Book: Марки. Филателистическая повесть. Книга 1



Марки. Филателистическая повесть. Книга 1

Георгий Турьянский

Марки. Часть I (филателистическая повесть) Правдивая история, начатая Автором в Рождество и законченная после Пасхи

Часть 1. Из Нерехты в Нью Ланарк

Глава I, из которой мы узнаем, что некоторые почтовые марки умеют разговаривать

В каждой семье есть предметы, которые хранят, как память. Их ещё называют «семейными реликвиями». Детям такие вещи не разрешают брать без спроса. Семейные реликвии передают из поколения в поколение. Представьте себе, какая-нибудь старинная ваза перешла от прадеда его сыну, вашему деду, ваш дед хранил вазу, сдувал с неё пылинки и передал вашему отцу. И теперь она стоит в комнате на самом почетном месте. Играть с ней нельзя: ею можно лишь любоваться. Она ждёт своего часа, чтобы быть переданной по цепочке дальше.

В нашем доме тоже имелась одна реликвия. На книжной полке в шкафу стоял старый альбом коричневой кожи. В альбоме хранились почтовые марки моего деда. Деда я не помнил, потому что он умер до моего рождения. Но альбом остался. Листы давным-давно пожелтели, от обложки пахло стариной и другой квартирой. Запах старых книг мне нравился. На первой странице читалась надпись: «Иллюстрированный альбомъ для марокъ всѣхъ странъ» А чуть ниже «С. — Петербургъ, Изданiе Отто Кирхнеръ».

На каждой новой странице стояло название страны и её герб. Марки в такой альбом следовало вклеивать, поэтому каждая марка сидела подле другой на бумажной ножке, напоминая засушенную разноцветную бабочку. Коллекция у деда оказалась очень большая. Больше всего мне нравилась старинная русская серия с портретами государей-императоров. А ещё там норовили вылезти вперед соседок марки земские и времён гражданской войны. Любил я и английских королев и королей, глядящих вправо, и марки немецких колоний.

Разноцветные кораблики шли, дымя трубами в такие страны, названия которых я не только никогда не встречал на географических картах, но о которых никогда и не слыхал. Пароходы спешили в Германскую Новую Гвинею, в Германскую Юго-Западную Африку и в Германскую Восточную Африку. Самой загадочной в этой серии по праву считалась германская марка колонии Цзяо-Чжоу.

Ещё в альбоме имелись вставные страницы. На вставных страницах сидели советские марки. Например, портреты маршалов Советского Союза.

Родители разрешали брать коллекцию и рассматривать её. Не разрешалось снимать марки с ножек и уносить из дому или обменивать на другие. Да мне никогда и не хотелось! Такая ценность, я боялся дышать на них, а уж снимать — такое мне и в голову не могло прийти. Хотя вообще-то обмениваться марками со своими школьными товарищами я любил. Но все они знали, что коллекция деда не подлежит обмену. Зато пополнять дедову коллекцию мне разрешалось. Только где было взять такие старинные марки? Поэтому скоро я стал собирать свой собственный альбом.

Я набрал целую страницу с изображением нынешней английской королевы Елизаветы. Все эти марки имели разные цвета и разное достоинство. Но, как и на марках деда, мои королевы глядели строго и холодно. Изображалась королева только в профиль и всегда поворачивала голову вправо. Правда, у меня имелась канадская марка голубого цвета. Там совсем ещё молодая Елизавета смотрела на меня прямо и лицо Елизаветы казалось самым очаровательным и милым из всех, какие я встречал у женщин.

В моей собственной коллекции имелся один предмет гордости: марка Британских Виргинских островов. Её я выменял в школе. На красном фоне стояла женщина в белых брюках и широкой шляпе. А рядом красовалась надпись: Мэри Рид. Когда я заполучил Мэри Рид, я и понятия не имел, кого я себе взял в дом.

Однажды папа увидел мои приобретения и объявил:

— Я куплю тебе филателистический справочник, пинцет и увеличительное стекло.

— Зачем мне пинцет и стекло? — не понял я.

— Как зачем? Все филателисты, то есть люди, собирающие марки, смотрят на них через лупу.

— Да я и так их вижу! — удивился я. — Я и очков не ношу.

— Нет, — ответил папа. — Ты, может быть, думаешь, что всё видишь. А под увеличительным стеклом ты заметишь такое, чего раньше не видел. Марки с тобой заговорят. Ведь это целый нарисованный мир. А разве и наш мир не нарисовал когда-то Великий Художник?

Справочник папа найти не сумел, а купил «Настольную книгу филателиста» Так у меня появилась книжка, в которую я любил заглядывать. И как раз там я прочёл о Мэри Рид. О том, что она была удивительной и жестокой женщиной-пиратом, наводившей ужас на английских капитанов торгового флота.

Заполучив «Настольную книгу», я просмотрел все свои марки до единой через увеличительное стекло, увидел оборванные зубцы и потёртости, следы разрывов и клея. Марки под увеличительным стеклом выглядели старше. Не знаю, стоило ли их рассматривать через лупу.

— Пока что марки со мной не заговорили, — пожаловался я папе.

— Быть может, ты не так на них смотришь? — пожал плечами отец и ушёл к себе.

С тех пор прошло много лет. Я уже давно вырос, альбом по праву перешёл ко мне на хранение. Я не просто его Хранитель. Передо мною — Книга Судеб, а я — этих судеб вершитель и одновременно Автор. Все времена и эпохи — в моей власти. У меня переплетаются заново характеры и складывается по-иному прошедшее. Самыми лучшими и верными друзьями в моём альбоме всегда были Алексей Максимович Горький и Александр Степанович Попов.


В один прекрасный вечер, когда я остался один дома, я вспомнил слова отца. Неужели я чего-то тогда не заметил, не так смотрел на свои марки? За окном шёл снег. Снежинки пролетали мимо окошка моего подвальчика, кружились возле фонаря густым облаком.

Сам не знаю зачем, я открыл старый альбом на той странице, с которой смотрели на меня советские маршалы. Мне показалось, что я слышу отдалённый разговор. Быть может, это радио работало у соседей в комнате? Или я, наконец, спустя столько лет после того разговора с отцом обрёл способность слышать голоса, идущие со страниц? Голоса тихие, похожие на шорох. Я стал вслушиваться и наклонился совсем низко. «Мне, наверное, стоит взять лупу», — подумал я в тот момент, но взять её не успел.

Вот перед моими глазами набор из четырёх марок «20 лет со дня смерти Тимирязева», а рядом — академик Павлов.


Без всякого увеличительного стекла было ясно, что марки переговаривались между собой. Вскоре Автор увидел, что они не просто переговариваются. Они ожили. Страницы старого альбома стали ближе. Это напоминало кино. Обстановка квартиры исчезла, вместо этого открылся ход в некую лабораторию. Там, в комнатке, заставленной электрическими лампами и странного вида устройствами со спиралями, сидели за столом двое. Они неторопливо беседовали. Я узнал говорящих. Один из них был человек высокого роста, с пышными усами. Говорил он густым басом, окая. Звали его Алексеем Максимовичем Горьким. Горький сидел за столом. В руке у него дымилась папироса.

Марки. Филателистическая повесть. Книга 1

Его собеседник напротив, худощавый, в сером пиджаке с высоким открытым лбом и бородкой клинышком стоял и слушал, уткнувшись взглядом в окно.

Его я тоже не мог не узнать. Он сошёл с марки «изобретатель радио Попов».

Вот что рассказывал Горький:

— Вы знаете, Александр Степанович, я являюсь давним поклонником журнала «Наука и жизнь», который выписываю со дня основания. Так вот, мне на глаза попалась интересная заметка. Про некоего Крякутного, изобретателя воздушного шара. Он у нас в альбоме на марке, посвящённой 225-летию первого полёта на аэростате. Разрешите, я вам зачитаю? Это рукопись, найденная историком А.И. Сулакадзевым.

«1731 год. В Рязани при воеводе подьячий нерехтец Крякутной фурвин сделал, как мяч большой, надул дымом поганым и вонючим, от него сделал петлю, сел в неё, и нечистая сила подняла его выше берёзы, а после ударила о колокольню, но он уцепился за верёвку, чем звонят, и остался тако жив. Его выгнали из города, и он ушёл в Москву, и хотели закопать живого в землю и сжечь.»

— Я про него слышал, — вяло ответил Попов. — К сожалению, дорогой Алексей Максимович, всё это вымыслы и домыслы. Никакого Крякутного не существовало. И на шаре он не летал. А бумага, якобы найденная историками, оказалась поддельной.

— Честно говоря, — ответил писатель, — не могу с вами согласиться. Это даже нелогично: выпустить марку в честь первого полёта человека на воздушном шаре, чтобы потом заявлять, что ни человека, ни полёта не было. Согласитесь, уважаемый профессор, тут есть некое логическое противоречие. Если выпустили марку — то не просто так! Зачем же тогда марка? К тому же, я сторонник идеи первенства наших учёных.

— Вы знаете правила нашего альбома. Один раз в году, на Рождество имеется три дня, когда марки могут перейти со страницы на страницу и оказаться в мире, нарисованном на других марках. Сегодня как раз 6-е января по новому стилю. Хотите испробовать и узнать всю правду? Тогда не медлите.

— А как же вы?

— У меня сейчас дела. Я работаю над усовершенствованием избирательности моего прибора.

— Как хотите, — поднялся с кресла Горький. — А я, пожалуй, рискну. Хотя бы из уважения к «Науке и жизни». Дайте мне последние наставления, я должен идти собираться.

— Ну, какие наставления, Алексей Максимович? Мы столько лет просидели вместе, на одной странице в альбоме. Вы знаете, меня интересует, техническая сторона дела. Постарайтесь быть внимательным, записывайте увиденное.

— Что, если я стану писать вам отчёт?

— Я буду только рад.

— Жаль, его нельзя будет переслать по почте, — грустно вздохнул писатель.

— Это не беда. Вернётесь, вместе и почитаем. Собирайтесь в дорогу и будьте осторожны.

На этом двое друзей распрощались, и нам не остаётся ничего другого, как последовать за одним из них. Тем более, что после путешествия остались прекрасно сохранившиеся отчёты в виде писем, написанных рукой самого Горького.

Из отчёта Алексея Максимовича Горького, представленного позднее А.С. Попову.

Письмо первое

Дорогой Александр Степанович, вот я и в Нерехте. Я сразу узнал этот город со старой марки. Дома с деревянными наличниками, великолепная древнерусская архитектура. Поселился у одной бедной крестьянки по имени Гавриловна, похожей внешне на боярыню Морозову с почтовой марки серии «Третьяковская галерея». Думаю помогать ей деньгами и советом. Изба у неё грязная, кругом клопы, но это всё ничего. Я готов претерпеть, деля с простым тружеником горький крестьянский хлеб. Только так и должен жить настоящий пролетарский писатель! Я расспросил свою хозяйку о человеке, который в их городе изобрёл воздушный шар. Она мне ответила, что у неё своих дел полно, и таких она не знает. Пошёл по главной улице и любовался видами реки, и наслаждался звоном колоколов, называемого тут малиновым. Честно говоря, такое название вызывает во мне приятные воспоминания о чае с малиновым вареньем, которые мы с вами, дорогой профессор, так любили гонять долгими вечерами. Городок небольшой, избёнки всё больше покосившиеся. Мне никак не удаётся найти тех домов, которые изображены на марке из нашего альбома.


Народ здесь страшно далёкий от просвещения, хотя и незлобный. Не откладывая дела в долгий ящик, я решил начать работу над циклом рассказов о тяжёлой крестьянской доле во времена крепостного права. В центре рассказа — Гавриловна. Один образ мной схвачен, но этого маловато. Мне бы два или три ещё. Одной Гавриловны недостаточно для лепки выпуклых характеров. Постараюсь найти ещё.

Итак, к делу. Ведь главная цель путешествия — поиск пресловутого Крякутного. Я ни на минуту не сомневаюсь, что он существует.

Вчера утром я вышел на прогулку. Навстречу попались две бабы с коромыслами. Бабы шли и пели русскую народную заунывную песню. Звуки их голоса изумили меня не столько красотой и напевностью, сколько громкостью. Ниспадающие на их спины толстые русые косы, миндальные глаза и колыхавшиеся части женского устройства вызвали во мне поэтические чувства.

— Где бы мне найти подьячего Крякутного? — спросил я, прерывая их концерт.

Бабы поманили меня пальцем. Влекомый надеждой, я подошёл ближе. Тогда они принялись смеяться и подмигивать мне, и подталкивать локтем. Так я и не получил внятного ответа. Вот каковы местные нравы! Однако, я не сдавался.

Мне попался житель Нерехты с кудрявой причёскою. Одет он был в яркую с цветами рубаху, подпоясан верёвкой. При каждом шаге он встряхивал своей густою шевелюрой, словно пытался стряхнуть с волос невидимых насекомых. Этот крестьянин своим открытым лицом напомнил мне Алёшу Поповича с картины «Три богатыря». Вид незнакомец имел слегка усталый, глаза его то и дело закрывались, а губы беззвучно шевелились. Свой вопрос я задал ему в той напевной манере, в какой разговаривают местные жители.

— Скажи-ка, любезный, — обратил я к незнакомцу свою речь, — не знаешь ли ты такого Крякутного, что чудо сделал, воздушный шар сделал, чтоб летать?

— Шар — какое это ж чудо? — спросил меня мордатый крестьянин, вытирая кулаком заспанные глаза. — Вот где чудо. Так уж чудо!

С этими словами он достал из-за пазухи бутыль мутной жидкости. И с выражением счастья на физиономии принялся её взбалтывать. Неожиданно заговорил стихами:

— Погляди на водицу шелковую, погляди на родимую мать, станем с ней, как с берёзой кленовою… — он задумался.

Я не растерялся и закончил:

— Крякутного вместе искать.

Обрадованный поэт засмеялся. Неожиданно он больно ткнул меня кулаком в живот:

— Не признал меня, Алёшка?

— Простите, не припоминаю, — только и смог простонать я.

— Эх, Алёша. Что ж ты, мерзавец, не помнишь друга Серёжу?

Незнакомец засмеялся и со свойственной жителям Нерехты напористой ласковостью уговаривал меня испробовать своё чудо из бутыли. Насилу я отбился от этого фамильярного типа. Отчаявшись получить нужные для науки сведения, вынужден я был продолжить путешествие по городу. Солнце между тем стало совсем высоко. Я снял пальто и шляпу. Таким образом, с непокрытой головой прошёл всю Нерехту в северном и южном географических направлениях, глубоко вдыхая местный целебный воздух.

Постараюсь в следующем письме сообщить вам больше.

Остаюсь искренне Ваш

А.М.Г.

P.S. У Гавриловны подгорела каша. Вонь в доме несусветная. Хотел ночью выйти прогуляться — за дверью завыли какие-то дикие звери. Опасаюсь выходить на двор и всё время чешусь. Письмо второе Мои поиски завели меня на окраину Нерехты. Томимый жаждой, я подошёл к большому дому, где попросил кружку квасу, кою и получил из рук опрятно одетой женщины. На мой вопрос, кто проживает здесь, я получил ответ: «Семья Фурцель».

В огромном каменном доме, единственном на всю округу, проживает таинственный человек, о котором по округе ходят плохие слухи. Говорят, что Фурцель колдун и алхимик, а настоящее его имя Парацельс. Алхимиком его считают, поскольку Фурцель, во-первых, немец, во-вторых, постоянно работает и ни с кем не знается, в-третьих, изобретает в своём сарае непонятные устройства (похожие на огромных сушеных кузнечиков), а на крыше дома понаставил ветряных мельниц с флюгерами. Я направился к Фурцелю и попытался завести с ним разговор.

Это, хотя и не сразу, но удалось. Я сказал, что готов квартировать у него. Дело в том, дорогой Александр Степанович, что от Гавриловны мне пришлось бежать. Она топит избу по-чёрному, что сказывается на моём и без того пошатнувшемся здоровье. Меня сожрали клопы, я не мыт, я грязен. У меня наметился творческий кризис. Искать Крякутного тоже нет никакой дальнейшей возможности. Фурцель, осмотрев мой внешний вид, запросил больших денег, но я согласился, лишь бы подальше от Гавриловны. Дом у него очень похож на дворец, по сравнению с домом моей бывшей хозяйки, от которой я сразу же и съехал. Опишу вам своё житьё-бытьё у немца.

Фурцель человек росту невысокого, усатый, с крепкими руками и задумчивым лицом. Под густыми усами угадываются полные губы. По-русски же говорит не очень хорошо. Но всё понимает. У него есть жена, Анна Амалия, урождённая Краузе. Анна Амалия кормит меня на завтрак вкусным хлебом, сыром и маслом собственного изготовления. Также вкусны обеды и ужин на европейский фасон. Я буквально отдыхаю от крестьянской жизни в доме богатого немца.

Когда я спросил немку, как она ухитряется делать такой приятный для моего вкуса сыр, Анна Амалия мне пояснила, что была в Германии молочницей.

Оказалось также, что Фурцель приехал в Россию, чтобы открыть тут большое хозяйство. Он сам построил себе каменный дом, не прибегая к совету наших умельцев-мастеров. Работает он в поле и в доме с утра до вечера, никуда не ходит и мало с кем разговаривает. Фурцель вообще старается всё делать сам, без посторонней помощи. Оттого любая работа у него выходит быстро и хорошо. Это вызывает нелюбовь к нему местных жителей. Они его считают за колдуна, потому что у самих нерехтинцев часто дело не клеится. Когда я спросил Фурцеля, не знает ли он такого Крякутного, великого русского изобретателя воздушных шаров, тот только головой покачал.



Живу я, дорогой Александр Степанович, теперь очень хорошо. Однако же дорого. Чего-то мне не хватает, сам не пойму, чего. Думаю, нету в немцах нашей широты характера и душевности. Цикл моих повестей продвигается трудно. Зато из моего окна открывается живописный вид на зелёные, набирающие силу, всходы. Значит, жнивья в этом году будет много.

Засим шлю низкий поклон вам из Нерехты

Ваш А.М.Г.

Письмо третье

Здравствуйте, дорогой Александр Степанович. Вот решил засесть за новое письмо к Вам. Живу я теперь просто замечательно. Я сильно поправил здоровье и больше не кашляю. Однако у меня трудности с одеждой. Пальто, рубаха и брюки на мне больше не застёгиваются. Видно, Анна Амалия их неправильно постирала. Я беру пшеничную булку, обильно мажу её маслом и потом в холщовых штанах и русской рубахе с отворотом и с булкою, подобно Льву Толстому с картины «Лев Толстой на пашне», иду гулять. Русские рубашки с отворотом — прекрасно проветривают тело, которое не сильно воняет, если вспотеешь. Целыми днями я дышу свежим воздухом, разговариваю с жителями. Потом спешу к обеду. Опаздывать у немца не принято.

Нерехтинцы полюбили меня всем сердцем, а я полюбил их. Я перенял их привычку подолгу размышлять вслух о мировых проблемах. Мы часто разговариваем прямо посреди дороги о жизни и несправедливости её. Местный народ любит гулянье, игры, забавы, кулачные бои, драки кистенями. Во время последнего кулачного боя насмерть забили троих. Но и обидчикам досталось — их избы спалили вместе с бабами и ребятишками. Я, конечно, ещё изображу в своих рассказах жизнь русского крестьянства.

Фурцеля, однако ж, сильно не любят и хотят его поля уничтожить. «Кабы дом имел, как Фурцель, в поле б не ходил». Такая есть у нерехтинцев поговорка. «Жить фурцелем» означает бить баклуши, попусту тратить время.

В последнее время я немного провожу времени в поисках Крякутного. Поиски его так меня ни к чему и не привели. Быть может, вы и были правы, говоря, что факт его существования — выдумка. Меня стала больше занимать мысль: над чем ночами трудится мой хозяин? Посему я наблюдаю за немцем и его таинственными занятиями. У него есть одно весьма странное увлечение. Он построил сарай во дворе и держит там голубей. Пользы от этого голубиного сарая — никакой, один помёт. Иногда Фурцель выпускает голубей на волю. Тогда голуби начинают летать над его домом. Он подолгу смотрит на кружащихся птиц. И есть у Фурцеля одна любимая голубка с привязанной к ноге ленточкой.

Нерехтинцам такое странное увлечение понравиться никак не может, многие думают, что птицы заговоренные. Думают, Фурцель знает язык птиц.

Однажды ночью мне удалось наблюдать следующую сцену. Меня разбудил плач, доносившийся с хозяйской половины. Я вышел в одном исподнем в тёмные сени. Из-за двери, где проживает Фурцель, раздавались стоны и причитания. Потом промяукало какое-то животное. Очевидно, за этими красивыми дверями скрывается какая-то страшная тайна. Я сумел различить, что плач был женский, а мяуканье — кошачьим.

Затаившись у холодной печи, я стал вслушиваться в ночные шорохи. Вначале всё было тихо. Не прошло и пяти секунд, а возня и разговоры то возникали, то пропадали вновь.

Я сумел догадаться, что мужской голос принадлежит Фурцелю. Следуя законам логики, оставалось предположить, что женский голос был Анны Амалии.

Сам разговор мне не удалось разобрать, поскольку он вёлся на немецком языке. Стук собственного сердца и холодный пол, на котором ваш покорный слуга стоял босыми ногами, не позволили уловить суть беседы. Мне пришлось прервать моё дознание и вернуться в кровать. Как и полагается писателю, описывающему нравы людей, я никогда не расстаюсь со своим рабочим блокнотом. Поэтому я сразу положил на бумагу события той ночи для последующего расследования.

Нутром чувствую: за всем этим кроется какая-то загадка.

Низко кланяюсь вам


Ваш А.М.Г.

Письмо четвёртое

Ну, дорогой Александр Степанович, и задали вы мне задачку. Спешу описать Вам события последних дней.

Началось всё с того дня, когда поля нашего Фурцеля подожгли нерехтинцы. Чувствуя в Фурцеле опасного преступника, крестьяне взялись за оружие, за вилы, топоры и лопаты. Они перешли от слов к делу и предали огню фурцелев хлеб.

Как ни странно, Фурцель и ухом не повёл.

— Мы давно этого от ваших русских мужиков ожидали, — сказала мне Анна Амалия за завтраком. — Мой муж очень даже заранее большую часть урожая припрятал в укромном месте. Сгоревшее гумно полупустое стояло.

— Скажите, — пошёл я в наступление. — Что вы делаете с вашим мужем ночью?

— Как что? — вспыхнула Анна Амалия. — Мы закрываем глаза и отдыхаем в опочивальне.

И с простодушным видом показала, как она, дескать, спит. Но меня провести трудно. Вы мой настойчивый характер знаете.

— Из опочивальни слышатся разговоры шёпотом и плач вашего голоса, — сказал я.

— Ах, вы об этом. Это ничего, — пыталась отвести от себя подозрения моя хозяйка. — Мы вспоминаем Германию.

Так я и не дознался в тот раз, о чём плакала немка. Я обучаюсь немецкому языку и уже вполне сносно произношу за завтраком «гутен морген» и «гутен аппетит».

Однако к делу, дорогой Александр Степанович. На следующую ночь и впоследствии плач немки продолжился. Кроме того, с голубятней тоже произошли странные события.

Как-то раз Фурцель наблюдал за полётом своих голубей. Вот голуби устали и сели поклевать зерно. Как вдруг, с вершины рядом стоящей ели камнем рванулась вниз некая большая птица. Она подлетела к той самой голубке с ленточкой и убила её одним ударом.

Горю Фурцеля не было предела.

— Что вы так убиваетесь? — сказал я. — Повесьте ленточку на другого голубя.

Однако же странный немец продолжать плакать.

— Вы не понимаете, — промолвил он. — Это была охотничья птица. Охотничий сокол убил мою голубку. Сокол не случайно тут. Кто-то подослал его. Ах, недобрый это знак.

— Что же вы хотите, вы сами вызвали своим поведением недовольство местных крестьян, — резонно заметил я.

— За что нас так не любят русские люди? — спросил Фурцель.

— А за что же вас любить? В России любят бедных и справедливость. Вы сами виноваты, — объяснил я непонятливому немцу. — Вы-то их не любите.

— Wieso denn? Отчего же?

— А ты сам работай и другим от своего давай, — объяснил я. — Кого любишь — с тем поделишься.

— Но они не работают! — почти крикнул мне в ответ Фурцель.

— Причём тут они?

— Как причём?

— Пропащий вы человек! — мне только и оставалось, как развести руками.

Немцу не понять русскую душу. Его подход к жизни прямой, без извилин, будто свая, без нашего размаха, горячности и пламенности.

Едва я закончил писать эти строки, как события принудили меня вновь проявить решительность в расследовании запутанного дела.

На дворе стояла глубокая ночь, когда я вновь услышал возню, стоны и плач за дверью. Чтобы не повторить злополучную ошибку той ночи, когда холод помешал расследованию, я решил одеться потеплее и соблюдая всяческую осторожность решился выйти из моего убежища. Некоторое время глаза привыкали к темноте. Когда же я смог различать предметы, то направился потихоньку на шум. Иногда шум напоминал кошачье мяуканье, иногда разговор. Двигался я малыми шагами, поминутно ощупывая стены руками, чтобы не свалить с грохотом на пол какой-нибудь горшок и не выдать себя с головою. Именно эта разумная неторопливость и позволила мне незаметно подкрасться к одной из комнат, откуда пробивался свет.


Мимо меня мелькнула тень и скрылась за дверью. В то мгновение, когда фигура осветилась слабым светом, проникавшим из комнаты, я заметил, что это был Фурцель. В руках он нёс длинный моток верёвки! Дверь оставалась приоткрытою, поэтому я прекрасно различал, как кошка вновь замяукала. Раздались немецкие слова, потом началась возня. Звуки голоса сделались приглушённее. Различался также голос Анны Амалии. Вдруг с грохотом что-то упало мне под ноги и намочило штаны. Это я по неосторожности задел кадку с молоком. Отступать мне было некуда. Я собрался с духом и резко распахнул дверь со словами:

— Что это значит?

Наступило секундное молчание. В небольшой комнатке стояла детская кроватка, слабый свет подсвечника отбрасывал кривые тени на стены. На меня глядела насмерть перепуганная госпожа Фурцель в одном исподнем. Волосы на голове её были распущены. Из-под сорочки виднелись голые лодыжки. Рядом с ней, с перекошенным от ужаса лицом стоял её муж. В руках он держал маленькое извивающееся существо в ночной рубашке, со скрученными верёвкой руками. Существо мяукало, царапалось и кусалось. Девочка лет семи, истерзанная собственными родителями! Такова была моя первая мысль.

Едва заметив меня, девочка криво усмехнулась, в глазах пробежали искорки, будто бы ей в её голову пришла неожиданная мысль. Воспользовавшись секундным замешательством, чертёнок вырвался из рук Фурцеля и бросился прямиком ко мне. Я человек не робкого десятка, и ростом не обделён. Однако же, подвергнувшись нападению такого существа из темноты, пришёл в неописуемый ужас. Я заорал что было мочи и бросился наутёк. На мою беду, притолока в комнате, в которую занесло меня не в добрый час, была сделана на удивление низко. И со всего размаху я налетел на неё, потерял равновесие и провалился разом в черноту, будто в колодец.

Когда я очнулся, то лежал на полу с перевязанной холодною тряпицею головой в двух шагах от злополучной комнаты. Дверь, ведущая в неё, была закрыта. Вокруг меня хлопотала госпожа Фурцель. Мне захотелось встать, но ноги не захотели слушаться, в глазах снова потемнело, и мне удалось лишь устроиться на полу полусидя. Подошёл хозяин дома и наклонился ко мне.

— Вы настолько тяжелы, нам с женой удалось лишь вытащить вас из комнаты. Как ваша голова, получше?

— Вы прячете у себя человека или зверя? — вместо ответа простонал я. — Или это правду говорят про вас, что вы чернокнижник?

Фурцель лишь горестно покачал головой.

— Господь подверг меня и мою жену испытанию. Наша дочь Мария больна. Никакой в мире врач не в силах ей помочь. Мы никому не показываем её. Нерехтинцы таких, как она, называют словом «одержимый». Одержимый, значит, во власти бесов.

— Вы пробовали её лечить? — осведомился я, держась одной рукой за ушибленный лоб.

— Я приводил издалека знахаря. Хорошо заплатил. Знахарь так кричал и ругал беса, что мне показалось, он не сильно разбирается в медицине.

— Ругаются у нас крепко, что ж, доктора тоже люди. А бесов изгоняют в церквах, — дал совет я. — Мне об этом однажды рассказывали

— Её нельзя никому показывать, — снова повторил немец, — никак нельзя. Иначе — беда. Если соседи узнают, мне и жене несдобровать. Наши соседи, кажется, о чём-то догадываются, несмотря на все наши предосторожности. Вот и вся моя тайна. Поклянитесь всем святым, что не станете использовать сказанное против нас.

Я дал клятву никому не говорить об увиденном. И снова вынужден был закрыть глаза. Так нестерпимо разболелась моя черепная коробка от полученного ушиба и переживаний.

Но уже к завтраку мне полегчало. За утренним чаем Фурцель неожиданно бросился мне буквально на шею со слезами:

— Я хочу бежать отсюда. Рано или поздно — конец. Нас убьют или сожгут заживо местные жители. Помогите мне и вы получите от меня в подарок мой дом, можете делать с ним, что хотите.

Представьте себе моё смущение, когда я обнаружил в Фурцеле такую непосредственность! Живо рисовалось мне богатство, готовое вот-вот свалится на меня. Если немец съедет, я могу стать наибогатейшим жителем города! Едва придя в себя от ночного происшествия, я обещался помочь. Мой хозяин сообщил мне, что хочет сделать мне ещё одно важное признание.

— Думаю, нам не остаётся ничего другого, как быть предельно откровенными друг с другом. Вы, я знаю, ищите человека, сделавшего воздушный шар. Некоего Крякутного. Дело в том, что воздушный шар изобретён мною, — огорошил меня Фурцель новым признанием. — Я и есть тот самый человек на шаре с почтовой марки. На моём летательном аппарате Анна Амалия, Мария и я собираемся улететь отсюда.

— Невероятно! — воскликнул я. — Я жил бок о бок с тем, кого искал всё это время!

— Знаю, — кивнул головой Фурцель. — Извините, что не мог сознаться вам ранее, это моя сокровенная тайна и последняя надежда.

— А почему именно воздушный шар? Есть и другие способы передвижения. Можно также попытаться изобрести самолёт или пароход.

— Я делал много разных машин, но воздушный шар лучше других. Если же мы отправимся по земле на лошади или даже на самодвижущейся коляске, которую я недавно построил, нас разденут в первом же лесу разбойники или того хуже, нас схватят конные разъезды. Ими сейчас наполнены дороги.

— Разве сейчас война? — удивился я.

— Вооружённые заставы вокруг призваны охранять проезжающих. К сожалению, эти люди неверно понимают своё назначение и пресекают всякое наземное сообщение между городами. Воздушный шар — последняя возможность смотаться отсюда.

— Скажите, почему вы решили довериться именно мне?

— Вы очень… симпатичный, не злой, как нерехтинцы. И всё про нас знаете. К тому же, не знаю, говорить или нет…

— Скажите уж, как есть, — решительно заявил я. — В таком деле не должно быть недомолвок. Доверьтесь мне уже до конца.

— Вы толстый.

— Вы ошибаетесь, я — Горький, — возразил было я. Но меня прервали.

— Нет-нет, именно толстый. Признаюсь, Анна Амалия не зря кормила вас одними сдобными булками, — сказал мне, смущаясь, Фурцель. — Именно такой помощник мне сегодня ночью будет нужен. Вы станете удерживать воздушный шар во время погрузки, чтобы его не сдуло ветром. Ваша задача простая. Конец длинной верёвки, именуемый якорем, вам надлежит привязать к дереву. Когда же мы сложим наши пожитки и усядемся в корзину воздушного корабля, вы отвяжете верёвку.

— И куда же вы станете держать путь?

— При попутном ветре мы должны будем не менее, чем за три дня достичь Польши или Литвы. Столько еды мы можем взять с собою. А там до Германии рукой подать. Наш родной город — самое прекрасное место на свете. Ротенбург-на-Таубере. Ротенбург об дер Таубер.


— Тут нет ничего удивительного. Родина — всегда самое прекрасное место, — заметил я.

При этих моих словах Фурцель обнял меня. Мы ударили по рукам. И договорились называть друг друга Алекс и Франц. Итак, неразрешимых тайн природы не бывает. Мной раскрыта сегодня тайна воздушного шара и успешно разгадана великая научная загадка.

Когда Фурцель развеял мои последние сомнения и сделал наследником своего имущества, настроение моё пошло в гору. Лишь только боль в голове и усталость от ночного приключения давали о себе знать.

Поэтому после завтрака я направился спать и проспал до самого ужина. Ближе к вечеру меня снова пригласили к столу.

К немцу, понял я, испытываешь глубокую неприязнь, пока его не узнаешь. Узнаешь — полюбишь всем сердцем.

После трапезы я вышел на двор. Там лежала огромная корзина, набитая разными вещами, среди которых было специальное устройство, похожее на железную печку-буржуйку, для поддержания воздушного шара высоко в воздухе. Так объяснил мне Франц назначение печки. Я после всего пережитого плохо двигался и соображал и стоял, держась за край корзины. Мои мысли были далеко, а голос Франца шёл мимо моих ушей.

Наконец, Франц и Анна Амалия уложили свои вещи и принялись крепить к ней шар. День клонился к вечеру. Вот высыпали первые звёзды. Чёрное чудесное покрывало раскинулось у нас над головами. Тихо плескалась вода в речке. Неисчислимые полчища цикад пели хором мне свои песни. До моего уха долетали звук пощёлкивания какого-то инструмента, которым ловко орудовал мой новый друг, решившийся на отчаянное предприятие. Кажется, это были пассатижи.

Я тоже рад, что всё так заканчивается. Ведь и моя миссия теперь может считаться успешной. Вот горелка зажглась, Франц и Анна Амалия забрались в корзину.

— Ответьте, дорогой Франц, на мой последний вопрос.

— Всегда к вашим услугам, Алекс.

— Меня всегда интересовало, как изобретатель приходит к своему изобретению. Где скрыта эта тайна технического творчества? Иначе говоря, как вы догадались, что горячий воздух устремит шар ввысь?

— Я этого совершенно не понимаю, — ответил мой новый немецкий друг.

— То есть?

— То есть, я совершенно не могу взять в толк, каким образом эта штуковина работает, — отвечал Фурцель.

Признаюсь честно, меня такие слова заставили усомниться в честности говорившего.

— Да, но какая тонкая работа! Корзина сплетена искуснейшим мастером. Шёлк, из которого сделан шар, скроен настолько великолепно, будто сделан из одного куска! Ни единого шва не видно. Одна печка стоит целого состояния.



— Вот видите, — ответил Фурцель. — Поэтому шар полетит. Устройства, сделанные красиво, всегда работают. Почему — я сам понять не могу.

— А как же законы физики? Правило Архимеда? Об этом недавно была заметка в «Науке и Жизни».

— Дорогой Алекс, все устройства работают вопреки всякой логике. Если я начну вам объяснять принцип работы моих механизмов, то лишь сам запутаюсь. Я не совсем твёрдо уверен, что шар взлетит. Попытаем счастья.

«Неужели все изобретатели лишь только делают вид, что понимают, чем занимаются?» — мелькнуло в голове.

Тем временем Анна Амалия вывела Марию на улицу. Несчастное существо увидело свет божий. Я посмотрел в последний раз на неё. Глаза горели. Худое тельце поминутно дёргалось, будто в танце. Немалых трудов стоило Фурцелю перенести дочь в корзину и усадить там, связав верёвкою. Я заставил себя поглядеть на личико маленькой больной Марии. Она была настоящей красавицей в те минуты, когда приступы оставляли её. Какое горе для родителей! И как несправедлива бывает судьба не только ко взрослым, но особенно к детям! Знавший тайну творчества изобретатель не мог помочь собственной дочери.

— Так не забудьте того, что я вам говорил, — крикнул мне из корзины Фурцель.

— Прощай, Франц! Прощайте, Анна Амалия! Попутного ветра! — крикнул я.

Потом ухватился обеими руками за длинный канат, служивший якорем и примотал его конец к ближайшему дереву. Шар наполнился горячим дымом от печки. Я с трудом мог удерживать его на земле.

— Отпускай потихоньку, — крикнул мне Франц. — Теперь моя воздушная машина должна взлететь!

В глазах Анны Амалии стояли слёзы, мы помахали друг другу в последний раз. Вдруг из корзины раздался весёлый детский смех. Но смех длился недолго, его сменил жуткий нечеловеческий вой и гавканье. Внутренне содрогаясь, я поспешно отвязал якорь от дерева. Не знаю, слышал ли кто-то, кроме меня, страшный вопль одержимой.

Шар медленно взмыл в воздух и полетел, влекомый попутными течениями, в Германию. Путешествие обещало долгую дорогу, ибо наша пословица гласит: «Тише едешь — дальше будешь». А воздушные шары летают не быстро. Я ещё долго махал вслед моим новым друзьям рукой.

Когда шар скрылся из виду, время было уже позднее. Превозмогая усталость и боль в руках и ногах, я зажёг в моём новом доме свечи и отправился по этажам осматривать богатства. Со свойственной мне скрупулёзной точностью я принялся подсчитывать доставшуюся мне собственность. Начал с перечисления крупных предметов.

«Количество этажей в доме — 3»; «Количество жилых комнат — 6»; «Количество нежилых комнат — 4». Затем перешёл к более мелким вещам и сосчитал кровати. Их оказалось четыре. Много времени занял подсчёт подушек, одеял и постельного белья. Подробный список я приготовил для Вас, дорогой Александр Степанович. Когда занялся инвентаризацией кухонной утвари, за окном мелькнули какие-то тени. Я, признаюсь, не придал этому большого значения и вышел на улицу, держа подсвечник в левой руке, а блокнот в правой, чтобы в сарае подвергнуть учёту моих овец.

Но овцы, несмотря на мои усилия, бросались от меня в разные стороны. Так что я вконец утомился и отправился к себе в подвал — перекусить и отдохнуть. Я взял в подвале большой кусок свиного окорока, уселся на лавочку и собрался было насадить уже мясо на вилку, как вдруг сверху раздались звуки, имевшие своим происхождением попадание тяжёлого предмета в оконное стекло и вызвавшее разбитие последнего.

Поспешив наверх, я увидел, что дом окружён со всех сторон нерехтинцами. В свете факелов лица их были решительны и грозны.

— Где Фурцель? — крикнул мне какой-то человек, в котором я сразу признал местного поэта, который хотел угостить меня мутной жидкостью в самый первый день моего пребывания в городе.

— Его нет, друг мой, — ответил я, жуя окорок. — На воздушном шаре он полетел к себе.

— Куда?

— Куда-куда? Туда, в Ротенбург об дер Таубер.

— Колдун! — взвыла толпа. — Ломай тын, поджигай избу!

Со словами: «Гой ты, Русь, моя родная!» мой знакомый поэт бросил в дом крупный камень. В окна полетели и другие предметы и зажжённые факелы. Напрасно я просил жителей не тратить попусту свои силы. Объяснял, что дом Фурцеля сменил владельца, и больше никто колдовать не станет. Всё впустую.

Мне вспомнилась почтовая марка, посвящённая Крякутному. С неё радостный народ глядит в небо, человек на шаре взмыл над зрителями. Нет, неправду нарисовал художник.

Мне стало отчего-то грустно. Дом Фурцеля, подаренный мне ещё сегодня благородным хозяином, безвозвратно сгорел. Воистину, русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Я дописываю эти строки, сидя на полатях. Свет лучины, вставленной в фурцелев подсвечник, не даёт возможности закончить письмо…


На этих словах дневники А.М. Горького заканчиваются. Дальнейшее написано крайне неразборчивым почерком, и не поддаётся расшифровке. Читатель может справедливо спросить, а не выдумал ли Автор дневники Алексея Максимовича? Подлинность дневников Автор гарантирует, как и подлинность существования великого изобретателя Фурцеля. В том нет теперь никаких сомнений. Автор, в свою очередь, спросит недоверчивых читателей: «А можете ли вы доказать обратное? Что дневники ненастоящие?» Подчас, дорогие читатели, листая дневник какой-нибудь знаменитости, ни за что невозможно догадаться, что они написаны великой личностью.

Глава II, из которой мы узнаем, что журнал «Наука и жизнь» популярен и среди обитателей альбома марок, и в которой мы близко познакомимся с интересной советской почтовой серией «Челюскинцы» и лично с товарищем Леваневским

— Вы только послушайте, дорогой Александр Степанович, что пишут журналисты, — произнёс Горький. — Я тут держу заметку из журнала «Наука и жизнь» за 2008 год, седьмой номер. Поглядите, вам будет интересно. Статья из вашей области. Написал некто Меркулов. Называется «Из-под семи печатей. Заявка Г. Маркони увидела свет» И вот он тут пишет: «…12 декабря 1896 года в конференц-зале Лондонского филантропического образовательного института состоялось первое публичное представление беспроволочного телеграфа. Немногочисленные представители научного сообщества и прессы увидели Приса, который расхаживал по сцене с закрытыми черными ящиками, а Маркони находился в зале. С разъяснениями работы беспроводной аппаратуры выступал Прис. Маркони выглядел всего лишь ассистентом, молчаливо выполнявшим распоряжения». Короче говоря, в статье описывается, как проходила первая демонстрация радио. Прис занимался объяснениями, Маркони таскал из угла в угол чёрные ящики. И Меркулов приходит к выводу, что Маркони никогда до 1896 года никаких экспериментов с радио не проводил. А если, что — то и делал, то только вместе с профессором Присом, у которого он служил помощником. Как же так получается, изобретатель радио ничего не смыслил в его устройств? Так выходит? А вот еще: «…до своего появления в Англии Маркони никаких экспериментов с беспроволочным телеграфом не проводил.»

Алексей Максимович, читавший статью, оторвался от журнала и принялся пыхтеть своей папиросой. Дым наполнил комнату, так что изобретатель почти исчез в его клубах.

— Ну и что вы по этому поводу думаете, дорогой мой Александр Степанович? — басил Горький. — Обошли вас?

— Я ничего не думаю, — отозвался Попов и пожал плечами. — С Маркони я был знаком. Он приезжал в Петербург в 1902-м году. Я, честно говоря, не ожидал, что моё изобретение припишут ему. Маркони даже не имел никаких схем. А в статье всё правда. Вы знаете, в любую чепуху люди готовы поверить. Маркони на Западе — изобретатель радио, а не я. Это всё?

— Нет, не всё. Вот тут, внизу приписано: «…ошибки в тексте рассекреченной более чем через 100 лет заявки № 12039 позволяют утверждать, что Г. Маркони до этого времени не проводил практических испытаний аппарата для беспроводной связи. Таким образом, приоритет в этом изобретении по праву принадлежит нашему соотечественнику А. С. Попову».

Горький поднял глаза на собеседника.

— Или вот ещё. «Маркони не был в полном смысле изобретателем, но именно он сыграл огромную роль в распространении радио…». Ну, а вы-то сами что думаете?

Изобретатель радио, профессор электротехнического института имени Александра III и почётный член Русского технического общества с улыбкой смотрел на своего собеседника. Потом направился к окну и распахнул его:

— Сейчас мы весь дым разгоним. В изобретениях господина Маркони не было прямых нововведений. Вакуумный когерер и дроссельные катушки он вставил в мою схему. Вот и все новшества. Когерер у меня, кстати, тоже в грозоотметчике стоял.

— Я не очень разбираюсь в технике. Катушки — это я ещё могу представить, — беспомощно поглядел Горький. — Я разницы между его и вашим этим «когерером» не пойму. Но кто он такой, этот Маркони?

— Маркони? Хм. Он человек с тёмным прошлым. Происхождение своё, по-моему, он скрывает. Маркони сумел найти себе покровительство в научной среде Лондона. Он, безусловно, работоспособен. Боюсь, я испытываю к нему некое предубеждение.

— Всё-таки интересно, — шелестел статьёй Горький. — Жизнь скрывает от нас не только загадки. Она и ключ к правде даёт нам прямо в руки. Задача учёного — биться за правду, а не только разгадывать кроссворды науки. Неужели в вас не заговорило чувство справедливости и человеческого достоинства, когда я вам читал? Я-то надеялся с помощью самого автора изобретения восстановить справедливость.

Попов засунул руки в карманы и так стоял перед собеседником, бледный, с холодным взглядом:

— Что вы предлагаете?

— Дорогой вы мой человек, я предлагаю бороться за правду, доказывать, спорить! — с чувством воскликнул писатель.

— Алексей Максимович, боюсь, мы здесь, на месте, сидя в тёплом кабинете, никогда не восстановим попранной справедливости. Надо, в таком случае, разок взглянуть в глаза пресловутому Маркони. Следует отправиться в Англию и разыскать этот самый Лондонский филантропический образовательный институт, о котором вы мне читали. И попытаться там сказать об итальянце правду. Как у нас говорят, вывести его на чистую воду. Снять с него ореол первооткрывателя в глазах уважаемой публики…

— Коим образом, уважаемый Александр Степанович, мы отправимся в Англию? У нас с вами и паспортов-то нет.

— Не забывайте, мы всего лишь изображения на марках. Паспорта нам не понадобятся. Нам даже английский язык не нужен, здесь в альбоме все более или менее сносно говорят по-русски: столько лет вместе… Нам нужно попасть в нужную страну и в нужную эпоху.

— Вот вам моя рука, дорогой мой. Я и не ожидал, признаться, ничего другого. Мы призовём его к ответу, — заволновался Горький. — Только как же нам туда попасть, марки с изображением Маркони у нас нет?

— Мне известен лишь один способ быстрого перемещения — это перемещение по воздуху на самолёте, — поглядел в окно Попов. — А там поглядим. Ведь и вы справились блестяще с разгадкой тайны Фурцеля. А вдвоём мы с Маркони уж точно разберёмся.

— Прекрасно. Я чувствую, разбудил в вас не один лишь азарт учёного. Со своей стороны обещаю вам найти лётчика. Давайте отправимся к Будённому, — принялся развивать мысль Попова Горький. — Уж он-то поможет.

— Я к этому кавалеристу не пойду, — вдруг упёрся Попов. — Он мне никогда не нравился, грубый солдафон. Да он и не лётчик вовсе.

— Семён? Семён не лётчик. Но он на всё готовый рубака. А все эти слухи про него — глупости. Он даже обижается на нас с вами. Учись быть терпимее к людям, дорогой мой человек! Увидите, он нам поможет. У него столько знакомых… на самом верху!


Говорящие встали из-за стола и вышли из марок. Изображения сделались крошечными фигурами людей. А в альбоме остались лежать две пустые рамки в зубчатом обрамлении. Пройдя по странице несколько шагов, фигурки подошли к изображению усатого человека в форме. Человек этот имел ещё более пышные усы, чем пролетарский писатель и глядел молодцом, хотя на вид ему было не меньше шестидесяти.

Марки. Филателистическая повесть. Книга 1

— Здорово, Семён, — крикнул Алексей Максимович. — Дело к тебе есть. Можно тебя на минуту?

Действительно, поговорив некоторое время с красным маршалом, Горький уговорил того помочь. Будённый в штанах с лампасами вылез из рамы и стоял навытяжку, разминая затёкшие конечности.

— Зарядка — первое дело. В альбоме часто упражняюсь, — объяснял он. — Сиднем сидеть и на лошади целый день не станешь. Как не помочь товарищу Попову? Учёные люди много пользы нашей стране принесли и приносят, даром, что буржуазного класса. А насчёт самолёта не беспокойтесь. Я не только вам его найду, я вам лучшего лётчикам из-под земли достану.

— Из-под земли не надо. Нам бы найти кого-то поближе, — недоверчиво покосился в сторону Будённого Попов.

— А вон он, сам на вас смотрит. Во-о-н, наверху.

Все трое обернулись в том направлении, куда указывал Будённый. В верхней части страницы, на коричневатом фоне читалась надпись «Герои СССР». Именно это полезное знакомство «наверху» и имел в виду Горький.

— У молодых людей найдутся дела поважнее. Боюсь, нам тут нас не ждут, фельдмаршал, — пожал плечами профессор электротехники.

— Дела подождут, — поднял вверх палец Будённый. — Я ему сейчас объясню, куда лететь. Только меня правильно называть — «маршал».

— Ну, что вы! Титул фельдмаршала вам весьма к лицу. Мои старинные друзья, Его Императорское Величество Хайле Селассие Первый со старой эфиопской марки, и Его Высочество принц эфиопский Сеюм Мангаша Тигрей с гордостью носят носят маршальские жезлы.

Но объяснения Попова, касающиеся эфиопского императорского дома, не произвели на Будённого должного впечатления, и он, сделав по адресу Эфиопии странные замечания, бросился к самолёту.

— Придётся и нам пробежаться пару минут по морозу, Алексей Максимович. Самолет, по-моему, готовили для полёта в Арктику, — поёжился Попов.

— Ничего. Нам, как говорится, не привыкать, — ответил Горький.

И Попов с Горьким направились вслед за трусившим впереди Будённым к изображению одного из спасителей экспедиции парохода «Челюскин». С марки глядело молодое красивое лицо, просматривались нечёткие буквы, сделанные красным штемпелем: «Перелёт Москва-Сан-Франциско через Сев. Полюс. 1935 год».


Все трое, друг за другом принялись перелезать через край марки, стремясь попасть в изображение. Вдруг продолговатая рамка сама двинулась им навстречу, типографская краска пропала, снег блестел абсолютной белизной. Пахнуло ледяным воздухом, выталкивавшим вошедших наружу. От перепада температуры кружилась голова, и ломило суставы. В ту же секунду изображение проглотило их. Когда все оказались на новом месте, они поняли, в какую передрягу попали. Выл ветер, стоял не просто мороз, а жуткий мороз. Наконец, добежали до самолёта.

— Примешь гостей? — проорал Будённый в пилотскую кабину. Никто не отвечал.

— Ломай двери, — скомандовал Будённый и первым бросился открывать её. Наконец их заметили. Дверь приоткрылась, и показалось лицо второго пилота в меховой шапке. На ногах лётчика красовались мохнатые унты.

— Что? Куда? У меня самолёт под завязку забит.

— Выгружай почту и еду. Принимай гостей. Тёплое бельё выдать и переодеть пассажиров. Понял приказ? — Будённый не слушал никаких объяснений.

Он уже вломился внутрь самолёта и распоряжался там, как хозяин.

В самолёте, кроме изображённого на марке человека, оказалось ещё трое. Алексей Максимович принялся кашлять и тереть саднившую грудь.

— Здравствуйте, товарищ Горький, — обрадовались лётчики. — Вы, значит, с нами?

Они по очереди подходили к писателю, жали руку и вытягивались в струнку.

— Здравствуйте, товарищи, — отвечал им кашляющий писатель.

Попов тоже дрожал. Тоненькое пальто не спасало. Посреди тюков и сваленных в кучу мешков им предстояло лететь на этом не вызывающем доверия аэроплане молодого конструктора Туполева. Один только маршал чувствовал себя снова в своей стихии. Он бегал, распоряжался, грозился отдать под суд штурмана и радиста. Огромный самолёт, сделанный целиком из металла, АНТ-4 потряс Попова своими размерами. И своей неприспособленностью к перевозке людей. Но тут им принесли холодный кофе и хлеб с колбасой.


Марки. Филателистическая повесть. Книга 1

— Вспоминаете Капри? — тихо произнёс Попов, глядя на кашляющего соседа.

— Не издевайтесь над стариком, дорогой профессор. Старая болячка даёт о себе знать. А только человек покорил просторы Арктики. Это ли не величайшее достижение! За него и помёрзнуть немного можно.

Тем временем Будённый продолжал командовать.

— Есть, товарищ красный маршал! Так точно, товарищ маршал! — доносилось отрывисто из пилотской кабины.

Перед Поповым и Горьким вплыло красное лицо Будённого. Усы торчали в разные стороны, как у кота, поймавшего мышь. Вид был довольный.

— Видите, я ж говорил. Отличный он парень, Сигизмунд Леваневский.

— Ох, и мороз-воевода! — стучал ботинками о пол Горький, — я тут и не помещусь, с моим-то ростом.

— Что вы хотите, полярные маршруты идут не через Африку! — ответил Попов. — Ничего, поглядите, я тут нашёл несколько комплектов тёплой одежды. Давайте переоденемся, пока мы не подхватили воспаления лёгких.

Глава III, повествующая о способах передвижения в филателистическом мире, в которой читатель познакомится с прекрасной принцессой Дианой Уэльской

Самолёт гудел всеми моторами и полз по снегу. Тем временем свалившиеся на голову экипажу Леваневского гости спешно напяливали на себя шубы и унты. Вид пассажиры имели, как завзятые контрабандисты. Будённый пробрался в пилотскую кабину и уселся рядом с лётчиком. Вот самолёт затрясло так, что пришлось лечь на пол, на тюки. Алюминиевая машина со скрипом и скрежетом ползла по ледяному полю, каждую секунду грозя ткнуться крылом в сугроб. Препятствия замелькали быстрее, невыносимая тряска, казалось, вот-вот развалит АНТ. Но машина уже оторвалась от земли. Позади, на заснеженной полосе остались лежать несколько палаток, ящики и мешки с почтой.

— Куда лететь? — спрашивал второй пилот маршала.

— В Англию, — орал Будённый, перекрывая шум моторов.

— Хорошо. Только Англия большая. Поточнее!

— Что ты говоришь? Не слышу, — показывал на уши Будённый.

— Напишите, куда лететь — второй пилот по фамилии Левченко отчаянно жестикулировал. — Вот бумага, вот карандаш. Я пишу вопрос, вы ответ.

Левченко водил рукой по бумаге. Маршал получил в своё распоряжение карту с пометками Леваневского, сделанными красным карандашом. Левченко ещё разок прокричал Будённому на ухо про маршрут и снова скрылся. Отсутствовал второй пилот долго. Наконец, вышел сам Леваневский. Высокий, чуть даже аристократичный. Его шапку и меховые перчатки покрывал иней. Даже ресницы были белыми.

— Я не сяду! — крикнул он. — Не выйдет у вас ничего!

— Что он там говорит, Семён Михайлович? — подошёл Горький к Будённому.

— Вы пока погодите, я с ним с глазу на глаз разок переговорю.

Через минуту маршал вернулся. Багровое лицо его имело озадаченное выражение, он крутил ус, отрывая сосульки.

— Ничего страшного. Леваневский сядет. А не то рубану по перфорации, родная мама не узнает.

— Расскажите, что случилось? — спросил Попов.

— Что он там кричал? — с тревогой глядел на маршала писатель.

— Он мне всё одно слово орал, а его сперва не понял: «Лыжи». Я ему в ответ: «Какие ещё лыжи?» Скажи человеческим языком! Он и объяснил, у него ж к самолёту лыжи пристёгнуты, если станем садиться — он лыжи попереломает.

— А вы что ему сказали? — осведомился Попов.

— Я ему говорю: «Не сядешь, под трибунал пойдёшь! Ты говорю, что, в штаны наделал, контрреволюционная морда? А ещё военлёт! Прилетишь, я тебя, сукина сына, шашкой порубаю!»

Попов попробовал утихомирить развоевавшегося Будённого. «С эдаким дуралеем и вправду аэроплан разобьём», — подумал он. А вслух он сказал:

— Мне кажется, вы погорячились, Семён Михайлович! Надо перед господином военлётом извиниться. Он действительно не сядет, а только самолёт угробит. И так плохо, и эдак. Не уйти ему от вашего трибунала. Давайте спросим его, можно ли нам выпрыгнуть с парашютами. Я сам его и спрошу.

На сей раз к лётчику пошёл Попов и вернулся довольный.

— Парашюты у них есть. Через десять минут станем готовиться к прыжку. Пока что отдохнём и посмотрим, как этими штуками пользоваться.

— Я про парашюты только читал, — озадаченно промолвил Горький. — Семён Михайлович, а если он не раскроется?

— Не раскроется, прыжок не засчитывается, — буркнул Будённый.

Мотор ровно гудел. Минуты тянулись медленно.

— Вы знаете историю марки Леваневского? — нагнулся Попов над ухом Алексея Максимовича.

В ответ тот лишь помотал головой.

— Этот полёт, отражённый на марке, так и не состоялся. Марку выпустили, а самолёт не смог взлететь из-за поломки мотора. Существуют несколько экземпляров с перевёрнутым красным штемпелем, надпись про перелёт в Сан-Франциско сделана вверх ногами. Говорят, эту ошибку велел произвести всесильный Ежов.

— А Ежову-то зачем понадобились перевёртыши? — не понял писатель.

— Собирал редкие марки, — пожал плечами Попов. — Среди филателистов кого только не встретишь.

В кабине стоял холод, пассажиры задумчиво глядели в покрытые коркой снега иллюминаторы, разговаривать не хотелось. Будённый сидел в своей меховой шубе на мешках, развалясь, по-купечески. Он нашёл в одном из ящиков револьвер и рассматривал находку, заглядывал одним глазом в чёрное отверстие. Каждый думал о своём. Горький что-то записывал в блокнот, иногда смешно слюнявил карандаш. Александр Степанович прикрыл глаза и задремал, но мысль его работала. Хотя поначалу ему вовсе не хотелось участвовать в этой авантюре, он на удивление легко дал себя в неё втянуть. В пользу лондонской экспедиции говорило одно: дело шло не только и не столько о приоритете. В каждой стране есть свои Кулибины. Американцы, например, считают Сикорского, великого конструктора аэропланов, своим собственным гением. А ведь начинал он у нас, в России. Нет, дело не в приоритете, а в том, какую нацию посчитают через десятки лет в мире за «главную». Это спор стран между собой тайный, давний, негласный. Принадлежите вы к передовой державе, или ваша нация одними деревянными лопатами торговать может — таковое ей место в табеле о рангах отведётся. Получается, тут мировой престиж. Вот оно что!

Мысли Попова прервал крик штурмана. Он высунул одну руку в чёрной меховой перчатке и показывал большим пальцем вниз. Левченко заботливо помог пассажирам укрепить парашюты, проверил то, что мог, и дал последние инструкции. Дверца раскрылась, ледяной воздух стремительно наполнял кабину. Будённый, как и полагается военному, попавшему в общество гражданских, первым встал у дверцы. Завладев средством спуска с высоты, он принялся показывать присутствующим трос, болтавшийся сбоку, за который следовало дёрнуть.

— Вывалишься из кабины, досчитай до пяти и рви за верёвку! — крикнул он поочередно в ухо Горькому и Попову. — Видите впереди зелёную площадку? Держите курс туда.

Он первым шагнул за открытую дверцу самолёта и исчез из вида. Потом неловко вывалился Горький, ударившись парашютом о край люка. Третьим должен был спрыгнуть Александр Степанович. Он недолго постоял перед открытой дверцей, слушая свистящий воздух. Затем повернулся спиной к открытой двери, пожал руку второму пилоту:

— Благодарю вас и вашего коллегу, господин Левченко. Ещё раз простите за беспокойство.

Перекрестился, закрыл глаза и сделал шаг в бездну.

Приземление прошло довольно успешно: все парашюты раскрылись. Правда, при посадке маршал переломал какие — то кусты, проехав по ним сапогами, как битюг по пашне. Александр Степанович услышал треск материи: его пиджак оказался разорван на рукаве.

— Как говорят у нас в альбоме, где тонко, там и рвётся, — заключил маршал, показывая на порванный локоть профессора.

— Весьма тонкое замечание, — улыбнулся в ответ Попов. Его несколько раздражала прямая и грубоватая манера Будённого, но сейчас после всего пережитого раздражение выглядело неуместным.

Алексей Максимович ничего себе не порвал. Разве что испачкал зеленью коленки, да потерял шляпу, которую до прыжка засунул в карман. Лбом он ударился о газон, отчего в буквальном смысле целый салют из искр вспыхнул в его голове.

После такой удачной посадки торопиться не хотелось. Долго стояли на траве, отстёгивали парашюты, путаясь в стропах, разговаривали, много смеялись, обсуждая полёт и счастливое его окончание.

Как вдруг вдали показалась спешащая к ним навстречу фигурка. Прямо к парашютистам направлялась женщина. Издали было заметно её развевающееся на ветру платье. Чем ближе женщина подходила, тем шире открывался рот у Будённого. Александр Степанович стоял в нерешительности.

— Хлопцы, кто это? Базельская голубка? — произнёс Будённый, ни к кому не обращаясь. — Бьюсь об заклад, дамочка не рабоче-крестьянского сословья.

— Не рабоче-крестьянского, — подтвердил профессор. — Это кто-то из английского королевского дома.

— А я без шашки. Только эти звезды героя Союза и значок «Депутат Верховного Совета». Сапоги даже не почистил. Погоди-ка.

Будённый опустил обе руки в мокрую траву, намочил их, и влажными от росы ладонями принялся расправлять и подкручивать усы, на которых сразу выросло несколько травинок. Но маршал не обратил на траву никакого внимания. Он уже вытирал руки остатками парашюта.

— Ну как? — спросил он Попова.

— Не хватает павлиньих перьев и шпор с бубенцами, — усмехнулся тот.

— Не слушайте его. Наш профессор, должно быть, ещё не пришёл в себя. Вы настоящий герой и наш спаситель, — улыбнулся Алексей Максимович.

И в самом деле, Александр Степанович был несказанно доволен. Подумать только, сегодня он совершил первый в своей жизни полёт на аэроплане и прыжок с парашютом!

— Эх, коня у меня нет, — похлопывал себя по лампасам Будённый. — Казак без коня, всё равно что без ремня. Ай да Шахерезада.

Незнакомка и впрямь была из ряда вон, светлые волосы, опущенные вниз глаза с поволокой, излом бровей и тонкие изящные руки, высокий и гибкий стан — эта женщина, о которой будут писать журналисты всего света, снимать фильмы и сходить с ума мужчины на пяти континентах. Короче говоря, la Bella Simonetta наших дней. Голову украшала диадема, похожая на корону.

— Мы попали на страницу с английскими марками, — пояснил вполголоса Попов.

— Как бы нам с ней поближе познакомиться? — начал, было, Будённый. — Эх, мне б сейчас годков тридцать бы сбросить, тут от ихнего английского королевства одни шкварки б остались…

Ослепительной красоты женщина подошла совсем близко. С каждым её шагом лицо Будённого всё удлинялось. Лишь только шея и нижняя часть лица незнакомки оказались вымазаны в чёрной саже. Она обвела взглядом стоящих перед ней, взглянула на их порванные костюмы, на сломанные кусты роз. И гостям уже от одного её взгляда сделалось неловко. Красавица с улыбкой метнула взор на Будённого, протянула ему пальцы для поцелуя, и маршал тут же, будто только и ждал этого, упал, сражённый, на колени, припав к руке. Александр Степанович низко наклонил голову. А обычно собранный Алексей Максимович от волнения и от сильного удара о землю при приземлении произнёс невпопад: «Гутен морген».

Жёсткая посадка не прошла для него даром. Говоря военным языком, он отделался небольшой контузией, которая стала причиной несколько сбивчивой речи и сумбура в мыслях. Незнакомка пропустила мимо ушей немецкое приветствие.

— I think, queen will not be amused, — показала принцесса на сломанные кусты и лежащие тут и там куски парашютного шёлка. (Теперь никаких сомнений в том, что женщина была принцессой, быть просто не могло.) — Послушайте, пока нас не застал врасплох слуги, скажите мне кто вы и откуда? Здесь в моём саду, воры! Вы случайно не из этого проклятого графства Корнуолл? Уж не подосланные ли вы моей соперницей Паркер Боулз наёмные убийцы?

— Ну что вы, миледи! Мы, как говорится, с корабля на бал. Вернее с самолёта, — загрохотал Будённый.

— Прошу извинить наше вторжение, сударыня, — вежливо и учтиво произнёс изобретатель радио. — Поверьте, без крайней необходимости мы бы не посмели нарушить ваше уединение.

«Эк он чешет, как по-писаному, сразу господ видать», — мелькнуло в голове у Будённого. Попов между тем продолжал.

— Я и мои друзья прибыли в Англию с целью расследования одного важного дела, незаконного получения патента неким господином Маркони. Мы были бы вам очень признательны, если бы помогли нам попасть в Лондон, в филантропический образовательный институт. А теперь разрешите представиться: слева от меня Алексей Максимович Горький, известный в России писатель. Справа — Семён Михайлович Будённый, фельдмаршал кавалерии.


— Я же говорил, я маршал, — поправил Будённый и повернулся боком, чтобы лучше были видны лампасы.

— В Британии принято говорить «фельдмаршал». В принципе, это одно и то же, — отозвался изобретатель. — Как вам будет угодно, пусть будет маршал Будённый. И я, ваш покорный слуга, инженер электрических машин Попов.

Горький поклонился. При своём росте ему постоянно приходилось нагибаться и сутулиться:

— Наш Александр Степанович — великий учёный. Он скромничает, а его недавно избрали членом Русского технического общества. Как же вас величать? Уж не королевой ли британской?

— Я не королева, а лишь принцесса. Зовут меня Диана, — запросто ответила красавица в белом. — Я здесь не так давно, в отличие от изображений моих именитых родственников. Я тут с марки, посвящённой королевской семье. Мой номер по каталогу Михель 1731. Только вот платье мне подпортили на Корнуоллской почте, в Труро. Что может быть ужаснее этого захудалого графства, даже штемпель поставить не могут!

Диана показала на портившее её лицо небольшое пятно. Все поглядели на чёрную полосу сажи.

— Штемпель что сабля, страшное оружье. Один удар — и на всю жизнь пятно! — лихо прокричал Будённый.

Принцесса вспыхнула, краска залила её лицо, а маршал тут же осёкся, поняв, что произнес бестактность. Он и не догадывался, какую цену предстоит ему заплатить вскоре за необдуманно брошенную Диане неучтивость. Все помолчали.

— Да, весьма неудачно погасили марку, — принялся выправлять положение Александр Степанович. — Смею вас уверить, мы буквально ослеплены вашем присутствием и не знаем, каким словами выразить вам наш восторг. В конечном итоге, человека красит не внешность. Так что не придавайте значения.

Попов низко наклонил голову, его примеру последовали остальные. Тишину нарушил кашляющий голос Горького. Из всей троицы у него был самый невыразительный вид.

— Простите, вы сказали, Корнуолл захудалое графство. Правильно ли я понял, что там притесняют рабочих? Меня это интересует исключительно как пролетарского писателя, — потирая ушибленный лоб, заметил он. — Я однажды бывал в США. Знакомился с жизнью тамошнего рабочего люда. Что ж в этом Корнуолле так всё плохо?

— Там просто ужасно, — ответила Диана. — В королевстве нет страшнее дыры, чем Корнуолл. Об этом должно быть хорошо известно джентльменам.

Горький сделал пометки в блокноте, намереваясь непременно съездить на разведку в самую знаменитую дыру Британии. Будённый приосанился, звёздочки звякнули, маршал кавалерии выпучил глаза и посмотрел на принцессу, как делали в академии Фрунзе, когда входил большой начальник. Глаза его почти выкатились из орбит. Мыслительная деятельность стоила старому вояке многих усилий и отражалась на лице самым непосредственным образом.

— Разрешите обратиться, ваше благородие, — вдруг начал старик, не зная, как изгладить свою оплошность.

— Обратитесь, — подняла бровь Диана.

— Позвольте рассказать про одну мою знакомую бабу-колхозницу с марки за двадцать копеек. Вам она, конечно, не чета. Вы, видать, подороже марка.

— Нет, номинал у меня невелик, 26 пенни.

— Опять впросак попал, — нимало не смущаясь, продолжал вояка, — Ну так вот. Баба на марке той сидела, как гвоздь в доске, никуда носа не казала, кроме, как промеж забора к соседям, хотя в колхозе её не скажу, чтоб всё, но почти всё развалилось. Так вот, баба эта, когда я ей предложил ко мне, на соседнюю страницу переселиться, наотрез отказалась. Упёрлась, как коза: «Я, говорит, со своего колхозу не уйду, хоть ты меня пополам режь!» А вы говорите, дескать, у вас в Британии имеется дыра. Тут, смотря, как поглядеть. Вам, Ваше благородие, наши колхозы поглядеть бы не мешало. Тогда в своих Британиях будете об настоящих дырах понятие иметь.

— Мой замок в деревне, и мне дороже пентхауза в Лондоне, — засмеялась Диана.

Тут мятежный огонь заиграл на лице пролетарского писателя, и он расправил плечи:

— Ничего, придёт время, и трудящиеся возьмут власть в свои руки. Не останется дыр на земле! Я даже верю, советская власть ещё нагрянет в гости к англичанам! — он хотел ещё добавить пару слов, но приступ кашля прервал его размышления о всеобщем государстве рабочих и крестьян.

Вместо небольшой лекции о положении рабочих в СССР пришлось тереть грудь. Принцесса откликнулась сразу.

— Боже упаси от советской власти! Что тогда станет с нашим «Спенсер Хаузом»? Или его у нас перекупят? — почти вскрикнула Диана.

— Не думаю. До Британских островов руки не дотянутся, — ответил за писателя изобретатель радио. — У всякого денежного мешка бывает дно, уверяю вас. Ни один здравомыслящий человек не станет себе позволить эдакую расточительность, перекупать в Англии королевские владения!

«Вы не знаете русского характера», — хотел было вставить Горький, но Попов прервал его на полуслове.

— Однако, мы здесь по делу, принцесса. Мы прибыли сюда, чтобы раз и навсегда поставить точку в одном научном споре. Для этого и направляемся в филантропический институт. Простите, как вас лучше называть, полным титулом?

— Зовите просто Дианой или принцессой Уэльской.

— Принцесса Уэльская, — вновь вмешался Горький. — Понимаете, наш дорогой Александр Степанович придумал радио. Имеется патент. Вдруг оказывается, что в каком-то гараже в Италии сидит некто Маркони. Он не имеет никакого образования, народный итальянский умелец. Я и сам такой, до всего сам, как говорится, своей головой дошёл. Но зачем же патенты воровать? И вот итальянский самородок приехал в Лондон с чертежами нашего Александра Степановича и заявил, что он радиоприёмник сделал. Патента ему не дали, конечно. Тогда этот хитрец две или три детали вставил в устройство Александра Степановича и получил-таки бумагу на усовершенствование аппарата. Но вдруг нам со страниц уважаемого мной журнала «Наука и жизнь» заявляют, что Маркони изобрёл радио! Этого нахала должно вывести на чистую воду!

Когда Горький произнёс свою тираду, ему снова пришлось постучать по груди, пытаясь подавить приступ кашля. Тем не менее, он был страшно доволен собой и тем, какое впечатление произвёл своими словами и всем своим видом. Откашлявшись, Горький договорил, наконец:

— Мы думали восстановить справедливость, так сказать, в логове оппонентов. Если признают нашу правоту, тогда свершится великое и благое дело.

Диана кивнула.

— Так вы думаете объяснить кому-то, что правы вы, а не они? Поверьте мне, они не глупы. Если им нужен этот проходимец — как вы сказали?

— Гульельмо Маркони.

— Да, Маркони. Значит, он им нужен не просто так. В Англии просто так ничего никогда не делается! Мне ли не знать! — с чувством произнесла Диана.

— Я, милая принцесса, старой закваски социалист, — ответил с достоинством Горький. После удачно произнесённой речи ему захотелось добить англичанку своими убеждениями. — Мы верим не только во всеобщее счастье людей на Земле. Мы считаем, на смену диким, глупым и озлобленным придут грамотные, разумные, бодрые, просвещённые люди. Бороться нужно всегда! А вы, оказывается, даже лучше, чем я думал, хотя и представительница правящего буржуазного класса. Но и буржуазные предрассудки можно изжить, если передовая женщина перешагнёт через классовые различия.

— Как печально, что я не разделяю ваших взглядов, — покачала головой Диана, — Иначе я стала бы бороться вместе с вами за всеобщее счастье. Но я пессимистка и фаталистка, прогресс не вызывает у меня восторга. Скорее, отвращение.

— Помилуйте, как же можно, в наши дни не верить в прогресс! — запротестовал великий пролетарский писатель.

— Тем не менее, я помогу вам. Видите, вон там небольшую беседку? Беседка не пуста. Там находится сама Виктория со знаменитой чёрной марки.

— Неужели мы встретим самую известную в мире марку, известную как «чёрный пенни»? — Попов поглядел принцессе в глаза.

— Это самая великая из наших монархов, — кивнула Диана. — Между прочим, тоже женщина. Мне придётся поговорить с ней, и я думаю, она вам не откажет. Эта марка конца девятнадцатого века.

Процессия направилась туда, куда указала Диана. Перенесёмся и мы вслед за нашими героями.

Глава IV, в которой путешественники оказываются в столице не только Британии, но и столице мира филателистического

Когда все трое попали на улицу великого и ужасного города, взорам путешественников открылся Тауэр-Бридж. Их шубы и сапоги смотрелись экстравагантно и привлекали внимание многочисленных попрошаек, уличных продавцов и нищих, так что Будённому даже пришлось пару раз направить подзатыльником чумазых лондонских подростков на другую сторону дороги. Изобретатель радио с присущим ему любопытством озирался по сторонам и осматривал необычной красоты, грандиозный и величественный мост, на котором он так неожиданно очутился. Масштаб и сложность постройки подавляли воображение, раздавливали, превращали в букашку. Башни, соборы, шпили, величественные монументы торчали отовсюду, словно зубцы огромной марки, не умещающейся ни в один альбом. В первые минуты никто не мог вымолвить ни слова. Но потом все трое разом заговорили. Вокруг шумел и танцевал необычный город, такой необычный, что у Горького невольно вырвалось:

— Экое вавилонское столпотворение. Прямо Вавилондон.

Именно Вавилонское столпотворение открывалось взору любому приезжему в Лондон 1896-го года. Наговорившись и поделившись первыми впечатлениями от Лондона и вида толп снующего народа, снова замолчали. В шубах становилось жарковато, следовало бы найти пристанище, или, на худой конец, кэб. Пускай возница отвезёт в гостиницу. Все трое шли молча. Горький задумался о Диане, ему пришла неожиданно мысль, что образ Вассы Железновой стоит переделать. Больше грации и мягкости.

Прошли мост до самого конца, и тут взгляд Будённого упёрся в двухэтажное сооружение на колёсах, сколоченное из досок и крашеное зелёной краской. Перед путешествующими стояла знаменитая лондонская конка «даблдекер», известная тут под названием омнибуса. В народе её звали иначе «knifeboard», разделочной доской. Пассажиры на втором этаже сидели спиной друг другу и представляли собой с улицы забавное зрелище.

— А не подскажешь, братец, в отель поприличнее как нам проехать? — крикнул маршал человеку, лениво поглядывавшему по сторонам с козел.

Возница осмотрел сверху стоящих перед ним людей в шубах и странных головных уборах, говоривших по-русски. По-русски в филателистическом альбоме говорили все, но разговаривать самому со столь странными людьми кучеру пока не доводилось. В первую секунду он хотел огреть лошадь и тронуться с места. Он приподнял было руку с хлыстом, но внезапно пришедшая в голову мысль заставила руку опуститься. Виной тому был наряд незнакомцев, их шубы, шапки и невиданные волосатые сапоги мехом наружу. Глаза владельца конки сверкнули. Это же исследователи Северного полюса! Не содрать ли с них лишний шиллинг? Он поглядел на Попова и приподнял шляпу:

— Уж не сам ли мистер Амундсен пожаловал к нам?

— Мистер Амундсен остался дома, во льдах, а мы его помощники. С ледокола «Челюскин», — быстро нашёлся Будённый.

— Проходите, проходите. Для вас самые лучшие места, — засуетился возница. Ему одного взгляда на заезжих гостей вполне хватило. Он знал, что с нелондонцев всегда можно взять лишнего, а уж на людях в меховых шубах легко подзаработать втрое — впятеро обычного. — Желаете наверх или вниз? Я доставлю вас в прекрасный гранд-отель, не беспокойтесь. Я такой чести давненько не удостаивался, возить знаменитостей. Как вы сказали, вас зовут? Мистер Челюскин?

— Товарищ, — дружески протянул наверх руку Будённый. — Это вот Алексей Максимыч. А вот наш великий Александр Степанович, изобретатель радио.

Кучер снова приподнял котелок. Кажется, и пять «бобов» можно запросить:

— Добро пожаловать, господа, в мой омнибус.

— Посмотрим, как далеко завезёт нас карета прошлого, — улыбался Горький.

Все трое устроились наверху, чтобы получше рассмотреть город. Вскоре конка влилась в сплошной поток экипажей. Слева и справа нависали дома викторианской эпохи, столь подробно описанные в литературе, что мы не станем утруждать себя рассказом о бесчисленных лавках и кофейнях, пестревшими вывесками справа и слева. Золотые с чёрным буквы приглашали зайти на чашку кофе, отведать шоколаду и купить развесной индийский чай. Повсюду мелькали таблички магазинов пряностей. В нос ударяли запахи перца, кориандра и гвоздичного масла, имбиря, корицы и мускатного ореха. Сквозь удивительный букет запахов, мешанину одежд, какофонию звуков проступал дух этого города, мировой столицы Великой Империи.

— Что ж они тут продают? — поминутно удивлялся маршал. — Таких товаров я в жизни своей не видывал.

— Это пряности, господин Будённый, — пояснил Попов. — Пряности у нас в России часто путают с приправами. Между тем, это грубая ошибка, каждый повар это знает. Ведь пряности по отдельности есть нельзя, их только добавляют в еду, в то время как приправы можно употреблять по отдельности. Вы, конечно же, знаете одно распространённое слово, которое в русском языке связано с пряностями.

— Позвольте узнать, какое, — наклонился Горький пониже, — уж не родной «пряник» ли?

— Вы абсолютно правы, Алексей Максимович. Он самый.

И оба непринуждённо рассмеялись. Семён Михайлович не разделял радости своих спутников. «Пряник отыскали, — качал он головой, — все бы им, ученым господам, в бирюльки играть, как, всё равно, детям.»

Тем временем экипаж въехал в квартал, известный своей дурной репутацией. Покачиваясь на поворотах, двухэтажный омнибус миновал дома с окнами, затянутыми красной материей, откуда струился розоватый свет. С открытого верхнего этажа можно было разглядывать улицу, словно с театрального балкона. Чем наши герои и не преминули воспользоваться. По улицам прохаживались дамы в изящных нарядах. Тут попадались представительницы самых разных племен Британской Империи, белые и чёрные экземпляры, креолки и мулатки, дочери покорённых народов и народа-покорителя. И те, кого принято за глаза причислять к высшим классам. И те, для которых нет порядочных слов, кроме иностранных. Алексей Максимович стыдливо отворачивал лицо. А Будённый, наоборот, пялился по сторонам. Вот, наконец, конка выехала на широкую улицу, и пошла живее. Мимо проследовали люди, человек десять, шумно переговаривающиеся между собой, одетые в длинные лапсердаки и меховые шапки, на плечах людей накинуты были белые платки с кистями. Омнибус проехал ещё с полквартала и остановился у дверей гостиницы с огромными буквами «Лэнгхэм». За массивную позолоченную ручку держался швейцар, огромный и решительный, словно статуя Командора. Швейцар прикладывал два пальца к фуражке при виде каждого входящего или выходящего посетителя.

— Вот мы и на Риджент-стрит. Хорошая гостиница, рекомендую, — крикнул возница и пошёл к швейцару, крича на ходу. — Принимай постояльцев, Том, самого господина Амундсена тебе привёз!

— Послушай, любезный, — обратился Попов к вознице. — Подскажи, милый друг, что за день сегодня? А то мы, путешественники, календарь с собой не прихватили.

Вопрос Попова вызвал у кучера новый прилив уважения.

— Я понимаю, во льдах счёт дням потеряешь. Сегодня седьмое января, господин Челюскин, — вновь приподнялся котелок.

— Скажи, а год какой у нас на дворе?

Тут уже настал черёд вознице не просто удивляться, а выпучивать глаза. Он решил назначить цену, какую никогда не назначал.

— Так известно какой, тысяча восемьсот девяносто шестой!

— Значит, до заседания остаётся почти месяц с небольшим. Прекрасно, — Попов обернулся к своим спутникам, — Мы попали именно туда, куда следовало. Спасибо Диане. Сколько с нас?

— Соверен, сэр, — стыдливо опустил глаза в землю возница.

— Получите, думаю, этого хватит, — и в руку изумлённого извозчика, не видевшего за день больше десяти шиллингов, упала золотая монета с профилем русского царя, выданная щедрым русским изобретателем.

— Эдак все деньги порастратим попусту, — покачал головой Будённый. И пробормотал сквозь зубы. — Я б тебе не червонец, а по шее дал за нахальство.

Попов промолчал, видимо не услышал слов маршала. И вся экзотическая группа направилась к своему новому пристанищу. Двое из трёх прибывших постояльцев гранд — отеля подошли к дверям в весёлом расположении духа. Лищь один качал головой и думал, не отобрать ли золотой у возницы назад. Но сегодня водителю омнибуса повезло ещё раз. Когда гости прошли, швейцар, которого назвали Томом, пошарил в своём кармане и рукав с золотым позументом коснулся руки возницы. Тёплый кружочек оказался в ладони извозчика. Он едва заметно поклонился, и на прощанье вновь приподнял котелок. Том приставил два пальца ко лбу.


— Нам в первую голову стоит запастись английскими деньгами, — внёс предложение Попов, едва войдя в холл гостиницы. — Фельдмаршал прав. Эдак мы разоримся раньше срока. Запастись деньгами, обменять пару червонцев и выбрать себе одежду. В таком наряде, боюсь, нас не пустят дальше порога учёного клуба.

Так наши герои и поступили сделали. У каждого имелся с собой небольшой запас денег, взятый в дорогу. Каждый обменял прямо в «Лэнгхэме» несколько русских золотых кругляшек на английские фунты. Только советские червонцы Будённого вызвали некоторое удивление служащих.

— Нумера мы сняли. Теперь спать, — скомандовал старый вояка.

Кому Семён Михайлович отдал приказ, было непонятно. Но уж точно не себе. Поскольку сам он тут же решил сориентироваться на местности, прогуляться по городу и осмотреть поподробнее близлежащие улицы.

Александр Степанович вышел в холл и встал перед бесконечным рядом бронзовых канделябров электрического освещения. Свет горел яркий и ровный. Бронзовые ангелочки держали в руках изящно изогнутые ветви, увенчанные лампами и раскрывшимися цветами-плафонами. Электричество — дитя девятнадцатого века, ты перевернёшь век грядущий, двадцатый. Когда-то, ещё будучи голодным студентом, работа электриком в компании «Электротехник» спасла Попова от голода. Он ещё раз бросил короткий взгляд в коридор прежде чем закрыть за собой дверь.

Глава V, в которой изобретатель радио сталкивается с рядом загадок и получает таинственное послание

На следующее утро вся троица направилась завтракать в огромную зеркальную залу, увешанную великолепными картинами, изображавшими морские сцены и виды Англии.

Завтракали яйцами с ветчиной и беконом. Будённый намазывал на хлеб поочередно разные сорта джема и дегустировал, запивая ароматным мокко, поминутно вздыхая, озираясь на платья дам.

— Тут у них одни, поди, миллионеры завтракают, — комментировал он сюртуки, платья и их владельцев, столовые приборы, картины и мебель, тысячекратно отраженные в многочисленных зеркалах.

Вновь прибывшие постояльцы «Лэнгхема» выделялись в среде степенной гостиничной публики. Да и цель их приезда соответствовала необычной внешности. После завтрака следовало нанести визиты к портному, а, купив платье, не медля ни минуты, отправляться в филантропическое общество.

После того, как платье было куплено и надето, предстояли визиты. Самым нарядным оказался Александр Степанович. Он приобрёл фрак, цилиндр и белые перчатки. Замечательный белоснежный пластрон и красный шёлковый галстук делал высокую фигуру Попова особенно заметной. Поначалу Попов подумывал купить трость, но передумал. Слишком много фанфаронства тоже ни к чему. Кроме того, он щеголял теперь в ботинках на пуговицах. Унты немым воспоминанием о перелёте остались стоять у порога.

Будённый приобрёл в одной из лавок, торговавших восточным товаром, пробковый шлем. Впридачу ему подарили самую настоящую турецкую саблю.

Горький на одежду не тратился. Ему нравилось ходить в своём старом длинном пальто и пузырящихся на коленях брюках. Впрочем, иногда он надевал на голову тюбетейку, которая всегда лежала в его кармане.

Дни проходили за днями. Визиты в Физическое общество, чертежи схем приёмника для демонстрации во время выступления. Вечерами Попов составлял математические головоломки — такое у него имелось увлечение.

Текст самого выступления он готовил основательно. Пока Александр Степанович занимался делом, его компаньоны, казалось, совсем потеряли в Лондоне голову. Попов был страшно недоволен своими помощниками: Отдуваться придётся одному. Горького интересовали одни лишь рабочие окраины. Он уже облазил весь Ист-Энд и нашёл каких-то подозрительных апологетов Роберта Оуэна. Апологеты не спешили заняться строительством коммун, большую часть дня они проводили в пивных, споря за кружкой эля о прибавочной стоимости и продажных профсоюзах, забывали платить за выпитое и посматривали на долговязого русского с папиросой. Долговязый платил и не уходил. Вначале к нему относились с подозрением, но Горький объяснял, что его тянет к обществу английских людей труда. И тогда люди труда после небольших колебаний всё же допустили его в свой круг. Они разрешали писателю сидеть, слушать, делать записи в блокноте и оплачивать счета. На следующее утро после таких заседаний руки Горького мелко тряслись, а во рту стоял вкус конюшни. Под глазами пролетарского писателя появились мешки. Было заметно, что классовая борьба требует огромных усилий и могучего здоровья.

— Перестаньте пьянствовать, — говорил Попов, — добром это не кончится.

— Мы ещё поборемся, — и классик советской литературы горделиво вскидывал голову в направлении дверного проёма.

Будённый в основном сидел внизу, пить не пил, а всё больше ел. Он заказывал копчёную селёдку или баранью котлету, или целую баранью отбивную. Неторопливо пережёвывал мясо и разглядывал тощих рыжих англичанок оценивающе, пытался завести с ними разговор. Его вводили в заблуждение веснушчатые лица, столь часто встречающиеся у жительниц туманного Альбиона. Будённый чувствовал себя, как на севере России, где-нибудь в Архангельске. Там бабы такие же, круглолицые и веснушчатые. Он быстро научился отличать кокоток от дам, страдавших сердечным одиночеством и тосковавших от невнимания мужской половины. Местным представительницам прекрасного пола он подолгу рассказывал про своих знакомых колхозниц из серии «Рабочий и колхозница», про поход конницы на Варшаву, про Деникина и Врангеля. Присутствие кавалеров его не смущало. К нему относились, как к сумасбродному вояке. Как правило, ловля «на живца» оканчивалась для маршала ничем. Будённого неудачи на любовном фронте не расстраивали. Тем более, что неудачи перемежались успехами. Три раза его просили выйти на пару слов для мужского разговора. Один раз его сильно побили, два раза битым оказался противник. Счёт в игре был открыт с перевесом в нашу пользу. Но когда-нибудь перевес мог оказаться и на другой стороне, а именно скандала сейчас и не нужно было. Не затем сюда ехали.

— Послушайте моего совета, фельдмаршал, — сказал как-то раз Попов. — Так вы не добьётесь успеха. Смените тактику. Цивилизация изменила не только транспорт и систему водоснабжения. Она изменила интимную сферу до неузнаваемости.

— Чего? — не понял компаньон.

— Возьмите свежий выпуск «Таймс» и поищите в разделе «Знакомства».

С этими словами петербургский профессор принялся листать вчерашний номер газеты, лежавший в гостиничном холле.

— Кого мне там искать? — не понял Будённый.

— Даму сердца.

— А что, там и бабы есть? — удивился маршал.

— В лондонской «Таймс», Семён Михайлович, нет только того, чего не существует по определению. Всё остальное там есть. Вот, полюбуйтесь, — Попов отчеркнул пальцем квадратик. — «Интеллигентная одинокая англичанка, без материальных затруднений, без в.п. ищет спутника жизни от шестидесяти лет для проведения совместного досуга». Даю гарантию, это то, что вам нужно. Настоящая английская баба, с приличным доходом и домом на природе.

— Какой ещё «без вэ пэ»? — промычал маршал. Но заметку на всякий случай взял.

В его оправдание заметим, что в мире филателистических марок со слабым полом дело обстояло до неприличия скромно, выбор хорошеньких лиц на марках в альбоме весьма скуден. Художники предпочитают прекрасному и женственному мужественность, а очарованию — интеллект. Вот и приходится искать знакомств на стороне. Не удивительно, что и Попов, и Горький оставались в альбоме закоренелыми холостяками.


Прошедшая неделя определённо не пропала даром. В среду, Попов совершил визит в Уайтчепл и провёл день в обществе Сэмюеля Барнетта. Этот день можно было бы считать самым успешным.

Начался он с одной приятной встречи, хотя встреча эта, продолжавшееся всё утро, была односторонней. Попов познакомился не с человеком, а с техническим изобретением, о котором много слышал и читал. В Лондоне имелся свой подземный железнодорожный транспорт: Metropolitan railway. Коричневые вагоны ходили по рельсам прямо под землёй. И всё это — без пыли и копоти, поскольку поезд двигался по рельсам на электрическом ходу!

Испытав восторг от поездки на метрополитене, профессор оказался в Ист-Энде. Кирпичные лачуги лепились здесь одна к другой, на улицах царила грязь и зловоние, и даже не верилось, что технические усовершенствования и блеск западной части города могут уживаться с подобным убожеством другой части британской столицы.

Профессор подошёл к скромному особняку с небольшим садом и огородом, и попросил доложить о себе. Его сразу провели в гостиную, устроенную в стиле Уильяма Морриса, без всякого рода излишеств и в то же время изысканно обставленную. Владелец дома, несомненно, был поклонником создателя стиля «Искусств и ремёсел», покупая мебель, ценил в вещах стиль более помпезности, а функциональность ставил выше изысканности.


Наконец, вышел хозяин и быстрой походкой направился к посетителю. Сэмюель Барнетт оказался высоким подвижным человеком, лет пятидесяти или шестидесяти от роду. На его голове его не имелось ни одного волоска, что делало его лицо несколько старше. Нос был длинный, похожий немного на грушу, глаза близко посаженные и внимательные.

Перед петербургским профессором предстал занятный, открытый к разговору собеседник. Барнетт был по роду деятельности священником, решившим не одной лишь проповедью излечить язвы общества, а активным хирургическим вмешательством. Он вёл приход в Ист-Энде, самой зловещей и бедной части города. И здесь он поставил перед собой цель — открыть для бедных что-то вроде бесплатного университета, дать студентам жильё и с помощью выпускников университета, образованных и просвещённых бедняков, изменить психологию целого района.

Узнав о цели визита своего русского гостя, Барнетт обрадовался:

— Так вы проделали такой долгий путь, чтобы выступить в Тойнби-Холл? Это замечательно, я буду рад иметь оппонента господам Прису и Маркони. Вы позволите вас с ними познакомить?

— Ну, разумеется. Именно для этого я и приехал в Лондон.

— Где вы квартируете?

— В «Лэнгхеме», — ответил Александр Степанович запросто, и мгновенно удостоился внимательного взгляда своего собеседника.

— Я даже привёз с собой фотографические изображения моего аппарата. Естественно, описание его действия и схему я готов предоставить аудитории, если возникнут вопросы, — продолжал Попов.

— Ах, это просто великолепно. Я сейчас же пошлю за ними. Подождите, — обрадовался основатель филантропического общества.

Барнетт убежал куда-то, потом вернулся. Из разговора с энергичным священником выяснилось, что к науке сам организатор вечера не имеет отношения: «Я всего лишь интересуюсь достижениями научной мысли».

Затем гостеприимный хозяин Тойнби Холла потащил его показывать своё детище, свою Idee fixe, сеттльмент:

— Полюбуйтесь на эти здания, ещё каких-то десять лет назад здесь царила разруха. В Ист Энде каждый клочок земли взывает к Богу о помощи. Уайтчепл и Спиталфилдз — что может быть ужаснее этих мест? Голод, нищета, преступления — вот что там творится! Но в наших силах помочь. У нас в сеттльменте живут и учатся студенты. Видите, моя жена и я — ярые сторонники просвещения. Мы считаем, что только просвещение даст миру долгожданный мир и порядок. Согласитесь, это несправедливо, когда молодой человек не может учиться по причине отсутствия у него денег. Я договорился с университетом и вложил в проект все свои сбережения и сбережения жены. Восточный Лондон — самое страшное место на земле, настоящая дыра. И вот, мы решили с Божьей помощью приблизить наших граждан к подлинной красоте и гармонии просвещением.

Уже второй раз Попову приходилось слышать рассказы англичан о своих «дырах». Сперва была Диана, теперь Барнетт. Идея Барнетта и его энергичная манера очень понравились Попову. Не понравилась очередная навязчивая идея социальными улучшениями решать проблемы всеобщего счастья.

— Что есть просвещение, господин Барнетт? — осведомился Попов. — Россия — страна непросвещённая. Русский крестьянин считает за варваров Европу, поскольку плоды просвещения нередко ужаснее самого дикого варварства. Есть результат, а есть плод. Подчас от хорошего результата вырастают страшные плоды.

Барнетт закрутил головой, руки и ноги его заходили туда — сюда.

— Я с вами целиком согласен, — воскликнул он. — Именно так! Подлинная культура есть отказ от многого во имя высшей цели. Вот к чему надо идти, к миру без насилия, к миру культуры. А это значит для каждого отказаться от многих благ земных. Мы живём в страшное время, господин Попов. Выйдешь на улицу и становится жутко. Вы не читали «Человек толпы» сочинения господина По?

— Нет, к сожалению.

— Я вам очень рекомендую. Всё обстоит именно так, как описал господин По. Попадёшь в лондонскую толпу, уже из неё не вырвешься, живёшь с ней одной жизнью, как её частичка. Знаете, песчаные дюны состоят из миллионов песчинок — таков и этот город. У него своя жизнь. Иногда мне кажется, я живу в ужаснейшем месте на Земле! Всё мировое зло отсюда — из безликой серой людской массы. Масса порождает зло и варварство. Лишь индивидуальность может противостоять массе, лишь культура и просвещение способны спасти нас. Другого пути нет.

— И вы считаете, технический прогресс способствует развитию человеческой личности?

— Разумеется. Вот вам пример. Моя жена и я — поклонники велосипеда, женщины стали мобильны и свободны, носят шаровары. Велосипед сделал для женщин гораздо больше, чем весь восемнадцатый век. Так, постепенно, общество идёт к улучшению.

— Вы пропустили одно очень важное изобретение.

— Какое?

— Изобретение пороха.

На Попова обрушился целый поток опровержений. Он лишь улыбался. Спорить с Барнеттом инженер почёл за лишнее.


В чём можно убедить протестантского священника? У Александра Степановича имелась иная точка зрения по вопросу «облагораживания» людей культурой. Он полагал и был так воспитан, что просвещение есть лишь развитие ума и интеллекта, необходимая, но вовсе не дединственная часть развития всей личности. Он полагал, что разум, не руководимый духом, рано или поздно зайдёт в тупик. Все эти разговоры об отказе от насилия — тоже от лукавого. Чем человек образованнее, тем больше он склонен во всём полагаться на себя, на свою волю. Отказ от насилия выходит у людей просвещённых вовсе и не отказ от него. Насилие грубое заменяется насилием утончённым. Европа едет с ярмарки, а Россия только собралась на ярмарку. Конечно, высказывать Барнетту всю эту теорию не следовало. Значит, придётся промолчать.

На обратном пути в отель петербургский инженер-электротехник подвёл краткий итог. С одной стороны, он потратил время не без пользы, конечно, жаль, что, выступать придётся не перед учёной аудиторией, а перед студентами. С другой стороны, дело могло оказаться гораздо хуже. В первую секунду Попов, узнав с кем придётся иметь дело, слегка испугался: ведь мог же Барнетт начать читать долгие наставления на каждый день по примеру известного в Британии проповедника Сперджена.

Теперь большую часть времени Попов проводил, готовясь к выступлению. Он ходил в библиотеку и писал там свой текст, начертил несколько схем на больших листах бумаги. Поначалу хотел даже собрать свой опытный образец, но затем отказался от этой затеи. Была вероятность, что собранный здесь на скорую руку грозоотметчик не заработает, а самое интересное ведь — не себя показать, а взглянуть на конкурентов и вывести их на чистую воду.

У красного кавалериста тоже появились первые успехи. Он близко сошёлся с богатой миссис Бейден-Пауэлл, потрясшей воображение Будённого прежде всего своими анатомическими данными. Это была дама, с низким, грудным, густым голосом и к тому же соломенная вдова. Несколько широкая в кости, она всё ещё не растратила до конца пыла молодости. Она дала в «Таймс» объявление о поиске спутника жизни. Откликнувшийся на её призыв русский казак не мог не очаровать. Именно такой мужчина ей был нужен.

Надо отметить, что Лондон, представший перед нашими героями, был всё же не самым настоящим Лондоном, а нарисованным, отображением в марках, сделанным художниками. Потому вовсе неудивительно, что в «Лэнгхеме» появилась такая особа, как миссис Бейден-Пауэлл.

В мире марок под кожаным переплётом, как читатели уже заметили, иногда можно переместиться в прошлое и оставаться там, сколько душе угодно. Возможен и обратный ход — стоит лишь перевернуть пару страниц, и можно с лёгкостью зайти на несколько десятилетий вперёд. Было бы желание, а лазейка найдётся.

Итак, оставленная мужем миссис Бейден-Пауэлл сразу почувствовала в героическом русском кавалеристе родственную близость характеру супруга. Её поразило сходство их темпераментов и судеб. Ведь и её муж, герой Второй Англо-Бурской войны с редкой марки Мафекинга в конце своей настоящей жизни имел должность инспектора кавалерии. Однако в альбоме полковник Бейден-Пауэлл полностью отдался делу своей жизни — африканским операциям и борьбой за установление Британского владычества в Трансваале. Он пропадал годами в Оранжевой Республике и возвращаться назад, на свою страницу не желал ни в какую.

Марки. Филателистическая повесть. Книга 1

С интересом Семён Михайлович слушал рассказы оставленной супруги о растворившемся в просторах Африки легендарном воине. Недосягаемый в открытом бою Бейден-Пауэлл исчез в мире почтовых марок, как сквозь землю провалился. Вполне можно допустить, что полковник стал жертвой заговора, или же пущенная из укрытия бурская пуля снайпера армии «дядюшки Пауля», мятежного президента Трансвааля Крюгера, настигла его, крадущегося в сапогах на резиновой подошве по тропе войны. Как бы то ни было, солдат Её Величества оставил после себя прекрасную коллекцию армейской одежды.

— Любая женщина падёт перед напором кавалерии, — говорила в романтические минуты Бейден-Пауэлл Семёну Михайловичу, — а русский казак — лучший в мире кавалерист.

Этими словами она накрепко привязала его к себе. Занятый новым знакомством и ставший внезапно обладателем трофейной коллекции Семён Михайлович теперь проводил свой досуг в обществе возлюбленной и возвращался в гостиницу поздно. Вскоре в джентльменском наборе Будённого наметилось пополнение, к пробковому шлему добавилась полная форма полковника колониальных войск. Соломенная вдовушка также была несказанно счастлива, найдя одежде мужа применение. Особенно маршалу понравились прекрасные английские сапоги, специальная прорезиненная обувь разведчика и ремень. Загородная резиденция мисс Бейден-Пауэлл имела огромный участок со свободным выпасом. Лошадник и старый казак Будённый чувствовал себя снова молодым и вольным.

Руководитель лондонской экспедиции относился к похождениям Будённого с иронией.

— Присматриваете себе новое местечко, фельдмаршал? — спрашивал Попов. — Решили променять председательское кресло общества советско-монгольской дружбы на бабью юбку? Представьте и нас с Буревестником вашей даме.

Выходя на улицу в тёплый день, и направляясь к своей возлюбленной, теперь красный маршал надевал полковничий мундир, пробковый шлем и турецкую саблю. Ордена и прочие регалии он не трогал из уважения к бывшему владельцу. Зато револьвер, который он прихватил на всякий случай ещё в самолёте Ляпидевского, всегда сопровождал маршала.

Глава VI, в которой изобретатель радио получает таинственное послание, а Алексей Максимович узнаёт историю появления марки осаждённого Мафекинга

Когда Александр Степанович вошёл в отель, его уже ждал услужливый портье.

— На имя доктора Попова корреспонденция. Вам письмо, господин профессор, — протянул он белоснежный конверт.

Недолго думая, Попов вскрыл его, полагая, что пока он отсутствовал, ему прислали приглашение присутствовать на демонстрации прибора Маркони. «Долгожданный ответ из общества», — мелькнуло в голове. Каково же было удивление изобретателя, когда он прочёл аккуратно выведенные, почти печатные буквы послания:

«ВАМ УГРОЖАЕТ БОЛЬШАЯ ОПАСНОСТЬ. МАРКОНИ НАПАЛ НА ВАШ СЛЕД. ДОБРА ЖЕЛАТЕЛЬ»

Кто мог сюда принести письмо? Попов осмотрелся.

— Почтеннейший, не затруднитесь ли вы описать мне того, кто принёс сюда это письмо? — спросил он стоящего за длинной деревянной конторкой услужливого человека с открытым весёлым лицом и пышными бакенбардами.

— М-м-м, — раздалось в ответ. — Нет. Сюда прибегал мальчишка. Уличный. Том, наш привратник, его, разумеется, не пустил. Он забрал конверт и дал оборванцу пенни. Давайте я позову Тома, он вам сможет в точности описать попрошайку.

Через секунду в холле отеля стоял Том в тяжёлой зелёной ливрее швейцара.

— Письмо привезла дама. Она остановила кэб вон там, напротив, — показал привратник пальцем. — Потом подозвала какого-то грязного мальчонку и дала ему письмо. Потом, когда мальчишка зашёл, кэб тронулся и прошёл до поворота и свернул на Маддокс стрит. Я сделал что-то не так, сэр?

— Нет-нет, всё так. Не могли бы вы описать даму?

— Трудно описать, сэр. Дама вся в чёрном. Лицо спрятано под вуалью.

«Час от часу не легче», — подумал Попов. Какая-то дама. Что означает её письмо? Угроза расправы? Он поднялся в номер. И остановился, поражённый. Дверь была разворочена — как видно, огнестрельными выстрелами. Замок не тронут. Попов вошёл в номер, осмотрел дверь. Она стояла твёрдо, как стена, лишь щепки на полу и крошка извести свидетельствовали о попытке взлома.

Тогда петербургский постоялец заперся и бросил перчатки на диван. Сел, устало прикрыв глаза. За окном шёл дождь. Накрахмаленный воротничок за целый день сегодняшних скитаний по городу посерел и натирал шею. За это воротничок и поплатился: был стянут и вышвырнут в угол.

Александр Степанович внимательно оглядел свою комнату и письменный стол. Вне всякого сомнения, обыск имел место.

На столе он заметил небольшие чёрные и совсем маленькие коричневые крупинки. Чёрные напоминали угольные, зато коричневые, величиной не больше миллиметра, вовсе не походили на уголь. Первым желанием было сбросить мусор со стола на пол, петербургский профессор уже занёс было руку, но замешкался. Каким образом крупинки оказались на столе и откуда они здесь взялись? Никаких следов, кроме этих подозрительных крупинок, обнаружить не удалось. Затем профессор вышел в коридор и занялся внимательным исследованием устройства «Лэнгхема» изнутри. Через час, весьма довольный результатами, он вернулся к себе.

Час проходил за часом. От греха подальше Попов проверил ставни и устроился в кресле, подальше от окна, свет он зажигать побоялся. Лишь ближе к полуночи раздался стук в дверь.

— Войдите, — крикнул Попов, заняв позицию позади двери. В руке профессор из предосторожности сжимал бронзовый подсвечник. Сердце стучало. Сейчас ему очень не хватало рядом кого-то из своих. Пусть даже и Будённого. Но седовласого маршала и след простыл.

Дверь отворилась, и на цыпочках в комнату вошла высокая, сутулившаяся фигура.

— Что вы света не зажигаете? — раздался в темноте бас Горького, и вошедший принялся отыскивать спички.

— А почему вы так поздно являетесь ко мне? — вопросом на вопрос встретил его Попов, выходя из-за укрытия и переводя дыхание. — Держите свечи, давайте посидим сегодня без электричества.

Через минуту свеча загорелась, комната наполнилась слабым светом и многочисленными тенями, гулявшими по стенам. От тусклого света приходилось напрягать глаза. Тем не менее, Попов рассмотрел Горького. Писатель стоял посередине комнаты возбуждённый, с винными пятнами на манишке и, размахивая длинными руками, громко рассказывал об увиденном им Хрустальном дворце Гайд-Парка.

— Что за чудо, колоссальное здание, стекло и бетон, архитектура будущего! И название какое — Хрустальный дворец! Так и просится на бумагу!

Изобретатель радио слушал нетерпеливо, бросая взгляд то на окно, то на дверь:

— Что вас туда несёт в этот парк? Чего вы там не видели?

— Мне там всё нравится, — оправдывался писатель. — Я нашёл замечательное место, где честные люди с трибуны говорят правду о жизни.

— Значит, пока я готовлюсь к встрече с Маркони, вы проводите всё своё время, слушая «честных рабочих людей». Пьянство — покушение на свою жизнь, потом, бывает, на чужую. Бунт — сразу на чужую! Мы за этим сюда ехали?

— Послушать интересных собеседников всегда не мешает, — вяло бормотал Горький, рассматривая пол.

— Вы бросили меня здесь одного, предоставив мне самому выкручиваться. Даже не соблаговолите сообщать мне, куда уходите. Кстати, где наш достопочтенный колонель?

Горький отрицательно замотал головой. Попов продолжал наседать:

— Послушайте, Буревестник. Если дальше так пойдёт, мы провалим всю нашу операцию по дискредитации Маркони.

— Но…

— Мне приходится отдуваться одному. Что за манеры, пить бургундское прямо в парке на лавке? Вытравите из себя это босячество. Неужели вы не понимаете, что настолько, насколько мы заинтересованы в неудаче Маркони, настолько Маркони заинтересован в том, чтобы досадить нам.

Пролетарский писатель сидел, раздавленный доводами великого учёного, его ясной манерой выражать мысли, интеллектом и непреложностью фактов. Ему стало стыдно.


— Обещаю вам, дорогой вы мой человек — принялся оправдываться он, — в ближайшее время предпринять…

— Не надо обещаний, Алексей Максимович. К чему? Мы с вами не дети. Пожалуйста, впредь согласовывайте ваши этнографические экспедиции со мной. С Будённым я поговорю отдельно. А теперь полюбуйтесь вот на это.

И на стол упало пришедшее сегодня письмо. Горький уткнулся в бумагу. Прочитал.

— Что это значит? — захлопал он глазами. — И кто его сюда принёс?

— Я осведомился внизу. Письмо принесла дама в чёрном. Лицо она скрывает под вуалью. Принесла и исчезла.

Алексей Максимович стоял столбом, не произнося ни слова. Наконец он осмелился робко выговорить начало фразы с тем, чтобы докончил её более опытный и разумный Попов:

— Это означает…

— Это означает, мсье Буревестник, что мы под колпаком у некоей банды. Может быть, Маркони действует один, может, их несколько. Наш «Добра желатель» в любом случае не дремлет. Он тоже готовится. Вот нам первый звонок. Чем попусту извиняться, идите разыскивать фельдмаршала. Господин Будённый и вы — мои единственные союзники. Нам следует собраться и втроем обсудить создавшееся положение.

Однако поиски маршала в ресторане ни к чему не привели. Горький вернулся ни с чем. Попов тем временем зажёг камин и устроился весьма уютно в чиппендейловском кресле с золотыми львиными лапами. Огонь за чугунной решёткой разгорелся, комната перестала казаться ловушкой, снова обрела былой уют и очарование.

— Присаживайтесь, Буревестник, — показал, вновь повеселевший Попов на соседнее кресло, едва Горький снова возник в номере. — Садитесь, погрейтесь у камина, не правда ли, замечательно, что господа англичане изобрели это чудо, камин?

Предложение погреться Горький, разумеется, тут же и принял, так уютно потрескивал уголь в облицованной мрамором топке и располагал к беседе. Попов начал с лёгким упрёком в голосе:

— Не хочу вас обидеть, но не уверен, что ваш выбор Будённого в качестве помощника был верен. С другой стороны, я считаю, он на правильном пути, и за него стоит лишь порадоваться. Вот и наука говорит, что наиболее крепкими оказываются браки, где мужчина бесспорный лидер. При этом умственный коэффициент жены выше, чем у мужа. Ведь вы знаете, с кем ваш прелестный кавалерист завёл амуры?

— Помилуйте, откуда? — пожал плечами Горький. — Он мне не рассказывает. Я только знаю про историю с объявлением в газете. Вы же сами и посоветовали.

— Меня тоже ей не представили, но мне и одного имени довольно. Будённый рассказал, что зовут её Бейден-Пауэлл.

— И что ж?

— Так и быть, расскажу вам. Дело вот в чём. Как вы знаете, Англия постоянно ведёт колониальные войны в Африке. И один из самых известных героев этой войны носит фамилию Бейден-Пауэлл. Я навёл справки в адресном бюро. Вдова та самая. А наш кавалерист скоро станет наследником славы героя Англии и станет именоваться эсквайром.

— Не тяните, — не мог скрыть волнения писатель.

— Извольте. История Бейдена такова. Во время Англо-Бурской войны город Мафекинг был окружен войсками мятежных буров, на сотни миль вокруг ни одного британского солдата. Осаждённый Мафекинг выпускал свои почтовые марки. На одной из них изображался руководитель обороны полковник Бейден — Пауэлл. Такая синяя невзрачная марка со словами «ОСАЖДЕННЫЙ МАФЕКИНГ» (MAFEKING BESIEGED) и с человеком в широкополой шляпе на ней. Не обращали внимания у нас в альбоме?

— Нет.

— Итак, «Осаждённый Мафекинг» — изображение на английской почтовой марке редкое. У англичан даже на марках колоний почти всегда изображение короля или королевы, но, война, как водится, вводит коррективы. Руководителем обороны назначили Бейдена — Пауэлла. Он оказался не только великолепным организатором, но и очень находчивым и остроумным человеком. Огромную роль в обороне города, который буры нещадно обстреливали из пушек, сыграли дети, бойскауты. Представьте себе, окружённый огромной армией неприятеля город на равнине без укреплений и регулярных частей. И что удивительно, Бейден сражался в осаде, имея под ружьём всего-то не больше тысячи бойцов и два орудия, против него в разное время воевало до 9000 буров. Дети и подростки таскали снаряды, служили рассыльными. А Бейден-Пауэлл, или «Би Пи», как его ласково называли солдаты, развлекался ночами, отправляясь в опасные вылазки проверить свои и неприятельские караулы. Благо, ночи в Южной Африке тёмные.

— Прямо таки народный герой! — воскликнул Горький. — У нас в России его именем называли бы улицы и города!

— В Англии ему воздали по заслугам. Но вы правы, Буревестник, с единственной поправкой: «народный герой» воевал против простого народа. А простые фермеры, то бишь, буры, как раз и боролись в этой войне за свою свободу от Британии. На этом примере лишний раз видно, что любое общество живёт легендами, которые само же и создаёт.

— Сколько же они продержались, профессор? В этом их Мафе…

— Мафекинге. Они продержались, если мне память не изменяет, двести семнадцать дней.

— Я бы написал: «Двести семнадцать дней и ночей героической обороны». Так звучит солиднее, и цифра вроде бы даже удваивается, когда вместо «дней» употребляешь «дней и ночей». Чем же закончилась эпопея?

— Подошла помощь. Бейден-Пауэлл со своей обороной оттянул на себя огромные силы неприятеля, он действительно герой Империи и кавалер ордена Бани, очень высокочтимого ордена, но и это ещё не всё. Чем бы, вы думали, Бейден занялся, выйдя на покой?

— Ума не приложу.

— А вы приложите. Ведь он показал себя не только как блестящий военный, но и как воспитатель молодых воинов. Он — основатель скаутского движения, автор многих книг и именно ему принадлежит широко известный принцип обучения «Learning by doing». И в простой, обычной, невоенной жизни, оказывается, есть место подвигу.

— Как вы сказали? — переспросил Горький. С этими словами писатель вытащил свой потрёпанный блокнот, с которым никогда не расставался, и принялся в нём чиркать.

— Я говорю, — вернулся к судьбе Будённого Попов, — наш новоявленный эсквайр крутит роман с женой родоначальника интересного детского движения. Я не ошибся со своим объявлением. Рискну предположить, уважаемый Алексей Максимович, что пропавший англичанин никогда не вернётся. Что ему делать в пыльном Лондоне? Вот покинутая жёнушка и заскучала. Как говорил поэт, о вдовы, все вы таковы.

За разговором время летело незаметно.

— Скажите, дорогой Александр Степанович, откуда у вас такие обширные познания касательно Англо-бурской войны? Я, с вашего позволения, запишу всю историю, — оторвался от бумаги писатель. — Итак?

— Итак, во — первых, я человек хотя и не военный, но с военным ведомством связанный. А во-вторых, меня всегда интересовал небезызвестный сэр Артур Конан-Дойль, написавший «Войну в Южной Африке». Отсылаю вас к нему. Вы знаете, Алексей Максимович, время позднее, завтра нас ожидает много новых дел. Давайте отправимся спать. А наш сотрудник, отвечающий за военную сторону дела, по-видимому, проводит время в обществе куда более интересном, нежели мы с вами.

С этим предположением трудно было не согласиться, приходилось принять его за истинное. Часы на каминном столике пробили четверть первого ночи. Горький сделал последние пометки в своей походной тетради и уже встал, чтобы раскланяться и пожелать спокойной ночи, когда в дверь постучали.

— Поглядим, что за поздний гость удостоил нас своим посещением, — направился к двери хозяин гостиничного номера.

В комнате стоял человек в оборванной одежде и странного вида головном уборе.

— Чем могу служить-с? — поклонился Попов.

— Не признали, товарищ Попов? — раздался знакомый голос третьего участника лондонской экспедиции.

Вид у маршала был не самым лучшим. Вошедший тяжело дышал, будто бы на своих двоих пробежал несколько миль, колониальный костюм, одолженный у «Би Пи», отсутствовал, вместо него на Будённом красовался индийский тюрбан и восточные туфли, рукава длинного дамского халата в пятнах сажи украшали свисающие кисти. Но самое главное: лицо Будённого изменилось до неузнаваемости. Виной тому было отсутствие фирменного знака — усов, которые бесследно исчезли.

— Что с вами, Семён Михайлович? — бросился навстречу Горький. — Уж не нуждаетесь ли вы в медицинской помощи?

— А-а, — отмахивался руками старый кавалерист. — Какой ещё помощи? Я что, баба?

— Вы, оказывается, мастер искусства перевоплощения, кто бы мог вообразить, эсквайр! Ваш наряд весьма странен, — не без тени иронии осведомился пришедший в себя Попов. Затем он повернулся к Горькому — Держу пари, Буревестник, сейчас мы узнаем, что Бейден вернулся, и имела место битва при Ватерлоо.

В ответ Будённый лишь замотал головой и прохрипел:

— Дайте воды.

Он сам схватил стакан и графин с водой и жадно принялся пить, в то время как Попов, не давая вошедшему опомниться, взял инициативу в свои руки:

— Если все в сборе, не станем терять времени даром. Присаживайтесь, фельдмаршал и снимите ваш изысканный головной убор. Мне необходимо сообщить вам, господа, пренеприятную новость, — так, кажется, выражаются господа литераторы. За нами следят. Сегодня от портье я получил анонимное послание с предупреждением о грозящей опасности. Посему я затворил ставни и не рискую зажигать электричества. Ставни слишком неплотные. В довершение всего эта комната подверглась сегодня днём обыску.

— Что? — в один голос закричали Будённый и Горький.

— Именно потому я собрал вас здесь. Нам необходимо составить план дальнейших действий. Если мы и дальше будем действовать, как вырвавшиеся на свободу школяры, нам, боюсь, грозят куда большие неприятности, нежели утеря формы, — и Попов кивнул в сторону Будённого. — А вот и моя сегодняшняя находка. Боюсь, без электрического освещения нам не обойтись.

С этими словами Попов поднялся из кресел, включил свет и достал из кармана носовой платок. Платок с чёрными крупинками был разложен на столе. Все сгрудились возле находки профессора.

— Расскажите, что это такое? — попросил Попова Горький, часто моргая.

— Извольте. Я сразу догадался, что в комнату заходили, в этом не могло быть никаких сомнений, причём не с целью прибрать. Здесь побывали непрошенные гости. И оставили следы на моём столе. Письменные принадлежности на месте, следов ног я нигде не приметил. Эти крупинки принесли ко мне не на подошве ботинка.

— Как же они сюда попали, если дверь была заперта? — удивился Горький.

— Вы весьма проницательны, дорогой Буревестник. Действительно, как? Когда я пришёл к себе, то первым долгом осмотрел карманы своей одежды. Документы и деньги не взяли, но в вещах кто-то рылся. То есть, устроили обыск! В лондонской гостинице мои вещи потрошили в лучших традициях нашего московского обер-полицмейстера господина Трепова.

— Прекрасная фраза! Разрешите записать, пока не вылетело из головы, память, стала совсем дырявая, — воскликнул Горький и полез было за своим блокнотом, но профессор остановил его жестом.

— Алексей Максимович, погодите! — Попов подождал, пока блокнот будет убран и продолжал. — Вы потом запишете, а теперь дослушайте до конца. Взгляд мой упал на чуть приоткрытое окно. Я потрогал ставни и некоторое время изучал оконную раму у наружной стены. Окно я собственноручно закрывал перед выходом.

— Место тонкое — окно, как у нас говорят, — заметил Будённый.

— Вот именно. Следы взлома налицо. Вообразил себя, честно говоря, сыщиком, эдаким лондонским Шерлоком Холмсом. Так вот, внизу, за окном имеется небольшой карниз. Видимо, по этому самому карнизу человек и пробрался в мою комнату. Однако не всякому под силу незаметно проскользнуть по такому узкому выступу, рискуя ежеминутно свалиться на мостовую. Карниз идёт по всему периметру здания. Утром вы и сами в этом сможете удостовериться. Значит, вылезти и пролезть под окнами могли из любой комнаты на этаже. Оставалось проверить каждую комнату. Задача не из лёгких, подумал я, но внизу можно будет спросить о соседях-постояльцах. Тогда я вышел в коридор и принялся бродить туда-сюда, сам не понимаю, зачем. Мне уж больно здешние бронзовые канделябры электрического освещения нравятся. У нас в Кронштадте такой красоты не сыщешь. Так вот, я дошёл до лестницы и увидел ещё одно окно. Потрогал раму рукой. Рама легко поддавалась и открылась. Поглядел вниз. Довольно высоко, внизу шумит улица и, честно говоря, у меня даже от взгляда в эту пропасть голова закружилась. И вот, что я там нашёл. Прямо с подоконника на меня глядел хорошо отпечатавшийся на камне след ботинка. Он мог принадлежать человеку совсем маленького роста, не более двух аршин высотою, почти ребёнку.

— Уж не та ли дама под вуалью пролезла к вам сегодня через окно? — обрадованный своей догадкой воскликнул Горький.

— Дама? Нет. Не думаю, чтобы лондонские дамы были настолько ловки. У меня не оставалось никаких сомнений: сегодняшний гость нагрянул в номер, воспользовавшись этим окном и ходом на карниз, минуя все остальные номера на этаже. И тогда на всякий случай я решил собрать частички грязи с ботинка в носовой платок. Ведь подоконник, несомненно, вымоют в ближайшие часы. Я взял несколько кусочков грязи, оставленных визитёром, для сравнения.

— Вы их поймали, — спросил с надеждой в голосе Будённый, — воров-то этих?

— К сожалению, дорогой фельдмаршал, пока нет. Этим нам и предстоит заняться. Вернувшись к себе, я разложил на куске бумаги найденные мной чёрные и коричневые крупинки со стола и куски грязи, которые оставил на карнизе мой посетитель. Со следами земли на ботинке всё представляется более или менее понятным. Это перемешанная уличная грязь и крупицы угля. А вот коричневые частички не поддавались идентификации, показались мне совсем маленькими. Я предположил, что эти частички — точно такая же угольная пыль. И решил, что можно отдать их на химический анализ. Время-то позволяет. С другой стороны, если крупинки пыли и в самом деле угольные, они могли попасть на ботинок на любой улице Лондона. Здесь, как вы уже заметили, сам воздух пропитан гарью и пылью. Вы обнаружите сажу повсюду. Следовательно, простая сажа не даст никакого объяснения, откуда взялся у меня в номере непрошеный посетитель. Но, вы знаете, людям свойственно усложнять простые вещи. Я поразмыслил и решил, что никакого анализа мне делать не придётся. Я снова отправился к окну на лестнице, распахнул его пошире и высунулся до половины. Карниз шёл дальше и заканчивался водосточной трубой. По этой-то трубе ко мне и залезли. А внизу, как вы думаете, что оказалось под водосточной трубой?

Алексей Максимович молчал, он теперь решил высказывать свои подозрения более осторожно. Наконец Будённый молчал осмелился:


— Таинственная дамочка?

— Вовсе нет, — засмеялся в ответ Попов. — Я же предупреждал, людям свойственно усложнять простые вещи. Под трубойлежала и сейчас лежит куча угля. Там расположена котельная. Соизвольте утром в этом убедиться и обратите внимание на трубу. Ко мне в комнату забрались по водостоку. Думаю, это был уличный мальчишка, человек маленького роста, почти что акробат. Иначе труба не выдержала бы его. Именно поэтому не только ботинки, но и его одежда была в следах угля и в кусочках краски, которой выкрашены дождевые стоки «Лэнгхема», идущие с крыши. Вот они эти кусочки коричневой краски, подобранные мной в моей комнате, полюбуйтесь. А вот это — краска с карниза.

И все трое склонили головы над столом, разглядывая коричневые пылинки микроскопического размера.

— Кажется, они одинаковые, — вскрикнул Горький.

— Абсолютно, — подтвердил Попов. — Ваше мнение, маршал?

Будённый подошёл к закрытому декоративными ставнями окну, оглядел его и стукнул кулаком о раму, как будто хотел проверить её на прочность. И, наконец, высказал своё мнение:

— У меня в доме ставни, так то ставни. А эти — смех один.

Глава VII, в которой маршал Будённый ставит в тупик самого изобретателя радио, а читатель узнает, что и в мире марок русские любят быструю езду

Происшествия сегодняшнего дня согнали сон с лиц стоящих в комнате. Свет был снова погашен. В бледном свете свечей трудно было различить, блеск глаз и нервное ожидание нового сюрприза, который готовил им таинственный незнакомец. Но усталость начинала давать о себе знать.

— Разрешите, Александр Степанович, рассказать и мне, старому вояке, где я провёл сегодняшний вечер, — начал Будённый.

— Соблаговолите, — начал было с ироничной улыбкой Попов, но по мере того, как старый маршал углублялся в подробности, насмешка и ехидный тон исчезли с лица профессора.

— Дело вот какое. Я хоть и просидел внизу, в ресторации немало часов, а тоже кое-что высматривал. И вот вижу, что с улицы в нашу гостиницу наведывается один человек, как только вы, профессор, изволите из «Лэнгхема» уйти, так он, стервец тут как тут. Ну, думаю, уголки тебе ужо я пощипаю. Дозвольте мне о своих походах рассказать.

Не станем приводить речь маршала полностью, чтобы не отнимать у читателя времени. Заметим лишь кратко: из нервного и сбивчивого рассказа становилось понятно, что красный кавалерист, как догадался Попов, действительно собирался поначалу провести вечер в обществе своей новой пассии, когда его планы были нарушены.


Получив недвусмысленное приглашение явиться на обед по указанному адресу к двенадцати ноль-ноль, Будённый, страшно довольный своими амурными успехами, направился в ресторан, где решил, не дожидаясь английского обеда, немного подкрепиться. Оторвавшись от бифштекса, он поднял глаза. Внимание его привлекло появление в холле незнакомого молодого человека, озиравшегося по сторонам. Этого молодого человека маршал уже видел вчера, сидя в ресторации, поскольку разглядывал всех входящих и выходящих в «Лэнгхем». Внешностью он сильно напоминал их противника, Маркони. Хотя лица его Будённый и не помнил, но описание, составленное профессором, сходилось.

Семён Михайлович решил, не теряя даром ни минуты, направиться вслед за подозрительным типом. Он прошёл несколько этажей и вполне резонно заключил, что, если незнакомец пожаловал в отель из-за русского изобретателя, то лучше всего подняться к себе и там дождаться его. Будённый опередил таинственного посетителя и оказался первым на этаже. Ему удалось наблюдать из-за полуприкрытой двери, как человек встал на одно колено и попытался открыть дверь в номер Попова неким подобием отмычки. Пока маршал раздумывал, брать ли преступника с поличным или пристрелить на месте, человек отчаянно подбирал ключ. Буденный зарычал и кинулся вперёд, в кармане он уже нащупывал револьвер. В три прыжка он смог бы достать взломщика. Бледный молодой человек, заметив неладное, принялся отчаянно крутить в замочной скважине.

— Стоять, шельма! Ни с места, собачий кот! — разнёсся львиный рык на лестницах Гранд-отеля, канделябры вздрогнули от топота сапог по ковровой дорожке.

Ещё бы полминуты — и руки старого воина вцепились в воротник вору. Но тут, как назло, навстречу маршалу вышло целое благовоспитанное семейство из своих апартаментов. Одна секунда, но её хватило грабителю, чтобы, наконец, взломать несчастный английский замок и скрыться за спасительной преградой красного дерева.

Будённый опоздал на миг. Он подбежал к захлопнувшейся двери и принялся неистово дёргать ручку, кричать и требовать, чтобы открыли. Почтенное семейство с удивлением разглядывало разнузданного полковника, столь грубо попиравшего правила этикета и использовавшего незнакомые экспрессивные выражения русского языка. За твердыней красного дерева в комнате Попова, напротив, царила гробовая тишина. Дождавшись удаления семейства с этажа, Будённый ринулся в кавалерийскую атаку.

— Открывай, кому говорю!

В ответ — ни звука. Маршал достал револьвер и, присев на одно колено, три раза выстрелил. Полетели в сторону щепки, штукатурка осыпалась. Эхо прокатилось по коридору из конца в конец. Но дверь не поддалась.

Маршал плюнул и отошёл в сторону. Старик начал было уже подумывать, что вся эта сцена с таинственным грабителем ему померещилась. Он направился к себе, вытащил из номера стул и уселся в коридоре наблюдать, что произойдёт дальше. Но не дождался и решил сменить диспозицию. Со словами «я тебе не сундук коридорный», плюнул от нетерпения прямо на ковёр, спустился вниз, вышел на улицу и стал недалеко от швейцара, где устроил в углублении стены новый наблюдательный пункт. «Если выйдет, бесовская морда, я его тут и пристрелю али выведаю, куда он направляется», — решил Будённый.

Наконец, возле дверей снова показалась фигура незнакомца. Будённый заметил бледное лицо субъекта, метнувшееся при виде разъярённого человека в форме полковника из дверей в сторону стоявшего рядом экипажа.

Будённый не привык долго раздумывать. Он обладал импульсивным характером, чутьём кавалериста, когда доля секунды решает жизнь или смерть. Свои поступки он часто впоследствии сам не мог объяснить логически. «Задержать во что бы то ни стало!» — стучало у него в висках.

Подбежавший следом на противоположную сторону улицы к стоянке маршал увидел удалявшийся кэб и понял, что погоня сегодня не заладилась. И тогда он вспомнил, как ходил в атаки под Менделиджем в тысяча девятьсот шестнадцатом. Он решил не отстать в ловкости от Бейден-Пауэлла, пробежал добрую половину улицы, пока не увидел то, что искал: пустой кэб. Своим решительным видом и револьвером он навёл такой ужас на сидевшего на козлах несчастного кучера, что тот сам без единого слова спрыгнул на землю, уступая место взбесившемуся человеку в форме, и с поклоном протянул хлыст.

Выхваченным из рук кучера хлыстом Семён Михайлович принялся стегать лошадёнку и в пять минут оказался позади преследуемого. Непокрытая голова с чёрными короткими волосами то и дело высовывалась из кэба и в испуге отворачивалась снова. Видимо, незнакомец поминутно отдавал приказания своему кучеру поторапливаться. А когда загрохотали выстрелы буденовского револьвера, и две пули просвистели в воздухе, продырявив кожаную накидку, погоня приняла стремительный, доселе невиданный жителями британской столицы характер.

Первый кэб миновал Пикадилли и Пэлл Мэлл, свернул на недавно заново отстроенную новомодную Трафальгарскую площадь, раздвигая толпу свистом управлявшего им человека. Он пронёсся без оглядки дальше и рванул в направлении Черинг Кросс Роуд. Маршал не отставал от своего противника ни на ярд. Коляски уносились в северную часть города. «Добрых две версты уж проскакали, если дальше пойдёт, то весь Лондон без остановки проедем, — мелькнуло в мыслях старого вояки. — Ничего, сейчас я тебя достану, от Будённого ты не уйдёшь!» Он решился на отчаянный манёвр, вовсе незнакомый степенным лондонским кучерам: резко принял вправо и стеганул лошадь, направляя её по самому краю улицы, вдоль торговых лотков. В страхе торговки разбегались в сторону. Раздались первые свистки полицейских. В сторону полетели несколько горшков с цветами, лотки с апельсинами и ящики имбирного пива грохнулись оземь, произведя в честь красного кавалериста устрашающий салют. Серые стены домов окрасились молодой помидорной кровью. Ещё мгновение — и кэб маршала поравнялся с беглецами, расстояние между экипажами уменьшилось до нескольких футов, одним движением руки преследователь мог сократить его совсем.

Казалось, ещё чуть-чуть, и со страшным дребезгом обе повозки налетят одна на другую. Вот поводья натянулись, лошадь преследователя вильнула хвостом вправо. Для смертельного удара была выбрана самая подходящая секунда. От страшного столкновения человек, сидевший на козлах, сорвался со своего места и, пролетев приличное расстояние по воздуху, с глухим звуком ударился головой о камни мостовой. Несчастный кучер, которого ничего не могло спасти, испустил дух, не успев даже вскрикнуть. Его экипаж, потерявший одно колесо, левым своим краем оказался прижат к стене дома.

Теперь пассажиру не было никакой возможности уцелеть или скрыться, пути к отступлению, казалось, были отрезаны. Будённый уже готовился по своему обыкновению «пересчитать негодяю зубчики». Так он говорил, сидя в альбоме.

Однако гонка закончилась так же неожиданно, как и началась. Когда обе повозки замерли перед недавно построенным серым зданием театра Гаррика, толпа мгновенно окружила место столкновения и лежащего с пробитой головой на земле, истекающего кровью возницу.

Будённый бросился к опрокинутому кэбу, дабы удостовериться, что преступник теперь в его власти. К своему удивлению, он обнаружил, что, по всей очевидности, тот не только не пострадал, но успел удрать, не оставив и следа, словно сквозь мостовую провалился. Искорёженный ударом кэб оказалась пустым. Преследуемый смог в горячке погони смешаться с толпой и скрыться. Видимо, Маркони, а никаких сомнений по поводу личности человека с бледным лицом Будённый не питал, спрыгнул на ходу в самый последний момент, когда оба экипажа поравнялись.

В мгновение ока роли в этом уличном спектакле поменялись. Теперь беглецом выступал уже старый казак Семён Будённый. С огромным трудом и не без помощи направленного на толпу револьвера ему удалось раздвинуть людей в стороны.

«Р-р-разойдись, зашибу!» — крикнул старый маршал и вбежал в первый же подвернувшийся переулок.

На его счастье, там он сумел юркнуть в грязную подворотню. Он оказался на противоположной улице. Оторвавшись таким образом от преследователей, он ушёл от вызванной к месту происшествия полиции и плутал несколько часов по городу. Ещё долго он слышал отдалявшиеся трели свистков и видел издали пронёсшихся к месту трагедии три конных экипажа. Но самым трудным, по словам Будённого, оказалось возвращение в «Лэнгхем». Вокруг отеля тут и там ходили парами блюстители порядка, разглядывали входящих и выходящих. Пришлось купить у старьёвщика рваный халат, а переодевшись, у первого же брадобрея расстаться с великолепными усами. Когда масляные фонари дежурных полицейских патрулей растворились в ночи, крутившийся остаток вечера и часть ночи в близлежащих кварталах маршал осмелился сунуться в «Лэнгхем». Там он наврал, что его ограбили. На его счастье, Том ему поверил и впустил. Больше всего мучила старика потеря усов.

— Усы уж больно меня выдавали, как говорят у нас в альбоме, «лимонку» в мешке не утаишь, вот и пришлось побриться, — сокрушался он.

— Не переживайте, отрастут. Пожертвовав внешностью, вы сохранили себе жизнь, — заметил Горький. — А это дороже.

— Со словами Буревестника трудно не согласиться, — подтвердил Попов, и не смог сдержать улыбки, оглядывая Будённого. Наряженный не то в дамское платье, не то в мужское, да к тому же лишившийся своего главного украшения, кавалерист сильно напоминал героя пушкинского «Домика в Коломне», будто сошёл с иллюстрации.

Закончив свою историю, Будённый ещё отпил воды и вытер помолодевшее, принявшее детское выражение лицо концом скатерти.

Его простота и благородное мужество больше не вызвали язвительных замечаний Попова. Настолько сегодняшние происшествия поразили окаменевших слушателей.


Некто проявлял повышенный интерес к персоне петербургского учёного. Нельзя было не признать, что таинственный инкогнито обладал дьявольской изобретательностью и ловкостью.

— Благодарю вас за столь подробный отчёт. Пришло время сделать некие промежуточные выкладки, — заметил Попов. — Меня обыскали, при этом, дважды. Первый незваный посетитель явился ко мне и ушёл через дверь. Второй мой гость зашёл и вышел через окно, оставив на подоконнике следы ботинок и крупинки на столе. Вы говорите, когда произошла ваша встреча со взломщиком, фельдмаршал?

— Днём, — пожал плечами Будённый. — Я часа-то не приметил.

— Если вас пригласили к двенадцати, то, полагаю, не позднее одиннадцати. Теперь мне кое-что становится понятным. Наш таинственный взломщик, войдя в мои апартаменты, обыскал их, но в спешке ничего не нашёл. К тому же, его испугали ваши крики, стрельба и стук в дверь, дорогой маршал. Тогда он открыл ставни и решил воспользоваться окном. Однако, путешествие по карнизу ему показалось опасным, и рисковать он не решился. Поразмыслив, он принял решение переждать, — кстати сказать, очень верное решение. По карнизу улизнуть он бы мог в случае угрожавшей жизни опасности, и оставил этот вариант на крайний случай. Так он и поступил. Он дождался, когда всё уляжется, вышел и сразу обнаружил ход в мою комнату по карнизу, используя водосток. Он решил подослать ко мне помощника. Но внизу его ждали вы, Семён Михайлович. Лишь воля случая да невероятное везение помогли ему избегнуть поимки. До настоящего момента наш противник не совершил ни одного неверного хода. Вполне допускаю, что именно он направил полицию к гостинице. Господин фельдмаршал, я высказывался в ваш адрес не всегда почтительно. Прошу меня простить. Возможно, лишь ваша решительность спасла меня от столкновения с ним. Вполне допускаю, он вооружен и опасен.

С этими словами Александр Степанович крепко пожал руку старика. И повернул лицо к всё это время молчавшему Горькому.

— Ваш протеже оказался и впрямь неплох, Алексей Максимович, беру свои слова назад.

— Хорошо то, что хорошо кончается, — заметил писатель, улыбаясь. Похвала учёного и признание своей неправоты ему льстила. — Все живы, здоровы, не ранены.

— Да, бросьте вы, ваше благородие, отвечал Будённый, — самому аж противно, ушёл, подлец, от меня. Самого Будённого вокруг пальца обвёл, да, ещё и без усов оставил. Был бы я помоложе, была б ему сатисфакция.

Надеюсь, и в таком виде вы приглянётесь мисс Бейден, — проговорил Попов. — И, как говорят господа англичане, не станем лить слёзы над пролитым молоком.

Находившиеся в комнате гости время от времени вставали, чтобы поворошить уголь в камине. Но огонь неумолимо угасал, и больше не давал тепла. От свечей оставались жалкие огарки, грозившие потухнуть с минуты на минуту.

— Я думаю, пора идти спать, — произнёс Попов. — Утро вечера мудренее. Мне представляется, что нам и впрямь может грозить опасность. Дело принимает скверный оборот, и лучше всего позаботиться о переезде из гостиницы.

Глава VIII, в которой мы познакомимся с маркой Британских Виргинских островов, а изображение Маркони встретит своего исторического антипода

Однако заняться переездом нашим героям так и не пришлось. На следующий день после завтрака решено было оставить старый добрый «Лэнгхем» и предпринять осторожную вылазку в город, но не с целью поиска нового пристанища, а с целью ознакомления с обстановкой вокруг гостиницы. Будённый опасался, что его может разыскивать полиция. Решено было устроить себе место наблюдения на противоположной стороне улицы, в небольшом кафе с широкими окнами, выходившими на отель.

Так и поступили. Не прошло и двух часов, как в «Лэнгхем» вошёл бледного вида человек. В руке он нёс большую, нарядно запакованную коробку, похожую на рождественский подарок.

— Вон он! — закричал маршал, — указывая в сторону незнакомца. — Я его сразу признал!

Профессор приставил палец к губам. Наклонив голову, он глазами дал понять, что тот, ради кого затевалась экспедиция, вошёл в отель. В нервном ожидании, одна за другой, тянулись бесконечные минуты. Никто не осмеливался сказать ни слова.

— Давайте подождём немного, а затем придётся идти и брать его с поличным, — предложил профессор, прерывая молчание. — Думаю, трое взрослых мужчин справятся с одним негодяем.

— Да, я ему, стервецу, теперь провести себя не дам, — почти выкрикнул Будённый, давая волю клокотавшему в груди возбуждению. — Вот этой рукой рубану… Разрешите, профессор, я один его вам приведу?

— Не разрешаю, — ответил учёный. — Он сейчас в моём номере, больше ему быть негде. Сделаем так: я открою дверь. Фельдмаршал, вы держите его на прицеле, а вы, Алексей Максимович, если понадобится, зовите подмогу.

На том и сговорились.

Когда все трое ворвались в номер, Будённый присел на одно колено, вытянув руку с револьвером вперёд, а Попов произнёс сакраментальную фразу: «Сдавайтесь, вы окружены!». Алексей Максимович занял позицию чуть позади передовой группы, исполняя указание профессора бежать за помощью в случае необходимости. В нос ударил резкий запах. Взору вошедших открылась следующая картина.

У камина сидел бледный, подавленный молодой человек. Напротив, за письменным столом расположился второй: Невысокого роста грабитель в широкополой шляпе и тёмных очках, держал в каждой руке по старинному мушкету. Мушкеты нацелены были на человека у камина.

Один из мушкетов медленно развернулся в сторону маршала и взял Будённого на прицел, затем женский голос с хрипотцой, мешая русские выражения с английским, произнёс:

— What for hurry-scurry? Зайдите и закройте дверь. Я не люблю сквозняк.

Посередине комнаты лежала вскрытая рождественская коробка с подозрительного вида продолговатыми чёрными предметами. Из коробки шёл сильный запах селитры.

— Едрит-динамит! — крикнул Будённый, падая на пол.

— Кто вы, таинственная валькирия? — невозмутимо обратился Попов к женщине. А сомнений в том, что грабителя задержала именно женщина, у Александра Степановича не оставалось. — И что вы делаете в компании господина Маркони? Вы агент полиции?

— Нет, сэр.

— Но вы, я полагаю, застали преступника на месте преступления, — указал Попов на фигурку в углу.

— Да, сэр, — кивнула женщина. — Именно так, на месте преступления. Ещё бы секунда, и ему несдобровать. Но теперь он смирный, как ягнёнок. Передаю вам румпель, можете делать с ним, что хотите.

— А вы, господин Маркони, снова воспользовались отмычкой? — продолжал допрос Попов, обращаясь с вопросом к непрошеному гостю.

Маркони не отвечал, но этого и не требовалось. Всё было и так очевидно. Коробка, которую он притащил в номер, предназначалась Попову. Нетрудно себе представить, чем мог бы закончиться его визит, не вмешайся так кстати пришедшая на выручку таинственная незнакомка.

Наружность итальянца хорошо известна. Высокий выпуклый лоб, лицо бледное, узкое, нервное. Глаза смотрят прямо, испытующе, фигура скорее щуплая. Маркони сидел в углу у камина и подавленно молчал, словно ждал своего приговора. Молчание нарушила женщина. Она отложила оружие в сторону, сняла шляпу, и длинные золотистые волосы легли на её плечи. Из груди распластавшегося на полу маршала вырвался лёгкий стон, а Горький часто заморгал, даже лицо Попова чуть порозовело. Лишь бледный Маркони оставался внешне бесстрастен.

— Моё имя вам, скорее всего, незнакомо, джентльмены, но я представлюсь. Мэри Рид. Вас и ваших друзей, сэр, мне представлять не надо, я за вами слежу с самого вашего приезда. Слежу и охраняю.

— Ах, сама Мэри Рид! Знаменитая женщина — пират и гроза англичан, какая честь! — воскликнул петербургский профессор. — Господа, сегодня у нас в гостях не валькирия, а Афина Паллада собственной персоной! С марки Виргинских островов, я полагаю?

— Именно так, — ответила Рид.

Марки. Филателистическая повесть. Книга 1

— Мы очень рады, — добавил Алексей Максимович. — Но почему вы решили прийти к нам на помощь?

— О вашем приезде в Лондоне ходят слухи. У вас в Британии есть друзья и есть враги, британские власти обеспокоены вашей безопасностью, — с этими словами Мэри Рид кивнула в сторону камина, а затем посмотрела на маршала, — Мистер Будёны, уберите, наконец, ваше оружие.

Будённый, зная, что только приказ вышестоящего начальника следует выполнять, а другие приказы полагается игнорировать, оглядел себя и повернул голову к Попову с выражением немого вопроса на лице.

— Хорошо, — кивнул Попов. — Фельдмаршал, уберите оружие и помогите нашей гостье заняться охраной Маркони. Только не застрелите его сгоряча. Считайте, что у вас приказ охранять пленника. А мы с Алексеем Максимовичем пока что унесём коробку от греха подальше.

— Слушаю, ваше благородие! С такой боевой гражданкой мы языка не упустим! — расплылся в улыбке Будённый и уселся на диван.

— С человеком по фамилии Будённый вам бояться нечего, — подмигнул гостье Попов.

Горький взял один конец коробки, Попов другой, и они медленно и осторожно понесли коробку вниз.

Осторожно, Буревестник. По-моему, в коробке динамитные шашки. Какой замечательный подарок приготовил нам господин Маркони.

— Лишь только в мире марок возможны встречи женщины-пирата и советского маршала, — кряхтя, отвечал Горький.

— Ваша правда. Если бы не вмешательство Рид, мы, вполне возможно, взлетели бы на воздух вместе со всеми обитателями «Лэнгхема». Интересно, какой детонатор догадался вставить в это своё новое изобретение Маркони?

Операция по перенесению коробки с бомбой вниз заняла не меньше четверти часа. Обошлось.

Следовало не только убрать коробку в безопасное место и распорядиться по поводу её вывоза, надо было договориться о вызове констебля и последующем аресте Маркони. В холле отеля прошло небольшое совещание. Решено было сделать всё без лишнего шума. «Лэнгхем» слишком известный отель, чтобы наводнять его коридоры полицией и агентами Скотланд-Ярда.

Едва за профессором и писателем затворилась дверь, Семён Михайлович пошёл в наступление. Трудно объяснить, чем он руководствовался в ту минуту. Вернее всего, он решил, что времени терять даром не стоит. Англичанки такие же бабы, как и наши, разве что более норовистые. Пользуясь тем, что пленник глядел в другую сторону, он подсел к Мэри.

Семён Михайлович в ту секунду был полностью уверен, что неприступные крепости для того и созданы, чтобы быть взятыми смелым штурмом.


Вернувшиеся в номер Попов и Горький застали обоих: и маршала, и пленного итальянца сидящими рядом в углу. Семён Михайлович, глаза которого так и лезли из орбит, грозя достичь размеров груши, потирал щёку. Он находился под прицелом Мэри Рид. Лицо его было багровым. Револьвер Будённого лежал на столе. Мэри цедила сквозь зубы:

— Ещё раз сунешься, и навсегда бросишь тут якорь.

Картину довершали не оставившие никаких сомнений слова Мэри:

— Послушайте, мистер Попов, если Будёны ещё раз приблизится ко мне, я продырявлю вашему шкиперу гафель. Я понятно выражаюсь?

— Боюсь, ваша жизнь, Семён Михайлович, упала в цене, за неё не дают и пенни, — перевёл на русский Попов.

— Возьмите его пушку, — добавила Рид, — и пусть убирается отсюда, пока цел.

С этими словами Рид протянула конфискованное оружие Попову.

— Вижу, они уже успели познакомиться, — произнёс со вздохом Горький. — Семён Михайлович, голубчик, что на сей раз вы натворили?

— За два дня терплю вторую конфузию, — вздохнул Будённый. — Старею.

На старого казака было больно смотреть. Так, вероятно, выглядел бы цирковой артист, потерявший квалификацию.

— Фельдмаршал переоценил свои возможности, — заметил Попов, поглядывая то на Будённого, то на Рид. Тень насмешки вновь появилась у профессора. — Я всё же попробую освободить вас под своё ручательство, учитывая былые заслуги. Мисс Рид, обещаю вам, что наш друг впредь не допустит ошибки. Он погорячился.

Рид кивнула.

Маркони сидел, в прежней позе и молчал, в то время как остальные участники операции, включая несколько огорошенного своим блистательным позором красного, как рак, маршала, расположились в комнате так, чтобы прикрыть пленнику все возможные пути отступления. Профессор стоял перед своей гостьей и рассматривал её экзотическую внешность: правильное загорелое лицо с волевыми чертами и зелёные глаза корабельной кошки.


— Позвольте вас кое о чём спросить. Скажите, мисс Рид, это вы писали мне письмо? — задал вопрос Попов.

Рид снова наклонила подбородок. Попов достал письмо из кармана и карандашом сделал некоторые пометки на бумаге.

— Потрудитесь прочесть мой ответ на ваше послание, — и с этими словами протянул письмо Мэри Рид.

Рид даже не поглядела на написанное, она сложила бумагу и молча убрала за пазуху, в карман камзола.

— Нашли время письма писать. Потом почитаем, — ответила она. — Ещё есть у вас вопросы?

— Да. Каким образом вы попали в мою комнату?

— Через верхний смотровой люк, — ухмыльнулась гостья, показывая глазами на форточку.

— И вы не испугались высоты? — не удержался от возгласа Горький.

— Для меня это не высота. Тот, кому не раз доводилось влезать на мачту, не станет бояться какого-то дождевого желоба.

— Спасибо, дорогая мисс Рид. Вы рассеяли мои подозрения. Теперь у меня остались лишь счёты с вашим пленником, — произнёс профессор. Он подошёл к сидящему Маркони. — Мистер Маркони, сейчас сюда явится полиция, и вас арестуют. Скажите по чести, зачем вам понадобилось взрывать нас?

Маркони молчал и, казалось, чего-то выжидал.

— Будем говорить или станем Ваньку валять, гражданин подозреваемый? — надвинулся на самозванца Будённый.

Но тот и бровью не повел. На какое-то время присутствующим показалось, что заставить Маркони говорить им не удастся. Итальянец наконец, открыл рот. Словно бы холодный ветер шёл по комнате от звука его голоса. Даже случайно зашедший в этот момент гость почувствовал бы угрозу, исходящую от этого страшного человека. Медленно и спокойно выговаривая каждое слово, словно взвешивая произнесённое на невидимых весах, он вымолвил:

— Я согласен побеседовать с вами, господин Попов. Но только с глазу на глаз, без свидетелей. Я дам вам возможность удовлетворить любопытство, хотя вы того и не заслужили.

— Пристрелить его, и дело с концом! — закричал маршал, услышав подобную наглость из уст человека, пойманного с поличным и сидящего под прицелом пистолета. — Пройтись ему разок по перфорации, чтоб родная мама не узнала, а марку из альбома выкинуть!

Противник насилия Горький попытался остудить боевой пыл:

— Пристрелить недолго. Но учёные споры не решают силой оружия, дорогой Семён Михайлович, а тут спор научных школ. Не забывайте, вся каша из-за статьи в «Науке и Жизни». Я предлагаю публичное покаяние и официальное извинение в газетах.

— Как вам такое предложение одного из моих сотрудников? — открыл рот Попов, не сводя взгляда с пленного.

— Вы хотите испугать меня, значит, сами меня боитесь, — заговорил Маркони своим монотонным голосом.

— Нет, я вас не боюсь. Что ж, готов принять ваши условия. Так и быть, поговорим без свидетелей, пока не явилась полиция. Прошу вас, оставьте нас вдвоём, — попросил Попов. — Не думаю, что господин Маркони попытается бежать.

Сидящие в комнате неодобрительно зашумели, но двинулись к выходу.

— Зря, товарищ Попов, соглашаетесь, — промолвил Будённый, закрывая за собою дверь. — Змея, как известно, и в полу дыру найдёт. Я их, буржуев, знаю.

В комнате остались двое, воцарилась тишина, только каминные часы тикали.

— Это не вы, а я настаиваю на объяснении, господин Попов, — начал Маркони, когда дверь закрылась. — Зачем вы явились сюда? Хотите ли вы испортить мне выступление или же вы явились с целью опозорить моё имя и выставить дураком в научном обществе?


Марки. Филателистическая повесть. Книга 1

Попов выждал минуту.

— Ни то, ни другое. А вот это — ваша последняя научная работа? — и он показал на цветную обёрточную бумагу, лежащую на полу. — Неужели вы воображаете, что подобными фокусами сможете отстоять своё научное первенство?

— Пусть фокусы, если угодно.

— Но зачем? Вы желаете славы для одного себя?

— Затем, — хриплым голосом почти выкрикнул итальянец, — что я почти у цели! Долгие месяцы трудов. Согласования, поиски кредитов в этой чёртовой стране! И вот являетесь вы. Вы не оставили мне другого выбора, кроме как убрать вас с дороги.


Попов покачал головой. Этот человек говорил с такой убежденностью, что ему хотелось верить. Если бы его слова не являлись явной ложью.

— Ничего так не помогает распространению неправды, как вера в неё рассказчика. Ведь вы, господин Маркони, даже слабо представляете себе, как моё устройство работает.

— Разумеется, я не отрицаю, вы более меня сведущи в технических вопросах. — Маркони встал и подошёл вплотную к Попову. — Послушайте, профессор, я, так и быть открою вам глаза. Это дело касается не меня одного, за моей спиною стоят иные люди. Слышали ли вы о «Wireless Telegraph & Signal Company»?

— Нет.

— В отличие от России, военно-морские силы Италии не остаются в стороне. К моему, радиоприёмнику проявили интерес люди самого высокого ранга. Мне будут в ближайшее время выделены деньги. Очень большие деньги. То, что я делаю — коммерческое использование изобретений. Есть изобретатели, а есть те, кто за изобретения готов заплатить. Так вот, найти второе труднее, чем первое.

— Вы продавец чужих изобретений?

— Пусть и чужих, в том нет разницы. Изобретения тогда имеют смысл, когда ими пользуются. Если вы желаете, я могу взять вас в долю. Переходите на мою сторону. Доля в 15000 фунтов стерлингов и право голоса в компании вас устроят?

Маркони встал со своего места и протянул руку.

— Зачем мне капиталы? — отрицательно покачал головой Попов. — Меня в этом вопросе интересует другое: мотивы ваших поступков. Именно за этим я и приехал сюда, а не для того чтобы опозорить кого-то и выставить себя в лучах славы. Кроме юридической и коммерческой сторон этого дела, есть третья сторона.

— Какая же?

— Боюсь, вас она не очень интересует. Нравственная.

Глаза Маркони широко раскрылись, взгляд их впился в противника:

— Какое вы, нарисованный человечек с марки, имеете право говорить это мне? Вы забылись, Попов, мы лишь изображения реальности, отблески. Мы живём среди теней и сами превратились в тени.

— Мы живём в том мире, который сами рисуем себе, — спокойно вымолвил Александр Степанович.

Никто не считал времени. Быть может, прошло минут двадцать, быть может, больше.

Наконец ожидание за закрытой дверью стало невыносимым.

— А если итальянец его того? — показала Рид себе на горло.

Будённый резко рванул ручку двери на себя. Дверь легко поддалась. Вошедшие увидели Попова перед открытым окном. Профессор стоял, уронив голову на грудь, и, казалось, глубоко задумался.


Оставим на время наших героев, сделаем небольшое отступление и заметим, что и сам Автор отложил перо и тоже погрузился в глубокие размышления. Взгляд его пробежал по рядам книг и упёрся в низенькое окошко подвального этажа. Сразу за рамой ветер качает деревья, а соседская кошка где-то внизу просит, чтобы её накормили. Автор стал замечать за собою, что выдуманный им самим волшебный мир куда реальнее того, который окружает его снаружи. Телесная наволочка жизни, всё, что мы зовем повседневностью, с недавних пор ему наскучили, он утратил к ней всякий интерес. В один прекрасный день он убедился, что голоса и тени окружающих перестали трогать его всерьёз, включая тени контролёров в общественном транспорте. В нетленной воздушной пелерине представлений парят, словно гигантские пылинки в луче света, замысловато кружатся выдуманные герои. Художественный вымысел причудливо переплетается с вполне реальными, ныне живущими персоналиями. Прошедшее сходится и вновь расходится с будущим в бесконечном танце наших воспоминаний, лёгких, как птичий пух.

Герои старинного альбома следят за Автором, они идут следом за ним, незримо поддерживая. Это они не дают сделать неосторожный шаг, оступиться и упасть.

Их тёплые руки ложатся нам на плечи, когда совсем невмоготу. Пусть их разговор едва различим за шелестом страниц, иные слова требуют полной тишины. Наши незримые друзья не покинут нас никогда, даже если мы забываем их советы и совершаем проступки. Их легко опечалить, но они не покинут нас ни при каких обстоятельствах. Не пренебрегайте ими, они самые верные спутники.

Из вышесказанного осмелимся сделать вывод: наши выдуманные бумажные герои, тем не менее, имеют такие же права на собственную судьбу в воображении читателей, как и описанные Тацитом, Плутархом, или, на худой конец, Виктором Суворовым.

Из неглубокого транса Попова вывел настойчивый голос:

— Александр Степанович, вы не ранены? — заглядывал в лицо Горький.

Профессор, словно бы приходя в себя после лёгкого сна, в ответ слабо улыбнулся и потёр усталое лицо обеими ладонями.

— Нет, со мной всё в порядке.

— Он сбежал!? — почти выкрикнул Будённый.

— Да, через окно.

— Если надо, я приведу его сюда, далеко ему не уйти, — предложила свои услуги Рид. — Окна — по моей части.

— Не будем этого делать, — жестом остановил решительную англичанку Попов.

— Но почему? Сейчас сюда явится полиция! Двое констеблей уже на этаже! — одновременно прокричали Горький и Будённый.

— Потому, дорогие друзья, что полицейскими мерами тут ничего не добиться. Маркони — человек отчаянный, ему неважен способ достижения цели. Бог ему судья. Я услышал и понял всё, что намеревался узнать.

После нелёгкого объяснения с полицией можно было считать, что экспедиция в Лондон подошла к финалу.

— Пойдёмте, господа, перекусим, я смертельно устал и голоден. Думаю, нам ничего больше не угрожает.

— Вот так казус! Взять и выпустить леща в реку! — не унимался Будённый.

— В одном Маркони прав: есть вещи, которые можно продавать всю жизнь, вроде чеховского вишнёвого сада, и так и не продать. Господа, не станем думать о грустном. Мисс Рид, вы разрешите пригласить вас сегодня на ужин?

Мэри Рид не стала ломаться. Она оглядела Будённого с головы до ног и скривилась, потом обратила зелёные глаза в сторону изобретателя радио.

— С таким на люди не сунешься, поднимут на смех. Но с настоящим джентльменом отчего не выпить пинту грога?

Автор не может не сделать в этом месте замечания. Женщинам, даже и вполне современным и образованным, свойственно смотреть на мужчин, как на часть собственного гардероба.

Однако, кто знает, что имела ввиду эта дикарка? Произнося свои слова о «настоящем джентльмене», так по крайней мере показалось присутствующим, щёки Мэри Рид тронул лёгкий румянец. Не станем дознаваться, о чём она подумала в ту минуту. Чужая душа потёмки. Осмелимся сделать лишь ещё одно небольшое замечание. Отличить истинное от напускного, распознать настоящее, не податься блеску фальшивого — не в этом ли подлинная мудрость женщины? Уходя из номера последним, Будённый бормотал себе под нос:

— Это ж надо, какая баба, а!


Отметим, что Попов и его гостья, отужинавшие на Стрэнде в знаменитом «Великом Диване Симпсона», вели себя безупречно, как и подобает известному человеку из столицы Российской Империи и его даме, представлявшей империю британскую. Пусть Мэри Рид и мастерица на крепкие словечки, но и ей свойственно кокетство и умение подать себя, не переходя тонкой грани, именуемой словами «английский стиль». Порода благовоспитанных девиц, равно, как и порода истинных джентльменов всё же не вымерла, но их популяция оказалась значительно истреблённой более сильными и приспособленными представителями фауны. Иначе нам пришлось бы согласиться с небезызвестным Джоном Фаулзом, полагающим, что к настоящему времени особей, именуемых «джентльменами» вовсе не осталось. А такой взгляд на упадок нравственности кажется Автору сильно и несправедливо преувеличенным.

Глава IX, в которой филателистические размышления сменяются спором о социальном устройстве общества

Экипаж, запряжённый гнедой лошадёнкой, вяло тащился вон из города. Внутри коляски сидели двое. Высокий человек в потёртом пальто курил, другой слегка морщился от дыма, но замечаний не делал. Как нетрудно было догадаться, в медленно ползущем экипаже находились инженер электрических машин Александр Степанович Попов и ставший ему с недавних пор попутчиком пролетарский писатель Горький. Попов надел новый дорожный сюртук, а Алексей Максимович, как и раньше, довольствовался пальто. Маршал был оставлен на попечение заботливой миссис Бейден.

Позади коляски выглядывали притороченные походные чемоданы. Путешественники намеревались покинуть пыльный Лондон и направлялись в край типичной английской природы: лужаек с сочной травой и небольших холмов, поросших редкими деревьями.

Итак, в повозке сидели двое и мирно беседовали.

— Стало быть, вы полагаете, в деле участвовало ещё одно лицо, о котором мы с вами не имеем представления? — спросил Горький, дымя своей папиросой.

— Без сомнения, дорогой Буревестник, — ответил его спутник. — И этот факт был установлен мной опытным путём.

— Каким именно, позвольте полюбопытствовать?

— Видите ли, в чём дело. Когда Мэри Рид вошла к нам, вернее, когда мы вошли в мою комнату и застали там Мэри Рид, у меня сразу возникло по отношению к этой юной особе лёгкое подозрение. Это она доставила мне в номер письмо с предупреждением об опасности, она же дважды забиралась ко мне в номер по водостоку, надеясь ещё в прошлый раз захватить с поличным Маркони. Захватить итальянца ей не удалось с первого раза. Зачем ей нужен был весь этот цирк?

— Чтобы помочь нам, — пожал плечами Горький.

— Хорошо. Но, тогда спрашивается, зачем стараясь помочь кому-то, действовать столь конспирологически? Я подумал, что девица действует не самостоятельно, а по чьему-то указанию. И тогда, дорогой Буревестник, я доказал это.

— Как?

— Я взял письмо и нацарапал на бумаге ответ.

— Что же вы написали?

— Я написал ей печатными буквами: «Вы затрудняетесь прочесть, Мэри Рид»? Она взглянула на написанное мной, как на китайскую грамоту и убрала подальше, чтобы передать послание по назначению. Вы знаете, я уже вам говорил, людям свойственно усложнять и искать ответы на простые вопросы дальше, чем следует. А ответ лежит на поверхности. Когда я протянул письмо Рид, я попросил её прочесть мой ответ. Сделать она этого не смогла — по вполне понятным причинам, и сразу спрятала в карман.

— Почему же?

— Мэри Рид, известная искательница приключений и женщина-пират, скорее всего, грамоте не обучена. Кроме нашего фельдмаршала, Барнетта, Маркони и миссис Байден-Пауэлл о нашем пребывании здесь немногие знают.

— Вы имеете ввиду британские власти?

— Я имею ввиду принцессу Диану.

— Позвольте-позвольте! — воскликнул Горький и полез в карман за блокнотом, — Я всё стараюсь записывать.

— Вы и впрямь настоящий писатель. За это я вас и люблю, Буревестник. Никогда не стоит сбрасывать со счетов человека, прекрасно осведомлённого о целях нашей поездки, пусть и не пролетарского происхождения.

— Вам бы всё смеяться надо мной. Рассказывайте же дальше, дорогой друг.

— Я заподозрил Диану, принцессу Уэльскую. Думаю, она решила протянуть нам руку помощи. А в качестве поверенного в делах решила использовать старый надёжный вариант: бесстрашную Мэри Рид, со страницы марок британских колоний. Поэтому внизу письма я приписал: «Большое спасибо и мой восторг восхитительной Диане».

— Как же эта Рид нашего Семёна Михайловича отделала! — покачал головой Горький.

— Вы не знаете женщин, Буревестник. Это не Рид его отделала, а Диана свела с ним счёты на свой манер. Теперь принцесса с Будённым квиты.

— Вы полагаете, дорогой профессор, это была спланированная месть принцессы?

В ответ изобретатель радио мог только неопределённо пожать плечами.

— Кто их разберёт, женщин? Где у них тонкая месть и расчёт, а где игра? Внешность и в нашем альбоме бывает обманчивой, а знание истории помогает избегать досадных оплошностей. Красный эсквайр попал, как кур в ощип.

И оба приятеля громко захохотали.

После событий, случившихся в номере «Лэнгхема» и последовавшего долгожданного объяснения с Маркони, планы членов экспедиции были изменены. Петербургскому профессору Попову больше не хотелось оставаться в Лондоне ни минуты. Он заявил, что узнал всё, что хотел бы знать, и видеть перед собой лицо претендента на роль создателя радиоприемника не желает. Будённого уже давно тянуло в имение миссис Бейден, а Горький размышлял о прогрессе человечества и вносил изменения в уже написанные ранее книги. Поэтому наши герои, которых мы оставили одних в роковую минуту, уладив дела с полицией, посовещались меж собою и решили разделиться. Профессор и его верный угловатый спутник приняли решение посетить Нью-Ланарк и осмотреть изобретение совсем иного рода — поселение великого Оуэна. А маршалу предоставить полную свободу, лошадей и свежий воздух. Расставание было недолгим. Друзья пожали друг другу руки и обнялись. Автор оставляет прославленного маршала в альбоме одного, с тем, чтобы направиться далее вместе с другими двумя участниками лондонской экспедиции.

Часть пути в Нью Ланарк была преодолена на поезде и лишь последний отрезок — в возке. В поезде между писателем и учёным произошёл небольшой спор, который Автор спешит предоставить на суд читателя. Вызван был он замечанием профессора по поводу устройства британских железных дорог.

— Я вовсе не случайно решил отправиться в путешествие по железной дороге. Великолепное британское изобретение, и, смею вас уверить, оно получит огромное развитие в России, где пространства так бескрайни, — заметил профессор, наблюдая за быстрой сменой ландшафта за окном.

— Уже получила. Взять хотя бы Николаевскую дорогу, — подтвердил Горький.

— Да, в последнее время и у нас, и у них научились быстро строить. Однако же в Лондоне уже несколько вокзалов, а Британия мала. Будущее принадлежит странам крупным, с более многочисленным народонаселением. Вот увидите, Британия скоро скатится с вершины своей славы.

— Или же произойдёт социальный взрыв, а к власти придут массы, — ткнул в собеседника пальцем писатель.

Попов отрицательно покачал головой:

— Массы к власти прийти не могут по определению.

— Но вы же сами отметили, дорогой Александр Степанович, что с вершин одна дорога, вниз. Колоний им не удержать, их империя уже сейчас сыплется, как карточный домик. Значит, впереди революция.

Наши герои рассматривали мелькавшие за окном разбросанные там и тут жилые постройки, разглядывали местных жителей. Если самих путешественников можно было отнести к людям привилегированного положения, то есть, дающего право судить о других с некой отстранённостью, то взгляды путешествующих на увиденное расходились противоположно. Попову окрестный пейзаж нравился, на Горького он нагонял тоску и грусть. Всё же, как это удивительно, что одни и те же явления и вещи способны в разных людях вызывать противоположные чувства!

— А я вам заявляю, никакой революции не будет.

— Поглядите на англичан, они и сейчас придумывают себе развлечения, вроде кинематографа, а к чему? Я вам отвечу, чтобы не видеть того, что творится вокруг: упадка, разложения, — с жаром бросился в атаку Горький. — Капиталисты обречены, впереди социальный взрыв!

— Капиталисты были бы обречены, дорогой Буревестник, будь они идиотами, но Британия управляется крайне ловкими мошенниками. Выход у них есть. Им следует измениться.

— Что это значит? Им и сейчас нелегко, а скоро нечего станет есть. Богатые становятся ещё богаче, бедные беднее! — почти кричал Горький.

— Вы же сами, — задумчиво глядя за окно, размышлял вслух Попов, — вы же сами не так давно рассказывали мне про Гайд Парк и уголок оратора Speakers corner. Когда в Лондоне начались волнения и даже любимый вами Карл Маркс предрекал скорое начало революции, правительство пошло на эту гениальную меру. Открыли уголок оратора. Приняли специальный закон, и что же? Волнения разом стихли, будто и не было призывов к свержению власти. Когда вы говорите мне о нищете и упадке, не я отвечаю вам, заметьте, а сама британская система управления отвечает. Только такое государство и имеет шанс выжить, которое умеет приспособить систему управления к кризису. Пока общество готово идти на социальные эксперименты, бунта не будет.


Время путешествия пролетело незаметно, но помирить спорящих дорога не смогла. Пересев в бричку, путешественники продолжали подыскивать аргументы в свою пользу. Со свойственной писателю наблюдательностью Горький отыскивал доказательства своей правоты в попадавшихся ему навстречу типах, в то время как Попов скорее искал подтверждения своим мыслям в примерах исторических и аналогиях. Что поделать, наши герои были людьми разного склада, если не сказать, склада противоположного.

— Ведь вот эти несчастные маются в страшной нужде, — показывал писатель пальцем на игравших в пыли грязных сельских ребятишек. — Здесь такое же пьянство, безграмотность и танцы с мордобоем по вечерам, как и у нас в России. Я вас уверяю.

— С каких пор вы сделались блюстителем нравов, Алексей Максимович? Откуда в вас это?

— Дорогой вы мой человек, я слишком знаю жизнь, — кивнул на убегающих детей Горький.

— Вы даже на Капри ухитрились выдумывать скучных и вялых типов, вроде Матвея Кожемякина, — отвечал Попов. — Полюбуйтесь лучше на английские домики в зарослях плюща. Каждый дом — небольшая крепость для своего владельца. Право владения землёй здесь священно и неприкосновенно.

— Это лачуги бедняков, а не домики. Некоторые напоминают мне хлев.

— Согласен. Однако же, замечу, и владельцы хлева могут вполне быть счастливы и даже гордиться своим владением.

— Гордиться хлевом можно, если другого повода для гордости не найти, — скорее размышлял вслух, чем отвечал на реплику писатель.

— Зато по хлеву можно вполне судить о крестьянине. Вы знаете, уважаемый Буревестник, я имею и на сей счёт своё мнение. Как вы уже заметили, у меня на всё свой взгляд. Пусть и не всегда во всём верный. Так вот, владение собственностью — это и есть тот внутренний тормоз, который остепеняет человека. Собственность должна иметь разумные пределы. Скажем, жильё должно не только находиться в частной собственности, но и ремонтироваться, и полностью обслуживаться собственником. То есть, идеальное человеческое поселение — это деревня или небольшой город, состоящий сплошь из частных владений. Расстояние между ними должно быть невелико, но и не слишком мало. В поселении должна иметься своя школа, больница и церковь. Лучше всего, если земское управление распишет порядок такого устройства. Я вас уверяю, в Нью Ланарк мы застанем подобную картину. Не думаю, что мы найдём там Город Солнца, но встретим поселение с хорошими полицейским порядками.


Горький хотел возразить, что совместный труд во общее благо и забота о ближнем есть панацея от бед, а вовсе не частная собственность и полицейские меры, но Попов уже принялся рассуждать дальше, не давая собеседнику возможности вставить и слова для ответного замечания: — У господина Конан Дойла в одном из последних номеров журнала Standard Magazine есть сентенция о том, что в деревне подчас совершаются гораздо более извращенные по своей жестокости преступления, нежели в городе. В городах правосудие совсем рядом, крики жертвы могут быть услышаны соседями, тогда как в деревне, в далеко отстоящих домах подчас творятся страшные вещи, и царит безнравственность. Я стал размышлять по поводу этой его мысли. У нас, в России, такие поселения тоже имеются, называют их хуторами. Там расстояние между постройками излишне велико. Хутора — это крайность, город — крайность противоположная. Есть некая разумная граница скученности населения, расстояния между жилыми постройками. Деревня — случай идеальный. Итак, напрашивается вывод: нужно найти золотую середину.

За разговором они и сами не заметили, как оказались у ворот большого дома.

Их встретил тощий, сгорбленный старик, на тонких ногах, своей фигурой издали напоминавший филателистический пинцет. Автор вполне допускает, что это и был пинцет, оказавшийся как нельзя кстати у обочины дороги.

— Тпру! — закричал старик. — Слезайте. Слезайте или поворачивайте оглобли!

— Милейший, как нам проехать в Нью Ланарк? — спросил Горький желчного старика.

— Я же говорю, дальше дороги нет. Вы в Нью Ланарке. Идите со своими чемоданами и в очередь становитесь. К вам выйдет миссис Макинтош и выдаст ключи от номера.

— Разговаривает, как у нас в какой-нибудь Калуге, — не удержался от замечания Горький.

— Возраст не имеет национальности, — вздохнул Попов.

К счастью, добродушная миссис Макинтош, носившая белоснежный до голубизны фартук, оказала гостям более тёплый приём.

Поселение Нью Ланарк представляло собой небольшой посёлок со своей школой и больницей. На зелёных холмах вокруг рос густой лес, а внизу текла река. Поселение находилось на достаточно крутом склоне. Место для социального эксперимента было выбрано его устроителем живописное, располагавшее его обитателей к спокойствию и даже некоторой умиротворённости. В отличие от севера Англии, здесь не было и следа серой угрюмости, столь свойственным некоторым графствам. Листва имела сочный зелёный цвет, а раскидистые дубы словно бы сошли с полотна Гейнсборо.

Рабочие жили в специально выстроенных для них квартирах, в трёхэтажных домах красного кирпича. Всё в Нью Ланарке было благоустроено и продумано отцом-основателем поселения Робертом Оуэном.

Предоставим возможность читателю заглянуть в записи, сделанные собственноручно пролетарским писателем в своём дневнике.


Из дневника Алексея Максимовича Горького

Для гостей здесь устроен прекрасный и удобный дом. Как повсюду заведено в старой доброй Англии, в холле камин, прикрытый толстой чугунной решёткой. Массивная мебель расставлена по всем этажам. Старая эта мебель устроена не для нормального человека, а по какому-то недоразумению для людей исполинского роста и силы. Даже мне с моим телосложением приходится нелегко сдвигать стулья и отворять створки. Женщинам, чтобы отворить сервант, приходится вставать на специальные скамеечки и тянуть их обеими руками, рискуя каждый раз свалиться со скамьи вниз и пребольно расшибиться. За порядком в доме для гостей следит одна старушка по фамилии Макинтош. Бедная старушка мучается, влезая и слезая со своих скамеек. Это форменное безобразие! Но ничего менять у себя она не желает. Англия — страна традиций.

Однако ж, вернёмся к нашим шкапам. Я нашёл для себя и полезную сторону в столь неудобной и грубой деревенской мебели. Как приехали, я на спор уговорился с моим дорогим Александром Степановичем, что брошу курить. На всякий случай я припрятал заранее коробку папирос в дальний угол шкапа, куда Попов не догадается залезть. Коли сильно захочется мне папирос, так у меня есть тайник, откуда смогу добыть табаку без ведома моего строгого друга.

Вообще мне тут всё страшно нравится. Живут здесь рабочие, как сыр в масле катаясь. Никогда бы не подумал, что без революции можно житьё так разумно устроить. И капиталисты тут честные, и трудящиеся довольны. У них тут имеется свой рабочий клуб, с библиотекой и избой-читальней, и даже музыкальный салон. Я туда уже ходил.

Третьего дня стал я о том рассказывать Попову. Я ему говорю:


— По-моему, нету нужды у нас в России заводить советскую власть. Думаю, социализм и без революции возможен, ежели сознанием трудящихся овладеют идеи Оуэна.

К моему удивлению, профессор на мои слова слегка крякнул, а потом и огорошил меня:

— Я всё чаще стал замечать, с вас взятки гладки, дорогой Буревестник. Я бы не стал торговать убеждениями даже в шутку.

Вот и пойми его.

Однако, пришло время рассказать про наших новых знакомых здесь. Нашим добрым руководителем оказался мистер Леттерби. Этот господин, невысокого роста, весьма проворный и улыбчивый. Ходит он в синей рабочий фуфайке и улыбается английской улыбкой. У него открытое лицо рабочего человека, он произвёл на меня очень хорошее впечатление. Сразу видно культурного пролетария. Господин Леттерби проводит с нами много времени, объясняя и показывая устройство посёлка.

Недавно на прядильной фабрике появилась своя подвесная электрическая дорога. Вольнонаёмный инженер-электротехник Бёрнс и его помощники сконструировали эту подвесную дорогу. С её помощью тяжёлые тюки с продукцией фабрики, нагруженные материей и рубашками, транспортируются по всем цехам и потом попадают на склад. Мы с профессором наблюдали работу электрического устройства издалека, и моему учёному другу машина очень понравилась.

Всё тут устроено разумно и с пользой для трудящегося человека. Школа, больница поддерживаются в идеальном порядке. От каждого здесь ожидают работы на общественное благо, сами же рабочие с фабрики общими усилиями приводят в порядок поломавшиеся кровли домов или чинят систему водоснабжения. Преподаватели в школе — жёны фабричных рабочих. Все вместе, на собрании жители решают насущные вопросы. Такие порядки очень разнятся с нашими, российскими.

Однако, и на солнце бывают пятна. Вчера мистер Леттерби пожаловался нам с профессором на воровство. Оказывается, на фабрике с недавних пор завелись воры, сумевшие вынести через забор несколько пудов дорогой краски и мотки с дорогой серебряной и золотой ниткой.

— Никак не можем найти негодяев, — развёл в стороны руки Леттерби.

— Обращались ли вы в полицию? — спросил мой друг.

— Обращались, — вздохнул Леттерби. — Покрутились у нас с неделю и ничего не нашли. Так ни с чем и уехали. А тут ещё и отравление.

— Какое отравление? — удивились мы.

Оказалось, незадолго до нашего приезда всю фабрику поставила вверх дном полиция, искали похитителей краски и нитей. А инженер Бёрнс и его помощник были кем-то отравлены. Они пролежали с пищевым отравлением несколько дней. К счастью, всё обошлось. Полиция уехала, воров не нашли, но ищут. На проходных выставлены усиленные патрули, только ничего не помогает. Воры научились каким-то образом проносить дорогую краску и нитки через проходную.


Прошло несколько дней, мы гуляли по городку, осматривали больницу, навстречу нам попался Леттерби.

— Что нового? — спросил нашего доброго помощника мой друг.

— А, — махнул Леттерби неопределённо. — Всё по-прежнему. Мы ищем, они воруют, мы ищем, они воруют.

— Они воруют быстрее, чем вы ищите, не так ли? — вынес свой вердикт Александр Степанович.

Воспитанность моего друга и его тонкий юмор пришлись по вкусу британцу. Тот чуть скривил тонкие английские губы.

— Мистер Попов, вы попали в самое яблочко, — промолвил он. — Сегодня ночью со склада украли дорогую материю.

— И вновь никаких следов?

— Нет, — печально опустил голову Леттерби.

— Скажите, — спросил Александр Степанович. — А что произошло с этим вашим Бёрнсом? Мне очень хотелось посмотреть его машину, жаль уезжать, не разобравшись в её устройстве.

— Мистеру Бёрнсу уже лучше. Мы так волновались за него, ведь электрическая дорога без него встанет.

— А доктор его смотрел? — спросил Попов.

— Нет. Бёрнс отказывается от врачебной помощи и лечится сам.

— Так вы поговорите с инженером, — напомнил Александр Степанович в конце беседы. — Мне было бы интересно взглянуть на его изобретение, мы с ним, видите ли, коллеги.

— И передайте ему пожелания наискорейшего выздоровления, — добавил я.

Иногда мой друг забывает элементарные правила вежливости. Дорога его интересует куда больше, чем здоровье её создателя. Хорошо, что я вовремя пришёл на помощь и снял неловкость. Услужливый Леттерби раскланялся и дал нам своё согласие поговорить с главным электриком поселения на предмет осмотра механизма его машины.


Впрочем, случай познакомиться представился даже раньше, чем мы думали. Как-то раз, ближе к вечеру, прогуливаясь вдоль центральной улицы посёлка, мы свернули на боковую, едва приметную дорожку и оказались в тупике. Справа и слева нас окружал глухой деревянный забор. Воздух был наполнен звоном стрекоз и кузнечиков. Я готов был часами слушать их пение, но мой друг обратил моё внимание, откуда распространяется зудение и лёгкое жужжание. Жужжание производили вовсе не насекомые, как я предполагал!

Мы подняли головы вверх, отыскивая источник звука. Наше внимание привлёк трос, подвешенный на большой высоте, и я указал моему другу пальцем в ту сторону. По тросу, протянутому высоко в небе, толчками продвигалось большое корыто, в котором находился тюк с чем-то тяжёлым. Это и была та самая электрическая дорога, о которой нам рассказывал Леттерби.

Вдруг боковая калитка в заборе неслышно отворилась. Нам навстречу кошачьей походкой вышел человек с удивительным чистым и открытым лицом в пиджаке и поддёвке. Человек широко улыбался. Надобно описать его поподробнее. Человек, встретившийся с нами, был совсем маленького роста. Ладони у него казались детскими, будто игрушечными. Но самое удивительное — взгляд. От него было невозможно оторваться. Я бы сказал, магнетические глаза.


— Добрый вечер, джентльмены, — протянул он нам по очереди детскую ручку. — Рад вас приветствовать в нашей деревушке. Меня зовут Бёрнс. Роберт Бёрнс с почтовой марки Шотландии. А вы, надо полагать, знаменитый русский учёный Попов со своим другом. Видите, я осведомлён о вашем прибытии, как, впрочем, и все поселенцы. В такой маленькой деревушке вести разносятся молниеносно, по живому телеграфу, без всяких технических ухищрений.

Признаться, мне иногда очень приятно, что слава бежит впереди нас. Нас узнают на улице и раскланиваются. Один из обитателей альбома как-то раз, здесь, в английской глубинке рассказал мне, что читал «Старуху Изергиль». Разумеется, моя популярность не идёт ни в какое сравнение с популярностью моего друга. Всё же приятно, когда результаты твоих усилий кем-то замечаются, и тебя помнят.

— Искренне рады с вами познакомится, — протянул я по британскому обычаю в ответ свою ладонь и ощутил нежную кожу английского труженика.

В любой иностранной державе я стараюсь перенять привычки её обитателей, дабы не сильно отличаться. Так, Англия для меня в первую голову страна чопорной благовоспитанности, поэтому и я веду себя здесь во сто крат культурнее, чем в других местах. Стараюсь не плевать и не сморкаться наземь, а пользуюсь носовым платком, обхожусь малым количеством бранных слов и почти бросил курить. Когда британцы хотят сказать «да», они делают это тоже весьма галантно и произносят «йес оф коз». Я сперва смеялся, причём тут козы, а с недавних пор перенял эту их привычку. Итак, я раскланялся весьма изысканно.

— Йес оф коз, вы правильно догадались, кто мы. Мой друг Александр Степанович — великий изобретатель, а ваш покорный слуга — небезызвестный сочинитель, пишущий под псевдонимом Максим Горький.

— Всегда к вашим услугам, — культурно выразился англичанин. — Я тоже на досуге сочиняю.

— Сельская проза?

— Нет, — смущённо отвёл от меня глаза инженер, щёки его вспыхнули, — стихи.

— Приятно познакомиться, — протянул в свою очередь руку Попов.

— Не правда ли великое дело задумал старина Оуэн? — щурясь проговорил Бёрнс.

И лукавые искорки запрыгали в его глазах, будто задуманное в Нью Ланарке поселение казалось ему смешной затеей.

— Алексей Максимович именно за этим сюда и пожаловал, — кивнул Попов, — посмотреть результаты социального эксперимента вашего прославленного земляка. А меня, мистер Бёрнс, признаться, очень заинтересовало ваше изобретение.

— Роберт. Можете звать меня просто Роберт. У нас тут другой этикет, — улыбнулся инженер-электротехник.

— Роберт, мы слышали, вас пытались отравить? — осведомился я.

— Да, чуть не умер, сейчас стало лучше.

— Вы кого-то подозреваете? — спросил Александр Степанович Бёрнса.

Тот, только покачал головой.

— Кого же мне подозревать? Питаюсь я в столовой, вместе со всеми, иногда покупаю мясо и овощи на рынке. А вас, стало быть, заинтересовала моя электрическая дорога. Только разве это изобретение? Я электрик, подписал полтора года назад договор с фабрикой и построил здесь дорогу. В основном я слежу за состоянием электрической машины, смазываю крутящиеся части. И постоянно чиню эти треклятые тележки. С тележками уйма хлопот, то и дело ломаются.

— Позволите взглянуть на устройство машины? — спросил Бёрнса Александр Степанович. — Я полагаю, здесь у вас пункт, откуда вы управляете всей работой?

Мне показалось, в первую секунду инженер чуть заколебался, но тут же взял себя в руки и кивнул.

— Да, разумеется, — ответил Роберт. — Приятно иметь дело со сведущим человеком. Только давайте условимся встретится часа через два. Мне как раз надо бежать в мастерскую. А потом приходите сюда.


— Какой приятный инженер, — заметил я, когда калитка затворилась. — Вежливый, образованный, не гордый, стихи сочиняет.

— К тому же, трезвый, — усмехнулся Попов.

Иногда на моего друга находят приступы меланхолии. Вот и сейчас он не обрадовался приглашению, а встал задумчиво и глядит на проносящиеся в вышине корыта. И глядит на них так, будто в этих корытах заключена тайна Вселенной. Я, недолго думая, вытащил блокнот и спешу запечатлеть на бумаге сию картину.

Через два часа нам предстоит близкое знакомство с Бёрнсом и его устройством. Признаюсь честно, я не большой знаток в технике. Всё, что несёт техника человеку, меня несказанно радует. Напротив, мой друг зачастую глядит на достижения цивилизации скептическим взглядом.


— Вы знаете, я всегда сочувствовал Луначарскому. Быть может, богостроительство — вот настоящий путь человечества, — заметил я.

Попов ответил резко:

— Глупости. Богостроительство — обман, потому что Царство Божие на земле невозможно, а лишь в потустороннем мире. Поверьте мне как учёному.

— Мне странно это слышать от учёного. Вы, человек с университетским дипломом, низвергаете науку. Наука — то, на чём стоит наш мир. А ведь наука ведёт нас вперёд, любые тайны природы открываются человеку, — резонно заметил я. — Вы запутались.

— Нет, глубокоуважаемый Буревестник. Учёный — тот, кто первым находит, первым додумывается, первым обращает внимание на спрятанное от глаза. Но кто сотворил найденное? Наука и возникла с целью описания сего мира, а не объяснения потустороннего. Представьте себе весьма сложный прибор, хоть бы и электрический самовар. Есть описание прибора, схема. Поклоняться науке так же глупо, как поклоняться руководству или описанию работы самовара.

— А вы поклоняетесь самовару! — я почувствовал, как мои щёки стали горячими.

— С чего вы взяли? Не самовар, но его создатель достоин всякого уважения. Идея стоит впереди описания, а не наоборот.

— Наука разгадывает любые загадки. И ваш чайник — не больно-то и сложная штука!


— Это точно, — подтвердил Попов.

Слова Попова задели меня за живое. Получается, невидимый чайный конструктор за нас всё уже решил. Эдак выходит, и Маркс мог ошибаться в классовой теории? Ну, уж дудки! Тот не марксист, кто сомневается. Я поначалу хотел было обидеться, сказать резкость, но, поразмыслив, произнёс решительно и твёрдо:

— Позвольте-позвольте, любезнейший Александр Степанович. Вы подвергаете сомнению саму социалистическую идею. С этим я никак не соглашусь. Я не хочу с вами ссориться, вы для меня авторитет. Но авторитет — исключительно как образованная научная личность. Вот только нельзя вам не заметить, когда вокруг люди дохнут, словно мухи, нищета корёжит человека, и благие намерения в нём угасают, едва зародившись, то чего вы станете ждать от таких людей? Посмотрите глазами бедняка на Лондон. Нужда хуже, чем в России. Нищим ваши проповеди — пустые слова, им детей накормить нечем. А вы им про великого создателя самовара твердите!

Попов вдруг смягчился. Его тон звучал на удивление тепло и примирительно.

— Мы разошлись с вами в одном фундаментальном вопросе. Это вопрос о том, заключен ли смысл жизни в ней самой, или он лежит за гранью понимания. Кстати, Оуэн в Бога не верил, за что в конце концов и поплатился…

На том мы и разошлись. Наш спор завёл нас в тупик, хотя я и полагал, что сумел одержать победу. Даже наука не может не капитулировать перед логикой марксизма. Вот, я откладываю перо и бумагу, нас зовёт любезный инженер, и я спешу закончить свои записи, прежде, чем калитка закроется за нами.

Продолжение дневника. Записи, сделанные А.М. Горьким на следующий день

Александр Степанович не случайно так пристально разглядывал тележки. Оказалось, за их разглядыванием скрывалась бурная мыслительная деятельность, что для людей умственных профессий не редкость: кажется, стоит такой и слюнявит карандаш, а в голове у него в ту секунду совершается целая техническая революция!

Итак, мы взобрались по крутой винтовой лестнице в узенькую комнатку, именуемую командной рубкой или пунктом управления транспортной системой, изобретением мистера Бёрнса. Инженер оказался столь любезен, что позволил мне нажать на некоторые рычаги его механизма. Огромный металлический трос бежит вокруг паровозного колеса, посредством рычагов скорость движения троса регулируется. В комнатке из-за работы машины стоит постоянный шум, напоминающий гул водопада.

Попов был настолько восхищён увиденным, что не удержался и промолвил: «Вот так штукенция». И принялся высчитывать мощность установки, зная вертящий момент и угловую скорость колеса. Маленький Бёрнс легко крутит своими детскими ручками рычаги, и только ухмыляется, видя нашу мышиную возню вокруг его машины.

Когда мы втроем выходили из командной рубки, навстречу нам попался помощник Бёрнса. Он лишь кивнул головой, а потом столкнул ногой стоявший рядом мешок. Мешок скатился вниз по винтовой лесенке.

— Обрезки, ветошь и пакля, — пояснил английский инженер, показывая на мешок. — Для вытирания масла.

— Ах, вот как, — отозвался Александр Степанович.

— До свиданья, джентльмены, — промяукал Бёрнс.

Мы распрощались. На улице, когда калитка за Робертом захлопнулась, профессор толкнул меня в бок и показал великолепный платок из батистовой ткани.

— Странная у них ветошь, — заметил мой друг. — На одной здешней ветоши мы бы с вами в Петербурге могли жить припеваючи.

— Где вы это взяли? — удивился я.

— Из мешка, который столь неосторожно спихнули на землю. Я так незаметненько вытащил платок, пока вы учтиво раскланивались с Робертом, — пояснил Попов и добавил. — Платок конфискован исключительно в интересах следствия в качестве будущей улики.

Признаюсь, я не придал тогда внимания этому эпизоду.


— О чём вы призадумались, Александр Степанович? — спросил я.

— Дорогой мой, — ответил мне мой учёный товарищ. — Ведь мы с вами столкнулись с интересной криминалистической загадкой. Загадкой исчезающей с фабрики продукции и странного отравления инженера. Быть может, нам посчастливится разгадать, куда девается товар, и кто пытался отправить на тот свет Бёрнса. Не сквозь землю же преступники провалились! Вот об этом я сейчас и размышляю. Думаю, нам стоит попытаться проникнуть в эту тайну.

Стоит ли говорить, как я обрадовался? Тайны и их разгадки всегда казались мне невероятно завлекательным делом. Мне кажется, если бы не профессия писателя, призванного служить делу справедливости, то непременно работа полицейского сыщика стала бы моим ремеслом. Я с жаром бросился на шею моему другу.

— Как я сам не начал этого разговора! — воскликнул я. — Нам давно пора было взяться за расследование этого преступления. Только с чего же нам начать?

— Думаю, нам немедленно следует сообщить нашим английским друзьям, что мы начинаем собственное расследование.

Так мы и поступили, встретившись с Леттерби.

— Джентльмены, — тихо произнёс англичанин, когда я и мой друг сообщили ему о нашем намерении заняться этим делом, — джентльмены, полиция оказалась посрамлена. Окажется ли вам под силу распутать клубок без урона для вашей собственной репутации?


— Наша собственная репутация нас не слишком беспокоит, мы люди не гордые, — начал было я, но поперхнулся, ощутив на своей ноге энергичное нажатие ботинка Попова.

— Мой друг хочет сказать, ни вы, ни мы ничего не теряем в случае неудачи, — заметил Александр Степанович.

Хотя во время всего разговора лицо Леттерби оставалось непроницаемо, я догадался, что он придаёт словам моего друга куда большее значение, чем можно было предположить.

— Мы были бы вам очень признательны, наша фабрика — смелый и своего рода уникальный эксперимент такого масштаба. Не хотелось бы, чтобы Нью Ланарк рухнул из-за козней таинственных недоброжелателей, — заключил в конце беседы Леттерби, протягивая руку для рукопожатия.

— Расследование потребует полной конфиденциальности, — ответил на рукопожатие профессор.

— Разумеется. Вы можете рассчитывать на любую помощь, — заверил нас любезный Леттерби.

Попов заключил, что начать стоит с наблюдения за фабрикой, следить за поселением и его обитателями. Мой друг полагал, нам разумнее вести наши поиски по отдельности. Я с мнением моего учёного друга вначале не согласился, ведь пословица гласит: «Одна голова хорошо, а две лучше» и «Два глаза хорошо, а четыре лучше». На это уважаемый профессор отвечал:


— Нам никто не помешает каждый вечер собираться у меня в комнате и обсуждать увиденное.

Продолжение дневника. Записи, сделанные А.М. Горьким в различное время, в течение последующей недели

Я давно уже не подходил к своему дневнику, потому что завален работой. Профессия сыскного агента забирает все мои силы без остатка. Я подумываю бросить писательство и посвятить себя всецело этому благородному занятию. Итак, расскажу в двух словах, чем мы тут занимаемся. Как мы и договорились с Александром Степановичем, каждый из нас ведёт своё расследование. По вечерам мы встречаемся около шести вечера. Здесь, как я уже говорил, построен для рабочих музыкальный клуб, и Попов тащит меня с собой слушать музыку. Я к музыке всегда был равнодушен, но чтобы не обижать своего друга, хожу. С шести до семи слушаем клавикорды. А после концерта сидим и беседуем. Попов занимается фабрикой. Он облазил её всю, поговорил с дирекцией и ему разрешили произвести частный сыск, поскольку официальные поиски полицией не увенчались успехом.

Все свои усилия я направил на поимку отравителей инженера и, надо признаться, добился неплохих результатов.

Первым делом мне пришло в голову сходить на кухню. Там я приступил с расспросами к кухаркам, дабы выведать, как отравленная пища могла попасть в желудок инженера. В день отравления на обед давали утиное мясо. Дело в том, что Бёрнс почувствовал себя плохо во вторник. По четвергам у них рыбный день, а по вторникам они едят мясо.

Инженер ел запечённую утку вместе со всеми, а потом встал и побежал из-за стола, будто у него над ухом выстрелили.

Я узнавал у кухарок, не страдает ли Бёрнс желудочными расстройствами. Но они сослались на незнание предмета. Я попросил кухарок поднатужится и вспомнить. Дело нешуточное, и я не ради удовольствия пришёл к ним, а с целью собрать показания. В конце концов, кухарки дали отрицательный ответ. Бёрнс поносами не страдает. Итак, я продвинулся в своих исследованиях на ещё одну пядь. Произошло отравление уткой прямо во время обеда.

Осталось отыскать того, кто подсыпал яда в тарелку. Разумеется, саму тарелку не сыскать, и остатки еды давно выбросили, но есть другой путь — идти по цепочке отравления. И вот я сказал себе: «Мы пойдём другим путём».

Обходя окрестности Нью Ланарка, я наткнулся на небольшой водоём, именуемый в русском языке словом лужа. Возле лужи сидел странного вида молодой субъект, поначалу не вызвавший во мне подозрений.

— Хау ар ю? — огорошил я его вопросом.

Он был явно смущён и долго моргал глазами.

— Чем ты тут занимаешься? — задал я вопрос на нашем языке, не владея иными.

— Уточек кормлю, ваша милость, — ответил субъект.

— Почему не в школе?

— Да будет известно вашей милости, раб божий Малколм на кухне помогает, а в школу вовсе не ходит.

— У вас раб на кухне? — не понял я сразу.

— Да будет известно вашей милости, вы раба божьего видите перед собой. Меня назвали Малколмом в честь умершего отца.

— А мать у тебя имеется?

— Господь призвал её к себе, — тихо отвечал Малколм.

Он даже протянул мне сухие хлебные корки, и я, сознаюсь, тоже принялся кидать их уткам. И тут меня словно ударила в голову молния в виде догадки. Догадка сменилась твёрдой уверенностью. Ведь отравитель передо мною! Ох, уж мне эта фальшивая богобоязненность. Вот она, разгадка: в тихом омуте черти водятся!

Когда я рассказал Попову об увиденном, он тоже не сразу мог догадаться. Так случается, и великий учёный может не увидеть лежащие под ногами факты.

— Мои главные улики — утки, — объяснял я.

— Причём тут утки? — спросил меня профессор.

— Вы до сих пор не догадались? Ведь преступник имеет доступ на кухню! Он не только мясо птицы в состоянии отравить, он мог подсунуть яду прямо в тарелку инженеру. И тот, поев отравленной пищи, чуть не умер. Допустим, чтобы уморить такого верзилу, как я, надо немало постараться. А Бёрнсу хватит и половины.

— То есть, вы считаете, это пастушок во всём виноват? — недоверчиво улыбался Попов.

— Ну, разумеется!

— А мотив? — ухмылялся профессор.

— Мотив мне ещё предстоит выяснить, — ответил я. — Тут преступление высшего порядка. Это вам не грозоотметчики собирать.

— Вы подробно записывайте увиденное, дорогой Буревестник, — посоветовал мне Попов.


Приписка, сделанная в спешке карандашом

Я ещё несколько раз ходил на лужу и не преминул воспользоваться советом моего друга. Вечерами я читаю ему свои отчёты. Придя на лужу, я достаю блокнот и принимаюсь за составление словесного портрета преступника. На вид ему не больше двенадцати лет, зовут его Малколмом, и он круглый сирота. Поэтому вместо того, чтобы ходить в школу, он предпочитает заниматься утками. Я задаю ему невинные вопросы из области сельского хозяйства, когда он гонит птицу на выпас и назад, а сам рисую психологическую картину, слежу за малейшими изменениями в лице преступника. От меня не ускользает ни малейшая чёрточка в его настроении. Малколм в Нью Ланарке считается чем-то вроде юродивого. Себя пастушок зовёт в третьем лице, «раб божий».

Попов не придаёт моему расследованию достаточной серьёзности. Я это чувствую. Однажды он обронил такую фразу:

— Как вам только не жаль бедного ребёнка?

— О какой жалости может идти речь, если сирота — член банды преступников! — ответил я.

— Их уже целая банда? — спросил меня профессор, и лицо его слегка удлинилось.

— Ну, разумеется. Я не сомневаюсь, за спиной пастушка стоит преступная группа, может, целая организация мошенников.

Я знаю, что Попов надеется в одиночку распутать эту историю. Посмотрим, кто из нас первым придёт к разгадке. Как знать, быть может, во мне открылся скрытой до поры до времени талант сыщика?


Записи, сделанные А.М. Горьким в разное время и впоследствии им же отредактированные

Эти страницы я пишу в необычайной спешке. События последних дней несутся мимо, как английская скаковая лошадь. Сегодня Попов объявил мне, что закончил своё расследование и вышел, как он сказал, «на финишную прямую». Профессор решил заранее подготовить меня к предстоящей операции.

— Сегодня, дорогой Буревестник, мы завершим начатое дело. Я надеюсь не позднее завтрашнего утра представить вам преступника. Согласны ли вы сопровождать меня в этом опасном и нелёгком деле, поимке вора?

Я ответил сдержанным кивком головы. Попов продолжал:

— Тогда будьте наготове. Сегодня ночью нам предстоит встретить лицом к лицу очень хитрого и хладнокровного оппонента. Вам следует подкрепиться и выспаться перед ночной прогулкой.

— Готов сопровождать вас, мой дорогой друг, в этом предприятии. Тем более, что моё собственное расследование отравленной утки не сдвигается с места ни на йоту.


Как и советовал мне Попов, я занялся подготовкой нашего вечернего рандеву: плотно пообедав, отправился спать. Вот только уснуть у меня никак не получалось. Я всё ворочался с боку на бок, представляя себе сегодняшнее дело. С одной стороны, я не очень-то и верю, что Попов смог решить загадку. С другой стороны, меня мучили сомнения, смогу ли я дать достойный отпор бандитам? Мне мерещилось, как я вступаю в схватку с дюжиной негодяев, как сильными ударами кулаков разбрасываю их далеко в стороны. Наконец-то, после долгих попыток мне удалось заснуть. Проснулся я оттого, что мой друг тряс меня за плечо.

— Вставайте, Буревестник, нам стоит поторопиться.

Мы вышли из нашего дома, когда над Нью Ланарком сгустились вечерние сумерки. Александр Степанович взял большой масляный фонарь. В наших комнатах Попов оставил гореть свет, попросив миссис Макинтош приглядеть за комнатами.

— Пусть грабители не сомневаются в том, что мы дома, — объяснил профессор своё поведение.

Мы сделали большой круг вокруг Нью Ланарка. Когда мы шли по посёлку, навстречу нам попалось несколько знакомых, с которыми мы учтиво раскланялись. Ничто не должно было вызвать подозрения относительно целей нашей прогулки. Фонарь, болтавшийся в руках моего друга, свидетельствовал встречным, что не одним англичанам знакома польза лёгкого вечернего моциона.


Вечер выдался на удивление тёплый и ласковый. Именно в такую погоду по моему наблюдению и происходят самые зловещие преступления и раскрываются великие тайны. Преступники, их жертвы и, разумеется, отважные детективы и полицейские сыщики выходят навстречу друг другу в последней схватке. Неправда ли, прекрасная фраза?

По сути, мы обогнули всё поселение и вошли в него с противоположной стороны. Мы шли навстречу роковой неизбежности к той самой улочке, где как-то раз уже побывали, встретив там инженера Бёрнса впервые. Тупик был совершенно пустынен и безлюден, над нашими головами зудел электрический трос.

Я немного волновался и, хотя полностью полагался на изобретательный ум моего спутника, всё же душевное волнение невольно охватило меня. Сумерки быстро опускались. Они сгустились настолько, что вскоре нельзя было различить собственной ладони, вытянутой вперёд. Не знаю, опасны ли приступы куриной слепоты, но, боюсь, мои частые посещения курятника не прошли для меня бесследно. Близкое общение с утками и курами вызвало в моём организме вспышку этой болезни. Я почти ничего не видел, в голове у меня шумело, и стучали молоточки, я почти потерял дар речи.

Мой друг тихонько свистнул, и тут же из темноты возникли две фигуры.

— Это вы, профессор? — спросил шёпотом голос. — Мы давно вас ждём.

— Да. Все в сборе? — шёпотом же отвечал Попов.

— Все тут, как вы и приказывали. А с вами, кажется, мистер Горький? — узнал я шёпот Леттерби.

Как видите, меня признали даже в полной темноте. И мне не осталось ничего иного, как только учтиво засвидетельствовать почтение.

— Я сейчас объясню вам, что делать, — принялся шёпотом давать указания Попов. — Мы должны ждать. Затаиться и стараться не выдать себя ни единым звуком. Около полуночи сюда подъедет запряжённая лошадью повозка. Лишь бы преступник не сумел уйти через дверцу в заборе. Поэтому основная задача — следить за дверью. Когда я подам сигнал вот этим свистком, выбегайте и хватайте воров. Тогда можно зажигать ваши масляные фонари. Вы всё поняли?

Англичане молча кивнули, а я добавил своё любимое британское:

— Йес, оф коз.

В странном напряжении мы сидели, напряжённо вслушиваясь в окружающие звуки. Часы на колокольне пробили одиннадцать, половину двенадцатого, двенадцать. Мы просидели до половины первого, не зажигая света. Волнение и приступы куриной слепоты не дают возможности описать всё происходящее подробно. Внезапно до моего уха донёсся звук бредущей мимо лошади. И совсем рядом чей-то голос, показавшийся мне знакомым, окликнул:

— Есть тут кто?

Я собрался было выйти из укрытия, чтобы поприветствовать ночного гостя ответным учтивым приветствием «Хау ар ю», но рука Попова пребольно сжала мою, я чуть не вскрикнул от боли. Его приглушенный взволнованный голос прошептал мне в самое ухо:

— Вы что, спятили? Тише!

Мне не осталось ничего другого, как повиноваться. Вдруг зудение электрической машины над нашими головами прекратилось. Таинственный шорох, напоминавший змеиный, сменился скрипом. Я понял, что трос, висящий над нами, опускается при помощи какого-то механизма. Когда скрип прекратился, приглушённый голос крикнул в темноту:

— Трави трос.

Сразу вслед за этим некий крупный предмет с грохотом упал прямо в повозку. И электрическая машина снова заработала. Зудение наполнило воздух, но через минуту машина встала опять. И всё повторилось. Трос скрипел, груз опускали вниз, пока он не падал, произведя при этом сильный грохот. Так повторялось пять или шесть раз. Мои нервы находились в крайней степени возбуждения, в любой момент я готов был броситься вперёд, невзирая на опасность и временную слепоту.

— Теперь пора! — неожиданно произнёс мой друг, выходя из укрытия, и громко засвистел в свисток так, что у меня заложило левое ухо.

Затем Попов попытался зажечь масляный фонарь и принялся чиркать спичкой. Но спички только ломались, и мой друг принялся поминать нелестным словом британское спичечное производство. Лондонские спички и впрямь плохи, не в пример нашим. Приступ моей болезни закончился так же неожиданно, как и начался. В этот самый момент решительность и холодная рассудительность снова возвратились ко мне.

— Дайте фонарь, — скомандовал я.

Получив фонарь в своё распоряжение, я достал коробок, нашёл там последнюю неистраченную спичку. Чиркнув отечественной, фабрики «Гигант» спичкой, я с первой попытки зажёг лампу, тем самым выправив положение. Моему взору открылась следующая картина. Посереди улицы стояла лошадь, нагруженная тюками с ворованным товаром. Единственный выход с улицы был блокирован вызванным нам на подмогу людьми, мы могли судить об этом по вспыхивающим то там, то здесь огням масляных фонарей и факелов.

Возле лошади стоял, окружённый рабочими бледный, как полотно, Бёрнс. Рядом мялся с ноги на ногу его помощник. Бледность лица инженера безошибочно угадывалась мной в мерцающем свете горелок.

Шесть или семь рабочих попытались схватить инженера и помощника. Они подступили к ним и попытались связать обоих. Но не тут то было. Крохотный изобретатель Бёрнс изловчился, и на голову несчастного рабочего, осмелившегося взять инженера за рукав, посыпались один за другим удары. Мне показалось, в руке Бёрнса мелькнуло острие ножа.

— Прочь отсюда, — хрипло выкрикнул Бёрнс, вывернулся и побежал в темноте. Помощник, пользуясь смятением, рванул в другую сторону.

Несчастный рабочий остался лежать в траве. Негодяй несомненно ранил ножом бедолагу и вдобавок проломил ему череп.

— Вперёд! — крикнул мой друг, и мы поспешили в бой.

Бёрнс улепётывал, как заяц. Несколько человек споткнулись и упали.

— Уйдут, держи, — слышались крики, бросившихся вслед помощнику.

Наконец мы добежали до конца улицы. Бёрнса уже повалили на землю.

— А-а, кусается! — услышал я пронзительный вопль очередной жертвы инженера. — Угости-ка его покрепче.

— Получи! — взвизгнул Бёрнс, отбиваясь ногами, и нападавший с воплем повалился в кусты.

В голове моей родился литературный образ, который я несомненно использую в будущем: обложенный со всех сторон маленький волчонок, окружённый собаками.

Вдруг раненый волчонок притих. Фортуна окончательно отвернула лик свой от английского инженера и повернулась в другом направлении.


Бёрнс получил пару ударов по затылку с незащищенной фортуной стороны и сник. Он обмяк и перестал сопротивляться. Помощника тоже вскоре привели. Руки обоих крепко держали люди в рабочих спецовках, вымазанных в траве и грязи. Многие из нашей группы отделались одними синяками и ушибами, кому-то оторвали рукав. А первый рабочий пострадал больше всех, его поскорее утащили в больницу, и я, признаться, о нём больше ничего не слышал.

— Нехорошие люди! — крикнул Бёрнс и погрозил в нашу с Поповым сторону.

Ассистент Бёрнса даже попытался плюнуть в меня, позабыв о благовоспитанности.

— От такого слышу, — парировал Попов высказывания в наш адрес.

— Мистер Попов и мистер Горки в порядке? — донесся до наших ушей голос Леттерби.

— Йес, оф коз, сэр, — на безукоризненном английском поклонился я, как подобает джентльмену, побывавшему в опасной переделке.


Преступников увели. Мы же с профессором принялись принимать поздравления.

Вернувшись домой и устроившись перед камином, мой друг повёл неторопливый рассказ.

— Осмотр мной электрической транспортной машины навёл меня на размышления. Наш противник — без сомнения, великий инженер. Я навёл о нём справки. Роберт Бёрнс попал в Нью Ланарк вовсе не с шотландской почтовой марки. Это виньетка.

— Вот тебе раз! — вырвался у меня невольный возглас. — Фальшивка?

— Нет, не так. Просто это не марка, а пропагандистская виньетка Шотландской националистической партии.

— Решил пойти кривой дорожкой своих создателей! — воскликнул я.

— Яйцо от курицы недалеко падает. Бёрнс — конструктор машин и аппаратов, павший жертвой собственной алчности. Он был ведущим инженером во многих электрических компаниях. И отовсюду его выгоняли за кражу готовых изделий, деталей, проводов и подделку патентов. И вот, он решил, что лучше социалистического предприятия в Нью Ларнаке ему не найти. Здесь люди доверят друг другу. Подобно кровососущему насекомому он пристроился к фабрике.

— Сначала подделываешь марки, потом деньги, в конце концов, маму родную продашь, — вздохнул я.

— Именно так, в данной последовательности, — подтвердил моё умозаключение Попов.

— Но как вам удалось напасть на след?

— Я обратил внимание, что электрическая дорога имеет в одном месте странное ответвление. Будто бы запасной путь. Помните, дорогой Буревестник, Бёрнс обмолвился во время первой беседы, что его тележки постоянно ломаются? Я пошёл в мастерские и убедился, что у тележек весьма сложный механизм крепления к тросу. Этот механизм натолкнул меня на идею: механизм крепления сконструирован таким образом, что тележка довольно просто может быть отсоединена от троса. Тюки вместе с тележкой отщёлкиваются от крепления, и воры крадут товар не с фабрики и не со склада, а буквально из воздуха. Остальное было делом техники: выследить воров, найти то место, где корыто отцепляется и падает на землю. Как вы верно подметили, дорогой Алексей Максимович, действует тут целая банда. Перекупщики, продавцы ворованного и так далее. Во главе банды стоит Бёрнс.

— Вернее стоял, а теперь сидит, благодаря вам, — добавил я. — А что же отравление?

— Отравления никакого не было. Его симулировал человек с виньетки, чтобы полиция не совала нос в его машину. Наш противник на поверку оказался банальным вором. Хотя незаурядным, конечно.

— Если даже у самого Оуэна на предприятиях воруют, куда уж нам-то в России? — вырвалось у меня невольно.

— Резонно.

— Получается, социалистическая идея никогда не сможет функционировать? — невольно вырвалось у меня.

— Люди воруют, доверие — не самый лучший сторож. Социалистическая идея может работать только в том общем случае: если все участники проекта честные люди. Заведётся один такой Роберт Бёрнс — и пиши пропало.

— Плохое воспитание — вина общества, — внёс я окончательную ясность в наше дело. — Итак, расследование закончено.

— Думаю, вы виноваты перед вашим подозреваемым пастушком, — не дал мне опомниться Попов. — Вам следует перед ним извиниться и подарить несчастному мальчишке что-нибудь на память.

Я согласился с моим другом.

— Но что же я ему дам? — развёл я в стороны руки.

— Лучший подарок на свете — книга, — заметил Александр Степанович, и я снова не мог не согласиться с его словами.

— Прекрасно! — ответил я с жаром. — Пусть это будет одна из моих книг с моим собственным автографом!

Попов, как мне показалось, не очень охотно поддержал эту идею.

— Лучший подарок юному джентльмену, на мой взгляд, учебник электротехники, — заметил он. — Такая книга, по крайней мере, полезна.


На этом я собирался закончить свои сумбурные записи, и хотел уже отложить в сторону карандаш, как вдруг мне вспомнилось, чем закончилась наша беседа. Я встал с кресел и хотел уже пожелать Александру Степановичу спокойной ночи, но он внезапно о чём-то вспомнил и удержал меня:

— Дорогой Буревестник, перепрячьте куда-нибудь ваши папиросы. Вы проиграли этот спор и с вас причитается.

— Но как вы догадались?

— Я шёл методом от противного. В вашем коробке оставалась лишь одна спичка. Тогда, в темноте. Помните?

— Да, я зажёг фонарь.

— Именно. Я подумал, зачем некурящему человеку коробок и одна-единственная спичка? Утверждать, что вы носите с собой коробок со спичкой, не пользуясь коробком, было возможно, если бы вы нашли какое-то применение спичке. Чтобы поковырять ей в зубах после еды, например, или в ухе. Я поднял с земли огарок и не обнаружил на нём следов зубов и грязи, спичка новая. Противоречие доказывает, что первоначальное предположение неверно. Вы пользуетесь и коробком, и спичками.

Мне не оставалось ничего другого, как вновь поразиться недюжинными мыслительными способностям моего дорогого учёного друга.

Попов вынул батистовый платок, нашу драгоценную улику, и протянул мне:

— Оставьте себе, в память о поселении Нью Ланарк.

Глава X, из которой читатели узнают, как опасно помещать некоторые марки в альбоме слишком уж в больших количествах в одном месте

За последние несколько дней произошли события, которые своей необычностью удивили видавших виды обитателей альбома.

Над Лондоном и другими крупными городами были замечены пролетавшие аэропланы. Такое случалось и раньше: аэропланы из других эпох и с марок других стран залетали в Британию конца XIX века, а участники операции по спасению челюскинцев регулярно совершали дальние перелёты. С большим воодушевлением завершился исторический, не имевший аналогов в истории филателистической авиации дальний перелёт «Мыс Канин Нос — Мыс Доброй Надежды». Южноафриканские треугольники — старая цель советских авиаторов, живущих на страницах альбома. Целям пропаганды воздухоплавания должен был служить готовившийся перелёт между марками «Батум британской оккупации — колония Аден».

Но в последние недели аэропланы со свастикой на крыльях со страниц Третьего Рейха очень уж зачастили сюда и явно не с целью пропаганды достижений германской промышленности.

Масла в огонь подлил перебежчик. Перебежчик утверждал, что является немецким офицером с марки образца 1942 года. Офицер сам явился в полицию Лондона и потребовал немедленной аудиенции с руководителями страны. Аудиенции ему не дали, но на допросе он всё же показал, что на марки Британии и её колоний готовится нападение сил Третьего Рейха, союзных с Германией марок Богемии и Моравии и оккупационных марок Латвии, Эстонии и Украины, коих в альбоме имелось несколько страниц. По столице поползли нехорошие слухи. В колонии были направлены конные курьеры с приказом немедленно вернуть на остров как можно больше солдат и начать повсеместную подготовку к обороне. Объявили всеобщую мобилизацию.

Несмотря на всеобщий подъём и решимость марок Британии защищаться до последней страницы, все понимали: борьба будет нелёгкой. Дело заключалась ещё и в том, что объединённые вооружённые силы колониальной Британии и её союзников разбросаны были по разным страницам и значительно уступали в техническом оснащении силам Третьего Рейха.

Наши герои узнали о готовящемся вторжении незадолго до объявления войны, как и все жители острова. А когда узнали, у них не оставалось много времени на размышления.

— Я полагаю, в сложившейся ситуации с острова нам не выбраться, — почесал затылок Горький. — Будем пережидать войну здесь.

— Не знаю, как для вас, дорогой Буревестник, а для меня объявление войны не явилось совсем уж неожиданным, — отвечал Попов. — Я всегда подозревал, что такое дикое количество изображений фюрера и его солдат, да ещё и помещённое в одном месте, в нашем альбоме, добром не кончится.

— Что же нам делать?

— Поживём — увидим, — неопределённо ответил профессор.

Долго ждать не пришлось. Вскоре начались бомбардировки, колонны новобранцев потянулись с юга по направлению на север. Каждою утро заунывный марш волынок ознаменовывал прохождение очередной воинской части, спешащей на фронт. Ожиданием и тревогой наполнились лица людей, газеты, сам воздух. Любому самостоятельно мыслящему человеку следовало принимать решение, что делать дальше.

— Вы, как знаете, Алексей Максимович, а я, пожалуй, отправлюсь на фронт, — заявил профессор как-то утром. — Запишусь добровольцем. Ничего не остаётся делать, как примкнуть ко всем честным людям и взять в руки оружие. Боюсь, нам придётся расстаться, вас я неволить не стану, хотите оставаться в Нью Ланарке — оставайтесь.

— Зачем вы меня обижаете? — ответил Горький, взяв в свою большую ладонь руку Попова. — Куда вы, дорогой мой человек, туда и я. Не станем терять друг друга в час испытаний.

Профессор Попов ответил крепким рукопожатием.

— Честно говоря, не ожидал от вас иного ответа, дорогой друг. Давайте станем готовиться к отъезду. Быть может, добрая миссис Макинтош согласится оставить у себя наши пожитки.

— У меня только один вопрос, — поднял руку Горький, как делают школьники. — На чьей стороне правда истории?

— Вы хотели спросить, «кто хороший, кто — плохой» в этой войне, не так ли?

Горький кивнул.

— На мой взгляд, такие вопросы не совсем уместны в нашем альбоме. Мы с вами, дорогой Буревестник, попали в эпицентр огромного взрыва. Две Империи вцепились друг другу в глотку, сейчас произойдёт падение одной из них. Континенты столкнулись. Либо Британия, либо Третий Рейх пойдут на дно. Не останемся же простыми свидетелями Катастрофы, сделаем свой выбор! — с жаром закончил свою речь Попов.

— А если победы не будет? Например, неожиданное перемирие. Или мы тогда принесём напрасную жертву, что будет очень глупо, и не оценено потомками?

— Так не бывает, — усмехнулся изобретатель радио. — Случается, происходят бескровные кончины гигантских Империй…

— Подобно гибели «Титаника» в пучине, — перебил Горький.

— Именно. Но куда вероятнее смерть в агонии. В муках борьбы с более сильным соперником. Вот и у нас технически более сильная Империя пошла войной на более изощрённую. Немецкий стальной кулак угодил в пасть старому британскому льву.

— Простите, не так быстро. В чью пасть угодил кулак? — переспросил Горький.

Увлекшийся инженер остановился.

— В пасть льву, — повторил он.

Глава XI, в которой мы узнаем о подвигах, о почестях, о славе и о горечи солдатского хлеба

Перенесёмся на несколько месяцев вперёд, в самое пекло Битвы за Британию.

Как нетрудно было догадаться, положение обороняющихся в первые недели и месяцы войны оказалось ужасающим, почти катастрофическим.

Фюрер, со свойственным ему цинизмом, назвал операцию по захвату побережья Британии «Der Herr der Meere», «Владыка морей». Англия всегда считала себя хозяйкой океанов. Теперь немецкому фюреру пришло в голову, что морскому царствию британцев наступил конец. Силы наступавших и обороняющихся были явно неравны. С моря Англию пытались заблокировать имевшиеся в распоряжении диктатора корабли и подводные лодки. Подводных лодок было только две, зато кораблей целых пятьдесят пять, все разных цветов, но аккуратные и одинаковые, как пасхальные яички. Именно столько почтовых марок, изображавших шхуну «Гогенцоллерн», имелось в коллекции. Корабли взяли в круговую осаду остров. Но их было явно недостаточно, к тому же вооружены они были слабо. В первые же недели несколько «Гогенцоллернов» село на мель, две посудины утонули, обстреляв в тумане друг друга. Как известно, пробоины смертельно опасны не для одних кораблей, но и для марок.

Сразу же вслед за авианалётами началась германская десантная операция. С захваченных на севере плацдармов силы Вермахта двинулись вглубь острова. Однако это был далеко не тот Вермахт, который знаком читателю из истории, а лишь его отражение в почтовых марках. Поэтому можно с уверенностью сказать, что немецкий рейхсканцлер вновь просчитался. Немногочисленные британцы защищались мужественно и упорно. С каждым днём упорство обороняющихся увеличивалось.

Из колоний спешила помощь. Первыми на острове оказались колониальные египетские марки. Их приход вызвал прилив энтузиазма у оборонявшихся. Мужественные родезийцы подошли неделей позже. Высадившись на берег, они ринулись в бой с ходу, почти без единого выстрела сумели освободить захваченный ранее Ливерпуль и взять в качестве трофея один немецкий танк. Случай сам по себе в истории военного искусства редкий, хотя и не исключительный, когда армия, уступающая противнику технически и организационно во много раз, одерживает блестящую победу силой духа и смелостью Говорили, что огромное психологическое воздействие на немецких солдат оказали неустрашимые шотландцы, летевшие с криком на головы захватчиков в своих коротких юбках.

На остров смогли выйти части конного полка «Даймонд Филдс». К сожалению, и потери защитников Британии ужасали. Почти вся Имперская конная кавалерия оказалась перестрелянной немецкими пулемётами. Отчаянный «Капитан Кук» со всеми своими матросами сложил буйную голову, даже не добравшись до берега. Тела погибших долго ещё выносило на морской берег возле Кардиффа, и это не могло не сказаться на моральном духе населения.

В пути находились посланные на подмогу отряды из Канады, Новой Зеландии и Австралии. Жители с тревогой ждали известий о новых попытках высадить подкрепления. Словом, Англия представляла собой огромное хаотическое поле битвы изображений солдат и армий разных времён, всех цветов и национальных расцветок. А отряд добровольцев, в котором сражались теперь наши герои, числом около ста человек, был набран из резервистов с дефектных марок-дубликатов.

Настоящих военных с опытом тут не имелось, кроме командира, полковника МакМагона и двух офицеров-штабистов. На вооружении отряда, помимо винтовок, имелось две двенадцатидюймовых пушки и пять пулемётов.

Задача, поставленная командованием, была ясной и понятной: защита столицы Империи любой ценой и до последней капли крови.

Передовые немецкие части стояли у ворот Лондона и готовились к штурму, город, в свою очередь, готовился к обороне, строили баррикады, минировали мосты, под центральными улицами закладывали динамит и рыли специальные ловушки для танков. Отряд МакМагона, получившего название Сводного Ньюланаркского, должен был прикрывать небольшой участок лесного пространства к северу от Лондона, известном также под именем Эппингского леса. Помимо отряда МакМагона в лесу находилось ещё несколько групп. Считалось, что противник здесь не прорвётся, слишком велика вероятность попасть в западню, быть расстрелянным из засады, да просто угодить с техникой в заминированный овраг и не выбраться оттуда. Но командование Вермахта, как всегда, изумило всех своей неожиданной тактикой. Эппингский лесной массив нигде не имеет сплошной полосы зарослей, через него, при желании, возможно пройти и на танках. Так немецкое командование и поступило.

Отряд оказался зажатым в том проклятом лесочке моторизированными группами, словно орех клещами. Немецкая авиация бомбила лес нещадно. С обеих сторон по попавшим в окружение лупила артиллерия. Люди метались из стороны в сторону и гибли, не успев произвести ни одного выстрела по врагу. Почти все написали прощальные письма. Алексей Максимович тоже записал в своём блокноте, который теперь стал его дневником: «Если удастся вырваться живым, напишу о войне повесть». Однако, вырваться из преисподней не представлялось возможным.

Наконец, канонада закончилась. Наступила оглушительная тишина. От сводного отряда осталась примерно половина. Раненых относили в один большой блиндаж, где у МакМагона стоял штаб. Наступило короткое затишье, которое обычно предшествует атаке. И атака не заставила себя долго ждать. Тишина сменилась рёвом моторов. На опушке показались рассыпавшаяся цепь автоматчиков. Из кое-как устроенных окопов немцев встретили остатки того, что некогда звалось Сводным Ньюларнакским отрядом.


Попов оказался приставленным к пулемёту. Сам он огня не вёл, а подносил ленту и помогал пулемётчику охлаждать машину, был вроде заряжающего. Алексей Максимович оказался в непривычной роли вольного стрелка. Хотя свою винтовку он очень уважал и слегка побаивался. Дело в том, что за время обстрела, петербургский профессор и пролетарский писатель успели закончить краткие курсы стрелков, но толком обращаться с оружием Горький так и не научился. Если Попов сдал экзамен по стрельбе на хорошо и отлично, то Горький сумел попасть в повешенное на дерево ведро лишь один раз из двенадцати, что было самым плохим показателем в отряде. Даже всегда невозмутимый и сдержанный МакМагон, видя такой результат, удивился и заметил:

— Мистер Горки, я всегда ценю усердие моих солдат. Однако осмелюсь дать вам совет: результат стрельбы улучшится, если не закрывать оба глаза во время прицеливания.

Перед боем командир обошёл ряды солдат и произнёс:

— В сектор стрельбы своего пулемёта не лезьте. Это смертельный номер. Вот такая моя вам последняя заповедь.

Теперь в прорези прицела винтовки Горького маячили маленькие чёрные фигурки. Фигурки эти были неприятельскими солдатами. Алексей Максимович, уверенный, что попасть во врага ему не суждено, всё же приник к прикладу. Позицию для стрельбы он выбрал соответствующую своему росту. В отличие от товарищей, лежащих в траве, он стоял позади толстого дуба. Из-за своего укрытия он прекрасно видел наступавших, как они перебегают от куста к кусту, падают в высокую траву, ползут и бегут, согнувшись в три погибели.

Писатель, превозмогая отвращение к стрельбе, сжал зубы. Он видел, что один вражеский солдат стоит в нерешительности, будто раздумывает, двинуться ли ему дальше. В следующее мгновение автор романа «Мать» держал фигурку между двух кустов на мушке. Он зажмурил оба глаза, потому что не выносил грохота ружейных выстрелов, и одновременно нажал, напрягшись всем телом, на спусковой крючок. Ружьё рванулось из рук, ударило в плечо, но не отскочило в сторону, будучи прижато к стволу дерева.

Когда шум в ушах прошёл, Горький оглядел то место, где секунду назад стояла фигурка человека, и с удивлением отметил про себя, что фигурка исчезла. Никто больше не поднимался из травы и не бежал меж кустами, прячась от выстрелов. Сам не понимая отчего, Горький обрадовано закричал, сильно окая и потрясая орудием убийства:

— Я попал! Из ружья попал!

Вокруг стоял грохот боя. Пули свистели, вдалеке строчил «Максим». В суете и нелепице боя Горький совсем забыл, где он находится. Одна из пуль пробила пальто пролетарского писателя. К счастью, она не задела его. Тогда он решил, что следует вести себя более благоразумно. Опустился на колени и принялся перезаряжать винтовку, как его учили. Ему на секунду показалось, будто он старый и опытный воин, делающий свою трудную и грязную работу. На долю секунды он представил, что его повысили в звании, и они с МакМагоном на равных обсуждают будущие операции их отряда. Но это было лишь мимолётное размышление.


Проклятая винтовка не желала слушаться. Провозившись с ней полчаса, он понял, что второй выстрел ему сегодня сделать не придётся. Тогда он вспомнил последнюю заповедь МакМагона: не лезть под обстрел своих же. Устало сел в траву, прижался спиной к дубу, положил своё оружие в траву и стал глядеть в небо. Там, в высокой вышине качались кроны и ветки, проносились далёкие облака и царил другой порядок вещей. Алексей Максимович достал из кармана горбушку хлеба, съел её. Горбушка оказалась сухой и невкусной. Так он просидел довольно долго. «Пушкин пал жертвой вражеской пули, и Лермонтов. Настала моя очередь», — тоскливо думал Горький.

Но участь великих собратьев по перу обошла пролетарского писателя. Внезапно атака немцев захлебнулась, и всё стихло. Из укрытия оборонявшиеся ещё долго не выходили. А Горькому отчего-то захотелось поглядеть на результат своего удачного выстрела.

Он не выдержал и вылез из укрытия одним из первых. Едва согнувшись, побежал к тому месту, где по его расчётам должен был находиться убитый им неприятель.

Он нашёл немца сразу, и именно там, где рассчитывал. Высокая трава, куст, и в траве человек. Молодое лицо без усов, непослушная чёлка под металлической каской с загнутыми краями. На земле лежал широкоплечий парень в форме серого цвета. На его новеньком солдатском ремне, на бляхе, Горький прочёл: «Gott mit uns». Он хотел записать слова в блокнот, но передумал. «Скорее всего, это какие-то неважные слова, — подумал он, — номер части, к примеру». В руке солдат крепко держал карабин. Он лежал, будто бы прилёг только что отдохнуть на минуту, но задремал. Вот-вот лежащий откроет глаза, встанет. Так могло бы показаться, если бы не неестественная поза убитого и восковая бледность его лица.


Нагнувшись над молодым солдатом, писатель вдруг отпрянул в сторону. Ему померещилось, что тот слегка шевельнулся. Вполне возможно, так оно и было в самом деле, и Горький услышал предсмертный стон, тот, что непроизвольно издаёт человек, прежде чем его душа уходит в вечность. Сам не понимая зачем, скорее машинально, Горький вытащил блокнот и карандаш. Записывать стало его привычкой, способом переработать душевную рану. Дрожащая, судорожно сжимавшая карандаш рука сама царапала слова, которые лезли в голову. Не обращая внимания на знаки препинания, он торопливо писал: «Каждая человеческая жизнь неповторима и единственна. Но как узнать ценность её? Оценить жизнь каждый может лишь применительно к своей жизни, к той, что дана тебе, а не другому. Есть ли мера жизни? Или всякий Человек — запечатанное письмо, и одна смерть его распечатывает»?

Марки. Филателистическая повесть. Книга 1

Вдруг к Горькому сзади подошел кто-то. Писатель различил серое лицо. Охрипший голос произнёс:

— Давно ли вы кормили ланаркских уток?

Может быть неуместность вопроса, может быть, странная внешность человека, или же, переживания этого дня, а скорее, всё вместе сыграли с Горьким злую шутку. В голове его раздался звук, будто щёлкнул электрический выключатель. Алексей Максимович покачнулся, посмотрел диким взглядом на говорившего, и, так и не поняв, кто перед ним, грохнулся на землю, рядом с убитым.


Тут Автор вынужден хотя бы частично возложить ответственность за столь прискорбное состояние пролетарского писателя на его друга, Александра Степановича Попова. До сей поры изобретатель радио представал перед читателем эдаким супергероем, без страха и упрёка, наблюдательным, смелым, не теряющим самообладания в самых отчаянных ситуациях. И вот, Автору не остаётся ничего другого, как уравнять чашу весов характера героя, положить в пассив несколько камешков.

Так вот, характер Попова был несколько суховат. Учёный подчинял свои чувства рассудку, не слышал там, где натренированное ухо уловило бы нотки страдания и боли, оставался холоден, где уместнее была бы южная горячность, даже безрассудство. Быть может, он опасался показаться самому себе смешным? Вот и теперь Попов не прочувствовал напряжения момента, ляпнул первое, что пришло на ум, и в результате Буревестник лежит на земле, без сознания.

Таким образом битва, вошедшая в историю мировой филателии под именем «Эппингской катастрофы», началась для писателя Горького блистательно. Первым и единственным выстрелом он поразил цель. Закончилась она печально и для страны и для армии. Саму же катастрофу Горький пережил, впав в совершенное бесчувствие.

Глава XII, в которой мы узнаём, какова стала жизнь в Британии периода оккупации

Вскоре передышка сменилась новым испытанием. Не дав обороняющимся опомниться, немецкие части перегруппировались и пошли в последнюю атаку.

Когда, казалось, победа уже находилась в руках защитников Лондона, в бой пошли отборные немецкие части, изображённые на почтовых марках серии Tag der Wehrmacht, «День Вермахта».

Марки. Филателистическая повесть. Книга 1

Марш вышколенных, славящихся своей жестокостью и безрассудной смелостью солдат «Дня Вермахта» атакой назвать было трудно. Вернее всего будет слово «прорыв». По лесу шли разведчики, заглядывая под каждый куст, и стреляя при малейшем шорохе. Сперва в расселину, напоминавшую на карте узкую горловину, вошли танки. За танками следовала пехота. По лесным дорогам неудержимом потоком горящей лавы двигалась техника и моторизованные части. Когда лесной массив оказался окружён, артиллерия нападавших начала бить по нему со всех сторон. Немецкие артиллеристы расчертили в своих планшетах лес на квадраты и теперь методично прочёсывали его.

Молниеносная операция по захвату Лондона «Keltensturm», «Кельтский штурм», увенчалась полным разгромом Британии в самом её сердце, в столице некогда могущественной Империи. Кровь стыла в жилах от ужасной картины побоища. Защитники Эппингского леса в большинстве своём оказались убиты. Лишь немногие попали в плен. Зловещая тишина и смрад разлагавшейся плоти ещё долго висел над этим страшным местом. Судьба великого города оказалась предрешена. Рассеянные отряды защитников не могли оказать наступавшим никакого сопротивления, равно, как и жители столицы. Уличными боями те небольшие стычки и расчистку завалов назвать было невозможно. Большая часть заминированных мостов была успешно разминирована в результате действия пятой колонны, предателей и шпионов. И через какое-то время все выжившие в битве за Британию вынуждены были самостоятельно позаботиться о своей дальнейшей судьбе.

Марки. Филателистическая повесть. Книга 1

Наши герои оставили свои позиции и обратились в стремительное отступление перед лицом численно превосходивших сил противника.

Попов и Горький дождались прохода через свои позиции немецкой армады, закопавшись в ворох старых листьев. Они зарыли друг друга столь быстро и искусно, что солдаты неприятеля не смогли или не захотели их обнаружить.

— Хотя дезертирство меня лично и не прельщает, а только это самое благоразумное сейчас. Боюсь, Буревестник, нам не дождаться подхода австралийских подкреплений, — печально подвёл итог своей военной карьере Попов.

Слова друга Горький воспринял с облегчением. Его тоже не прельщала военная карьера. Он давно уже пришёл к убеждению, что записавшись добровольцем в армию, совершил оплошность. Повинуясь воле обстоятельств, наши герои двинулись на север, в Нью Ланарк, чем и спасли себе жизнь. В Нью Ланарке они переждали самые опасные дни уличных боёв, потом забрали свои вещи, хранимые благородной миссис Макинтош и, попрощавшись со старой дамой, двинулись в обратный путь, в Лондон. Уже долгие месяцы от их третьего друга, славного маршала Будённого, не приходило никаких вестей. Следовало отыскать его. Пал ли он смертью храбрых на полях сражения или тоже перебивается с хлеба на воду, пытаясь отыскать своих друзей?

— Где сейчас Семён Михайлович? — разговаривал вслух Горький. — Пьёт мокко в постели своей возлюбленной, а на ужин ест перепелиный суп, вы как думаете, Александр Степанович?

В ответ Попов лишь пожимал плечами.


Теперь обратим наши взоры на Лондон. Все последующие после разгрома недели в столице и во всём объединённом королевстве устанавливалась новая власть. Жизнь на удивление быстро налаживалась. Снова открылись бесчисленные лавки, больницы и школы. Торговлю, финансы, судопроизводство и газеты никто не трогал. Наоборот, людям энергичным, подвижникам, всем, желавшим социальных преобразований и улучшений, новая власть обещала всемерную поддержку. То же касалось церкви.

Поначалу ожидалось, что рабочие районы, вроде Восточного Лондона, станут оплотом партизанского движения и будут ещё долгое время оказывать вооружённое сопротивление. На деле вышло наоборот. Агитаторы, посланные германскими поработителями в Ист-Энд, объясняли трудящимся политику новой власти. Обещаны были не только школы и больницы для всех, но и создание справедливой социальной системы, гарантированный десятичасовой рабочий день и сохранение прожиточного минимума. Недовольство и недоверие сменилось поддержкой и одобрением бедных кварталов. Практичные англичане увидели в национал-социализме одну крайность — полное отсутствие крайностей, а, поняв, что с новой властью можно жить в мире, мгновенно переориентировались. На местах создавались подразделения партийной организации Hammer und Sichel. Повсюду висели транспаранты и плакаты с изображением свастики в виде перекрещенных серпа и молота. Флаг Великобритании тоже претерпел небольшое изменение. Стилизованные серп и молот появились в левом верхнем углу известного всем символа британского государства.

Одним из горячих приверженцев новой власти оказался Самюель Барнетт, с которым читатели уже успели познакомиться. Головокружительную карьеру сделал Маркони. Радиосвязь, или, «функ», как называли с недавних пор передачу электрических сигналов на расстоянии, получило невероятное развитие. Более того, с помощью электрических сигналов оказалось возможным передавать не только звук, но и изображение. Развитием системы «Телефункен», то есть, передачей звука и изображения было поручено заниматься министерству пропаганды. Компания, во главе которой стоял Маркони, получила исключительное право на телевещание в Британии. Все компании, занимавшиеся радиосвязью, стали напрямую подчиняться военному ведомству или министерству имперской пропаганды. Ходили слухи, что Маркони станет совсем скоро обладателем поста министра пропаганды в оккупационном правительстве.

Но самым интересным событием стал готовившийся всё время с момента падения Британии съезд национал-социалистов Британии, «съезд победителей», как его окрестили газеты.

На съезде готовилось программное выступление самого фюрера.

Из записок Алексея Максимовича Горького

Попов сидит целыми днями и составляет свои замечательные математические ребусы, от которых не больше проку, чем от позавчерашних газет. Я сказал Попову, что хочу сегодня сходить на съезд, послушать нового главу государства. Попов скривился, будто ему плюнули в лицо.

— Вы, я гляжу, без съездов прожить не можете.

Я не стал отвечать человеку, далёкому от политики. Я считаю, всегда нужно знать, чего хочет правительство в государстве, где ты живёшь. В продолжении часа я имел возможность слушать речь Гитлера.

— Что же он там вам наговорил? — спросил меня вечером Попов.

— Вы сами не ходите никуда, а потом спрашиваете, — отвечаю я.

— Я хожу, — закричал на меня Попов. — Я очень даже хожу, Буревестник, я с ног сбился, ищу нашего пропавшего Будённого, а его словно след простыл!

— Вы на меня, пожалуйста, не орите, — говорю я. — Будённого я тоже ищу. Съезд — самое подходящее место для поисков.

— Так что же там сказали? — холодно ответил мне Попов. — Извольте выражаться кратко, насколько возможно.

Попову явно не нравится, что я пошёл на съезд национал-социалистов. Вот он и злится. Но я не стану отвечать ему тем же. Итак, я разъяснял:

— Вначале фюрер выступал с отчётным докладом. Красной нитью прошла мысль о том, что Третий Рейх без Британии всё равно что, голова без тела. Что операция «Кельтский штурм» явилась логическим продолжении всей его политики.

— С этим как раз всё понятно, — заметил Попов, — действительно, Третий Рейх несёт в своей основе постоянно возникающую и повторяющуюся мысль о собирании земель вокруг Германии. Фридрих Барбаросса для национал-социалистов — собиратель восточных земель. Ну, а что же дальше?

— Дальше фюрер распространялся о социализме. Он сказал, что вся мировая промышленность и банки находятся в руках капиталистов Европы и Америки. Он, Гитлер, хочет разрушить этот порядок, он расколол мировую элиту и ведёт войну с властью Рокфеллеров. Если не встать под знамёна нацистов, мир рано или поздно объединится под другим знаменем.

— То есть, альтернативы ему нет?

— Выходит, так.

— Понятно, — вздохнул Попов. — Не много же он нового сказал.

— Ах, да, — говорю я. — На съезде сказали, что военнопленные смогут исправить свои ошибки и заблуждения на строительстве канала «Озеро Лох — Несс — Атлантический океан».

— А это ещё зачем? — не понял профессор.

— Вот видите, на съезд не ходите, а потом спрашиваете, — говорю я. — Окончательное решение Лохнесского вопроса! Мы должны поставить в этой истории жирную точку. Так сказал фюрер. Если в этом озере кто-то живёт, его надо оттуда достать живым или мёртвым. И вот, для решения вопроса начато строительство канала силами заключённых. Всю воду озера решено сбросить в океан.

— Обычно на съездах принимают какое-нибудь постановление, — сказал Попов. — Вы про это что-то слыхали? Собираются они чем-нибудь здесь заниматься, кроме идиотской стройки канала?

— Стройка не идиотская. Вдруг там и в самом деле кто-то есть? — отпарировал я.

— Хорошо. А британские законы они менять будут?

— Собираются принять три закона. Во-первых, введут печатную цензуру, во-вторых, выйдет закон о запрете публичных дискуссий и дебатов в парламенте. Все дебаты должны заканчиваться до начала заседания парламента. И, в-третьих, это распоряжение о закрытии уголка оратора Speakers Corner в Гайд Парке. Уголка оратора мне больше всего жаль.


У Александра Степановича после нашего разговора испортилось настроение. Весь вечер мы просидели молча. Я занимался своими записками, он делал на бумажке свои выкладки, смотрел на горящий в камине огонь и думал о своём.

— Мои поиски Будённого никуда не привели меня. Не знаю, что дальше делать и где искать фельдмаршала, — нарушил молчание мой друг. — Я расспрашивал о нём везде, где это только представлялось возможным. Нигде ничего. Миссис Бейден-Пауэлл утверждает, что он отправился на войну. Больше она ничего не знает.

— Если он жив и попал в плен, то его следует искать на строительстве канала, — высказал я своё предположение.

— Послушайте, Буревестник, — оживился Попов. — Знаете, ведь это наша последняя надежда! Давайте сделаем так: отправимся на строительство этого канала. Вы поедете в качестве писателя, а я — в роли инженера. И попытаемся там отыскать нашего пропавшего друга.

Я был рад, что мой друг снова вышел из состояния оцепенения. Я вновь узнал в нём былого Александра Степановича, искрящегося юмором, находчивого. живого. Весь вечер мы посвятили планам освобождения Будённого.

— Скажу вам честно, Буревестник, — сказал он перед сном, — в партийных съездах, хотя и редко, бывает толк.


Марки. Филателистическая повесть. Книга 1

Из записок Алексея Максимовича Горького, сделанных на строительстве Лохнесского канала

Приняли нас тут хорошо. Разумеется, не всякому гостю тут рады. Как ни крути, а намечается великая стройка, со всех концов страны сюда съезжаются люди, много праздношатающихся. В конторе Kanalbau толпились люди, желавшие записаться на строительство.

— Вольнонаёмные? — спросил нас офицер, делая пометки в своих бумагах.

— Да, — ответили мы.

— Нам своих инженеров девать некуда, полные бараки, — давая нам понять, что разговор окончен, произнёс офицер и сделал постную физиономию.

Мы постояли в нерешительности и собрались уже выходить, когда офицер мотнул головой, разгоняя какие-то свои несвоевременные мысли.

— Кого сюда только не пригнали из этих колоний! И присылают всё новых.

— А есть ли у вас пролетарский писатель, который может правдиво описать стройку? — спросил я.

— Что значит «правдиво»? — поднял брови офицер.

Потом улыбнулся.

— Благонадежных писателей, которые описывают канал, у нас нет. Все норовят написать гадости. Хорошо, я подумаю. Места обещать не могу. Зайдите на следующей неделе.

Статья А.М. Горького для многотиражной газеты «Лохнесский строитель»

От Джентльмена к Человеку

Сегодня у меня счастливый день. Наконец, после долгих дней ожидания я оказался за колючей проволокой! Я хожу по лагерю, знакомлюсь с жизнью перевоспитываемых. Начальник лагеря майор Гайдрих на многое открыл мне глаза.

Меня уже познакомили с некоторыми пленными, успевшими осознать свою вину. Они признали ошибочность своих взглядов и выучили наизусть главу из книги «Mein Kampf». Их лица, еще недавно напоминавшие картину «Бурлаки на Волге» из Третьяковской галереи, теперь радостны и веселы. Здесь не курорт, но покажите хоть одну недовольную физиономию?


Строительство канала кипит. Люди с тележками носятся, как угорелые. Дикая местность вокруг приобретает постепенно культурный вид. Девственные болота уступают место нарядным баракам. Как грибы после дождя, растут технические постройки Kanalbau. Благоустраиваются больница и кладбище. Где, как не здесь, узнаешь истинную цену и настоящий вкус съеденного пополам с другом ржаного сухаря?

Поиски живого существа в глубинах Лох Несса — важная научная задача. Весь мир, затаив дыхание, ждёт новостей со строительства. Гидрологические изыскания показали, что в водах озера обитает гигантская рептилия размерами никак не меньше слона.

Но вернёмся в посёлок. Чисто подметённые дорожки радуют глаз, здесь не увидишь лондонской пыли и мусора. Рабочие на стройке в свободное от работы время украшают свои бараки, слушают музыку, играют в настольные игры и теннис. Приколачивают к воротам плакат, сделанный самими поселенцами: «Воздух, Лагерь. Труд в две смены — вот Свобода, Джентльмены». Лохнесское чудо — не в мутной воде озера, настоящее чудо уже на берегу.

Из записок А.М. Горького, сделанных на обрывке бумаги

Погоды стоят серые и дождливые, под сапогами чавкает жижа. У меня постоянный насморк и ревматизм. Ночами далеко слышны заунывные песни рабочих да резкие окрики охраны. Вот ночной воздух прорезал крик. Что это? Так на болотах кричит выпь. Или вепрь. Я в птицах немного смыслю. Попов ходит мрачнее тучи. Думает рыть подкоп. Как-то раз он вдруг сел на стул и принялся тереть ладонью грудь. На мои расспросы только отмахнулся.

Я часто вспоминаю остров Капри, Нерехту и миндальные глаза дев. Тут, конечно, не Капри, но жизнь и в лагере чисто физиологически похожа. Мне не до подкопа. В последние дни я так завален работой, что искать Будённого просто нет времени. Пишу и правлю ошибки в письмах заключённых с просьбами о помиловании. Сегодня ходил в контору Kanalbau и оттуда телефонировал в Главное управление цензуры. Спросил, читали ли они мою последнюю статью. Ответили, что читали. Я поделился новыми творческими планами. Старший офицер управления цензуры по телефонному аппарату сказал мне:

— Во все британские школьные учебники помещена ваша пьеса «На дне». Поздравляю.

Я спросил:

— А что с моим романом «Мать»?

— Ваша «Мать» нам без надобности, — отвечают.

— «Мать» сам Ленин читал и хвалил, — говорю.

Я хотел закатить им скандал в трубку, но старший офицер мне объяснил:

— Видите ли, Ниловна — не арийского происхождения. Даже и думать забудьте о публикации.

Я ответил:

— Понимаю. Мне переделать Ниловну — раз плюнуть. Давайте она превратится в немку. Хоть бы, например, в Анну Амалию с Фридрихштрассе.

Я так ошарашил своим предложением старшего цензора, что он попросил подождать у аппарата и ушёл. Потом вернулся и переспросил:

— Анна Амалия, принцесса прусская?

— Нет, урожденная Краузе, молочница.

Офицер объявил мне:

— Мы записали новое имя Ниловны. Анна Амалия, урождённая Краузе, проходит сейчас согласование.

По-моему, эти дуболомы не понимают, что литературный герой, вместе со своим именем — выдумка. Мне-то всё равно, как своих героев обозвать, лишь бы роман напечатали. Словом, редактор обещал подумать. Потихоньку-полегоньку я становлюсь самым печатаемым автором в Британии. Лишний раз убеждаешься, хорошая книга и в Третьем Рейхе себе дорогу пробьёт. Вот что такое нужный человек на нужном месте!

Я теперь хочу переселиться на зону. Зона — это территория за колючей проволокой. Там я стану собирать по крупицам материалы для новых книг.

По сравнению с Нью Ланарком на зоне порядка больше, кругом вооружённые охранники следят за порядком. Воровать в зоне попросту нечего. Хотя у меня умудрились украсть мыло, часы и полотенце прямо в душе. Ходил в контору Kanalbau, к Гайдриху. Просил, чтобы выдали мне другое полотенце, часы и мыло. Гайдрих встретил холодно, полотенце выдать обещал, а с мылом и часами пока задержка. Мыла, говорит, на всех не напасёшься.

Я спросил, не знает ли он такого заключённого Семёна Будённого, известного русского кавалериста. Объяснил ему, что он пожилой, с почтовой марки.

— Семён Будённый? Нет. Погодите. А-а-а, Саймон Буддс, так его англичане зовут. Знаем-знаем. Зачем он вам?

— Старый мой знакомый, — говорю. — Хотел бы повидать.

Наконец привели его в барак для свиданий. Подошёл ко мне. Худой. Весь трясётся.

— Как ты, Семён? — я спрашиваю, а у самого слёзы наворачиваются на глаза.

— Плохо, — отвечает. — Совсем плохо.

— Где ж ты пропадал? Мы тебя с Поповым ищем.

— В плен попал, — говорит. — Взяли меня в окружение под Локкерби вместе с лошадью. Но пятерых зарубил перед сдачей, а ещё семерым поставил зарубки на перфорации. Будут, гады, помнить Семёна.

— Помочь тебе, может, чем? — задаю вопрос, а у самого сердце разрывается на части.

— Помоги, если можешь, хлебом.

— Я и сам не богато живу, — отвечаю. — Вот, и мыло у меня украли, майор Гайдрих не даст соврать.

Так и расстались. Чувствую, в колючей, как сапожная щетка, душе Семёна пребывание на фронте и на строительстве канала произвело глубокий духовный надлом.

Так, наверное, должен был рассуждать реальный Алексей Максимович Горький, ведь он побывал в Соловецком лагере, и, как говорили сведущие люди, ему там понравилось. Но не может понравиться Автору такое поведение своего персонажа. Ведь в книжку Автор хотел поместить добрых и отзывчивых героев. И даже, если им трудно, они обязаны совершать над собой усилия нравственного порядка. И поэтому теперь Автор использует свой шанс направить события своей книги в другую сторону. Он готов выслушать в свой адрес обвинения в отходе от исторической достоверности в угоду художественной целесообразности. Всё же Автор повелевает своему герою: тот должен устыдиться, как бы ни было ему сейчас трудно. Даже если сам герой идёт совсем в другую сторону.

Теперь Горькому придётся самостоятельно выбираться из создавшегося положения. Автор не ради одного описания битвы за Британию сел за эту книгу. Так вперёд!

Продолжение записок Горького

— Семён, дорогой ты мой человек, ты погоди. Я сейчас сбегаю у вертухаев хлеба попрошу. Ты погоди, я сейчас, — и я вдруг повинуясь непонятному влечению, выбежал из барака.

Через пять или десять минут вернулся с двумя буханками хлеба в руках.

— Держи.

Будённый жадно ел, глотал, не жуя. Ел и не мог насытится. Глядя на жующего маршала, понимая, что с полным ртом разговаривать трудно, я постарался больше говорить сам, рассказывать, развлекать моего друга.

— А я теперь вольнонаёмный, — начал я. — Мы с Поповым подумали, что ты тут. И стали искать способ помочь.

Будённый продолжал жевать. В его мутных глазах трудно было уловить радость от встречи или зависть к моему положению.

— Чего ты глядишь так, — я помедлил, подбирая слово, — …с осуждением?

— Читали мы твои писания с ребятами, — вдруг глухо, чужим голосом произнёс старый маршал. — Эх, вляпались вы, Алексей Максимыч.

— С каких пор мы на «вы»?

— С тех самых, когда ты холуём у фрицев стал.

— Так ведь ради тебя же! — крикнул я в ответ.

— А я тебя об том просил?

Ком подкатил к горлу, и слёзы обиды выступили на моих глазах. Я сидел и смотрел на его сгорбленную спину, как он жадно глотает, не жуя. Перед глазами всплывали картины прошлых дней. Мы — марки, сидящие в узких рамках, а вовсе не иконы. Да и те придавлены тяжким киотом. Мы — лишь окна в иную реальность, а не в небесную высь. Сказать ему об этом? Так ведь не поймёт. Писатель должен нести свет собственной правды людям, а не крест абстрактной истины.

Будённый доел, вытер рукавом рот, собрал по-крестьянски крошки в ладонь и положил их бережно в карман. Встал. Ему было нехорошо, он покачивался из стороны в сторону, но сумел устоять на ногах. Потом он развернулся на месте и вышел, не прощаясь. Я остался стоять и всё глядел на его сгорбленную удалявшуюся фигурку. Скажу честно, меня эта встреча обескуражила. Нет! Пребывание за колючей, как сапожная щетка, проволокой, на фронте и на строительстве канала не сломили гордого и независимого, будто английский Биг Бен, характера Семёна.

Вышел на воздух и стал прислушиваться, когда ударят по рельсе. Это у нас такой сигнал на ужин…


Обычно люди, встретившиеся, при данных обстоятельствах, оказываются по разные стороны баррикад. Никогда больше они не подадут друг другу руки.

Но Горького и Будённого связывало слишком многое. И предательством назвать добровольное пребывание в лагере тоже нельзя. Ведь явился сюда Алексей Максимович не из корыстных побуждений, а чтобы освободить своего товарища. Наверное, здесь и лежит область нравственного компромисса. И тут мы ступаем на очень тонкий лёд. До какой степени компромисс возможен? Когда компромисс превращается в предательство, а когда это единственный способ спасти ближнего?

Автор смеет полагать, что столь нелюбимое многими сергианство было высшей ступенью такого компромисса.

Под свист и осуждение с обеих сторон идущий на нравственный компромисс возлагает на себя тяжелейшие вериги.

Оставим-ка пролетарского писателя стоять одного под вечно серым небом Британии и сделаем конец этой главы открытым.

Конец войны

Оккупация Британии была прервана самым прозаическим образом. Автор не мог оставаться безучастным к судьбе несчастных и, руководствуясь исключительно соображениями гуманитарного порядка, решился перенести все марки Третьего Рейха в безопасное для окружающих место.

С этой целью Автор купил новый альбом, коричневого цвета. Цвет, как уже догадались читатели, был выбран неслучайно. Ибо идеология тоже имеет окраску. К старому альбому теперь прибавился новый, но более тёмного оттенка.

«Как можно так откровенно вмешиваться в ход исторического процесса?» — зададут Автору вопрос некоторые критики.

Но ведь Автор — не только Автор, он ещё и Хранитель. А посему сам решает, что и куда ему складывать.

Дорогие читатели, не волнуйтесь. Марки Третьего Рейха не пострадают ни малейшим образом, хотя филателистическая стоимость их весьма мала. Так бывает часто в жизни. Зловещая наружность — ещё не признак великой ценности. Скорее даже наоборот.

И вот, в один прекрасный день Автор (он же Хранитель), стремясь облегчить участь Британии, вооружился пинцетом. Пинцет, или человечек на тонких ножках, уже встречался нам раньше. Этот субъект имеет невероятную власть в мире марок, своего рода судьбоносный старик, несмотря на всю свою неказистую внешность. Пинцет, словно орудие возмездия, перенёс на новое место все изображения фюрера.

За изображениями «Величайшего» последовали военные серии, потом настала очередь Богемии и Моравии. Изгнанными оказались весь Остланд, всё польское генерал-губернаторство, сотни и сотни марок. Вслед за военными преступниками последовали коллаборационисты, Прибалтика, Норвегия и, наконец, не вошедший в почтовое обращение Азад Хинд.

Операция по освобождению длилась добрых три часа и закончилась переустройством мира на послевоенный лад.

Последний вечер в Лондоне был волнительным и приятным одновременно. Наши герои сидели в холле отеля «Лэнгхэм». Будённый заказал чашку мокка, Попов бокал красного вина. А Горький довольствовался чаем.

Всё, как в старые добрые времена. Да, так оно и было: снова наступили старые добрые времена в колониальной Британии и во всём старинном альбоме.

— Как же так вышло, дорогой Семён Михайлович, что вы сдались в плен? — спросил Горький.

С ответом Будённый не торопился. Маршал причмокивал губами, внимательно смотрел вдаль, вспоминая боевые дни.

— Видел кто — нибудь, чтоб Будённый неприятелю поддался? — вопросом на вопрос ответил он. — То-то, что не видел никто и не увидит.

— Как же получилось-то пленение ваше, позвольте полюбопытствовать? — не отставал Алексей Максимович.

— Пленение так получилось. Саданули сзади по голове. Окружили, по рукам, ногам повязали, в рот — кляп. Но и я им перцу задал. Рубился, аж головы, как кочаны капустные, летели. Знай наших казаков! А потом гранатой себя немецкой взорвать хотел. Так она не взорвалась.

— Однако ведь танки у них, смею заметить, — снова вставил Горький.

— Танки? Танки что ж? И на танки мы ходили. И с танками рубились. Эк, вы выражаться стали: «смею заметить», «позвольте полюбопытствовать». От британцев научились? Только я вам вот что замечу, Алексей Максимыч: под самый конец войны мне и самому воевать было неохота.

— Простите, дорогой фельдмаршал, — вступил в разговор Попов. — Какой гранатой вы хотели взорвать себя?

— Известно какой. На длинной ручке. Я её на земле нашёл, ну и подобрал.

Получилась небольшая пауза. Маршал продолжал:

— Да-а, война-то вышла империалистическая! Поначалу, думал я, фриц напал, дело известное. Надо идти родную Англию от супостата защищать. Вставай, как говорится, страна огромная. А потом присмотрелся: понагнали наши англичане солдат из Индии, с Пакистану, да из чёрной Африки. А негру какой интерес за Империю воевать? Он и по-английски не кумекает, а уж по-русски совсем никак. Ну, а немец, само собой, прёт. Прёт и прёт. И на танке и без танка. Вот и вся моя история. Остальное вы уже знаете. Плен, лагерь. Ну и конец войны. Хорошо, Алексей Максимыч, хлебушка ты мне тогда принес, не забыл, значит. А что разозлился я тогда, так за то прощения прошу. Сдавать стали нервы.


Вот наши герои снова стоят на зелёной лужайке. С минуту на минуту должен появиться самолёт и начнётся обратное путешествие. Лицо Будённого снова приобрело здоровый цвет.

— Фельдмаршал, вас стало просто не узнать, — шутил Попов последние дни.

Отношения с Горьким, кстати говоря, бросившим курить, восстановлены, но Александр Степанович последние дни чувствовал себя не очень хорошо.

— Видно, британский климат не для меня, — отшучивался он. — Врачи пускай меня дома лечат.

Вот на небе показалась небольшая точка. Это самолёт. Он всё ближе. Уже можно расслышать звук мотора. Самолёт бежит по траве. Распахивается дверца и человек в шлеме машет рукой. Какая волнующая минута, минута прощания с Британией. Наши герои бегут к самолёту, чтобы навсегда покинуть остров.

Но что это? Александр Степанович вдруг остановился и сел на траву. Его лицо разом посерело, рука тянется к сердцу, рот жадно ловит воздух и чуть приоткрыт.

На борту самолёта творилось что-то невообразимое.

— Гони! — орал Будённый Леваневскому. — Гони, я сказал, контрреволюционная морда! Под трибунал пойдёшь, едрить тя за ногу!

В салоне царили обычные грохот и холод. Попов лежал на спине. Лицо его было неподвижным. В грудь своего друга ткнулся Алексей Максимович Горький. Плечи его тряслись в рыданиях, слёзы капали, и он не удерживал их. И не нужно.

Стало плохо с сердцем Александру Степановичу. Горький и Будённый желали только одного: успеть довезти Попова домой. Не потерять своего друга, благороднейшего, умнейшего человека, Учёного и Джентльмена.


Как мы продолжаем жить в наших поступках, в воспоминаниях и в наших детях, так и наши герои не умирают. Они вскоре займут своё вечное место на марках.

Сам Автор лелеет слабую надежду оставить в сердце читателей собственную частичку вместе со своими персонажами: с угловатым и неловким Алексеем Максимовичем Горьким, бесстрашным Семёном Будённым и благородным Александром Степановичем Поповым.

Самолёт уносил наших героев в иное измерение, в страну, описанную Автором не всегда точно, но оставшуюся существовать в его старом альбоме.


home | my bookshelf | | Марки. Филателистическая повесть. Книга 1 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу