериус, вы не были откровенны с нами. Расскажите нам сейчас, почему вы приехали сюда.

Выражение его лица ожесточилось.

— Малькольм женился на женщине, которую я любил, и по какой-то причине подвел ее. — подвел так сильно, что она сбежала. Или покончила с собой. Или была убита. Если кто-то преследует сейчас Малкольма, то я хотел бы знать, кто, чтобы пожать его руку и выразить благодарность.

Я никогда не слышала, чтобы он говорил так горько, и не сразу смогла сформулировать ответ.

— Вы удивили меня, мой лорд, — с мягким укором сказала я. — Я не осознавала, что вы разделяете способность Стокера к ярости.

— Разделяю? — его голос сочился сарказмом. — Моя дорогая леди, я научил его этому. Теперь мне бы очень хотелось узнать правду о том, что случилось с Малкольмом.

— И с Розамундой, — уверенно вставил Стокер.

Братья сошлись в позе, которая, без сомнения, была им знакома с драк их детства.

— Да. Я хочу точно знать, что с ней случилось.

— Ну, я рад, что ты достаточно мужчина и способен признаться, что у тебя есть скрытая цель.

Красивый рот Тибериуса изогнулся.

— Брат мой, я думал, ты давно узнал — даже мои скрытые цели имеют скрытые цели.

Стокер вернул улыбку.

— Например, убить Малкольма Ромилли?

Я моргнула.

— Стокер, ради Бога, что…

— Я обыскал комнату Тибериуса, пока ты разговаривала с Дейзи. В его сумке спрятан револьвер. Его светлость обычно не путешествует с пистолетом; и сонный остров у побережья Корнуолла не похож на улей опасной преступной деятельности. Почему он решил вооружиться на этот раз, спросил я себя. Зачем вообще приезжать сюда и страдать, для чего воскрешать пытку исчезновения Розамунды? Если только он не решил взять дело в свои руки.

— Стокер, ты не можешь…

— Обвинять моего собственного брата в заговоре с целью убийства? Конечно могу. На самом деле, я обвиняю его в этом.

— Чертов дурак, — начал Тибериус с тонкой улыбкой.

— Я? — Стокер скрестил руки на груди. — Я поставлю свою жизнь на то, чтобы ты, Ваше сиятельство, по уши в этом бизнесе.

Они стояли лицом к лицу в течение долгой, перехватывающей дыхание минуты. Не было никакого звука, кроме тиканья особенно уродливых каминных часов, пока, наконец, Тибериус не выдохнул и не опустил плечи.

— Отлично. Я приехал сюда, чтобы убить Малкольма. Достаточно ли для тебя устного признания или я должен написать это кровью моего сердца?

Выражение лица Стокера не изменилось, но я поймала торжествующее мерцание в его глазах. Я поспешила заговорить, прежде чем он бы подтолкнул своего брата к дальнейшему насилию:

— Тибериус, возможно, вам стоит рассказать все с самого начала.

Он пожал плечами.

— Нечего рассказывать. Когда Розамунда исчезла, никто точно не знал, что произошло. Теорий было предостаточно, каждая из них более дикая, чем предыдущая. Было высказано предположение, что она бросилась в море или уплыла на попутной лодке. Некоторые говорили, что ее убили, другие — что она превратилась в голубя и улетела с западным ветром. Этот последний вклад внесли более суеверные жители деревни, — добавил он с холодной улыбкой. — Ничего не было найдено: ни тела, ни записки, ни свидетелей. Так или иначе, никогда не могли объяснить, что с ней случилось. Малькольму сообщили, что он может подать заявление, чтобы объявить ее законно мертвой, если о ней не услышат в течение семи лет. В течение трех лет ничего не происходило. Затем, совершенно неожиданно, Малкольм написал мне две недели назад. Он известил, что обнаружил доказательства: Розамунда не покидала остров по собственной воле. Просил, чтобы я приехал сюда, потому что он задался целью узнать правду.

— Он сказал вам что-нибудь еще? — подтолкнула я.

— Нет. Малкольм доверял мне, поскольку я не был здесь во время ее исчезновения. Он знал, что мы с Розамундой были едва знакомы, и следовательно, у меня не было мотивов причинить ей вред. Я воспринял как насмешку его спокойную уверенность. Я перечитывал письмо снова и снова, и вдруг мне пришло в голову: что если он знал? Возможно, он обнаружил наши чувства совершенно случайно. Розамунда вела дневник, и не всегда была с ним осторожна. Вдруг Малкольм прочитал его и узнал о наших отношениях? Что если он намеревался заманить меня сюда под ложным предлогом? Могла ли служанка знать? Или Розамунда доверилась своей однокласснице Мертензии? Чем дольше я размышлял над этим вопросом, тем больше возможных просчетов представлял. И любой из них мог разоблачить нас.

— Поэтому вы решили приехать и открыть для себя правду.

— Больше, чем это. Меня всегда возмущало, что он не смог помешать — чтобы с ней ни случилось. Она сбежала? Тогда он, скорее всего, был источником ее несчастья. Выбирая Малкольма в мужья, она верила, что он принесет ей утешение и партнерство. Каким-то образом он подвел ее. А потом пришло письмо, в котором он утверждал, якобы у него есть доказательства, что ей был причинен вред. Именно тогда я рассердился, слепо, бешено разозлился. Я как заведенный думал лишь об одном: он смог сделать нечто, в чем мне было отказано — жениться на женщине, которую любил — и он потерял ее. Он не обеспечил ее безопасность, не защитил. Я жаждал справедливости ради Розамунды: найти убийцу и наказать человека, который позволил этому случиться. Поэтому я решил приехать сюда, и осуществить справедливость, если понадобится.

— Как мы вписались в ваш план? — спросила я.

Тибериус улыбнулся.

— Никогда раньше не совершал убийств. Я думал, что мне может быть необходим сообщник.

— И вы ожидали, что мы окажем эту помощь? Действительно, Тибериус. Вы заходите слишком далеко, — упрекнула его я.

— Неужели? Вы не слишком озабочены законом, ни один из вас, — Тибериус перевел взгляд с меня на Стокера. — Вы заботитесь о справедливости, но не о том, как она достигается. Если бы я казнил убийцу, вы бы дали показания против меня? Или помогли бы мне спрятать тело?

— Почему понадобилось притворство? — потребовала я. — Почему бы просто не объяснить, какую цель вы преследовали?

— Вряд ли подобное можно просить запросто. Нельзя приглашать людей участвовать в оправданном убийстве. Но я думал, что если бы привез вас сюда, и вы могли все увидеть сами, вы бы сочувствовали мне.

— Вы не пригласили Стокера, — напомнила я. — На самом деле, когда он спросил, нельзя ли ему приехать, вы специально сказали ему, что он не может.

Улыбка Тибериуса была терпеливо-снисходительной.

— Моя дорогая Вероника, вы еще не поняли: самый верный способ гарантировать, что Стокер сделает что-то, сказать ему, что он не может? Он в два раза больше хотел приехать из-за того, что ему отказали в приглашении.

— Из всех дьявольских, манипулятивных… — начал Стокер.

Тибериус поднял палец.

— Эффективно! Я знаю, как маневрировать с тобой с наших дней в детской. Ты не изменился.

— Как и ты, — с горечью ответил Стокер. — Мы братья, Тибериус. Ты мог бы сказать мне правду.

— Как это делал ты, когда Кэролайн де Морган пыталась накинуть петлю на твою шею? — задал вопрос Тибериус. — Ты никогда не обращался ко мне за помощью. Зачем мне возвращать услугу?

Вопрос беспокойно висел между ними, тишина была тяжела от упреков.

— Ты убил Малкольма? — прямо спросил Стокер.

Тибериус наклонил голову и с любопытством посмотрел на брата.

— Я не могу решить, какой ответ ты предпочел бы. Услышать, что твой брат так же способен на жестокое насилие, как и ты? Или услышать, что он все-таки лучше тебя и способен противостоять самому первостепенному инстинкту — убийству.

— Тиб, — почти нежно позвал Стокер. Он никогда раньше не обращался к брату, используя это прозвище. Реликвия детства? Я задавалась вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как Стокер, или кто-то еще называл его так, этого элегантного и сломленного человека.

Тибериус глубоко вздохнул и откинул плечи назад.

— Я не убивал. Я приехал сюда с намерением убить его и еще могу это сделать. Но пока не тронул и волоска у него на голове. Даю слово — не как сын нашего отца, а как сын нашей матери.

Стокер посмотрел на него долгим, ровным взглядом и кивнул.

— Я верю тебе. И сделаю все от меня зависящее, чтобы ты не стал убийцей.

— Ты можешь пытаться остановить меня, — холодно заверил его светлость, — но у тебя ничего не получится.

— Вы должны еще раз подумать, — вмешалась я. — Убийство на совести — дело нелегкое. Говорю из опыта.

Рот его светлости ослаб, но прежде чем он успел что-то спросить, я подняла руку.

— Теперь о делах. Мы должны быть логичными и научными в нашем методе. Если вы не убили Малкольма, где он?

— Вы хотите, чтобы я дал вам слово? — прогремел Тибериус. — Я не имею никакого отношения к исчезновению Малкольма Ромилли. Но клянусь вам, клянусь всем, что мне дорого в этом мире и в следующем: если мы найдем его, и будет доказано, что он имел какое-то отношение к смерти Розамунды, я вырву его бьющееся сердце голыми руками.

Он тяжело дышал, единственный звук в тугой тишине комнаты. Именно тогда появилась миссис Тренгроуз с выражением беспокойства на лице.

— Мой лорд! Вот вы где. Я не знаю, что делать, — воскликнула она, торопливо продвигаясь вперед.

— Я здесь. Что такое, миссис Тренгроуз?

Она колебалась.

— Это, вероятно, ничего, мой лорд, но я нашла что-то на западном пляже, за туннелями. Я не знаю, что это значит, понимаете, и поэтому боюсь, очень боюсь, вдруг это означает, что хозяин не вернется.

— Что вы нашли? — спросил Стокер в самой мягкой манере.

Она покачала головой, серебряные нити блестели в свете лампы.

— Я не могу сказать правильно. Это ничто из того, что я когда-либо видела. Но я… — ее голос прервался, она разразилась рыданиями.

Стокер успокаивающе похлопал ее по плечу.

— Мы пойдем посмотрим.

Мы последовали за миссис Тренгроуз через дом и спустились на кухню.

— Где персонал? — спросила я, когда мы пробирались через обычно шумные помещения.

— Ужинают, — сказала она. — Какао, хлеб с маслом — до того, как они закончат приготовление к обеду.

Стокер с благодарностью принюхивался к аромату какао, пока она вела нас к туннелям, зажигая для нас лампы и открывая ворота. Экономка взяла фонарь и пошла первой через узкий проход. Я следовала за миссис Тренгроуз, которая продолжала непрерывно болтать, пока мы шли к пляжу, а братья шли позади.

Мы вышли на пляж в тот момент, когда солнце садилось за Сестрами, темное розовое золото света превращалось в серебристо-серый флер. На берег у кромки воды была вытащена крошечная лодка, и миссис Тренгроуз направилась к ней, спеша по гальке. Волны поднимались в вечернем ветре, кружевные белые колпачки плясали на каждом на гребне.

— Внутри лодки, — указала миссис Тренгроуз, высоко поднимая фонарь, чтобы мы могли видеть. — Прямо там.

Темплтон-Вейны взобрались в маленькое суденышко, Тибериус медленнее, чем Стокер. Они стояли, какое-то мгновение оглядываясь, прежде чем повернуться к миссис Тренгроуз в растерянности.

— Теперь вы, мисс Спидвелл, — приказала она. — В лодку!

В одной руке она все еще держала высоко поднятый фонарь, освещая дорогу. А в другой она держала револьвер, направленный мне в сердце.

Глава 18

— Ну, это неожиданно, — заметил Стокер со своим старым высокомерием.

— Знаю, — сказала экономка, тонко улыбаясь. — Если бы вы ожидали этого, сэр, вы бы никогда не пришли. Теперь, в лодку, мисс. Я не буду просить второй раз.

Я выполнила приказ по той простой причине, что не видела никакой вероятной альтернативы. Я слишком далеко стояла, чтобы разоружить ее, как и Темплтон-Вейны. Стокер вытянул руку и закрепив одну ногу в сапоге на фальшборте, быстро поднял меня, чтобы я встала между ним и Тибериусом.

— Что теперь? — спросил он.

— Вы погребете к Первой Сестре, — приказала женщина, кивая в сторону скалы.

— А если мы откажемся, вы застрелите нас? — догадался он.

— Начиная с мисс Спидвелл, — заверила миссис Тренгроуз.

— Что если мы немного отплывем и повернем назад? — спросил Тибериус.

— Тогда я пристрелю ее, прежде чем вы доберетесь до пляжа, — пообещала она. — Ваш выбор прост, мой лорд. Вы и ваш брат гребете с мисс Спидвелл к скалам или рискуете ее жизнью.

Тибериус открыл рот, но Стокер сунул весло ему в руки.

— Заткнись и греби, Тибериус, — приказал он.

— У меня есть ряд вопросов, — обратилась я к миссис Тренгроуз.

Она снова улыбнулась, но это была дрожащая, тревожная улыбка.

— Уверена, что у вас есть вопросы, но я не закоренелый преступник, мисс Спидвелл. Мне не доставляют наслаждения подобные вещи, и чем дольше вы задерживаетесь на этом пляже, тем больше я нервничаю, — проиллюстрировала она свое признание, размахивая револьвером.

— Ради бога, садись, — потребовал Стокер, довольно сильно дергая мою юбку, чтобы я упала на дно лодки. Без преамбул он спрыгнул с лодки и сильно толкнул ее, спустив в воду. Он внимательно посмотрел на миссис Тренгроуз, оценивая расстояние между ними. Но она твердо держала пистолет, направленный на меня, и Стокер снова занял свое место в лодке, подняв весло.

Мы были на полпути к острову, прежде чем осмелились заговорить, сдерживая голоса, чтобы слова не долетели через воду к злодейке, застывшей с высоко поднятым фонарем на пляже, наблюдая за нашим продвижением.

— Так помог твой арсенал ножей, — съязвил Стокер. Его лицо было маской боли, когда он греб. Он с трудом снял свое пальто, и на белом белье его рукава зацвела кровь.

— Могу только предположить, что твое плохое настроение — результат разошедшихся швов от гребли, — я холодно отразила удар. — Так получилось, что я не надела ни свои ботинки, ни свой фиолетовый корсет, и мне показалось немного чрезмерным привязывать нож к икре для чаепития. Я буду умнее в следующий раз.

— В следующий раз, — отозвался он гулким эхом.

— Теперь давайте обратим нашу значительную энергию и интеллект к рассмотрению проблемы. Что если грести вокруг острова? — предложила я. — Когда окажемся за пределами дистанции для приличного выстрела, мы могли бы рискнуть поплыть за другую сторону острова. Мы найдем там помощь.

— Течение будет нести нас в неверном направлении, — категорически забраковал мою идею Стокер. — Мы не можем грести против него вокруг острова.

— Тогда что, если мы…

Стокер дернул головой.

— Мы не можем делать ничего, кроме того, что она приказала. — Он посмотрел вниз между ног, и я поняла, что холод, который чувствовала, не был просто нервным. Морская вода просачивалась в лодку, наполняя крошечный корпус.

Тибериус выругался и сильнее налег на весла.

— Она хочет утопить нас.

— Нет, она обеспечивает наше подчинение, — поправила я. — Если бы она хотела, чтобы мы утонули, она бы сделала большую дыру. — Я осмотрела серию маленьких проколов, пробуренных в корпусе. Опилки плавали на поверхности воды, и я поняла, что она, должно быть, повредила лодку как раз перед тем, как нас найти. Несколько других гранул плавали на поверхности, и я потерла их между пальцами, растворяя их.

— Сахар, — объявила я. — Она, должно быть, заполнила отверстия сахаром, чтобы лодка продержалась на плаву достаточно долго, и мы могли убраться подальше от пляжа.

Стокер и Тибериус гребли изо всех сил к маленькому острову, и мы достигли его, когда мои юбки начали плавать. Мы были мокрыми до пояса. Тибериус перепрыгнул через боковую сторону на скользкую скалу, протягивая мне руки. Я подпрыгнула, опасно качнув лодку, пока Стокер переводил дух. Вода почти дошла до бортов лодки, и одним быстрым рывком Стокер прыгнул к скале, столкнув лодку под воду.

— Ну, это исключает идею, что мы сможем грести обратно, — задумчиво заключил Тибериус.

Я осмотрелась вокруг. Сплошной огромный камень, в основном плоский, немного поднимающийся из воды. Он был покрыт водорослями и насквозь продувался ветрами. Я дрожала в своей мокрой одежде и, не говоря ни слова, мы втроем сгрудились в центре скалы. Некоторое время мы молчали, наблюдая, как гаснет последний серый свет, и начинают мигать звезды. Долгое время теплый золотистый свет фонаря миссис Тренгроуз парил через узкий канал, словно светлячок в сгущающейся темноте, прежде чем, наконец, запрыгал прочь.

Стокер повернулся к горизонту, где море простиралось до конца света, продекламировав:

— «Огромный, соленый, страшный, вечно глубокий».

— Китс? — спросила я.

— Байрон, на самом деле.

— В то время как вы двое болтаете о поэзии, я хотел бы отметить, что миссис Тренгроуз хорошо и по-настоящему ушла, — подпустил шпильку Тибериус. — А мы — жертвы кораблекрушения.

— И я без фляжки, — легко сказал Стокер.

Я достала фляжку из-под моей юбки.

— Возьми мою, — предложила я, передавая маленькую плоскую бутылку aguardiente, которую всегда носила с собой.

— Слава Богу, — Стокер сделал длинный глоток и щедро предложил фляжку Тибериусу, но тот с содроганием отказался.

— Не очень хороший план, эта идея миссис Тренгроуз, — пробурчал виконт. — Она вытащила нас сюда, что теперь? Мы проведем неудобную ночь и затем поприветствуем проходящую лодку. Она, допустим, купила себе несколько часов спокойствия, чтобы завершить любые дьявольские махинации, но не может надеяться, что избежит встречи с нами.

Стокер долго смотрел на меня в свете звезд, прежде чем взглянуть на горизонт, где поднималась луна, огромная и матово-белая как агат, проливая свет на мерцающее море.

— Полная луна, — он взял в руки кусок водорослей и пощупал его. — А водоросли влажные.

— Что это значит? — рассердился Тибериус. — Клянусь, когда я доберусь до этой ведьмы, чертовски уверен, она отправится в Ньюгейт. Как она смеет насильственно удерживать пэра королевства?

Он продолжал в том же духе несколько минут, но я потрогала водоросли и посмотрела на Стокера.

— О, — тихо сказала я. Он кивнул.

Тибериус остановился посреди своей диатрибы.

— Что? — вскричал он раздраженно. — Достаточно плохо, что я в ловушке и изолирован, как проклятый Робинзон Крузо, так еще ваша парочка приводит меня в ярость, читая мысли друг друга.

— Прилив усиливается, — спокойно объяснила я, отмечая, насколько вода поднялась с момента нашего прибытия.

— Ну и что? Случается с приливом, — кипятился Тибериус. — Каждые двенадцать часов, как известно.

Стокер держал лицо к горизонту, лунный свет освещал его профиль, он был похож на изображение императора, вырезанное на лицевой стороне монеты.

— Это полная луна, — повторил он. — А водоросли мокрые.

Тибериус закатил глаза к небу.

— Какого черта он повторяет это? Я вижу проклятую луну и плевать хотел на мокрые водоросли.

Наконец Стокер обернулся, выражение его лица было непроницаемым.

— Сегодня первое полнолуние после осеннего равноденствия. Море поднимется выше, чем в любое другое время года. И в последний прилив оно поднялось достаточно, чтобы полностью покрыть остров.

Тибериусу потребовалось время, чтобы понять смысл того, что говорил Стокер. Даже в ярком свете я могла видеть как он побледнел, его глаза внезапно стали холодными.

— Ты имеешь в виду, что мы утонем здесь?

Стокер пожал плечами.

— Я не вижу лодок, брат. Это только вопрос времени, когда море накроет нас.

— Но другие Сестры, — начал Тибериус.

Я покачала головой.

— Слишком далеко, чтобы плыть, к тому же бессмысленно. Там нет убежища, и они еще дальше в море. Нет деревьев, чтобы обеспечить топливо для огня, и даже если бы они были, подозреваю, что спички Стокера совсем бесполезны.

Он полез в карман за спичечным коробком и открыл его. Горстка спичек внутри плавала в маленькой луже морской воды.

— Размокли, — доложил он лаконично.

— Что если мы будем шуметь и кричать о спасении? — спросил Тибериус, как мне показалось, с некоторым отчаянием.

— Ветер дует в другом направлении, — сказал Стокер с большей добротой, чем я ожидала. — Он унесет звук с острова.

Мы молчали, каждый из нас был заперт в своих мыслях. Наконец Тибериус взорвался.

— Я этого не принимаю, — вопил он, поднимаясь на ноги. Он стоял, великолепный в своем гневе. — Черт тебя подери! Это твоя вина, проклятый ублюдок, — прогремел Тибериус.

Стокер встал лицом к лицу со своим братом.

— Скажи это снова.

— Это твоя вина, — выкрикнул Тибериус с грубой ясностью.

Кулак Стокера соединился с его челюстью, прежде чем последнее слово было закончено. Я прыгнула между ними.

— Неужели вы так хотите провести наши последние часы? — бросила я. — В драке, как мальчишки? Тибериус, вы несправедливы. В этом нет вины Стокера, как и моей.

— Это так, — настаивал он, потирая челюсть. — Болван позволил ей сделать это. У него был шанс одолеть проклятую старуху на пляже.

— Я бы не стал рисковать жизнью Вероники, — просто сказал Стокер.

— Почему? Потому что ты любишь ее? — издевался Тибериус. — Очень хорошо, что твоя любовь пойдет ей на пользу, брат. Она умирает вместе с нами.

— Но пока она жива, — аргументировал Стокер. — Если бы я действовал поспешно, Бог знает, что могла сделать эта женщина.

— Возможно, ты одолел бы ее, — не отставал Тибериус. — Да, был риск, но иногда в жизни приходиться рисковать, ты никогда не учился этому?

— Я узнал это лучше, чем большинство, — сказал Стокер с ледяным спокойствием. Я смотрела на него в недоумении. Я часто видела его в ярости или в высокомерном настроении, но никогда не чувствовала такого холодного самообладания, полного и безмятежного спокойствия перед лицом верной смерти.

— И все же это не принесло тебе никакой пользы, — не успокаивался Тибериус. — Ты ничем не рискуешь и поэтому ты ничто. Ты любишь ее, — повторил он, наклоняя ко мне голову. — И все же ты никогда не говорил ей, не так ли? Ну, я рад этому. Она заслуживает лучшего, чем ты, чертов дурак. Она заслуживает мужчину, который убил бы за нее.

Улыбка, медленная и ужасная, прорезалась на лице Стокера.

— Ты думаешь, это любовь, брат? Что я должен убить за нее? — Он покачал головой, его глаза встретились с моими. — Ты дурак, Тибериус, потому что все еще не понимаешь. Я не люблю ее настолько, чтобы убить за нее. — Он шагнул к краю скалы. — Я люблю ее достаточно, чтобы умереть за нее.

Не сказав больше ни слова, он исчез за краем скалы и погрузился во тьму моря.

* * *

Долгое время я вообще ничего не ощущала, будто онемела до костей. Наконец, я почувствовала, как рука Тибериуса обвивается вокруг моей талии. Я оттолкнула его, не слишком мягко.

— Отпустите меня.

— Только если вы пообещаете, что больше не попытаетесь прыгать, — предупредил он.

— Я не…

— Вы пытались.

Через мгновение я резко кивнула, и он отпустил меня, положив руку мне на плечо.

— Ничего не поделаешь, нам остается только ждать.

Я посмотрела на Тибериуса и увидела, что сейчас он выглядит старше. Луна поднялась выше, изогнув щеки и углубив тени вокруг глаз. Четыре длинные царапины прочертили его лицо от скулы до челюсти, кровь покрылась коркой.

— Это моя работа? — я указала на царапины.

— Да. Когда я не позволил вам броситься за ним.

Я тяжело опустилась на камень, засунув руки в карманы в тщетном поиске тепла, и нащупала знакомую фигурку Честера, крошечной бархатной мышки. Я старалась не думать, что это будет наше последнее совместное приключение.

— Полагаю, мне следует поблагодарить вас.

— Не надо, — приказал он, сидя рядом со мной. — Я сделал это для себя так же, как и для вас. Я бы не вынес двух жизней на моей совести сегодня вечером.

— Тогда вы думаете… — Я не закончила. Не могла.

Он пожал плечами.

— Море поднимается, туман падает, а вода холодна, как сердце женщины.

— Он хороший пловец, — упрямо возразила я. — Я видела его не раз.

— Так и есть, — согласился Тибериус. Он явно сомневался, что Стокер сможет пережить плавание к Сан-Маддерну, не с поднимающимся морем и свежезашитой раной на руке. Просто пытался утешать меня, пока мы оба не уснем на скале, замершие до костей и больные от холода. Потом море накроет и унесет нас.

— Ну, — наконец произнес Тибериус, его глаза блестели от слез. — Я не знал, что в мальчике есть это.

— Должны были, — упрекнула его я. — Вы знали его дольше всех. Вы должны были оценить его.

— Я провел большую часть своей жизни, ненавидя его, — сознался он. — Ни за какое другое преступления, кроме как быть любимцем матери. Я знал мальчика, но не мужчину. Мужчина мне незнаком.

— Он? Вы две горошины в очень специфическом стручке, Тибериус.

Он коротко рассмеялся.

— Как вы пришли к такому выводу?

— Вы оба сентиментальны.

— У меня нет ни одной сентиментальной кости во всем теле, — возмутился он.

— Неужели? Закаленному цинику вряд ли придется сдерживать свои слезы в такое время.

Виконт прижал кулаки к глазам.

— Как он мог? Я не могу этого вынести, Вероника. Я думал, что потерять Розамунду, потерять нашего ребенка, было худшим, что я мог выстрадать Но это…

Он опустил руки и слезы смешались с кровью на его лице.

— Как мы это перенесем?

— Нам не придется, — я кивнула в сторону ползучего моря. Оно уже покрыло вершину скалы, оставив нам лишь небольшой участок, на котором можно было сидеть. С каждой минутой серебристая вода приближалась, что-то шепча.

— Звучит так, как будто оно говорит, — я не могла молчать. — Интересно, так появились легенды о русалках и сиренах?

Он пожал плечами.

— Пожалуй. Интересно, Розамунда… вы думаете, она покоится в море? Это так и случилось? Надеюсь, это был мирный конец.

Мне вспомнились истории, которые Стокер рассказывал о тонущих моряках, которых он видел. Я знала правду, но каким-то образом нашла в своем сердце силы лгать.

— Я тоже на это надеюсь, — утешающе сказала я, взяв его за руку. Она была большой и теплой, как и у Стокера. Мне снова пришло в голову, что там, где у Стокера мозоли и шрамы, у Тибериуса были гладкие и ухоженные руки джентльмена. Я бы продала свою душу в тот момент за грубое прикосновение Стокера.

— Итак, миссис Тренгроуз и есть наша злодейка, — Тибериус крепче сжал мою руку. — Почему, как вы думаете?

Ему все равно, подумала я. Он просто хотел, чтобы разговор отвлек его мысли от вторжения моря. Тибериус не желал встречаться со смертью один на один, в тишине. Так что я держала его за руку и говорила, пока вода поднималась и не начала покрывать наши ноги.

— Возможно, она действовала согласованно с Малкольмом, — предложила я одну из версий. — Миссис Тренгроуз всегда была предана Ромилли. Если он узнал о ребенке Розамунды, у него был мотив убить неверную невесту. И если он был причастен к ее смерти, миссис Тренгроуз могла бы быть сообщницей.

— Тогда где же этот дьявол?

Я покачала головой.

— Невозможно сказать. Он мог испугаться, что его обнаружат, и миссис Тренгроуз прячет его где-то. Он мог покончить с собой, а она это скрывает. Возможно, он сбежал на материк.

Мы обсуждали возможности, придумывая теории и отказываясь от них по мере того, как прилив рос. Мои юбки закрутились в черной воде, и я поднялась на ноги, подтягивая Тибериуса к себе.

— Мы будем стоять вместе.

— Это лишь продлит агонию, — возразил он.

— Мы будем стоять. Мы встретим наш конец с поднятой головой, — настаивала я.

— Речь настоящего английского джентльмена, — сказал он, скривив губы.

— Я не джентльмен, — я сунула руку обратно в карман, чтобы схватить Честера.

Тибериус обнял меня, когда вода достигла талии.

— Мы не можем стоять дольше. Я теряю опору.

— Я тоже. — Я посмотрела на западный горизонт, где две другие Сестры казались бесформенными тенями в серебряном тумане. Берегись Сестры, предупредила Матушка Нэнс. Я почувствовала прилив истерического смеха, наполнившего мое горло, и с трудом проглотила его.

— Заберитесь мне на плечи, — приказал Тибериус. — Вы можете купить еще несколько минут… — В этот момент его нога соскользнула, и он выпрямился, схватившись за меня, когда мы оба поняли тщетность его плана.

Выражение его лица было мучительным.

— Вас бы здесь не было, если бы не я, — начал он.

— Не надо, — строго оборвала я. — Я приехала по собственному желанию. Сделала свой собственный выбор, как и всегда. И если я должна уйти, я рада, что уйду с вами.

Море кружило вокруг наших талий, раскачивая нас. Тибериус расправил плечи и поднял подбородок.

— И если я должен уйти, я рад уйти с вами, Вероника. Это честь для меня.

Огромная волна врезалась в нас, отрывая друг от друга и неся прочь от скалы. Пальцы Тибериуса соскользнули с моих, и я открыла рот, чтобы позвать его, но морская вода наполнила рот. Я подняла лицо как раз вовремя, чтобы увидеть луну, прекрасную жемчужную луну, плывущую над облаками и пролившую свой свет тайным благословением. Потом море закрылось над моей головой, и я не увидела ничего, кроме огромной черной пустоты, необъятности, соли, страха, вечной глубины.

Глава 19

Я проснулась от горячей полосы солнечного света на моем лице и прохладного компресса на лбу.

— Наконец-то, — сказала Мертензия с явным облегчением. — Я думала, вы никогда не придете в себя. Мы боялись, что вы, возможно, ударились головой о камни, но не смогли найти никаких повреждений.

— Я утонула, — сообщила я, опираясь, чтобы принять сидячее положение. Комната плавала вокруг меня, кружась, как детская верхушка. Мертензия не слишком осторожно толкнула меня назад.

— Вы почти утонули, — поправила она. — Дважды уходили на глубину, прежде чем они вас вытащили.

— Они? — переспросила я. Потери той ужасной ночи обрушились на меня с тяжестью горы.

— Мужчины из деревни, — пояснила Мертензия. — Они взяли лодку, чтобы снять вас и Тибериуса со скалы. Что заставило вас решиться выйти в море, за пределами моего понимания, но они спустили на воду спасательную шлюпку.

— Как они узнали? — допытывалась я в замешательстве.

— Стокер сказал им, — спокойно ответила она.

Кровь хлынула в мою голову, стуча в ушах.

— Стокер?

— Да, — промолвила она с доброжелательной медлительностью, будто говорила с умственно отсталым ребенком. — Он приплыл обратно в Сан-Маддерн. Бог знает, как ему это удалось. Выполз на пляж полумертвым, а потом разбудил людей колокольным набатом. Они дьявольски долго отказывались выходить в море — была самая высокая волна года, вы знаете. И рыбаки не любят находиться в море в такую ночь. Но Стокер ругался, издевался и угрожал им, пока они не поплыли.

— Он жив, — тупо повторила я. Я повернула голову и увидел Честера, сидящего на тумбочке. Одно ухо было немного ниже, чем раньше, посажено под острым углом, и глаза были другими. Раньше бусинки были черными, но теперь они сияли, подмигивая темно-синим в утреннем солнечном свете. Я повернулась к Мертензии.

Она закатила глаза.

— Разве это не то, что я только что говорила?

— А Тибериус?

— Внизу, ест свой второй завтрак, так как не обедал. К тому времени, как прибыл спасательный катер, вас отнесло друг от друга. Они смогли вытащить его быстрее, потому что он был прямо на их пути. К тому времени, как вас нашли, тело далеко отнесло, и вы были без сознания. Старый Трефусис сам назначил необходимые спасательные меры. Мне сказали, что они ему очень понравились, — добавила она с хитрой улыбкой. — Потом вас вырвало на него половиной моря, и он был гораздо менее очарован. Но вы все еще были без сознания, когда вас везли. Стокер приказал положить в постель горячие кирпичи и разливать вам виски по горлу до тех пор, пока вы не заснете. Он сказал, что отдых будет для вас лучшим лекарством.

— Сколько сейчас времени? — спросила я, едва в состоянии переварить услышанное.

— Почти прошел полдень. И погода наконец прояснилась, только великолепное солнце и ясное небо, — доложила она, полностью откидывая шторы. Единственное пятно золотого света вспыхнуло в невыносимой яркости, осветившей комнату.

— Я должна одеться. — Мертензия пыталась помешать мне, но я пробежала мимо нее. Она в конце концов сдалась, подняв руки вверх и что-то бормоча.

— Я могу приготовить вам общеукрепляющее, — предложила она.

Я застегнула манжеты и сунула Честера в карман.

— Где миссис Тренгроуз?

Мертензия пожала плечами.

— Не знаю. Сначала Малкольм, а теперь Тренни. Я не знаю, какие странные события здесь происходят, но надеюсь, что скоро им придет конец.

— Так и будет, — пообещала я. Я распахнула дверь и бросилась в зал для завтрака, поднявшись по лестнице так быстро, как только осмелилась.

Тибериус, как она сказала, сидел за столом, отдавая должное тарелкам с яйцами, почками и грудами тостов. Как только я появилась в дверях, он встал. Он подошел ко мне, выражение его лица было смесью облегчения и чего-то большего.

— Моя дорогая Вероника, — вздохнул он. — Вы выглядите лучше, чем когда я видел вас в последний раз.

Я улыбнулась вопреки желанию. Виконт протянул руку, но я оттолкнула ее и обняла его. Тибериус обнял меня в ответ и пробормотал мне в волосы:

— Мы теперь больше, чем семья, я думаю.

— Больше, чем семья, согласна. Где Стокер?

Его светлость возобновил завтрак, заняв прежнее место за столом и намазывая свежий кусочек тоста.

— Отправился в деревню, чтобы поблагодарить рыбаков, которые вышли в море прошлой ночью.

Я вырвала тост из его пальцев и направилась к двери.

— Больше, чем семья, — напомнила я ему, когда он запротестовал.

* * *

Я встретила Стокера на пути из замка в деревню. Я с упоением летела вниз по склону, подобрав юбки. Когда повернула за поворот, он оказался передо мной, и я шагнула к нему, не замедляя темп. Я натолкнулась на него как катаклизм; взяв лицо Стокера в свои руки, дождливо целуя его, пока у нас обоих не перехватило дыхание, как будто мы бежали дистанцию.

— Вероника, — сказал он наконец, с таким выражением эмоций, что из-за полноты чувств я не могла говорить. Я обняла Стокера и прижалась лицом к его груди.

— Не надо. Пока нет, — умоляла я. — Скажи мне что-нибудь обыденное.

Тихий смех прогремел у него в груди, и я почувствовала его губы на моих волосах.

— Отлично. Я только что виделся с деревенскими мужчинами. Чтобы поблагодарить их за мужество и умение прошлой ночью.

Я кивнула, и он продолжил говорить о вещах, которые совсем не имели значения.

— Они не хотели выходить в море, но, в конце концов, преодолели свои страхи, и если бы не они… — Стокер замолчал и сжал меня мертвой хваткой так, что я испугалась, что больше никогда не смогу дышать.

— Стокер, — Слово переполняли эмоции, все, что я хотела сказать, и не могла выразить. Я достала Честера из своего кармана. Я протянула к нему ладонь с маленькой мышкой и с вопросом в глазах.

— Ты вцепилась в него, когда они подняли тебя на борт. Одно ухо почти оторвалось, а глаза исчезли, но я все еще знаю, как пользоваться иглой, — сказал он легко. Я подумала о часах, которые он, должно быть, провел, сидя у моей кровати, медленно и методично проделывая каждый стежок в плюше, помечая их, как жемчужины, на ниточке четок.

— Стокер, — повторила я, поворачиваясь лицом к нему, предлагая, спрашивая, ожидая.

Он наклонил голову, внезапно неуловимый. Я повернула его лицо к себе, почти в состоянии справиться со своими эмоциями.

— Думаешь, мы не будем говорить о том, что ты сделал?

— Не сейчас, — в его голосе прозвучала резкая нотка мольбы, которую я никогда раньше не слышала. — Я не могу вспоминать, а тем более говорить об этом.

— Ты рисковал своей жизнью, чтобы спасти нас, — напомнила я ему. — Ты сожалеешь о том, что сказал?

— Нет. Сожалею, что ты слышала это, — возразил Стокер.

— Ты не имел это в виду?

Он глубоко вздохнул и посмотрел на меня:

— Вероника Спидвелл, я имел это в виду тогда, имею в виду сейчас, и буду иметь в виду до последнего вздоха. Я люблю тебя.

Я открыла рот, но он положил на него палец.

— Не сейчас, — повторил Стокер. — Не здесь, с моим братом под рукой и убийцами, прячущимися за изгородями. Мы сыграли тысячу игр друг с другом, но время игр прошло. Кем бы мы ни хотели быть друг другу, мы поговорим об этом, когда не будет отвлекающих факторов. Мы поговорим об этом, когда сможем действовать, — закончил он, погладив большим пальцем мою нижнюю губу.

Его глаза обещали, и я вздрогнула от предвкушения, медленно кивая.

— Ты прав, конечно. Это вряд ли место для такого рода вещей. Значит ли это, что ты перестанешь мучить меня, демонстрируя себя в разных стадиях наготы?

— Не надейся, — Стокер усмехнулся.

Я снова поцеловала его. Я не думала о Кэролайн. Она осталась в прошлом, похоронена в тот момент, когда он нырнул в море, чтобы спасти меня. Она не будет преследовать нас снова.

* * *

Мы собрали Каспиана, его мать и Мертензию в гостиной для военного совета. Тибериус как мог деликатнее объяснил, что сделала миссис Тренгроуз. Мертензия восприняла это плохо, растворяясь в непривычном приступе плача. Хелен, чьи страхи ослабли, взяла на себя утешение невестки, обняла ее за плечи и бормотала успокаивающие банальности.

Каспиан, к моему удивлению, оказался на высоте.

— Мы должны продолжить поиски. Мы можем задействовать весь остров.

— Где вы предлагаете смотреть? — спросила я Каспиана. Он пожал плечами.

— Будь я проклят, если знаю, простите мою грубость. Мы играли в прятки по всему дому. Кроме нор священника, тут мало подходящих укрытий и ни одного места, достаточно большого, чтобы держать человека в течение какого-то времени.

Я вскочила на ноги.

— Будь мы прокляты, слепые дураки, — воскликнула я. Тибериус и Стокер шагали позади, следуя за мной, когда я направилась к спальне Малкольма.

— Мы уже смотрели здесь, — напомнил Тибериус. Я игнорировала его, нетерпеливо ища механизм для раскрытия норы священника.

— Вот. — Стокер потянулся, чтобы нажать на резьбу. Панель сместилась, и я втиснулась в укрытие. Стокер встал позади меня, держа лампу в воздухе.

— Посмотрите, — воскликнула я с триумфом. На пыли половой доски был четкий отпечаток обуви, маленький и заостренный. — Женщина! И оставлен, после того, как мы были здесь в последний раз.

— Что заставило тебя подумать об этом месте? — потребовал Стокер.

— Это, — я указала на заднюю часть норы священника. — Обшито панелями там, где должен быть камень. Я вспомнила, лишь когда Каспиан упомянул о норах священника. В то время это показалось мне странным, но я была слишком заинтересована в дорожной сумке, чтобы расследовать дальше.

Стокер нащупал панель позади норы священника и осторожно провел руками по молдингу.

Тибериус сунул голову в душный маленький отсек.

— Что, черт возьми, ты делаешь? Здесь стопроцентно никого нет.

— И это, очевидно, только прихожая, — сказал ему Стокер. — Иногда норы священника состояли из более чем одной комнаты, и мы должны были это осознать раньше.

— Откуда ты знаешь? — привычно бросил вызов Тибериус.

Я объяснила насчет панелей, когда Стокер возобновил свои исследования. Мы начали с противоположных концов панели и без победы прижались к центру, ни один из нас не обнаружил механизм. Я услышала движение позади, и оглянулась в спальню, чтобы увидеть Каспиана, Мертензию и Хелен, с тревогой наблюдающих за происходящим.

Я выбралась из клетушки. Стокер высунул голову, обращаясь к Мертензии и Каспиану:

— Не знаю, кого из вас спросить, но мне нужно разрешение, чтобы сломать стену.

Тетя и племянник обменялись взглядами и в унисон кивнули. Прежде чем кто-то успел произнести хоть слово, Стокер вернулся в дыру, и, подняв одну ногу в сапоге, с размаху врезал по панели. Раздался зловещий скрип, но панель не сломалась. Стокер сложил руки на груди и снова встал, пиная панель, наконец, она разбилась с глубоким стоном протеста. Он рвал разбитые доски, пока дыра не стала достаточно большой, чтобы впустить его. Я знала, еще до того, как услышала тихое дыхание.

— Малкольм там, — прошептала я, не желая, чтобы другие услышали. Было бы слишком огорчительно обнаружить его труп в дыре.

— Он там, — Стокер наступил ногой на сломанную панель, чтобы проникнуть в каморку.

— Должна ли я велеть им уйти? — тихо спросила я.

— Нет. Скажи им убраться с пути к черту, — приказал он. — Он все еще жив. И он не один.

* * *

Мне пришлось поверить Стокеру на слово, поскольку, когда Стокер вынес из дыры Малкольма, я подумала, что в руках у него, несомненно, труп. Мужчина был бледен, без сознания, и дыхание едва различимо. Хелен разразилась громким плачем, но Мертензия быстро восстановила самообладание. Стокер положил Малкольма на кровать и дал серию указаний по методам лечения.

— Как ты думаешь, он может умереть? — волновалась я, когда он оценивал состояние Малкольма.

— Возможно, — выражение лица Стокера было мрачным. — Я не видел там ни еды, ни воды. Он сильно обезвожен, страдает от шока и низкой температуры. Там холодно, как в могиле.

Я едва смела спросить.

— Это Розамунда… — начала я.

— Нет, — сказал он, резко вырезая каждое слово. — Г-жа Тренгроуз.

Стокер совершил еще одну вылазку в нору священника, чтобы забрать ее. Она была без сознания, и Стокер с явным отвращением передал ее Каспиану.

— Отнесите экономку в ее комнату. Она ответственна за попытку убийства Тибериуса, Вероники и меня, а также, думаю, вашего дяди. Вы будете охранять ее и следить, чтобы она не пыталась покинуть этот дом, когда очнется, — приказал он, столь же властный, как и его брат.

Если мальчик обиделся на то, что Стокер командовал, он никак этого не показал. Кивнул с умным видом и отправился выполнять распоряжение.

Мертензия зависла в дверях.

— Тренни, — тихо страдала она. — С трудом могу в это поверить.

— Поверьте, — сказал Стокер суровым голосом, возвращаясь к заботе о Малкольме. — Я также готов поспорить, что она почти убила и вашего брата.

Мертензия глубоко вздохнула.

— Я закажу все, что нужно, из кладовой, и Дейзи принесет это. Я сама позабочусь о Тренни, пока вы не осмотрите ее.

Стокер ворчливо согласился, и Мертензия ушла. Хелен великолепно справилась с ситуацией, организовав горничных. Они в рекордно короткие сроки обеспечили горячие кирпичи и воду. В очаге разгорелся огонь, яблоневые поленья бодро потрескивали и излучали желанное тепло. Толстые пуховые одеяла были нагромождены на все еще находящегося без сознания Малкольма и плотно обернуты вокруг него. Стокер пристально следил, отмечая медленное повышение температуры Малкольма, и возвращение цвета на его щеках. Все это время Тибериус сидел, как могильный бог, на стуле в углу, ничего не говоря.

Через несколько часов Мертензия вернулась. Она выглядела уставшей и очень грустной.

— Тренни пришла в себя. Она сказала очень мало, прежде чем снова уснуть. Но, мне кажется, была рада узнать, что брат найден, пока не стало слишком поздно. Как он?

— То же самое, — ответил Стокер. Мертензия задернула шторы, чтобы яркий солнечный свет не повредил глаза Малкольму, когда тот очнется. Она принесла маленький стул и уселась рядом с кроватью, наблюдая за братом, пока он спал.

— Кто-то дежурит у миссис Тренгроуз? — проверила я.

Она кивнула.

— Хелен предложила сидеть с ней, а Каспиан охраняет ее комнату с винтовкой Малкольма наперевес. Можно подумать, что она опасна, как Наполеон, — закончила она с призрачной улыбкой.

— Я не могу представить, что случилось, — присовокупила Мертензия прерывистым голосом после непродолжительной паузы. — Должно быть, она помешалась, если причинила вред Малкольму. Это невозможно. Он был ее любимцем, мы все знали. Тренни всегда любила его больше всех.

Эти слова заставили меня задуматься, какой может быть ужасной любовь, не возвращенная должным образом, разрушаясь и превращаясь во что-то неузнаваемое и опасное.

Еще через час Малкольм проснулся, моргая от яркого света лампы на камине. В темноте он изо всех сил пытался разглядеть фигуры.

— Мертензия? — спросил он слабо. Его сестра подошла к нему, приложив руку к его щеке.

— Я здесь, Малкольм.

— Тогда это был кошмар? Ничего, кроме сна?

Мертензия посмотрела на Стокера, который резко покачал головой. Она улыбнулась своему брату.

— Ничего, всего лишь дурной сон. Засыпай. Ты в безопасности.

Но он не спал. Вместо этого из-под закрытых век просачивались слезы.

— Малкольм? — тихо позвала Мертензия.

Он повернул голову на подушку, его лицо было обращено к стене.

— Я сделал ужасную вещь, — сказал он хриплым шепотом. — Действительно жуткий поступок.

Она наклонилась к нему.

— Я уверена, что нет.

Малкольм протестовал, яростно качая головой. Стокер подошел к локтю Мертензии.

— Сохраняйте его спокойствие, — прошептал он.

Мертензия погладила руку своего брата.

— Что бы ты ни сделал, ты, должно быть, думал — это правильное решение в то время.

— Я желаю отпущения грехов. Я нуждаюсь в отпущении.

— За что? — удивилась она.

— За убийство, — взорвался он, слезы текли по его щекам. — За убийство.

Глава 20

После того как буря плача стихла, Ромилли успокоился и начал свою исповедь. Не священнику, потому что на острове никого не было, а тем из нас, кто собрался по его приглашению. Сестра сидела рядом, держа Малкольма за руку, как будто придавая ему силы во время испытания.

— Я не знаю, с чего начать.

— Начните с дорожной сумки Розамунды, — мягко подсказала я. — Это то, что положило начало всему этому печальному делу, не так ли?

Малкольм кивнул.

— Да. Я так долго не мог найти себе места. В конце концов, решил написать нечто вроде истории Сан-Маддерна. Изучал старые книги в библиотеке, решая, что включить. Тренни мне очень помогала, когда я собирал воедино легенды — все эти старые истории о русалках и великанах. И тогда я подумал, что должен включить описание самого замка. Я покопался в архивах и нашел планы. Ничего нового не произошло с первой постройки, но в царствование Елизаветы проводились масштабные ремонтные работы.

— Норы священника, — пробормотала я.

— Верно. Несколько нор были построены там, где располагались старые лестницы. Одна-две были вырыты прямо в скале. Я думал, что было бы очень весело изучить их должным образом. Их не наносили на карту в течение многих лет, и половина тайников была забыта, — продолжал он. — Когда я открыл эту, то обнаружил за ней встроенную вторую, своего рода двойную панель: хитрость, чтобы обмануть ловцов священников. Я нажал на спрятанную панель и обнаружил еще одну нору. И именно тогда наткнулся на дорожную сумку.

Малкольм сделал паузу, и Мертензия протянула ему стакан воды, поддерживая за голову, чтобы он мог пить. Когда он закончил, то возобновил свою историю.

— Я понял, что Розамунда не покидала остров. Понимаете, до этого я был уверен, что она испугалась после свадьбы и сбежала от меня. К человеку, которого действительно любила. — Он пристально посмотрел на Тибериуса.

— Ты знал.

— Нет, только подозревал. Всегда думал: это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Не мог поверить, что она выбрала меня, а не тебя, — просто сказал Малкольм. — Я видел, как она смотрела на тебя, думая, что никто не замечал. Ты помнишь то лето? Как мы состязались друг с другом, чтобы произвести на нее впечатление? Подгоняя лошадей? Плавать дальше, прыгать выше? Мы были смешны. И когда она сказала, что хочет меня, меня! — я был на вершине блаженства. Только позже возникли сомнения.

— Сомнения? — переспросила я.

— Как она могла выбрать меня, когда могла иметь его?

Я ничего не сказала, ожидая ответ Тибериуса. Он предвкушал эту возможность долгими холодными ночами последние три года. Это был шанс сказать Малкольму правду, раз и навсегда, ликуя в победе.

Тибериус посмотрел на Малкольма.

— В этом нет тайны, мой друг. Она любила тебя.

Ложь, сказанная по самым благородным причинам. Я никогда не оценивала Тибериуса выше и не уважала больше, как в момент его двуличия.

— Она не сбежала ко мне, — продолжал Тибериус. — Боже мой, старина! У меня хватило бы порядочности сказать тебе, если бы она ушла ко мне. Я бы никогда не позволил тебе страдать эти годы, не ведая жива она или мертва.

— Теперь я это понимаю. Я знал, что тем летом был ее вторым выбором. Она сияла, когда смотрела на тебя, — Малкольм кивнул в сторону Тибериуса. — Но я догадывался: она хотела, прежде всего, безопасности и удовлетворения. Ты был захватывающим, но опасным. Ты никогда бы не позволил женщине управлять собой, как бы сильно ее не любил. Розамунда знала, что может справиться со мной. Я бы сделал для нее все и был бы счастлив, — настаивал он. — Она по-своему любила меня. Мы бы хорошо жили вместе, я бы заботился о ней. Я подозревал, что-то случилось, почему она внезапно решила выйти за меня замуж. Но не подвергал сомнению мою удачу. Не сначала.

Он сделал паузу. Мертензия, с благословения Стокера, предложила ему выпить что-нибудь покрепче, на этот раз глоток горячего виски. Он проглотил его и возобновил рассказ:

— По мере приближения свадьбы я видел, как она изменилась. В ней появилось беспокойное веселье, вынужденное счастье, лихорадка. И когда прибыл клавесин… — Он снова сделал паузу. — Не нужно быть гением, чтобы собрать воедино то, что произошло.

— Я не должен был отправлять клавесин, — покаялся Тибериус. — Это было не по-джентльменски — подарить его невесте другого человека.

— Ей понравилось, — бесстрастно сказал Малкольм. — Как она любила тебя! Я надеялся, что смогу заставить ее забыть. Думал, у нас будут дети, мы будем счастливы вместе. Итак, я женился на ней. И в тот же день она просто исчезла. Я только мог думать: она сбежала, чтобы быть с тобой. Не было записки, ее вещи исчезли. Никто не мог доказать, что ей причинили вред, так что осталась лишь эта неопределенность. Эта ужасная, ужасная неопределенность, где у меня была невеста, но не было жены. Никто не обнаружил пропавших лодок, так как она могла покинуть Сан-Маддерн? Остров был обыскан, здесь ее тоже не было. Я даже нанял частного сыщика следить за тобой, когда ты вернулся в Лондон, — признался он Тибериусу. — Но никогда не получал никаких доказательств того, что ты виделся с ней снова. Как ни искали, ее следов не было найдено. Розамунда просто исчезла.

Его губы искривились.

— Мы, корнуэльцы, верим в пикси, фей и русалок. Иногда я даже удивлялся, не было ли правды в некоторых из этих нелепых старых легенд. Казалось невозможным, что она могла бесследно исчезнуть. Но она исчезла. И поэтому я занялся делами, как мог. Делал все, что полагается делать хозяину острова, но психологически это был периода полураспада. Я понял, что такое лунатизм. Пока не нашел сумку.

Его глаза были мрачными, когда он сделал очередной глоток горячего виски.

— Когда я обнаружил саквояж, то понял, что был дураком. Розамунда, возможно, оставила бы меня, но она не сбежала бы в своем свадебном платье без перемены белья. С ней что-то случилось — несчастный случай или что-то еще хуже.

Он поднял голову, глядя на каждого из нас по очереди.

— И я начал задаваться вопросом: кто, возможно, хотел причинить ей вред? Я лежал без сна по ночам, и перебирал мотивы для всех, кто когда-либо знал ее. Довел себя до полусмерти, до безумия, воображая все возможные сценарии, каждое немыслимое преступление, которое могло быть совершено. И в итоге понял, что должен открыть истину, прежде чем незнание уничтожит меня. Поэтому я пригласил вас всех сюда, чтобы вы помогли мне. Рассчитывал, что если мы соберемся под одной крышей здесь, где все это произошло, кто-то мог бы что-то сказать или увидеть. Я думал, что правда должна быть здесь, просто вне досягаемости, мы должны ее найти.

— Вы знали, что Хелен — мошенница? — осведомилась я. — Она не разговаривает с призраками.

Он отмахнулся.

— Я так и подозревал, но хотел верить. Хотел верить в возможность, что Розамунда могла бы общаться с нами, что она могла каким-то образом заявить о себе. Если был хоть малейший шанс, что она могла это сделать, я собирался воспользоваться им.

Тибериус сидел в своем кресле с торжественностью судьи, в то время как Мертензия продолжала гладить брата по руке.

— Я никому не сказал, что собирался сделать. Я знал, что Каспиан и Хелен приедут, потому что в конечном итоге они Ромилли. Они приедут в память о Люциане. И чтобы, возможно, увеличить шансы Каспиана стать моим наследником, — добавил он с тонкой, слегка циничной улыбкой. — Знал, что ты приедешь, Тибериус, так как слишком увлечен историей Розамунды. Когда ты спросил, нельзя ли привезти невесту, я подумал, что, возможно, все-таки ошибся в твоих чувствах к Розамунде. Я сказал себе, что ты приедешь ко мне исключительно как друг. Когда я увидел тебя, понял, сколько у меня отняли последние несколько лет. Не только Розамунду, но и дружбу, которой я дорожил половину жизни.

Взгляд Тибериуса стал ярче обычного, и Малкольм грубо прочистил горло.

— В любом случае, я удивил всех своим объявлением о дорожной сумке. Наверно, было по-детски с моей стороны. Но я боялся, что никто не приедет, скажи я правду, почему хочу вас видеть. Боже, я так отчаянно пытался положить конец всему этому! Тренни была страшно расстроена. Она продолжала заламывать руки и причитать, что мертвых нужно оставить в покое. «Но, Тренни», — сказал я ей, — «мы не знаем, что она мертва». Только на следующий день я вспомнил кое-что, то, что должен был вспомнить, как только нашел сумку.

— Что именно? — насторожилась я.

— Тренни вызвалась обыскать все закоулки в замке, когда Розамунда исчезла. Она единственная, кто мог положить сумку туда, — просто сказал он. — Каждому отвели часть острова для поиска, это была ее квота.

— Есть еще кое-что, что ты забыл, — вставила Мертензия. — Люциан научил ее нескольким песням на клавесине. Должно быть, это она играла, изображая призрака во время сеанса.

Бледное лицо Малкольма побелело еще сильнее.

— Боже мой, — пробормотал он.

— За панелями музыкальной комнаты есть проход, — напомнила ему я. — Разве вы не знали?

— Мне это никогда не приходило в голову. Не думаю, что кто-то использовал его с времен моего детства. Если б я даже вспомнил о нем, то предположил бы, что проход заблокирован.

Я покачала головой.

— Ей нужно было только проскользнуть туда, когда мы приблизились. Комната казалось пустой, никто не проходил мимо, когда мы вошли. Если б она была быстрой и тихой, никто бы не догадался.

— И это до смерти испугало Хелен, она поверила, что действительно явился призрак Розамунды, — закончила Мертензия. — Но почему? Зачем все эти сложности, чтобы расстроить сеанс Хелен?

— Предотвратить дальнейшее расследование исчезновения Розамунды, — объяснила я. — Малкольм был готов поверить в способности Хелен. Но Тренни знала, насколько та суеверна. Она поняла, что если сможет ее напугать, они с Каспианом уедут. Разбирательство, скорее всего, будет прекращено. Отчаянный гамбит, но у нее было мало времени на планирование. Малкольм неожиданно обрушил информацию на всех нас и застал ее врасплох.

Ответ Мертензии был горьким:

— Я никогда бы не подозревала ее, не знала, что в Тренни есть это.

— Она сделает все для семьи, — медленно произнесла я. — Включая защиту от невесты, недостойную выйти замуж за Ромилли. Она убила Розамунду.

Я видела, как Тибериус крепче сжал подлокотники стула. Мертензия издала стон резкого протеста, но Малкольм безутешно закрыл лицо руками.

— Не могу в это поверить, — наконец заговорила Мертензия. — И все же…

Я повернулась к Малкольму.

— Когда вы узнали, что именно она убила Розамунду?

Выражение его лица стало совершенно несчастным.

— Когда она заперла меня в норе чертового священника. Она пришла ко мне с бокалом вина, как всегда, когда просила об одолжении. Тренни протестовала против сеанса, возмущалась, что все ищут-рыщут, задают вопросы. Сказала, это лишь снова разбудит страдания, которые мы только начали оставлять позади. Я ответил, что никогда не смогу нормально жить, пока не узнаю, что случилось с Розамундой, что меня замучила неопределенность. Заявил, что буду продолжать, пока не узнаю правду об убийстве Розамунды. Не успокоюсь, пока не разоблачу злодея. Я увидел, как внезапный ужас вспыхнул на ее лице. И я знал. Я знал.

Он сделал паузу, чтобы сделать еще один глоток виски, тяжело вздрагивая, когда виски пошло вниз.

— Мы были здесь, в этой комнате. Я противостоял ей, давил на нее, и Тренни призналась. Она сказала, что Розамунда была беременна чужим ребенком. Нетрудно догадаться, чьим, — он взглянул на Тибериуса. — Она клялась, что пыталась принять факт: Розамунда будет хозяйкой и ей придется принимать приказы моей жены. Но сидя в часовне, слушая, как мы произносим обеты, она поняла, что не сможет. Сама мысль, чтобы позволить Розамунде хозяйкой войти в этот замок и привести ублюдка в детскую, была кощунством. Это оказалось больше, чем Тренни могла вынести.

— Детская Тренни, — вставила Мертензия. — Она пришла сюда работать нянькой. Тренни расценила намерения Розамунды как величайшее предательство.

Малкольм продолжил.

— Поэтому она спокойно заманила ее после церемонии и убила. Тренни не сказала мне, как или где. Просто факт убийства. И тогда я пошел на нее.

— Пошел на нее? — спросил Стокер.

— Я не соображал, что делаю, — искренне сказал Малкольм. — Схватил ее за горло и начал душить. Тренни собиралась позволить мне сделать это, вот что самое ужасное. Как будто была довольна, что умрет от моих рук. Но затем комната начала вращаться, и я понял, что она добавила в вино один из отваров Мертензии. У меня закружилась голова, я почувствовал слабость и потерял сознание. Пришел в себя, когда она уже втянула меня в нору священника. Я пытался подняться, но не смог. И слушал, как она закрыла за собой панель, заключая меня в тюрьму в собственном доме.

Я пыталась представить этот ужас — слышать, как закрывается дверь в собственную гробницу. Мурашки побежали по коже. Мертензия заметно вздрогнула.

— Итак, я был там, в темноте, наконец-то зная, что случилось с Розамундой. Много хорошего мне это дало! Я понял, что исчезну так же, как и она. Никто никогда не узнает, что со мной случилось …

— Простите меня, — вмешалась я. — Но вы говорили об убийстве. Чье убийство вы совершили?

Он посмотрел на меня с удивлением, его губы дрожали, когда он произнес эти слова:

— Разве я не сказал? Тренни. К моему шоку, она вернулась, чтобы принести мне еду. Я был без сознания долгое время, думаю, много часов. Она дозировала еду и питье, чтобы у меня не было сил кричать о помощи. Я был слишком слаб, чтобы отказаться.

— Вот почему мы никогда не слышали тебя, когда с другой стороны панели открывали дорожную сумку, — заключил Тибериус. Малкольм болезненно улыбнулся. Мысль о том, что спасение было так близко, казалась слишком ужасной, чтобы задумываться.

— С какой стати она оставила сумку там? — внезапно спросила Мертензия.

Малкольм пожал плечами.

— Где же еще? Там ее прятали три года, пока я не нашел. Если бы Тренни попыталась уничтожить сумку, то могла бы попасться. Гораздо лучше вернуть сумку туда, где она была все время.

Малкольм глубоко вздохнул, приготовившись, и продолжил исповедь.

— Она сказала, что будет держать меня там, пока все не уедут, и тогда решит, что со мной делать. Тренни хотела прощения, сказала она мне. Она подошла слишком близко, что-то дикое светилось в его глазах. Я схватил ее за юбки, чтобы подтащить ближе. Когда она упала, схватил за горло. Мы случайно задели панель, она снова закрылась, заперев нас вместе.

Я посмотрела на Стокера, который вышел вперед и мягко сказал:

— Успокойте свою совесть. Г-жа Тренгроуз не умерла. Она без сознания и находится в своей комнате под охраной.

Малкольм вздрогнул, прижимаясь к подушкам.

— Что теперь с ней делать? — потребовал он.

Тибериус заговорил:

— Это решать магистратам в Пенкарроне. Она будет доставлена туда, если и когда станет в состоянии путешествовать.

— Скандал, — голос Малкольма сломался. — Это навлечет позор на нас. Несмотря на все усилия держать его в узде.

Мертензия попыталась успокоить его, но Малкольм схватился за нее, костяшки его пальцев побелели, когда он сжал ее руки.

— Какая ирония, не так ли? — глаза Малкольма сверкали лихорадочным блеском. — Она думала убить меня, но случилось наоборот. Какой фарс: мы оказались надолго заперты в этой дыре вместе. Так надолго, — добавил он, начиная смеяться. — А теперь ее повесят. Ее повесят, — повторил он, все еще смеясь.

Его голос взлетал все выше и выше в истерии, и прошло очень много времени, прежде чем я забыла звук этого смеха.

* * *

Стокер безжалостно ввел Малкольму лечебную смесь из припасов Мертензии. Он приказал одной из горничных сидеть с хозяином, и мы безмолвно спустились по лестнице в гостиную. Было много чего сказать, но вместо этого мы укрылись в тишине. Стокер разлил крепкие напитки для всех, настаивая, чтобы мы приняли их в качестве лекарства от шока. Я пошла с Мертензией, чтобы посмотреть на миссис Тренгроуз. Дейзи выбежала навстречу, когда мы приехали.

— Она только что пришла в себя, — рапортовала горничная, бросая пристальный взгляд через плечо на кровать. Сгрудившись там, лишенная звенящего шателена и авторитета, экономка выглядела в точности кем была — стареющая женщина без надежды.

Она открыла глаза, когда мы подошли к кровати. Это было узкая железная койка с практичным покрывалом из зеленой шерсти. Тряпичный коврик покрывал только часть пола. Маленькое окно было единственным источником воздуха или света за затемненной лампой на ночном столике. Я задавалась вопросом: поражало ли когда-нибудь Ромилли, что женщина, отдавшая большую часть жизни служа им, жила так скромно, так целомудренно. Не удобная спальня, подумала я, a келья монахини, аскетичная и простая, лишенная тщеславия или снисхождения. Мне вдруг стало ужасно грустно из-за судьбы женщины, которая провела жизнь в этих безразличных стенах.

Внезапно миссис Тренгроуз заговорила сломанным и мягким голосом.

— Мне бы хотелось поговорить с мисс Спидвелл наедине, если можно, мисс, — обратилась она к Мертензии.

Мертензия пристально посмотрела на нее.

— Отлично. Не забудь принять лекарство, — кивнула она в сторону бутылки на ночном столике.

Миссис Тренгроуз кивнула в ответ.

— Я дала слово, — заверила она хозяйку. Мертензия бросила на нее длинный взгляд, и комната погрузилась в тишину.

— Я увидела это на вашем лице, — сказала мне миссис Тренгроуз. — Жалость. Не жалейте меня, мисс. У меня была не такая уж плохая жизнь, как у некоторых.

— Но у вас, возможно, могла бы быть собственная жизнь, — запротестовала я.

Она издала ржавый звук, мало похожий на смех.

— Моя собственная жизнь! Несбыточная мечта для женщины в услужении. Ваша жизнь принадлежит им. И я никогда не возражала, поверьте. Ни разу. Я до этого жила в коттедже за Пенкарроном. Восемь детей в доме, вечно не хватало еды. Я была худой как грабли, когда приехала в замок, чтобы стать няней Ромилли. Мистер Малкольм был еще ребенком, так давно это было. Я заботилась о нем, как будто он был моим. Когда ему исполнилось восемь, его отправили в школу. Прошло много лет, прежде чем хозяин вернулся домой по-настоящему. И он больше не был мальчиком.

Говор домоправительницы приобрел простоватые тона ее детства.

— Я любила его, любила их всех, но мистер Малкольм всегда был моим любимцем. Бремя забот о мистере Люциане и мисс Мертензии досаждало бы другому мужчине, но не мистеру Малкольму. Он отправил их в школу, потому как боялся, что не сможет их правильно воспитать. Но когда мисс Мертензия сбежала домой, он сказал, что сестра всегда будет жить здесь, раз хочет. Самый добрый брат, которого вы когда-либо видели! Я обдирала пальцы до костей для него. Сделала бы все, что ему требовалось. Обслуживала его как камердинер, готовила для него. Подстригала его волосы и чистила его ботинки. До тех пор, пока, наконец, не была повышена до экономки этого замка.

Ее глаза сияли от гордости, освещая шатлен, лежащий холодно и бессмысленно на ночном столике.

— День, когда я прикрепила ключи к своей юбке, был самым большим днем в моей жизни. И я думала, что мы всегда будем вместе, хозяин и я. Мисс Мертензия однажды выйдет замуж, ожидала я, и оставит нас. Мы вдвоем, мистер Малкольм и я, пара холостяков, будем стареть в нашем уютном уединении. Потом появилась она, — сказала женщина с горечью. — И все рухнуло.

— Малкольм любил ее, — напомнила я миссис Тренгроуз.

— Любил! — Слово изогнуло ее тонкие губы в нечто уродливое. — Она не была достойна любви, не была достойна его.

Я уставилась на нее, чувствуя острую жалость к самому несчастному существу, которого я когда-либо знала. Ее собачья преданность была ужасна. Любая женщина, обладающая духом или силой, испытала б отвращение при одной мысли о том, чтобы отдать себя на заклание как жертвенного агнца. По сути, это было убийство собственных независимых мыслей и чувств. В течение десятилетий миссис Тренгроуз стирала свою личность. Пока не стала ничем иным, как автоматом, движущимся по жизни своего хозяина, не думая ни о чем, кроме как услужить ему. Завоевывать его уважение, заботясь о семье, которая никогда не была ее собственной.

— Вы уверены, мисс, что никогда не сделали бы этого ради любви, — неожиданно сказала она. — Думаете, что выше такого унижения. Но вы не знаете, что значит любить. Любить так сильно, что ничто не имеет значения, вообще ничего. Ни ваша гордость, ни ваше достоинство, ни вы сами. Ничего, кроме малышей и их счастья. Так я чувствовала с мистером Малкольмом и мисс Мертензией.

— Это не любовь.

— Возможно, — ответила она с чем-то вроде своего старого авторитета. — Но самое близкое к ней чувство, что я когда-либо знала. И когда я думала, что она отнимет это у меня… Я не смогла этого вынести.

— Розамунда, — подсказала я, вытягивая имя как призыв.

— Она была так очаровательна, было удовольствием ненавидеть ее, — продолжала экономка свою исповедь. Я несу ответственность за ее смерть и знаю, что должна заплатить за это. Я не жалею. Буду счастлива висеть за то, что сделала с ней. Люди будут насмехаться и говорить, что я убийца, но сначала она причинила ужасное зло, она так сделала. Розамунда хотела обманом навязать мистеру Малкольму роль отца ребенка другого мужчины. Это было неправильно!

— Неправильно, — согласилась я. — Но не настолько неправильно, что ей следовало заплатить своей жизнью. Она также не должна была отвечать за свои прегрешения вам. Это дело Малкольма Ромилли.

— Я была его мстителем, карая и исправляя зло, которое ему причинили.

— Тем не менее, это был не ваш выбор, не ваше место.

— Мой выбор, мое место? — Ее смех был резким. — Мне бы не было места, если бы она жила. Она угрожала выгнать меня. Я пошла к ней ночью перед свадьбой. Розамунда поссорилась с мисс Мертензией из-за сада, изображая хозяйку поместья. Я пошла к ней, умоляя быть немного добрее. Она могла позволить себе быть щедрой, сказала я. У нее есть все: хозяин, замок, имя, титул. Она лишь зло рассмеялась и велела, чтоб я занималась своими делами. И тогда я разъярилась. Я сказала ей, что счастье мисс Мертензии — мое дело, и так будет всегда. В ответ она пригрозила, что не будет, если я не оставлю свою наглость. Заявила, что я позволила себе недопустимое нахальство, что должна знать свое место и вести себя прилично. Я вышла из себя. Сказала, что знаю о ребенке, и что церковь это исправит, но у нее нет никакого морального права говорить со мной о приличиях.

— Ей это не могло понравиться, — размышляла я.

— Нет. Розамунда сказала, если я не буду держать все в секрете, она проследит, чтобы меня отправили с острова на первой же лодке. Вот тут меня осенило, что это не может быть ребенок мистера Малкольма. До этого я думала, они просто не дождались своих обетов, понимаете. Многие пары не дожидаются. Особенно здесь, когда священник приезжает раз в месяц провести обряды женитьбы и похорон. Но Розамунда не стала бы такой белой, не начала бы дрожать, если ребенок был его. Я вспомнила, что однажды застала ее с лордом Темплтоном-Вейном, ничего шокирующего, правда. Но когда я наткнулась на них, она смотрела на него с таким выражением на лице, как женщина смотрит на мужчину, которого любит. Тогда я поняла, что она хотела сделать. Розамунда хотела подложить кукушку в гнездо, подбросить мистеру Малкольму ребенка любви, опозорить эту семью, — с горечью закончила она. — И я знала, мне снова нужно позаботиться о своих малышах и положить этому конец.

— Вы играли призрака после сеанса, не так ли?

Крошечная улыбка заиграла на ее губах.

— Мистер Люциан научил меня немного музыке, когда был мальчиком и бренчал аккорды. Я знала: не займет много времени, как все бросятся в музыкальную комнату. Мне понадобилось лишь мгновение, чтобы заскочить в проход и уйти через библиотеку. Я рассчитывала застать мистера Малкольма врасплох, чтобы он задался вопросом, действительно ли вызвали ее призрак. Надеялась, что тогда он все бросит.

Затем она запнулась, ее глаза помутнели от страха.

— Вы ее видели? — задала вопрос я.

Она качнула головой, одно резкое встряхивание.

— Нет, мисс. Но я знаю, она была там. Позже той ночью я пробралась в музыкальную комнату и почувствовала ее присутствие. Я знала, что она пришла.

Я могла бы сказать ей правду тогда. Было бы добрым поступком сказать ей правду, что это я была в музыкальной комнате. Но доброта не главное из моих достоинств. Я промолчала и позволила ей поверить, что дух Розамунды Ромилли был вызван в ту ночь.

Я наклонилась вперед, мой голос уговаривал:

— Г-жа Тренгроуз, что вы сделали с Розамундой после ее смерти? Если вы сообщите нам, и ее смогут похоронить надлежащим образом, возможно, его светлость замолвит за вас словечко.

У меня было мало уверенности, что виконт сделает что-нибудь подобное. Скорее, подозревала я, Тибериус сам с радостью затянет веревку на ее шее, отомстит женщине, убившей любовь всей его жизни. Но этот мост еще предстояло пересечь.

Я смотрела на нее с надеждой, но она отмахнулась от меня.

— Я устала, мисс Спидвелл. Рада, что хозяин в безопасности, и мне пора спать. — Она кивнула в сторону бутылки, которую оставила Мертензия. Я налила ложку смеси, как она указала. Подождала, пока экономка не уснула, накрыв ее одеялом в знак милосердия, прежде чем уйти.

Мертензия ждала за дверью, когда я вышла.

— Вы отослали охранника? — я глянула на пустой стул, где до этого сидел Каспиан с дробовиком, неловко переломленным на колене.

— Сейчас это больше не нужно, — просто сказала она.

Я передала бутылку, которую взяла с ночного столика. Крошечный череп был выгравирован в углу этикетки.

— Никогда больше, надо думать.

Она пристально посмотрела на меня.

— Вы скажете им?

Я медленно покачал головой.

— Это не мое дело.

— Я должна была, — яростно взорвалась она. — Вы слышали, что сказал Малкольм о скандале. Он и без того почти неуравновешен. Восстановится ли он должным образом, не знаю, но могу гарантировать, если его протащит по грязи каждая дешевая газета в Англии, его уничтожат. Это был единственный способ.

Я ничего не сказала, и она расправила плечи.

— Я предоставила выбор, a не заставила ее принимать яд. Тренни желала искупить вину, и это был единственный выход.

— Такая смерть легче, чем она заслуживает, — отметила я.

— Но это даст Малкольму шанс на лучшую жизнь, — сказала она, и я не могла возразить ее логике.

Я повернулась, чтобы оставить ее. Мертензия положила руку мне на рукав.

— Спасибо.

Я кивнула на закрытую дверь.

— Идите к ней. Даже убийца не должен умирать в одиночестве.

* * *

По дороге в гостиную я зашла в часовню замка, крошечную комнату для молитв, существовавшую с первых дней Ромилли на Сан-Маддерн. Десять шагов поперек в идеальном квадрате с крошечным алтарем, установленным перед витражом с изображением покровителя острова. Я знала, что у святого были другие имена — Мадерн, Мадрон — и что он был отшельником, посвятившим жизнь исцелению. Я не верила в религию, старую или новую. Но на всякий случай, если старый святой наблюдал за своим островом, я выразила горячее желание, чтобы он снова использовал свои таланты и одарил добротой семью Ромилли. Небеса знали, они остро нуждаются в исцелении.

Это было успокоительное место, с единственной скамьей, обтянутой алым бархатом, плиткой из черного и белого мрамора под ногами. Древний аромат ладана висел в неподвижном воздухе. Сводчатый потолок был пронизан резьбой с фруктами и рыбами острова, напоминая молящимся, что они наслаждаются редким и чудесным изобилием. Когда я повернулась, чтобы уйти, я увидела еще одну фигуру, прикрытую узкой резьбой на перекладине двери. Русалку, языческую прародительницу Ромилли, которую увековечили здесь, в этом самом христианском из мест. Интересно, присматривает ли она за живущими на ее острове? Я надеялась на это. Я поклонилась ей, когда уходила.

Глава 21

Я нашла остальных в гостиной. Стокер приволок подставку для графинов с вином из столовой и взломал замок, щедро раздавая бренди, чтобы релаксировать потрясения дня. Я ненадолго задержалась в маленькой часовне, но времени было достаточно, чтобы миссис Тренгроуз скончалась. Когда я вошла в гостиную, Мертензия присоединилась ко мне. Она ничего не сказала остальным за исключением того, что Тренни тихо и внезапно скончалась. Стокер покосился на меня, и я кивнула осторожно, чтобы только он мог видеть. Я знала, какой молчаливый вопрос он задал, и знала, что он правильно истолковал мой ответ. Другим я не говорила ни о маленькой бутылочке с черепом на этикетке, ни о выборе, который Мертензия предоставила Тренни. Смерть старухи прошла легче, чем она заслуживала, но это избавит семью от убийственного скандала.

Атмосфера была несчастной, и причина вскоре стала очевидной.

— Что было решено? Что вы будете делать? — осведомилась я y Тибериуса.

Собравшиеся повернулись к нему в едином порыве, наблюдая за ним жадными глазами. Выражение лица его светлости было непостижимым.

— Я едва ли знаю. Малкольм наполовину сошел с ума. Миссис Тренгроуз созналась в убийстве, а Розамунда все еще пропала. Завтрак дьявола! Бог знает, что из этого получат судьи.

— Нужно ли им об этом сообщать? — нерешительно спросила Мертензия.

— Прошу прощения? — он задал вопрос с идеальным высокомерием.

— Хорошо, — начала она медленно. — Мы не знаем точно, что случилось с Розамундой, это правда. Но Тренни призналась, что убила ее, так что теперь мы знаем больше, чем раньше. Любившие Розамунду могут ее оплакивать. Что касается справедливого правосудия, убийца встретилась с ним. Пусть не веревка в тюрьме Ньюгейта, но тем не менее, ее настигла смерть. Тренни заплатила за преступления. Конечно, мы можем договориться об этом.

Она осмотрела группу, но никто долго не произнес ни слова.

— Так что вы предлагаете, Мертензия? — наконец задал вопрос Тибериус.

— Оставьте все как есть, — просто сказала она. — Не говорите с властями на материке.

Виконт иронично рассмеялся.

— Думаете, что можете скрыть убийство?

— На этом острове мы прикрывали и худшее, — сообщила она. — Ромилли промышляли контрабандой и пиратством в этих водах веками, и жители острова ничего не знали.

Каспиан поддержал тетку.

— По крайней мере, в этом деле мы находимся на правой стороне, даже вы должны это признать, — он бросил вызов, вздернув подбородок и с намеком глядя на Тибериуса.

— Я не должен ничего признавать, — хладнокровно отразил атаку виконт. — Вы забываетесь, Каспиан. И вы запамятовали главное в этом деле. Розамунда. Она была началом всей эпопеи, и у нее нет надлежащего захоронения. Я непременно сообщу об этом властям, — мстительно пообещал он.

Хелен вышла вперед, присоединившись к своему сыну и невестке, заговорив нежно:

— Я понимаю, что вы пострадали. Но должны ли мы все продолжать страдать? Подумайте о скандале, который это вызовет. Для нас, а также для вас. От этого не уйдешь.

Тибериус допил последний стакан.

— Я сообщу об убийстве Розамунды и буду настаивать на поиске ее тела. Я разберу этот остров, камень за камнем, пока она не будет найдена. И если к тому времени, когда я закончу, ничего не останется от острова Сан-Маддерн, от Ромилли или самого Атлантического океана, мне все равно, черт возьми.

Каспиан шагнул вперед, стоя лицом к лицу с Тибериусом. Он выплеснул немного бренди из своего стакана, когда театрально взмахнул рукой.

— Я не позволю вам навредить моей семье, — произнес он, его голос только немного дрогнул.

Тибериус наградил его тонкой улыбкой.

— Мой дорогой мальчик, вы не можете остановить меня.

Он осторожно поставил стакан, встал, застегивая манжеты и осматривая испуганные лица.

— Я уеду утром. Считайте это моим прощанием со всеми вами.

Он повернулся на каблуках и вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь. Хелен издала тихий звук протеста, Мертензия произнесла ругательство, которое, похоже, выучила у Стокера — настолько оно было красноречиво. Каспиан пошел ставить свой бренди на каминную полку, но стакан выскользнул из его не