Book: Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая



Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

М. Р. Маллоу

Пять баксов для доктора Брауна. Книга VI

Вступление

К 1924 году Генри Форд посадил на колеса всю Америку. Теперь уже нельзя пройти пяти шагов, чтобы не встретить это имя — на улице или в газетах, не прочесть о нем в книгах, не услышать по радио или в мюзик-холле. Говорят, он готовится баллотироваться в президенты! «Автомобиль для народа» захватил страну. И если когда-то в провинциальном Блинвилле доктор Бэнкс со своим «Модель-Т» была явлением удивительным, то теперь все изменилось. В городе не осталось ни одной уважающей себя девицы, которая не мчалась бы с ветерком, чтобы сделать себе ондулясьон или выпить кофе в заведении дедушки Фрейшнера. Мужчины считают позором пройти квартал до табачного киоска, а те, кому приходится это делать, нарочно мнут сзади пальто, чтобы казалось — они оставили свой автомобиль за углом.

Кстати, а что же сама доктор Бэнкс?

Доктор по-прежнему ездит на своем старом «Модель-Т» и еще более утвердилась в репутации особы странной, неприятной — хотя и весьма уважаемой.

Что касается двоих джентльменов, то они процветают. Еще бы! Их «Рекламное Бюро» известно на весь Мичиган. «Автомобильный сервис» открыл станции обслуживания в Роузвиле, Сент-Джозефе, Энн-Арбор, а также еще десяти соседних городах и трех несоседних. Штат персонала составляет шестьдесят человек. У крыльца виллы «Мигли» стоит «Линкольн».

С момента, когда Мики Фрейшнер стал управляющим «Автомобильного сервиса», компаньоны могут себе позволить вставать, когда вздумается, уходить и приходить, когда хочется — и никто не скажет по этому поводу ни единого слова.

Впрочем, нет. Сплетен о жильцах «Мигли» сколько хочешь. Старые кошелки, старые клячи, старые кошки — словом, пожилые леди не оставляют их своим вниманием: они по-прежнему собираются в аптеке, чтобы выпить стакан лимонада и обсудить все, что происходит, чего не происходит, что обязательно должно произойти и чего ни в каком случае не должно быть. Маменьки незамужних девиц строго-настрого наказывают своим дочкам ни под каким видом не разговаривать с М.Р. Маллоу. Отцы и братья спят и видят, как бы набить ему морду. А сами барышни, конечно… Но мы увлеклись. Речь не об этом.

Помните формулу счастья Д.Э. Саммерса? Любимое дело, верный друг и деньги.

Теперь компаньоны получили все, чего им недоставало. Но, несмотря на это, в «Мигли» никто не может назвать себя счастливым. Давно уже никто не поет в ванной, не слушает рэгтайм и сам М.Р. Маллоу все чаще к завтраку вместо кофе, черного, как сто тысяч чертей, предпочитает стаканчик виски. Что? Сухой закон? Да бросьте. Нашли тоже, чем пугать.

Вот так или примерно так выглядит сбывшаяся мечта, когда вам исполнилось тридцать лет.

Часть 1. Радикальные меры доктора Бэнкс


Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Глава первая, рассказывающая о том, за что тысячи людей продали бы душу

«24 апреля 1905 года был чудный майский вечер…»

Дюк Маллоу посадил кляксу. Он почти видел освещенный солнцем берег реки в Берлингтоне, и тень от колыхавшейся воды на физиономии незнакомого длинного парня, слышал запах воды и нагревшихся валунов, и даже видел на своих бриджах пятна от керосина. Он так отчетливо ощущал все это, что казалось, еще немного — и прошлое станет более осязаемым, чем настоящее.

Но ничего подобного, конечно, быть не могло.

Два дня назад, 1 ноября 1924 г.

Бильярдная Смита и Холли

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Маллоу стоял, отделенный от компаньона бильярдным столом. В руке он держал полупустую чайную чашку с налитым вместо чая виски.

— Подумай, — в пятисотый, наверное, раз уговаривал он, — Форд практически нас не трогает. Что такое эти наши рекламные акции? Два-три автомобильных турне каждый сезон? Только-то! За очень, между прочим, хорошие деньги! Ну, пусть даже его идиотский «безупречный образ жизни». Все равно никто не в состоянии проверить. Ну хорошо, комиссия! Что такое четыре раза в год прогнуться перед комиссией? Тьфу, ерунда!

М.Р. Маллоу говорил все это, глядя в бешеные глаза компаньона.

— Тысячи людей продали бы душу, чтобы оказаться на нашем месте. — закончил он.

Саммерс слушал его, натирая кий мелом. Наконец, он закончил это занятие и потер друг о друга испачканные пальцы.

— Прогнуться, — усмехнулся он. — Мерси. Какую позу желаете?

И нагнул свою длинную фигуру над бильярдным столом так, что Дюк, не выдержав, отвернулся.

— Прекрати. Без тебя тошно.

Джейк усмехнулся и стал прицеливаться. Ему оставался один шар — последний.

— Деньги, — глухо повторил он. — Да, деньги. Миллион.

Дюк открыл было рот, но быстро закрыл его, присел на угол стола и наблюдал за компаньоном.

— Что, если его грохнуть? — Джейк отвел кий, рассчитывая силу удара. — А? Отчего нет? Единственный выход избавиться от Форда — уничтожить Форда.

Маллоу едва за голову не схватился: «Опять!»

— Черт бы тебя драл, ну почему, почему? — ему уже не удавалось понижать голос, но сейчас это было неважно: они были в зале одни. — Почему ты не можешь принести небольшую жертву на алтарь капитала и остальное время чувствовать себя хорошо?

— Почему?

Саммерс вскинул глаза.

— Ты спрашиваешь, почему? — переспросил он тоном, не обещавшим ничего хорошего. — Я не могу чувствовать себя хорошо потому, что мне плохо! Плохо мне!

Кий разодрал сукно, Джейк швырнул его на стол и вышел из зала.

Глава вторая, в которой выясняются кое-какие подробности дела

3 ноября 1924 г.

Приемная доктора Бэнкс

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Ночь Дюк провел в спикизи[1]. Доктор Бэнкс, конечно, это заметила. Но виду не подала, а сказала:

— Так что вам нужно, мистер Маллоу? Форд хочет миллион за расторжение контракта. Этих денег у вас нет. Вы считаете, что характер вашего компаньона существенно изменился. Но почему вы рассказываете об этом мне?

Лицо ее было, как всегда, холодным, отстраненным — чтобы не сказать, высокомерным. Высокие брови, пронзительные глаза, прямой нос. Доктор терпеть не могла Д.Э. Саммерса. Это у них взаимно. Конечно, думает про себя что-то вроде: «Мистер Саммерс всегда обладал дурным характером. Вероятно, деньги плохо на него повлияли. Может быть, у вас просто открылись глаза, мистер Маллоу?»

Но М.Р. Маллоу больше не к кому было пойти.

— Понимаете, если бы дело было только в деньгах! — воскликнул он. — Вы ведь читали в газетах, как Форд пускает по миру неугодных? Даже, если мы найдем миллион, в самом лучшем случае с нами будет то же, что с Клеем.

Клей, бывший директор «Автомобильного сервиса Саммерса и Маллоу», был когда-то назначен самим Фордом. Но он проштрафился — не без помощи двоих джентльменов. Говорили, что бывший директор обращался в поисках места ко всем владельцам крупных компаний, потом компаний поменьше, потом маленьких — из которых две прогорело, осмелившись перечить великому Генри, и, наконец, совсем пустяковых. Пустяковые компании умирали своей смертью: такие, как Генри Форд и ему подобные ели их каждый день на завтрак, даже не замечая. Короче говоря, Клей едва не умер с голоду, пока, наконец, не перебрался в Нью-Йорк. Там он устроился продавать билеты в комнату кривых зеркал в парке Кони-Айленд. Двое джентльменов были в этой комнате и нашли, что Клею повезло. Им случалось читать в газетах, слышать и видеть, как какой-нибудь удачливый спекулянт, еще вчера торговавший с «Бентли», «Харли Дэвидсон», или «Бенц», или там «Лорен-Дитрих», или «Рено» — и свято веривший в то, что имеет право поступать, как считает нужным, работать, с кем сам выбрал и голосовать по собственному выбору, сегодня умирал под забором, не имея возможности найти работу даже продавцом газет.

Генри Форд не любил, когда ему отказывали.

— Он нас уничтожит. От него нет спасения, — сказал Дюк. — Ну, и у Джейка опустились руки. Вы понимаете, двенадцать лет!

Доктор вздохнула.

— Нет, мистер Маллоу, я пока ничего не понимаю.

— Так я и говорю. Двенадцать лет он искал, как бы заставить Форда от нас отказаться. Ну, помните, давно, перед нашим отъездом в Россию? Мы ведь говорили тогда с вами об этом! Помните?

— Да, конечно.

Доктор Бэнкс помолчала.

— Но ваше положение представляется мне как раз очень удачным! — совершенно искренне поразилась она.

Маллоу нагнулся через стол и доктор почувствовала запах перегара, женских духов, табака и бензина.

— Это вы ему скажите! Скажите, доктор! Скажите!

— Не кричите, — спокойно отозвалась та. — Возьмите себя в руки.

Доктор налила в стакан воды из графина, накапала туда резко пахнущих капель и подала визитеру.

— Послушайте, что за детские выходки? Жизнь есть жизнь. Форд принадлежит к силам, управляющим миром. Мистер Саммерс к ним не принадлежит.

— Я говорил ему, — Маллоу пил воду.

— Мне казалось, что ваше финансовое положение заставило его здраво взглянуть на вещи.

— Нет, не заставило, — Маллоу поставил стакан на стол. — Все это время он валял дурака, ставил все с ног на голову и всячески изображал из себя идиота. Он так и говорил: «Это будет чертовски трудно. Но у нас будет миллион! Я заставлю его расторгнуть контракт!»

Доктор посидела молча.

— Вот, значит, почему с «Модель-Т» происходит столько одиозных историй! Вот откуда эти глупые рекламные кампании. А я все думала, кому могло прийти в голову сделать из него катафалк! Ну, конечно же. Ваш компаньон.

— Именно, — подтвердил Маллоу. — Ну, то есть, мы вместе, но вы угадали. Катафалк — как раз его идея. Джейк был уверен, что вой поднимут не только родственники покойных, но и контрабандисты. Слышали, конечно?

— Да. Какая чудовищная идея — перевозить спиртное в гробах!

— А, эта, — Маллоу усмехнулся. — Эта как раз не его.

— Ваша?

— Нет, нет. Хотя, конечно… Знаете, мы могли такое придумать. Но тут просто воспользовались. У нас был другой план: использовать контрабанду для форс-мажорного провала рекламной кампании. Какая-нибудь знаменитость могла бы поспособствовать нашему делу своей кончиной — но, видите ли, знаменитости предпочитают приличный транспорт. Тогда мы предложили свои услуги мафии. Это они сделали так, что фальшивые похороны расплодились в диком количество. Фальшивые и настоящие — ну, знаете, когда гроб с двойным дном? Короче говоря, мы очень рассчитывали на скандал. Мы… ну, мы сделали кое-что, чтобы на похоронах все открылось. Все и открывалось! Полиция многим обязана нашим эвентам. Мы думали, пять-шесть таких сенсаций — мафия испортит репутацию Форда и он сам…

Маллоу умолк. Он пришел сюда, собираясь рассказать правду, но сильно сомневался в том, что доктору следует знать всю правду. Например, то обстоятельство, что Д.Э. Саммерс очень рассчитывал не только на то, что мстительная чикагская мафия испортит репутацию знаменитого «Модель-Т». Он надеялся, что гангстеры разделаются с самим Генри.

Впрочем, финал истории был написан на лице М.Р. Маллоу. Форд был жив и здоров. Мафия, сколь бы сильны ни были ее сети, раскинутые по всему миру, на этот раз оказалась бессильна. Репутация «Модели-Т» осталась целой и невредимой. Авто как покупали, так и продолжали покупать.

— Но почему? — удивилась доктор.

— Мы недооценили привлекательность дешевки, — неохотно признался Дюк. — Люди слишком любят покупать за полцены. Они просто помешались на этой жестянке. Я часто думаю: зачем мы Форду? Он вполне обошелся бы и без нас.

— Не думаю. Дешевые авто теперь не редкость. Форд мечтает о мировом господстве. Вероятно, поэтому он испытывает необходимость в ваших…

Доктор умокла.

— Вы считаете нас мошенниками? — Маллоу засмеялся. — Ну, это же неправда! Это называется эвент-мэнеджмент. Особая реклама. Тем же самым занимаются в Голливуде. Надевают на актрис тряпки, обвешивают бриллиантами, сажают в авто — и продают все это. Настоящие истории с настоящими людьми, паблисити и все такое. Своего рода рекламный театр.

— Спасибо, я поняла.

— Но чем больше он старается, — продолжал Маллоу, — тем в больший восторг приходит Форд. Мы были на двадцати ралли и в двенадцати рекламных турне. Россия, Германия, Франция. Италия. Рио де Жанейро. Мотались в этой детской тачке по горам и пустыням. Охотились на львов. Сбрасывали эту треклятую жестянку в водопад. Мы изгалялись над всякими высокопоставленными лицами. Сенаторы. Художники. Писатели. Шесть самых знаменитых ученых в мире были вынуждены толкать это чудовище на гвианских болотах. В трясине, по пояс в грязи. Каждый следующий шаг мог оказаться смертельным. Болото кишит крокодилами. Ядовитыми гадами. Там бритвенная трава по самую…

— Что же произошло?

Маллоу развел руками.

— Доктор, это какое-то наваждение. Вчера один французский биолог вернулся из санатория в Виши, где он провел два месяца после нашего ралли, и рассыпался перед Фордом в благодарностях. Со слезами на глазах клялся, что никогда еще не жил такой полной жизнью, как в этом диком турне. До того то же самое сказали немецкий физик и русский врач. А Джейк обдумывал эту идею всю прошлую зиму! Заказал специальные карты в Географическом Обществе. Три месяца в библиотеке нельзя было пройти по полу: он чуть до дыр не протер их своей особой. Выбрал самые заросшие реки, самые ненадежные мосты, самые заброшенные деревни! Мы чуть наизнанку не вывернулись! Всю душу вложили в это ралли «Тарзан — дух джунглей» — и что?

Доктор Бэнкс могла только заключить: «видимо, ничего», а Маллоу продолжал.

— За последние двенадцать лет у нас пять чемпионских кубков. Три вторых места. Шестнадцать утешительных призов за выносливость и один дурацкий «Приз симпатий» от Дамского Благотворительного Общества Воскресных Чтений из Теннесси. Мы четвертый год спасаемся от этих дам! Перестали сами подходить к телефону. Мисс Дэрроу всем говорит, что нас нет дома. Почтальон завел отдельный ящик для нашей корреспонденции.

— Мистер Маллоу, вы хотели просить у меня какой-то помощи, если я не ошибаюсь? — перебила его доктор Бэнкс.

— А? — очнулся от воспоминаний Дюк. — Я говорю, куча идиотских серебряных ваз и помешанный компаньон. Он же творит черт знает, что! У меня глаз дергается, когда я думаю, что он выкинет завтра! Понимаете?

— Понимаю. Мистер Саммерс всегда обладал дурным характером. Вероятно, деньги плохо на него повлияли. Боюсь, что этот вопрос вам придется решать с ним самим.

Маллоу тяжело вздохнул.

— Нет, доктор. Сегодня я окончательно понял: ему нужен врач.

— Но то, что вы рассказали — недостаточное основание.

— Да я только начал.

М.Р. Маллоу перевел дух, убедился, что выгонять его считают делом бесполезным и торопливо заговорил: — Неделю назад Джейк поссорился с постоянным клиентом. Это я про «Рекламное бюро». Мы сбавили темп, чтобы Форд отвязался со своими предложениями — вот, доктор! Вот, в чем дело! Форд и тут тянет к нам свои лапы! Все время пристает: давайте да давайте он вложит в нас пару сотен тысяч и даст нам развернуться по-настоящему.

— Но ведь это блестящие возможности!

— Блестящие? — Маллоу хлопнул по столу ладонью. — Я потому и пришел к вам. Мисс Бэнкс, вы талантливый врач. Не говорите, не говорите (он потряс пальцем), директор больницы в Энн-Арбор — наш клиент. Он сто тысяч раз говорил, как был бы счастлив принять вас главным врачом, несмотря на то, что вы женщина. Он и вам это говорил! Я знаю, что он и вам обещал. Я и сам тоже думаю: вам это было бы легче.

Дюк обвел кабинет небрежным жестом, имея в виду и ремонт, который давно нужен был дому, и дороговизну медицинского оборудования, и необходимость в персонале, который по-прежнему состоял из одной только старой миссис Кистенмахер, и, в целом, то, что медицинская практика со всеми ее насущными нуждами — слишком тяжелое дело для женщины.

— Так почему же вы не устроились на тепленькое местечко? — спросил Маллоу.

— Это вас не касается.

— Потому что вам нужна ваша частная практика, а все остальное — нет. Вы хотите работать так, как вы хотите. Вы лучше будете сносить унижения, терпеть сплетни, ездить на этом вашем рыдване и экономить каждый цент, но останетесь себе хозяйкой. Вас не интересует, как зовут вашего хозяина: какой-нибудь Дарлинг, Форд или Рокфеллер. Вы понимаете, чего стоит принять «выгодное предложение», и потом выполнять чужие распоряжения. Вы хотите жить по собственным правилам. И вот, вот это для вас главное! Прав я или нет?

— Мистер Маллоу, я еще раз повторяю: это мое частное дело.

— Тысячу извинений, доктор. Я только… — Маллоу махнул рукой, показывая, что не собирается продолжать неприятную тему. — Так вот, мы уже не знаем, куда деваться от его «выгодных предложений». Отказать прямо — опасно, Форд не привык к отказам. Принять — лишиться последнего спасения. Мы измучились писать галиматью.

— Не думаю, — заметила доктор. — Мистер Саммерс всегда любил фарс. Да и вы тоже.

— Нет, нет, вы не понимаете. Раньше мы писали так, чтобы галиматья не бросалась в глаза. Люди ведь никогда ни на что не обращают внимания. Чтобы увидеть галиматью, нужно было подумать. Потом решили: чтобы Форд от нас отстал, надо, чтобы реклама шокировала своей глупостью. Но…



М.Р. Маллоу запнулся. Реклама никого не шокировала.

Попробуйте слабительное от кашля!

«Эссенция «Ментолаксен» быстро избавляет от кашля и простуды старых и молодых. Финиковый сироп с добавлением слабительного и мятного экстракта изгоняет болезнь, оказывает очищающее и тонизирующее воздействие. Вы можете купить флакон за 3 или 4 доллара или пинту для всей семьи. Вам хватит на долгое время.

Сделайте это! Вы больше не сможете кашлянуть!»

— Очень остроумно, — холодно ответила доктор Бэнкс.

— Остроумно? — воскликнул М.Р. Маллоу. — Это гениально! Джейк как раз умеет такие вещи. Это его конек. И потом, это же Форд! Он-то должен был заметить!

Тут М.Р. умолк. Форд ничего не заметил. Вообще не обратил внимания.

— Не понимаю, — удивилась доктор. — Ведь в этом случае вы погубили бы самих себя?

— Подумаешь! — Маллоу махнул рукой. — Не погубили бы. Сбавили бы темп — временно. Как это Джейк говорит: и у Наполеона было Ватерлоо. Сейчас оно нам просто необходимо.

Повисла тишина. Потом Маллоу произнес:

— Вот мы и решили, что выбираем из двух зол меньшее. Пусть мы не можем избавиться от Генри. Пусть мы не можем добыть этот проклятый миллион. Пусть мы потеряем деньги — но спасем заведение. Что-нибудь должно быть свободным от Форда!

Маллоу посмотрел в непроницаемое лицо доктора Бэнкс.

— А, — спохватился он. — Так я говорю: скандал. После того, как новая реклама оказалась в газете, пришел заказчик. Мы, понимаете, уже давно на него пишем — и сразу даем в газету, у него нет, как он это говорит, времени на возню. Но тут он свое объявление увидел — вот это, про слабительное — и текст ему не понравился.

— Но разве вы хотели не этого? — удивилась доктор.

Маллоу даже поперхнулся.

— Да мы другого хотели! Мы хотели, чтобы получился скандал. А что вышло? Он заявил что заказывал нечто уникальное, что так все пишут, и что он платит нам не за это. Ну, представляете?! Вы можете такое вообразить! Мы им — слабительное от кашля, и что? Форд не заметил, этот не заметил — никто не заметил! Куда катится мир!

Доктор Бэнкс вздохнула.

— Не могли бы вы покороче, мистер Маллоу?

— Да. Да, конечно. Я пообещал сегодня же переделать, и тут Джейк говорит: «Черт возьми, что такое? Похоже, люди, у которых есть мозги, вымерли! Сколько вам лет, любезный? Шестьдесят два? Забудьте наш номер. Вы нищи духом, а здесь вам не царствие небесное». Чуть не за шиворот его вывел. Постоянного клиента! Тот кричал, что подаст в суд за оскорбление. Потом я говорю, бросай покамест наши фокусы, будем писать, как все. Просто не выделяться, быть не хуже и не лучше других — ну, временно! — и это должно помочь. Тут зазвонил телефон, я отвлекся, а Джейк в это время переделывал текст. Я посмотрел и говорю, опять двадцать пять. Мы же договаривались! Джейк говорит: «Это и есть писать, как все. Придумай лучше, если можешь». Я придумал. Там ничего интересного, вы такое сотнями каждый день читаете.

— Я не читаю объявлений шарлатанов в газетах, — холодно заметила доктор Бэнкс.

— Хорошо, — Маллоу махнул шляпой, которую уже совершенно смял в руке. — Тогда он говорит: «Временно, говоришь? Да с твоей политикой Форд никогда от нас не отстанет. Ничего не приносит таких денег, как эта твоя серость!»

На этих словах он переменился в лице.

— Серость! Он у нас, значит, гений, а я, видите ли, серость! Я ему говорю, выбирай выражения. Он ответил, чтобы это я думал, что делаю. А я ему…

М.Р. Маллоу уронил шляпу, которую держал на коленях, и нагнулся, чтобы ее поднять.

— Ну, в общем, слово за слово, бросили все, поехали домой. Всю дорогу грызлись, дома стали друг на орать орать, и тут он ка-ак…

Маллоу опять уронил шляпу, потом перчатки, потом все это отряхивал. Доктор Бэнкс молча ждала. Наконец, посетитель привел свои вещи в порядок.

— Никогда не слышал, чтобы он так орал, — продолжил он. — Орал, швырнул в меня омлетом — и с тех пор все. Это конец. Прошло всего две недели, а люди, которые десять лет были нашими заказчиками, переходят на другую сторону, когда встречают меня на улице. Мики никакого житья не стало — парень, кажется, виноват уже тем, что дышит. Хамит механику. Вы понимаете, что такое хамить механику?

— Мики хамит механику? — уточнила доктор.

— Джейк хамит механику.

— Поняла. Продолжайте.

— Он захлопывает окна, когда с улицы слышно, как играют дети. Злится, если где-нибудь смеются. Сходит с ума, если пытаться с ним поболтать. Вообще не выносит, если рядом кто-нибудь есть.

Доктор Бэнкс смотрела на посетителя своими пронзительными глазами.

Маллоу еще раз прочистил горло. Потрогал глаз. У него тряслись руки.

— Вчера до того сдурел, что грохнул о стену поднос с посудой. Хорошо, мисс Дэрроу не видела — я все убрал. Сказал ему, хватит буянить, совсем, что ли? — так он швырнул в меня яблоком. Ну, то есть, он в дверь им шваркнул, когда я ее закрывал.

— Это было вчера?

— Нет, доктор. Как раз это было час назад.

— А гири, о которых вы говорили, когда только вошли сюда? Тоже час назад? Вы очень сбивчивы.

— Это какие гири? — моргнул Маллоу.

Доктор откинулась на спинку кресла.

— Я вас не понимаю. В начале нашего разговора вы сказали мне, что ваш компаньон вырвал из часов гири.

— Ах, эти гири! — Дюк хлопнул себя по лбу. — Конечно, гири! Ну, эти были во вторник.

— Вы имеете в виду, что были и другие гири? — поинтересовалась доктор Бэнкс.

— Да, вчера. То же ведь — дома гири. От часов. А то в офисе, доктор. Ну, наверху, где «Рекламное Бюро». Это механика гиря, шестнадцать фунтов. Там же его комната, на втором этаже, так он гирю за дверь выставил. А тут его прорвало. Опять, понимаете, мир переустраивает. «Глобализация, — кричит, — облегчит отношения между государствами и приведет к общему подъему экономики. Европа, Америка, Россия — единый мир с едиными правилами. Государство определяет, что можно и чего нельзя, защищает и проверяет!» Джейк ему три раза сказал: «Уйдите». Но вы же знаете Халло: он опять. Вот и…

— Мне кажется, вы запутались, мистер Маллоу, — вздохнула доктор.

— Нет, нет, — отмахнулся тот. — Два раза гири: дома и в офисе.

— Прекрасно, — несколько слишком вежливо сказала доктор, пристально глядя ему в глаза. — Пожалуйста, успокойтесь и скажите: что было с гирями в первый, а что во второй раз.

Маллоу перевел дух. Он устал.

— Я говорю, — опять начал он, — что во вторник утром мой компаньон выдрал из часов гири. В нашей гостиной.

— Очень хорошо. А во второй раз? Сегодня?

— А во второй раз было вчера. Он ее швырнуть хотел, но это же гиря! Чугунная. Шестнадцать, я говорю, фунтов[2]. Ну, представляете?

Некоторое время доктор Бэнкс молчала.

— Верно ли я поняла вас, мистер Маллоу: ваш компаньон собирался швырнуть в мистера Халло чугунной гирей?

— Вы же знаете Халло: всюду лезет со своим социализмом. А Джейк и так не в духе. Ну, он и пустил этой гирей за ним по лестнице!

Маллоу увидел, что доктор стала подниматься из кресла и тоже начал привставать.

— Видите ли, он не то, чтобы неправ, но ведь, понимаете, нельзя же гирей! Так и дел натворить можно! И я ему это говорю, а он мне…

— Что с мистером Халло? — оборвала его доктор.

— Ну, э, ничего. То есть, я говорю, он убежал.

— Никто не пострадал?

— Нет, нет.

Доктор села обратно.

— Вы хотите, чтобы я приехала в «Мигли», — проговорила она. — Вы утверждаете, что это необходимо. Пострадавших нет. Почему вы обратились ко мне, а не в полицию?

— Не надо в полицию. Я же говорю: нужны именно вы. Другой врач ничего не поймет!

— Мистер Маллоу, я тоже ничего не понимаю.

— Видите ли, — промямлил визитер, — он там все крушит и ломает. Я не могу к нему войти. И…

Маллоу посмотрел в окно и решился:

— Он объявил мне бойкот, но все время с кем-то разговаривает. С кем-то, кого нет в комнате.

Глава третья, в которой доктор Бэнкс вынуждена прибегнуть к радикальным мерам

Итак, спустя некоторое время после разговора с доктором Бэнкс Маллоу открывал дверь в комнату компаньона.

— Осторожно, доктор, — предупредил он.

Его слова подтвердил вылетевший из комнаты туфель, и оба отскочили, прижавшись к стене.

— Ничего страшного, — сказала доктор своим хладнокровным тоном. — Идемте, мистер Маллоу.

Они вошли без стука и доктор оглядела комнату.

Прямо напротив двери находились два больших окна. Было уже одиннадцать часов утра, но шторы на них были задернуты, а на полу горел ночник. В его слабом свете клубился, заволакивая помещение, табачный дым.

Кровать раполагалась так, что лежащий на ней человек находился лицом к окну и головой к двери. Слева от нее валялся туалетный столик в окружении посудных осколков. Из опрокинувшейся пепельницы рассыпалась на ковер куча окурков и конфетных фантиков. У окна стояли стол и козетка с расшвырянными по ним пиджаком, галстуком и ремнем с кобурой. Слева от кровати, у дубового гардероба, сбросили в кучу стулья. Овальное зеркало в вертящейся раме стояло торчком. Далее находился камин. Перед ним валялось на боку кресло. Словом, в комнате действительно был разгром.

Д.Э. курил, лежа поверх неразобранной постели. На нем были жилет и брюки.

— Что, доктор Бэнкс, — произнес он, даже не потрудившись встать, — пришли сказать: «Сегодня отличная погода»? Или мне нужно дышать воздухом? А может, курение вредит здоровью? Валяйте, что у вас там.

Коммерсант давно не брился, рубашка была несвежей. На груди и рукаве светлую, в голубую и желтую полосу ткань покрывали бурые пятна. «Шваркнул… — вспомнилось доктору Бэнкс, — … когда я дверь закрывал». Доктор перевела взгляд на дверь, где уже подсохли остатки вдребезги разбитого яблока.

— Оставьте нас вдвоем, пожалуйста, — обратилась она к Маллоу. — Я позову вас.

Дюк вернул туалетный стол на место, принес стул для доктора. Затем поднял кобуру, нож, вилку, собрал осколки посуды, нашел под кроватью второй туфель компаньона и унес все это с собой. Доктор села, поставив, как всегда, на колени саквояж.

— Я прошу не относиться ко мне враждебно, — сказала она. — Мистер Маллоу пригласил меня, чтобы помочь вам.

— Тьфу, — скривился коммерсант и стряхнул пепел на пол. — Можно как-нибудь без реверансов?

— Да, конечно. Как вы себя чувствуете?

— Отлично. Лучше и быть не может.

— Вы плохо выглядите, мистер Саммерс. Вас что — то беспокоит.

— Очень. Меня беспокоит, что ко мне приглашают врача без всякой надобности.

— Но ваш партнер волнуется о вас.

— Пусть идет к дьяволу. Обо мне нет нужды волноваться. Доктор, ну? Время — деньги. Что вы хотите со мной делать? Пульс? Горло? Температура? Может, вы хотите сделать мне клизму? Нет?

— Нет, что вы, конечно, нет. Я осмотрю вас, но сначала мне хотелось бы с вами поговорить.

— Вот здорово. Вы меня так обрадовали, вы себе даже не представляете. Давайте тогда к делу, без этих ваших…

Саммерс презрительно пощелкал пальцами.

— Пьете? — спросила доктор Бэнкс.

— Нет. Я никогда не пью, когда мне плохо. Пить надо, когда хорошо. Это вон этот — вот ему бы ваши лекции.

Он сделал паузу, но из-за двери не было слышно ни одного звука.

— Слушайте, сколько вам дал этот тип? — поинтересовался Саммерс. — Я дам больше, только объясните ему: хватит пить! И оставьте меня в покое! Оставьте в покое! Оставьте, черти бы вас драли, меня одного!

Крики утомили его и он умолк.

— Не хотите никого видеть? — спросила доктор Бэнкс.

— Как вы догадались?

— Хорошо. Раздражают громкие звуки?

— Ах, вот что, — коммерсант усмехнулся. — Мило, мило. А скажите, доктор, как вам кажется: имею я право побыть в тишине? Чтобы хоть сколько-нибудь времени рядом со мной никто не вопил, не тявкал, не хихикал, не гоготал, не пел, не визжал, не обсуждал погоду, не пилил своего полоумного мужа, не звал своего кота, не скакал, как последний придурок, с велосипедным звонком, не крякал резиновой уткой, не свистел, не звенел обручем, не мяукал, не дудел клаксоном, не шаркал, не голосил младенцем и не колотил мячом о стены моего дома? Или за такие желания теперь отправляют в психушку?

— Не спешите, мистер Саммерс. Я спросила вас об этом потому, что раздражительность подобного рода обычно предшествует мигрени. У вас болит голова?

Повисла пауза.

— Да, случается. Довольно редко, — нехотя отозвался коммерсант.

— Сейчас тоже?

— Сейчас — нет.

— Бессонница?

— Ну, у кого же ее не бывает.

Маллоу испугался. Доктор спрашивала об этих вещах и его тоже. Он вдруг понял, что то и другое означает, что с у вас головой не все в порядке. А между тем М.Р. Маллоу и сам не мог иногда уснуть, и мучился мигренями… иногда. Именно это он бы ответил, если бы спросили его. Но тут выяснилось, что краткий разговор превратился в прочувствованный монолог компаньона.

— Мешают звуки? — говорил Д.Э. Саммерс. — Шутите. Да я от них завыть готов. Никогда не понимал, почему людям трудно перестать докладывать подробности своей частной жизни всему кварталу. Такое ощущение, что им кажется, что вокруг больше никого нет. Никак не пойму: то ли им даже в голову не приходит, что они могут кому-то мешать, то ли воображают себя на сцене. Сил никаких нет слушать с утра до вечера этот общественный театр!

— Тревожные или кошмарные сновидения? — спросила его доктор.

— Сколько угодно.

— Почему вы бросили гирю в мистера Халло?

— Это единственный способ заставить его заткнуться.

— Но вы понимали, что может произойти несчастье?

Коммерсант фыркнул.

— Несчастье! Да его хоть под поезд бросай. Палкой не убьешь, колесами не задавишь, в уборной топить начнешь — выплывет! Это вообще его родная стихия — плавать в…

— Мистер Саммерс, — тон доктора звучал деликатно, — я хочу спросить у вас одну вещь. Обещаю, что это останется между нами.

Доктор выждала паузу и спросила:

— Не кажется ли вам иногда, что ваши мысли и ваши чувства известны окружающим?

Коммерсант оглядел ее с ног до головы.

— Раз вы здесь — вряд ли. Вряд ли известны, вряд ли интересны и вряд ли когда-нибудь…

— А не кажется ли вам, что эти мысли и чувства не зависят от вашей воли? — вежливо перебила доктор.

— Мне сейчас пришла в голову мысль, что у меня такое чувство, что от моей воли должна зависеть хотя бы возможность побыть в одиночестве.

— Я не займу много времени, — заверила доктор Бэнкс. — Скажите, а нет ли у вас ощущения, что какая-то посторонняя сила заставляет вас совершать различные поступки?

— Есть, доктор. Эта посторонняя сила сидит сейчас у меня над душой и заставляет отвечать на дурацкие вопросы.

— Не слышите ли вы, — спросила доктор по-прежнему ровным тоном, — некий голос, или, может быть, голоса, которые не слышит больше никто? Может быть, с вами кто-то разговаривает? Кто-то, кого мы не видим?

Повисло молчание. Пока оно длилось, доктор проверила пульс пациента, послушала тоны сердца, сняла с лампы колпак и заставила коммерсанта посмотреть на свет. Все это она проделала, не произнося ни слова.

— Сегодня десятое ноября, — сказал Саммерс. — Семью восемь — пятьдесят шесть. Президент нашей страны — Кулидж.

— Очень хорошо.

— До него, — продолжал коммерсант, не затрудняясь застегнуть расстегнутую рубашку, — президентом был Гардинг, а перед ним — Вильсон. Ни мой отец, ни мой дед, а равно и иные родственники мужского пола не страдали ни пляской святого Витта, ни слабоумием, ни иными расстройствами, кроме, разумеется, расстройства желудка.

— Хорошо. Продолжайте, пожалуйста.

— Я могу без особенных затруднений прикоснуться пальцем к своему лбу и носу, если это доставит вам удовольствие. Ведь доставит?

— Пожалуйста.

Движения коммерсанта были вполне уверенными.

— Могу также прикоснуться к вашему носу, — сообщил он.

Доктор отстранилась от его протянутой руки.

— Благодарю. Этого делать не нужно.

— Почему не нужно? Не нужно? Вы действительно так думаете?

— Вы не ответили на мой вопрос, мистер Саммерс.

— Знаете, ответьте лучше на мой. Что еще я должен сделать, чтобы вы оставили меня в покое?

— Ответить на несколько вопросов, — сказала доктор Бэнкс. — Меня пригласил ваш компаньон — я говорю вам это прямо, без экивоков. Будет лучше, если вы так же прямо ответите мне.

Коммерсант поднял глаза, увидел Маллоу, стоявшего в дверях и выразительно усмехнулся.

— Прекрасно, — доктор Бэнкс предпочла принять такой ответ как положительный. — Отвечайте, пожалуйста.

— Что? Ах, слышу ли голоса?

Саммерс смотрел в сторону компаньона.

— Да, — произнес он. — Да, слышу.

Последовала пауза, после чего доктор спросила:

— Это голос мужчины или женщины?

— Мужчины.

— Кто же этот мужчина?

Саммерс прищурился.

— Один знакомый. Я был склонен считать его другом.

— Почему «были»?

Коммерсант подпер голову локтем.

— Наверное, потому, что был тогда молод и не знал, что как бы ни было, все равно ты всегда одинок. Когда тебе плохо — всегда. Все желают тебе только добра, развешивают душеспасительные словеса и думают, какие они хорошие. Вместо того, чтобы честно признать, что помочь не могут, отойти в сторону и позволить хотя бы спокойно сдохнуть.



— Что же именно говорит вам этот человек?

Д.Э. пожал плечами.

— Ну, а все-таки? — настаивала доктор. — Можете вы вспомнить его последние слова?

Коммерсант немного помолчал.

— Сколько угодно. На память не жалуюсь. Он сказал… стоп, как же это было? Значит, он сказал: «Вы с ума сошли! Очнитесь, что вы делаете!»

Мистер Саммерс, произнесший эту фразу издевательским тоном, явно копировал чьи-то интонации. В противном случае он придумал себе довольно правдоподобный двойник. И двойник этот находился в здравом рассудке.

— Что же, — поинтересовалась доктор, — что же вы ответили на это?

— А что тут ответишь? Что я должен делать?

— Ну, а он?

— А он сказал: «Что угодно! Только не лежите, уставясь в потолок!»

Кем бы ни был человек, с которым мысленно беседовал мистер Саммерс, слова он произносил верные. Маллоу, однако, побледнел. Он пристально смотрел на компаньона. Доктор отметила это обстоятельство, взглядом велела Маллоу уйти, и, когда он послушался, продолжила: — Могу предположить, что вы послали этого человека к черту.

— Нет, зачем.

— А как же?

— Просто сказал, да, в общем, и вам повторю: чего вы все от меня хотите? Чтобы я вам прыгал, как козел?

— Ну, хорошо, — мирно сказала доктор Бэнкс. — И часто вы вот так беседуете?

Ответом ей было несколько мерных кивков.

— Хорошо же, — повторила она. — Теперь, будьте добры, расскажите мне, что вы намерены предпринять, после того, как я уйду.

— Выбираете время, в которое мне было бы удобно отправиться в психушку?

— Мистер Саммерс, ответьте, пожалуйста.

Ответа не последовало, и доктор добавила:

— Ну? Я слушаю вас. Что вы намерены делать? Останетесь вот так лежать?

Некоторое время Саммерс молчал.

— Не знаю, — сказал он, когда тишина стала невыносимой. — Какая разница?

Опять пауза. Она затянулась почти на минуту, после чего коммерсант спросил: — Слушайте, доктор, вас не затруднит подать мне ночной горшок?

Доктор Бэнкс встала и достала из — под кровати то, о чем просил пациент.

— Можете не отворачиваться, — добавил он.

Она и не подумала отворачиваться. Коммерсант закурил, сел, сложив ноги на туалетный стол и поставил горшок на колени в качестве пепельницы.

— Вы очень кстати записали меня в сумасшедшие, — произнес он. — Теперь я могу и делать, что хочу, и высказать, наконец, все, что я о вас думаю. Спроса с меня никакого. Здорово, правда?

— Прекрасно, — одобрила доктор. — С интересом вас выслушаю. После того, как вы ответите на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— О ваших ближайших планах, мистер Саммерс.

— Они вас не касаются.

— Ваш партнер придерживается иного мнения. Давайте постараемся его разубедить.

Коммерсант стряхнул в горшок пепел.

— Разубедить? — произнес он. — Зачем? Пусть себе думает, что хочет. Какая мне разница, что он думает?

— А вам все равно, что он думает?

— Совершенно все равно. Мне вообще все равно. Какая разница, кто что думает, если ничего не имеет смысла?

— Вы так считаете?

— Это не я. У мира свои законы. От вас ничего не зависит. Вы можете чего-нибудь хотеть, выворачиваться ради этого наизнанку. Можете что-нибудь ненавидеть — и тоже выворачиваться наизнанку. Это совершенно неважно. Ничего не меняется. Что бы вы ни сделали, ничего не меняется.

— Что вы имеете в виду?

— То, что и сказал: жизнь не имеет смысла.

Доктор ничего не ответила.

— Пока об этом не думаешь, — продолжал коммерсант, — еще ничего. Пока занят, вертишься, не бросается в глаза. Но рано или поздно это становится все яснее. И тогда уже никуда не деться. Что вы так смотрите?

— Мистер Саммерс, — медленно произнесла доктор, — помните, когда-то вы говорили о головоломке?

— Нет. Почему я должен это помнить?

— Потому, что раньше вы верили, что жизнь напоминает головоломку и считали, что следует уметь собирать ее части.

— Я всю жизнь притягивал факты за уши. Приукрашивал, подтасовывал, нес всякую чушь — чтобы только убедить себя в своей удаче. Самообман — и больше ничего. Реальность в своем натуральном виде — это такое…

Он изобразил плевок.

— Ну, что? Хотите что-то еще спросить?

Доктор пристально смотрела ему в глаза.

— Боитесь, что я наложу на себя руки? — поинтересовался коммерсант.

— Не боюсь, — ответила она, — но, тем не менее, я обязана спросить вас об этом. Не приходили ли вам мысли о смерти, мистер Саммерс?

Коммерсант издевательски поднял бровь.

— А вы знаете кого-нибудь, кому они не приходили?

И, когда доктор Бэнкс ничего ему не ответила, продолжил:

— Разумеется да.

— Что «да»?

— Приходили. Как приходили вам, Маллоу и всякому другому человеку, если только он не идиот от рождения.

— И что же?

— По-моему, вы надеетесь, доктор Бэнкс, а? Вы же спрашиваете у меня, что должны спрашивать. А про себя потихоньку надеетесь, что я и в самом деле освобожу вас от хлопот. Нет? — коммерсант с интересом смотрел на нее. — Ну, это вы врете. Впрочем, все врут. Так вот что: не надейтесь. Мысли о смерти мне, само собой, приходили, они мне нравятся, но мне не нравится несколько вещей.

— Что же это за вещи? — спросила доктор Бэнкс.

Коммерсант устроился удобнее. Прикурил вторую сигарету от первой, смял окурок в горшке.

— Вот например, — сказал он, — предположим, я это сделал. Только предположим, доктор. Вообразите, что будет с мисс Дэрроу. Она наверняка первая наткнется на то, что от меня останется. Ей придется со всем этим возиться. Объясняться с соседями. Уговаривать нашего безупречного отца Эбендрота, что произошел, мол, несчастный случай. Добиваться, чтобы меня зарыли, как положено, хотя мне на это будет совершенно наплевать. За что ей это? Она-то не виновата. Потом Маллоу. Это просто свинство с моей стороны оставлять его вот так.

— Вы так думаете?

— А вам очень хочется думать, что я только о себе и думаю?

Доктор продолжала смотреть на него своими пронзительными глазами.

— Продолжайте, мистер Саммерс, — обычным вежливым тоном сказала она. — Пожалуйста, продолжайте.

— Так вот, — охотно сообщил коммерсант, — станут ходить сплетни. Знаете, как это бывает? «То ли он украл, то ли у него украли, в общем, грязненькая история». Ну, не могу же я так с ним поступить. Реши он съехать, сдать дом станет невозможно, бизнес он погубит — ну, и так далее.

— Звучит здраво.

— Да, и между прочим! — спохватился Саммерс. — Я не уверен, что там получу такое уж облегчение. Скорее всего, и на той стороне меня поджидает какая-нибудь дрянь. Тем более, что… — он помолчал — …тем более, что надо быть полным… э-э, я хотел сказать, это трусливый выход.

— Ваши слова обнадеживают, — заметила доктор. — Тогда я задам вам последний вопрос. Вы ведь понимаете, что так дальше нельзя?

Коммерсант выпустил длинную струю дыма. Стряхнул пепел.

— Да что вы? — спросил он невинным тоном. — Действительно нельзя?

— Нет, нельзя, — жестко ответила доктор Бэнкс. — Мистер Халло вот уже третью неделю ходит ко мне за успокоительными каплями. Мики вас боится. Мисс Дэрроу подавлена, и я никогда раньше не видела ее в таком угнетенном расположении духа. Кроме того, вы представляете себе состояние вашего партнера, который обратился ко мне за помощью?

Саммерс молчал.

— Значит, нельзя? — поинтересовался он после непродолжительного молчания. — А как можно? Вы сейчас мне расскажете, как можно? У вас есть предложения?

— Предложения, мистер Саммерс, должны бы у вас, — отрезала его собеседница. — Как вы собираетесь жить дальше?

Коммерсант возвел очи потолку.

— Господи, что же вы ко мне прицепились! Я должен сам знать, как мне жить, это мои проблемы — спасибо, знаю. Я ничего у вас не просил. Что вам от меня нужно?

— Я хотела бы услышать ответ на свой вопрос, — повторила доктор Бэнкс. — Что вы собираетесь делать?

Он пожал плечами.

— Что-нибудь буду. Как-нибудь дотяну, что там мне осталось. По-моему, этого вполне достаточно. Все, доктор?

Некоторое время длилось молчание.

— Очень жаль, — произнесла, наконец, доктор Бэнкс. — Правда жаль слышать от вас такие вещи, мистер Саммерс.

— Да ну, все равно. В конце концов, прав был другой мой знакомый: все мы просто песчинки, пылинки, дробинки, или как там было.

— Да? — доктор вздернула бровь. — Ну что же, раз вам все равно, это упрощает дело.

Она встала, взяла саквояж.

— Вы страдаете припадками ярости, во время которых склонны к насилию. Припадки эти усиливаются. Близкие вас боятся. Ваше состояние можно охарактеризовать как подавленное. Ваши слова относительно самоубийства звучат здраво, но, к сожалению, именно самоубийцы чаще всего говорят подобные здравые вещи. Вам необходима помощь. Пожалуйста, собирайтесь.

— С восторгом, — отозвался коммерсант. — Что, думали напугать? Да с такой жизнью только в сумасшедшем доме и можно почувствовать себе в здравом уме!

— Прекрасно, — произнесла доктор. — Мистер Маллоу!

М.Р., появившийся что-то слишком быстро, подошел к кровати.

— Сэр, — сказал он бодро, — ну, только не дергайтесь. Мы с доктором подумали… Короче говоря, есть одно милое местечко. Озеро. Парк. Библиотека. Там хорошо.

Несколько секунд длилось молчание. Затем Саммерс поднял взгляд на компаньона. Дюк посмотрел на доктора Бэнкс. А доктор пожала прямыми плечами.

— Не волнуйтесь. Афишировать этот факт мы не собираемся, а вам будет удобно.

— Да какое «удобно»! — задохнулся коммерсант. — Я здоров! Я…

— Ну-ну, тише, — успокоила доктор Бэнкс. — Вы получите возможность спокойно гулять, читать книги, предаваться размышлениям о смысле бытия. В установленное время, конечно. Скучать вы тоже не будете: несложные, физически утомительные занятия позволят вам оценить простые жизненные радости. Дотянете, сколько вам там осталось.

Она подняла глаза на Дюка и ободряюще улыбнулась.

— У санатория прекрасная репутация. С вашим партнером будут хорошо обращаться.

М.Р. покивал. Вздохнул.

— Часто приезжать у меня не получится, — развел он руками. — Да и не разрешат.

Он немножко помялся и ободряюще, совсем, как доктор Бэнкс, улыбнулся: — Зато никто не будет стоять у тебя над душой. Насчет денег не волнуйся: ты меня знаешь. Доктор, что ему нужно? В лечебницу, я имею в виду.

— Личные вещи, что — нибудь почитать — что — нибудь легкое, конечно, — начала перечислять та. — Какие-нибудь романтические приключения, сказки. Только, пожалуйста, смотрите, чтобы ничего драматического. Ни в коем случае не детективы. Все, пожалуй. Халат и пижаму там дадут. Ах да: бритву ему, пожалуйста, не кладите. Это запрещено.

М.Р. бросил на компаньона беглый взгляд, кивнул и вышел.

В комнате стояла тишина.

— То есть, вы серьезно? — спросил, наконец, Д.Э. — Да? Нет? Доктор Бэнкс, честное слово, вы выбрали плохое время для розыгрышей. Вы себе даже не представляете, насколько плохое.

— Воздержитесь от угроз, мистер Саммерс. Они могут осложнить ваше положение. Я была бы рада извиниться перед вами за неуместные шутки, но, к сожалению, вам придется поехать. Я говорю «придется», потому что если вы не сделаете этого добровольно, я буду вынуждена…

Коммерсант, очевидно, не нуждавшийся в дополнительных пояснениях, решительно, совсем, как в былые времена, произнес: — Послушайте, доктор Бэнкс, не нужно в лечебницу. Это лишнее, правда! Я в самом деле разговариваю с одним человеком. Но я не слышу никаких голосов. Ну, может же человек представлять себе собеседника мысленно!

— Не надо отказываться от своих слов. Для вас лучше говорить правду.

— Но это правда! Я валял дурака. А что мне оставалось? Ваши намерения были шиты белыми нитками! Конечно, я сразу понял, что дорогой компаньон решил, что я свихнулся и притащил вас, хотя в этом не было никакой необходимости.

Некоторое время доктор не отвечала.

— Вы не можете оставаться в таком состоянии, как сейчас, — сказала она негромко. — Слышите вы голоса или нет, ваше поведение дает достаточные основания отправить вас в лечебницу для душевнобольных. Что скажете, мистер Саммерс? Ничего, конечно. В таком случае, я повторю: что вы намерены делать? Я сейчас уйду, а что станете делать вы? Ну, что вы молчите? Отвечайте. Ваше положение достаточно плохо, чтобы постараться не сделать его еще хуже.

Коммерсант явно пришел в бешенство, но, тем не менее, прекрасно взял себя в руки.

— Я не знаю, — спокойно и вежливо сказал он.

— Не знаете? — переспросила доктор Бэнкс. — Это не ответ, мистер Саммерс. Сейчас вернется ваш компаньон, я ему скажу, что вы просите не отправлять вас в больницу, и тогда он спросит у вас то же самое.

— Ну вот ему, — отозвался коммерсант уже сквозь зубы, — я и отвечу.

Доктор Бэнкс выглянула из комнаты:

— Мистер Маллоу!

М.Р. обождал несколько секунд: он прятался за дверью.

— Звали, доктор?

— Да, — кивнула она. — Мистер Саммерс отказался отвечать на мой вопрос о своих планах. Говорит, что намерен обсуждать эту тему только с вами.

— Правда? — с интересом сказал Дюк. — Что ж, великолепно. Я готов, компаньон.

— Слушай, — Д.Э. повернулся на бок и подпер голову рукой, — как у нас с деньгами? Я могу вынуть свою долю?

— Кто же тебе помешает, — М.Р. пожал плечами, — можешь. Что ты делать-то с ними собрался?

— Хочу уехать.

Маллоу молча сделал знак продолжать.

— Куда-нибудь подальше, — непринужденно сказал Д.Э. — Поменьше людей, поменьше шума. Сниму квартиру, дела можно будет вести по телефону. По почте. Так будет лучше для всех.

— Ты хорошо подумал?

— Мне все равно.

Дюк повернулся к доктору Бэнкс — та смотрела в окно.

— Ну, как? — спросил он. — Каков будет диагноз, доктор?

— В здравом уме.

— Вы хотите сказать, что он в порядке? — недоверчиво спросил Маллоу.

— Нет, — сказала доктор, — он не в порядке. Имеется нервное расстройство. Это можно назвать «сдурел», «озверел» — все слова, которыми вы описывали его состояние, подходят. Вы спрашивали о диагнозе? Вот он. Хронический эгоизм. Острое малодушие. Уныние. Но самое опасное: привычка жалеть себя. Принявшую из острой крайне, я бы сказала, запущенную форму.

— Согласен с каждым словом, — отозвался Дюк. — Так что, в больницу не надо?

— Видите ли, это зависит от ваших целей, — сказала ему доктор. — В больницу его, конечно, примут, и сделают это с полным на то основанием.

— Да, но… — Маллоу смутился.

— С другой стороны, я могу вам сказать, что в этом случае мистер Саммерс довольно скоро изменит свое поведение и вы сможете забрать его домой. В санатории вам скажут, что он все равно нуждается в лечении — они не любят терять денег, но вы скажете, что отвезете вашего партнера в Швейцарию, Блейлеру или Юнгу. Думаю, вам удастся его забрать.

Маллоу долго молчал.

— Нельзя, — сказал он, наконец. — Одно дело, когда я привожу своего партнера, потому что меня беспокоит его здоровье и совсем другое — забрать пациента психушки. Отдавать они его не захотят, это вы верно сказали, мне придется стать его опекуном. Это очень быстро станет известно и…

Он повернулся к компаньону.

— Ну, сэр, я смотрю, ты все-таки нашел способ избавиться от Форда. Если он, а не мы, захочет расторгнуть контракт — а теперь он захочет, ты его знаешь! — можешь забыть про неустойку.

— Я в жизни не думал, что ты такая сволочь! — хрипло произнес Саммерс.

— Я тоже кое-чего не думал, — Маллоу пожал плечами. — Нет, правда: сплетни о тебе разбегутся быстрее, чем я переоформлю дела на себя — фиктивно, само собой. Похоже, ты выиграл. Сошлась головоломка, а?

— Надо было тебя тогда этими гирями…

Маллоу отвернулся.

— Доктор, мне бы все-таки не хотелось его в больницу. Честное слово, не понимаю, как это его так развезло.

— Боюсь, что находиться в обществе мистера Саммерса будет затруднительно, — хладнокровно заметила доктор.

— Знаю, — вздохнул Дюк. — Может, вы что-нибудь посоветуете?

— Я не психиатр, что же я могу советовать, — тоже пожала плечами доктор Бэнкс.

— Ну, что-нибудь, — промямлил Дюк. — Какие-нибудь процедуры…

— Я вас не понимаю. Что вы имеете в виду?

Маллоу со вздохом сунул руки в карманы.

— Сам не знаю. Честно сказать, я просто от безнаде… — он оборвал сам себя. — Значит, ничего. Ну ладно. Компаньон, ты говоришь, тебе все равно? Три-четыре раза в год я тебя как-нибудь стерплю. Постарайся меня не подставить. Забирай свою долю и мотай отсюда. Снимешь квартиру где-нибудь подальше. Поменьше людей, поменьше шума. Так будет лучше для всех.

Д.Э. Саммерс лишился дара речи. Такого поворота он не ожидал. Но прежде, чем он успел прийти в себя от потрясения, доктор задумчиво прикоснулась пальцем к губам.

— Подождите, — произнесла она. — Процедуры, вы сказали? Пожалуй, все-таки можно провести кое-какие процедуры.

— Да что вы! — изумился М.Р. и уставился на нее своими бархатными глазами.

Доктор Бэнкс улыбнулась, как улыбаются благотворительницы.

— Прекратите балаган! — потребовал Саммерс.

— Балаган? — изогнула бровь доктор Бэнкс. — Ну что вы, какие могут быть шутки. Все очень серьезно.

Она подошла к окну, раздвинула занавеси и подняла раму.

— Поможете, мистер Маллоу?

Дюк с готовностью подошел.

— Вон ту, пожалуйста, — доктор указала на иву, качавшую за окном своими ветвями. — Потом вот эту, эту и те две.

Дюк влез на подоконник и достал свой старый складной нож.

— Благодарю вас, — сказала доктор.

— Вы что! — тихо и яростно произнес Д.Э. Саммерс. — Это еще зачем?

Доктор обернулась к нему.

— Не догадываетесь? Ничего, сейчас поймете. Немного терпения, мистер Саммерс.

— Хватит, ладно? Я всегда знал, что вы циничны, но должны же быть границы!

— Не без этого, — признала доктор Бэнкс. — Приходится быть и циничной тоже. Что же поделать — профессия.

— Я понял, — кивнул Саммерс, складывая на груди руки. — Это сговор.

— Почти, — отозвался компаньон, спрыгивая на пол. — Ну, мисс Бэнкс, вы или я? Мне, честно сказать, не очень с руки все эти изящества. Больше хотелось набить ему морду.

Доктор приняла из рук Маллоу пучок длинных тонких прутьев и подняла глаза на опешившего коммерсанта.

— Готово, мистер Хайд. Сейчас будем возвращать к жизни ваш положительный двойник. Ложитесь на живот и снимайте штаны.

— Чего? — ахнул тот.

Доктор Бэнкс устало вздохнула.

— Опять театральные эффекты. Только не изображайте, что страдаете нарушениями слуха, хорошо?

— Слушайте, правда, хватит! — возмутился Джейк. — Я, может, и свинья, но вы, ей-богу, хватили через край!

— Вот уж кто бы говорил, — парировала доктор. — Может быть, перестанете заговаривать мне зубы и начнем? Или вы хотите в больницу?

Она несколько раз взмахнула прутьями в воздухе, проверяя их гибкость. Коммерсант погасил сигарету в горшке. Смял окурок.

— Давно ли, — поинтересовался он, — вы практикуете подобные методы?

— Честно говоря, в первый раз, — призналась доктор. — Но я справлюсь, не волнуйтесь.

— Вы что же, — Саммерс встал с нервным смешком, — правда верите, что я позволю это сделать?

— Не особенно, — согласилась доктор Бэнкс. — Думаю, что не позволите. Мистер Маллоу, можно вас попросить?

Дюк спокойно прошел к двери и загородил выход.

— Совсем обалдел? — рявкнул Д.Э.

Теперь они стояли вплотную. Маллоу не доставал компаньону даже до подбородка.

— Что, сэр, — поинтересовался он, — решили дать деру? Ну давай, препятствие из меня так себе. Но представляешь себе сцену? Ей-богу, розги — не больший позор, чем этакий дивертисмент.

— С-с-скотина! — прошипел Джейк, шаря глазами по комнате.

— В окно я бы тоже не советовал, — присовокупил Маллоу. — Ну ты подумай, как это будет выглядеть? Что мы скажем соседям? И потом, некрасиво заставлять доктора Бэнкс ждать, пока ты набегаешься.

В комнате повисла мертвая тишина. Компаньоны смотрели друг на друга.

«Вас же предупреждали! — неожиданно рассмеялся в голове Д.Э. Саммерса голос миссис Фокс. — Смотрите, не станьте черствым, иначе потеряете свое везение! Вот вы его и потеряли.»

— Все, старик, не тяни кота за хвост, — посоветовал Дюк — Устроил, понимаете ли, целую дискуссию. Давай-ка, штаны долой — и к делу! Приступайте, доктор. Я, пожалуй, выйду. Если все же понадоблюсь — только позовите.

— Конечно, мистер Маллоу! — заверила его доктор.

Дверь за компаньоном закрылась. Саммерс ошалело смотрел ему вслед. Хлопнула дверь библиотеки. Послышался испуганный голос мисс Дэрроу, потом он пропал и через минуту послышалась музыка.

«Что-то Моцарта», — машинально подумал коммерсант.

«Турецкий марш», — мысленно отметила доктор Бэнкс.


Турецкий марш — Так как же? — повернулась она. — Вы еще не готовы? Странно.

— Но это произвол! — возмутился он. — Вы не имеете права!

Доктор пожала плечами.

— Действительно, не имею. Когда мы закончим, можете отправляться прямо в полицию.

Коммерсант окинул ее уничтожающим взглядом. Постоял. Открыл и закрыл шкаф. Затем, не веря, что все же делает это, лег ничком на кровать и обнял подушку.

— Мистер Саммерс, — негромко сказала доктор Бэнкс, — вы злоупотребляете моим терпением. Спустите штаны, сколько я могу повторять.

— Но вы поймите, что это чепуха! — взвился коммерсант. — Бред! Ваши идиотские выдумки!

— Понимаю, — кивнула доктор, — неприятно. У вас нервы и все такое. Я сейчас позову мистера Маллоу.

— Не надо!

— Отлично, — обрадовалась она. — Я жду.

Коммерсант, не отвечая, приподнялся на кровати и нетвердыми руками (да гори все синим пламенем!) оголил зад.

— Довольны? — зло поинтересовался он.

— Прекрасно.

Доктор подошла к кровати. Аккуратным движением опустила его брюки пониже. Завернула на спину подол рубашки.

— Стерва! — не очень внятно послышалось сквозь подушку.

— Как грубо, — сдержанно отозвалась доктор. — Ну что же, вы только что напросились на добавку.

— Подумаешь, напугали!

— Рада, что вы такой смелый, — доктор Бэнкс аккуратно примерилась розгами. — Вселяет надежду.

Саммерс услышал свист. В первое мгновение ему показалось, что все чепуха. Но затем он дернулся в одну сторону, в другую, вжался в матрас, и не успел взять себя в руки, как вновь свистнули розги.

— Что такое? — поинтересовалась доктор. — Вам же все равно?

— Вполне, — послышался сдавленный ответ.

— Прекрасно, продолжим.

Опять свист и доктор подровняла розги.

— Потом поставите меня в угол? — съехидничал коммерсант.

— Обязательно, — заверила доктор. — В гостиной и со спущенными штанами.

Саммерс в ужасе обернулся.

— Ну-ну, пошутила, — успокоила она. — Двух дюжин вам хватит за глаза. На первый раз.

— На первый раз? — ахнул он.

— Лежите спокойно. Да, на первый, — подтвердила доктор, укладывая его обратно.

— О.

— Что?

— Ну, знаете…

— Пока не знаю, — весело сказала доктор. — Это будет зависеть от вашего поведения.

«Шесть — уже четверть…», — отметил коммерсант, вцепился зубами в кулак и тут, неожиданно для самого себя, взвыл и попробовал прикрыться.

— Вы же врач! Клятву Гиппократа давали!

— Сейчас же уберите руки!

Семь.

— Клятву, говорите? — продолжала доктор. — Что же, вот вам клятва. Я направлю режим больных к их выгоде …

Восемь.

— …сообразно с моими силами…

Девять.

— …и моим разумением…

Десять.

— …воздерживаясь от причинения всякого вреда…

Одиннадцать.

— …и несправедливости.

Двенадцать.

Тишина.

— Вы же обещали две дюжины? — поддел пациент, обнаружив, что пауза затянулась.

Доктор выбросила сломанные прутья в камин и осмотрела единственный оставшийся.

— Гм, — сказала она. — Не беда, я попрошу мистера Маллоу срезать еще.

Она примерилась — так, чтобы удар пришелся по еще нетронутому месту. Доктор преследовала гуманную цель — не рассечь кожу до крови, но пациента подбросило.

— Не надо Маллоу, я лучше сам!

— Хорошо, — с улыбкой согласилась она. — Режьте сами.

Саммерс подтянул штаны.

— Доктор Бэнкс, — с трудом выговорил он.

— Да?

— Хватит, прошу вас!

Высокая бровь доктора ехидно изогнулась.

— Что говорят в таких случаях?

Музыка смолкла. Похоже, Маллоу менял пластинку.

— Не знаю! — испугался Саммерс.

— Придется продолжить. Освежить вашу память.

— Нет!

— Это совершенно необходимо.

— Нет, честное слово, нет!

— Чувствуете, что были неправы?

Коммерсант кивнул. Он давно ничего не чувствовал так отчетливо.

— Не слышу, мистер Саммерс.

Язык не повиновался.

— Ну-ну, — подбодрила доктор, — продолжайте. Что — «да»?

Джейк вытер лицо.

— Был неправ.

— Замечательно, — доктор Бэнкс всем видом выразила внимание. — А дальше?

Пациент молчал.

— Жаль, — сочувственно произнесла она. — Я уже хотела закончить. Ну, раз так, продолжим.

— Нет!

— Нет? Тогда я хочу услышать волшебные слова. Ну?

— Я больше…

Саммерс опять вытер лицо.

— Вы делаете успехи, — заметила доктор. — Чуть-чуть твердости в голосе — и я согласна вам поверить.

Пациент закусил губу.

— Ну вот, — расстроилась доктор Бэнкс, — вы опять за свое.

— Я попытаюсь…

— Что-о?!

— Я больше не буду!

— Вот это другое дело, — одобрила доктор. — Осталась добавка за вашу грубость. Марш за прутьями.

Коммерсант застегнул брюки, вынул из кармана складной нож — совершенно такой же, как тот, которым срезал прутья Маллоу.

Доктор сложила руки на груди, глядя, как он идет к окну, как поднимает раму, морщась, залезает на подоконник. Как честно срезает, отряхивая от дождя, несколько прутьев и неуверенно оборачивается.

— Получите четыре удара, извинитесь — и мы в расчете, — сообщила доктор Бэнкс. — Ну, что вы встали? Думали, пожалею?

Коммерсант вздохнул и, увы, был вынужден вернуться на позицию.

Выслушав извинения, доктор отшвырнула розгу.

— Теперь, полагаю, с вас хватит, — произнесла она. — Одевайтесь. В постель не позже полуночи, подъем не позже восьми. Холодный душ утром и вечером. И только попробуйте опять запереться в своей комнате!

Ей ничего не ответили. Не поворачиваясь, кое-как, Саммерс привел в порядок штаны и остался лежать.

Вновь послышалась музыка. Доктор Бэнкс постояла, глядя на вздымающуюся спину коммерсанта, ровным тоном пожелала ему всего хорошего и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава четвертая, в которой мисс Дэрроу знакомят с последними достижениями психиатрии

Маллоу сидел в своем любимом кресле у камина. В руках у него была газета. На столе стояла кофейная машина и две чашки. Увидев через приоткрытую дверь доктора, он поднялся.

— Не вздумайте заходить, — предупредила доктор Бэнкс, усаживаясь.

— Какой там «заходить», — возмутился Дюк. — Пусть в себя придет. Я что, похож на идиота?

— А я даже думать боюсь, на кого похожа теперь, — призналась она.

— На гения, мисс Бэнкс, на гения.

— Или на сумасшедшую. Впрочем, вы, полагаю, слышали обо мне подобные отзывы.

— Ну, что за чепуха. Дуракам ведь надо же о чем — то трепать языками. Им ведь так скучно. Но как вы чертовски изобретательны!

— Знаете, — доктор бросила взгляд на свое отражение в серебряном кувшине, — а ведь я боялась, что вы меня остановите.

— Остановлю?! — возмутился Дюк. — Да я расцеловать вас готов!

И он налил ей кофе.

Кофе остыл, но доктор любила холодный кофе. Она взяла чашку и выпила залпом.

— Сообщите мне, пожалуйста, потом новости, — сказала она, поднимаясь. — Мне необходимо знать.

Маллоу расхохотался.

— Мисс Бэнкс, я вас не узнаю! Потратили весь запас храбрости на моего компаньона, что ли?

Она села обратно.

— Об этом не может быть речи. Я всего лишь подумала, что оставаться здесь будет неловко.

— Будет очень неловко, мисс Бэнкс, да только не вам. Рано или поздно ему придется вылезти, и как он будет смотреть нам, и особенно вам в глаза — его собственная проблема. Вы героиня, доктор.

Чашка доктора опустела во второй раз.

— Что же вы так хлещете кофе, — пробормотал Маллоу. — Сами же говорили, вредно пить такой крепкий.

— В качестве тонизирующего. Мистер Маллоу, перестаньте смеяться, я и так еле держу себя в руках!

Маллоу взъерошил кудри. Провел ладонями по лицу, как если бы вытирал его полотенцем. Хрюкнул.

— Простите, доктор, истерика.

— Я, между прочим, трусила.

— Кто, вы?

— Да. Налейте мне, пожалуйста, еще, если можно. У вас превосходный кофе.

— Ява, — Дюк с готовностью выполнил ее просьбу. — Настоящий, из Пуэрто-Рико.

— Собираетесь куда-то? — поинтересовался он.

Доктор Бэнкс покачала головой и добавила:

— Честно говоря, думала, что он меня просто-напросто убьет.

— И тем самым распишется в собственном окончательном ничтожестве? — Маллоу усмехнулся. — Собственно, теперь или победа за нами, или… А что, неужели ничего не натворил? Так вот и сдался?

— Ну, почему, он хамил, — не скрыла доктор. — Получил за это добавку.

Оба машинально повернулись: кто-то открывал дверь.

— Мистер Маллоу, — в библиотеку заглянула экономка, — накрывать ланч?

— Конечно, дорогая мисс Дэрроу, — широко улыбнулся М.Р., — конечно, накрывайте! Мы будем есть здесь.

Экономка помолчала, оглядела стол, на котором стояла полная пепельница, и с укором покачала головой. Впрочем, сделала она это робко. Движения ее, то, как она выглянула из-за двери, и сам голос, звучавший гораздо тише обычного, и интонации этого голоса, — все говорило о том, что мисс Дэрроу постоянно находится в страхе. Да, старая любительница детективов боялась. Глаза ее за стеклами очков были красными, под ними набрякли мешки, суровое, мужеподобное лицо потемнело и осунулось, полные, сделавшиеся от старости похожими на копченые венские колбаски пальцы судорожно цеплялись за дверь.

— А… мистер Саммерс? — так же робко спросила она. — Он опять… у себя? Может быть, принести ему ланч в комнату?

— А мистер Саммерс, — сказал Маллоу таким тоном, что экономка втянула голову в плечи, — волен объявлять голодовку. Ну, или составить нам компанию. Это его собственное дело. Но я хочу сказать вам, мисс Дэрроу, что если вы опять сделаете по-своему и потащитесь его уговаривать…

— Мистер Саммерс принял лекарство, — перебила доктор Бэнкс. — Первое время он может вести себя странно. Не обращайте внимания.

Экономка полезла за платком и так долго сморкалась, что придала своему крупному носу сходство с переспелой сливой.

— Доктор, что с ним будет?

— Зависит от него самого, — голос доктора звучал хладнокровно. — Лекарство будет действовать какое-то время, но если он сам не захочет излечиться, медицина бессильна.

— А если вы опять поставите в холле вазу с конфетами, я буду уничтожать их, — прибавил Маллоу. — Ликвидировать. Каждый раз.

У экономки затряслись губы.

— Но… но… ведь он же ничего не ест, бедный!

Маллоу встал.

— Мисс Дэрроу, — позвал он вполголоса, — мисс Дэрроу, подойдите сюда.

И когда экономка приблизилась, обнял ее за плечи и, глядя в испуганные глаза, произнес: — Милая мисс Дэрроу, если вы будете его жалеть — испортите все лечение. Мне сейчас доктор как раз говорила: никакого сочувствия.

— Именно так, — подтвердила доктор Бэнкс. — Никакого сочувствия. Более того, я как врач настоятельно рекомендую вам пойти и потребовать от него убрать тот беспорядок, который он устроил у себя. И чем быстрее он это сделает, тем для него лучше.

— А еще доктор сказала, что его надо гонять. Как sidorovu kozu! — добавил М.Р.

— Как sidorovu kozu? — переспросила доктор Бэнкс. — Я не употребляла этого выражения.

— Это коза, доктор, — объяснила мисс Дэрроу. — Русские говорят «гонять, как sidorovu kozu» вместо «как серого козла».

— Правильно, — согласился Маллоу. — Вот я и говорю. Мисс Дэрроу, хотите ему добра — гоняйте, как sidorovu kozu.

Он повернулся к доктору.

— Вот вечно его всем жалко! Я говорил, что до добра это не доведет — пожалуйста. Почему меня никому не жалко?

Но на его последние слова доктор не ответила ничего. Она обратилась к мисс Дэрроу: — Если после того, как мистер Саммерс поставит на место всю мебель, вынесет из своей комнаты мусор и вымоет двери, вы еще и попросите его вычистить ковер и натереть паркет во всем доме — душевное равновесие вернется к нему гораздо быстрее.

— Как? — от изумления мисс Дэрроу уронила очки. — Но это мои обязанности!

— В медицинских целях, — успокоила доктор Бэнкс. — Лечение трудом зарекомендовало себя как эффективное средство в лучших психиатрических клиниках. Доктор Жане и доктор Бабински в Париже, замечательные психиатры Ганнушкин и Геллерштейн в России показывают, что метод дает блестящие результаты.

— Значит, мистер Саммерс будет лечиться дома? — вскричала экономка с непередаваемым облегчением. — Вы не отправите его в больницу?

— Вы забыли про ланч, мисс Дэрроу, — строго напомнила доктор. — После того, как вы передадите мистеру Саммерсу мои предписания, пригласите его на ланч.

Тогда мисс Дэрроу засияла, как превосходно вычищенная сковорода для варенья.


Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Ланч в «Мигли»

Тушеный ягненок с картофелем

Горячий имбирный пряник

Яблочная шарлотка

Сливочный крем и кофе

Маллоу подкрутил граммофон и перевернул пластинку. Играл рэгтайм. «Деревенский клуб». «Гладиолус». «Хризантема». «Подсолнух». «Действительно медленный рэг». «Маленькая девочка»…

С каждой новой мелодией М.Р. Маллоу и доктор Бэнкс все более мрачнели.

— Неужели бунт? — Дюк сложил руки на груди.

Доктор прокашлялась.

— Он, вполне возможно, не захочет теперь…

Но тут дверь распахнулась.

Глава пятая. «На здоровье, мистер Саммерс!»

Дверь распахнулась. На пороге стоял Д.Э. Саммерс. Ни пламени из глаз. Ни дыма из носа. Револьвера в руке — и того не было. С влажными после мытья волосами, в свежей рубашке и чисто выбритый.


Некоторое время двое джентльменов молча смотрели друг на друга.

— Подвинься, — произнес Саммерс. — Мне нужен телефон.

Маллоу молча отодвинулся, давая компаньону пройти. Несколько мгновений Д.Э. медлил, затем снял трубку висевшего на стене аппарата.

— Алло! Алло! — он чертыхнулся — что-то случилось со связью. — Здравствуйте, мистер Планц.

После этого мистер Саммерс остался стоять, в задумчивости глядя на трубку в своей руке. Потом дунул себе под нос, как бы избавляясь от упавшей на нос пряди, и назвал номер снова. Он делал это до тех пор, пока, разу, кажется, на восьмом, его собеседник не выразил готовность к разговору, начав кричать. Пришлось Д.Э. слушать.

— Мистер Планц, — сказал он затем, — я вас обидел. Простите меня, если это возможно. Скажите, как вам такой вариант: «Ортопедическое заведение Планца принимает заказы на изготовление искусственных рук, ног, корсетов, аппаратов, бандажей и проч. Превосходное качество, рекордные сроки. Вы забудете о неудобствах, неудобства — о вас!» Да? Ну, вот и хорошо. Я рад. Еще раз прошу прощения за свою идиотскую выходку. Нет, что вы. Денег не нужно. Я хотел бы только надеяться, что вы сможете когда-нибудь опять… Да. Да. Ну, как бы ни было, я не должен был позволять себе… Мне очень стыдно, что так…

Пока он произносил все, что уважающие себя люди говорят в таких случаях, Маллоу сказал: — Знаете, что там у него было, доктор? Картинка с одноногим пиратом и подпись: «За настоящую жизнь приходится платить частью себя. Протезная мастерская Планца.» Ну-с, у него еще десятка два таких вот бесед. Хотите еще кофе?

— Хочу, — отозвалась та. — И хочу, если вы не возражаете, дождаться их окончания.

— О, что вы. Я как раз собирался просить вас остаться, сколько это в ваших силах.

Потом Д.Э. позвонил в «Специальную мастерскую Стивенса по набивке чучел зверей и птиц». После мастерской — в «Резиновые изделия Симпсона».

— А что это вы задумались, сэр? — поинтересовался Маллоу, заметив, что компаньон, только что закончивший третий по счету неприятный разговор, остановился.

— Думаю, — отозвался Саммерс. — Думаю я о «Фабрике братьев Демулен».

— Этих пропусти, — сказал Маллоу. — Пусть продают сами свои «Электрические клетки, вмещающие взрослого человека».

— Что? — ужаснулась доктор. — Что это за вещи? Это законно?

— Это законно, — ответил ей Саммерс. — Всякая дрянь для шуток, карнавалов и прочие параферналии.

— А что делает «Электрическая клетка, вмещающая взрослого человека»?

— Как вы наверняка догадались — бьет током, — Д.Э. пожал плечами. — Человек помещается в ней только сидя, а если ему дать механическую канарейку или начать свистеть, в дне клетки срабатывает специальное устройство. Мило?

Доктор содрогнулась.

— У этих почти все напичкано электричеством, — продолжал коммерсант. — Вон, даже шлепающая машина.

При этих словах он криво усмехнулся.

— Но ведь… — доктор даже запнулась. — А это тоже для шуток? Или это для… (она пришла в ужас) для детей?

— Вы хотели сказать, для родителей, — с улыбкой заметил Маллоу. — Нет, это для тайных обществ. Ритуал посвящения в масоны.

— «Спусковое устройство автоматически освобождается, что вызывает пружинящий шлепок по мягкому месту, вызывая одновременно громкий взрыв холостого патрона тридцать второго калибра», — процитировал Саммерс.

— Это еще не все, — добавил Маллоу. — «Под платформой устройства имеется также электрическое приложение, которое одновременно включает хороший удар электричеством». Не пугайтесь, они у нас такие одни, и я бы настаивал на том, чтобы не восстанавливать с ними отношения. Хотя, конечно, ребята они не бедные.

— И не жадные, — добавил Д.Э.

— Ну, вот как раз тут я тебя к тебе без претензий.

Доктор Бэнкс посмотрела на Саммерса, ничего не сказала, но вопросительно подняла бровь. Тот сделал вид, что не заметил, вздохнул и снова взялся за телефон. При этом было заметно, что стоя он испытывает некие неудобства.

Маллоу засмеялся в кулак.

— Сволочь, — проворчал компаньон.

— Не отвлекайтесь, мистер Саммерс, — сказала доктор Бэнкс. — У вас, как я понимаю, много дел.

Дел было много, но Д.Э. Саммерс старался. Через два часа он покончил с извинениями, заказал у «Столла и Тайлера» корзину роз и «Полный комплект новых детективных историй», после чего осторожно опустился на стул, плеснул себе кофе и окинул еду хищным взглядом.

— Отдариваетесь от мисс Дэрроу? — поинтересовалась доктор, когда коммерсант покончил с ягненком.

— Нет, — отозвался он, накладывая себе шарлотку. — Надеюсь хоть немного ее порадовать.

Доктор не ответила. Маллоу тоже молчал.

— Если, — медленно выговорил Саммерс, — продать «Линкольн»? Халло говорил, что «Слепая лошадь» еще хоть куда…

М.Р. ничего не ответил, и он продолжал:

— Ты бы мог взять деньги от продажи и просвистеть их, как душа пожелает. Черт, ну пойми же мою мысль!

Маллоу откинулся на спинку стула.

— Я понял вашу мысль, сэр. Если мы станем ездить на «Слепой Лошади», это, конечно, будет очень забавно. Только Форд опять скажет, что ты молодец. От второго «Модель-Т» я попросил бы меня уволить, ничего лучше, кроме «Линкольна», нам по контракту не положено, к тому же, «Линкольн» отличная машина. Я ценю ваш размах, но… не прокатит, сэр.

— А вы уверены, что то, что вы пытаетесь сделать, касается именно материальной стороны? — спросила доктор. — Ведь если бы дело было в этом, стоило бы продать все, надеть рубище и провести остаток жизни, раздавая милостыню. Представляете себя в такой роли?

— Представляю, — ответил Саммерс. — Этакий Халло старой сборки. Нет, доктор, я просто пытаюсь использовать то, что моих силах и в моем распоряжении.

— А чего именно вы пытаетесь достичь? «Хоть немного порадовать» вашего партнера? Полагаю, что «немного» вы это только что сделали. Представление с вашим участием тоже в какой-то мере компенсировало ему моральный ущерб. Финансовую сторону вы быстро поправите. Ну, дальше?

— Вы имеете в виду, что я собираюсь делать дальше?

— Да. Как видите, этот вопрос все еще требует ответа.

Саммерс вытянул ноги.

— Боюсь, доктор, что так сразу мне не ответить. Какое-то время я буду делать то, что должен.

— Мне этого пока что хватит, — быстро сказал Маллоу.

— Но потом, надеюсь, я что-нибудь придумаю, — уверил его компаньон.

— Слушай, я тебя очень прошу: без безумств.

— Я осторожненько.

— Почему всегда, когда ты говоришь: «я осторожненько», мне становится страшно? — пробормотал М.Р. Маллоу. — Ну, ладно. Рад, сэр, что вам так здорово помогли процедуры. Я, доктор, до сих пор поражаюсь, как вам в голову пришла эта мысль.

— Что, не ждали? — гордо сказала доктор. — Но если серьезно, мистер Саммерс, вас погубило благополучие. Вы, как я понимаю, не в состоянии чувствовать радость от жизни, которая не требует преодоления значительных препятствий.

— Это я и сам знаю, — вздохнул коммерсант. — Препятствие у меня есть. И какое препятствие. Всем препятствиям препятствие.

— Почему бы вам не попробовать отвлечься?

Ей не ответили и она прибавила:

— Вы уперлись лбом в стену. Но ведь выход, возможно, в самой неожиданной ситуации.

Компаньоны схватились за головы. Доктор почти слово в слово повторила то, что все время, как заведенный, повторял Д.Э. Саммерс.

— В неожиданной ситуации? О боже, в какой? — простонал он. — Вы же не понимаете, что говорите! Где она, эта ситуация? Я ищу ее двенадцать лет!

— Да, — тихо ответила доктор Бэнкс, — я плохо знаю ваши дела. Но я знаю, что когда вы чего-то не можете, не следует изводиться. Смиритесь, отойдите в сторону, и, возможно, какая-нибудь деталь повернется к вам с неожиданной стороны. Знаете, как головоломка.

— Головоломка, — медленно произнес Д.Э. Саммерс. — Головоломка… Вы сказали «головоломка»?

Тут в библиотеке повисло такое молчание, что доктор ощутила, как ей становится не по себе. Двое джентльменов сверлили друг друга пристальными взглядами.

— Так! — сказал М.Р. Маллоу тоном обреченного человека, и нервно засмеялся.

Д.Э. Саммерс посмотрел на доктора, почему-то бросил взгляд по сторонам, приоткрыл дверь и выглянул наружу. Не обнаружив в коридоре ничего, на что, по-видимому, очень рассчитывал, он вернулся в библиотеку, где еще раз произвел проверку, перегнувшись через подоконник, и, наконец, сел на свое место.

М.Р. наполнил его чашку.

— Ну, вот что, — сказал он. — Выпей кофейку, расслабься немного — и тебя ждет большая уборка.

Д.Э. кивнул.

— В медицинских целях, — добавил Дюк. — Удивительно, что мне самому не пришло в голову…

— Что у нас с делами? — перебил Джейк.

— Ничего, — кисло ответил М.Р. Маллоу. — Все, как ты говорил: сегодня, как вчера, а завтра — как сегодня. Закончил с «Ментолаксеном». А так — никаких событий. Если не считать, того что через десять дней день корпоративная вечеринка на «Форд Мотор».

— О господи.

— Да.

— Я бы согласился на вторую порку, только, чтобы не это.

— Я бы и сам согласился на что угодно, но, увы, сэр, этого никак нельзя. Придется нам ехать и плясать деревенские танцы.

— Это фигуральное выражение? — спросила доктор.

— Оно буквальное, — мрачно отозвались двое джентльменов.

— Форд любит деревенские танцы, — добавил Маллоу. — И не любит тех, кто их не любит.

— Ненавижу, — глухо выговорил его компаньон, — ненавижу.

Но он тут же взял себя в руки и сказал:

— Однако, у нас есть десять дней.

— Что, мистер Саммерс, — поинтересовалась доктор Бэнкс, — уже не так терзают мысли о бессмысленности существования?

— Нет. Не терзают.

Саммерс полез в карман брюк.

— Не курите, пожалуйста, — сказала доктор Бэнкс, не дожидаясь, пока он спросит позволения. Вы и так курите слишком много.

— К-какая же вы кобра, а!

— Потрясающая, — кивнул Маллоу. — Фантастическая. Невероятная! Компаньон, ты б сказал доктору спасибо, что ли.

— Убью, — пообещал Саммерс. — Обоих.

— Куда же вы денете трупы? — поинтересовалась доктор Бэнкс.

— Закопаю в саду под яблоней.

— Протестую. Желаю быть закопанной под ивой. «Ибо да воздастся каждому по делам его».

— Вот это как скажете, — задушевно произнес коммерсант. — Для вас я даже расстараюсь на хорошую яму.

Доктор подарила ему улыбку.

— Как мило с вашей стороны.

— Эй, на палубе! — возмутился Дюк. — А где же «спасибо, мисс Бэнкс»?

Доктор щурилась на огонь в камине, как будто ее вообще ничего не касалось. Лицо Д.Э. сделалось каменным и в комнате воцарилась пауза.

— Что ж, спасибо, мисс Бэнкс, — светским тоном произнес он, наконец.

— На здоровье, мистер Саммерс, — милостиво кивнула доктор.

— Кстати, — спохватился коммерсант, — сколько я вам должен?

— Двенадцать долларов, — не моргнув глазом, сообщила она.

Это было почти в три раза больше обычной платы за визит.

Д.Э. молча встал, подошел к бюро, вынул деньги.

— Дорого берете, — съязвил он, усаживаясь обратно.

— Пришлось повозиться, — парировала она и постучала костяшками пальцев по столешнице. — Мистер Маллоу, может быть, вы вылезете из-под стола и присоединитесь к нам? Или вам там больше нравится?

Дюк уже рыдал, мотая головой.

— Да у вас и правда истерика, — голос доктора звучал озабоченно. — Угостить вас успокоительным?

— Угостите! — простонал Маллоу, утирая слезы и выбираясь. — Ой, мама, не могу!

Саммерс фыркнул.

— Панихида отменяется, — сказал он. — Ладно. Примем, сэр, все, что нам уготовлено. Уготовившие сами виноваты.

Мистер Маллоу переменился в лице.

— Э, э! Ты же обещал!

— Обещал, обещал, не ной. Я покамест ничего и не делаю. Никто не помешает вам плясать кадриль.

— Что, что?

— Нам плясать кадриль.

— Это хорошо, — успокоился Маллоу. — Великолепно. Замечательно. И будет еще лучше, если ты продолжишь в том же духе.

— О, — съязвил Саммерс, — я догадывался, сэр, что вы испытываете тайную привязанность к деревенской кадрили.

Пока двое джентльменов обменивались любезностями, доктор подумала, что теперь можно и уйти. Часы медленно били полдень. В полированном корпусе все еще шипело и звенькало, когда Саммерс хлопнул себя по лбу и бросился опять к телефону.

Глава шестая, в которой на сцене опять появляется профессор Найтли

Профессор Найтли оказался в Брюсселе. Когда Саммерс добыл номер гостиницы и дождался соединения, Найтли перебил извинения на полуслове. Он говорил, говорил, и, кажется, никак не мог остановиться. Саммерс пододвинул стул, оперся коленом о сиденье. Поморщился, машинально проведя рукой по заду, принял небрежную позу. Маллоу фыркнул. Компаньон состроил ему свирепое лицо, показал сначала кулак, потом чтобы ему дали карандаш и бумагу, и, получив то и другое, стал быстро писать.

— Да. Да, — говорил он. — Что? Полезные ископаемые? Не совсем понял, причем тут я. Время? Ну, найду, раз надо. Профессор, если я еще раз услышу слово «деньги», я вам все усы желтой ваксой… Ну конечно, согласен. Через десять дней?! Ах, срочно. Ну, хорошо. Сейчас я передам компаньону…

— Доктор, — вполголоса произнес Маллоу, — как вы думаете, что он на этот раз выкинет? Будем надеяться на лучшее?

Но прежде, чем доктор успела ответить, Д.Э. прикрыл трубку рукой.

— В экспедицию. Какие-то раскопки в Африке. Что вы имеете в виду? — перебил он бормотание в трубке.

И умолк.

— Ну? — поторопил его Маллоу.

Саммерс медленно повернулся к нему. Видно было, что он не на шутку растерян.

— Нужен один человек, — тихо произнес он.

— Что за черт, — возмутился Маллоу. — Мы никогда не работали поодиночке!

Саммерс молчал.

— Ну, что за несправедливость, а? — пожаловался его компаньон.

— Секунду, профессор, — попросил Д.Э. и снова прикрыл трубку. — Говорит, у него уже кто-то есть. Какой-то его ученик. Старый предатель!

— Э-э-э… — тоскливо протянул Дюк.

— Езжай, — распорядился Саммерс. — Я тут все улажу.

Воцарилось молчание.

— Ну, вот что, — произнес затем М.Р. Маллоу. — Я рад, что тебе задним числом вбили что-то, здорово напоминающее совесть. Но, э, надолго тебя не хватит.

Саммерс хотел его перебить, но компаньон не дал.

— Заткнись, — сказал он. — Надолго, говорю, не хватит. Если все останется, как есть, вы, сэр, свихнетесь по-настоящему. Что я, тебя не знаю?

Д.Э. опять открыл рот.

— Как ты надоел со своей привычкой перебивать! — разозлился М.Р. — Слушай меня. Ты не просто едешь проветриться. Это оно, я чувствую.

— Что — оно?

— Головоломка, будь я проклят. Твоя головоломка. Наверное. В общем, похоже, это шанс. Постарайся использовать его на всю катушку. Все. Едешь ты. Давай-давай, нечего на меня пялиться! У тебя всегда лучше получались такие вещи.

И, пока компаньон заканчивал беседу по телефону, сообщил доктору: — А я поеду плясать кадриль. Эй, слышишь? Чтобы был назад живой, в своем уме и с чем-нибудь…

Он повертел пальцами. Компаньон торопливо закивал.

— Простите, профессор, — сказал он в аппарат, — несколько отвл… да. Да. Да, да, да!

Трубка легла на рычаг. Саммерс стоял и смотрел на компаньона.

— Нужно подумать, что мы скажем Форду, — сказал тот.

Возникла пауза.

— Так, значит… — медленно произнесла доктор.

— Да, — мрачно согласился Саммерс. — По условиям контракта мы обязаны докладывать Форду, если собираемся куда-либо поехать. Точно так же, как это делают все его мэнеджеры и рабочие.

— Боже мой.

— Вот именно.

— Хорошо, — тон доктора звучал ровно. — Что же вы собираетесь ему сказать?

— Мы скажем, — почти совсем спокойно произнес Джейк, — скажем мы примерно вот что…

— Что вы уехали в санаторий подлечить нервы? — подсказала доктор Бэнкс. — Куда-нибудь во Францию, Швейцарию или…

— Ни за что! — хором воскликнули компаньоны.

— Но почему?

Саммерс усмехнулся.

— Потому что тогда я окажусь в «Центре Здоровья Автомобильного Общества «Форд Мотор», — он оперся кулаками о стол. — И отказаться невозможно. Форд примет это как оскорбление и отомстит.

— Но за что? На каком основании?

— Обвинит меня в изнеженности. Знаете, как он любит искоренять изнеженность? Он станет говорить это на каждом углу, пока не сделает из меня прокаженного. Все знают, что если Форд кого-нибудь критикует, то лучше не иметь с этим человеком никаких дел. А поскольку все деловые люди в Детройте так или иначе связаны с Фордом…

Доктор в недоумении смотрела на него.

— Вы тут упоминали «простые, физически обременительные занятия», которые вернут мне радость жизни? — продолжал коммерсант. — Хотел бы я слышать, что вы скажете, увидев, как я прикручиваю винты к болтам в палате больницы Форда!

— Ах, да. Социальный эксперимент. Я читала о нем в газетах.

— Социальный — социальный. Пациенты «Центра» получают «простую, необременительную работу». Чтобы ни одной секунды не провести без пользы. Более того, вы не сделаете там ни одного лишнего шага, ни одного лишнего движения. Все, что вам нужно — уже посчитано, записано и утверждено. Остальное должно быть уничтожено потому что социологическая комиссия «Форд Мотор» пришла к выводу, что вам это не нужно.

— Подождите, — остановила его доктор. — Не кажется ли вам, что вы горячитесь? В его методе есть здравое зерно. Кроме того, социологическая комиссия знает свое дело. С формальной точки зрения это выглядит ужасно, но фактически — не так уж сильно отличается от обычной жизни.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю, что люди боятся всего нового. И также знаю, что вам свойственно демонизировать то, что вам не нравится. Это просто ваши страхи, мистер Саммерс. Страхи — и больше ничего.

Коммерсант отвел глаза. Не догадаться, на что намекает доктор мог только круглый идиот. Если бы она не додумалась в конце концов сообщать предварительно, насколько будет болезненной процедура и сколько займет времени, ей пришлось бы каждую их встречу нанимать санитаров. И не старенького дедушку Христодуло в компании долговязого прыщавого юноши — сына мистера и миссис Х.Х. Харви, помогавших при необходимости с пациентами. Эти бы не справились. Доктору Бэнкс, вероятно, понадобилась бы пара здоровых и сильных молодчиков из тех, кого держат в больницах на случай, если пациент сопротивляется.

Новый метод доктора показал себя с хорошей стороны. Но даже так выходило с переменным успехом, потому что у пациента страдала то скромность, то гордость, то еще какие-нибудь тонкие чувства — в общем, Д.Э. Саммерс страдал.

— Естественно, — усмехнулся он. — Я знал, что вы это скажете. Еще бы. Кто же, как не вы.

— Стоп, сэр, — оборвал его Маллоу. — Стоп. Опять тебя поперло. Ни один бык так не бесится от красной тряпки, как ты от Форда. Мисс Бэнкс, а что бы вы сказали, если бы узнали, что участие в эксперименте совсем не добровольно, как вы это читали в газетах?

— Но вы же не хотите сказать, что рабочие не могут отказаться участвовать в эксперименте?

— Могут, — не стал спорить Маллоу. — И тогда очень скоро какая-нибудь трудовая комиссия выявит в их работе нарушения, за которе их и уволят.

— Неужели вы верите словам Форда? — добавил Саммерс. — Вы? Да это самая большая свол…

Тут он поймал взгляд доктора, осекся и произнес:

— Да поймите же вы: у людей на «Форд Мотор» нет выбора.

— Выбор есть всегда, — заметила доктор.

— Конечно, есть! — воскликнул Саммерс. — У рабочих есть выбор! Единственный выбор: работать или не работать на Форда! Черт возьми, они могут уволиться! Они счастливее нас!

Компаньон сделал ему знак заткнуться.

— Этого не может быть, — твердо сказала доктор. — Я уверена, что подобные слухи — выдумка журналистов. Ваша неприязнь к Форду представляется мне более или менее обоснованной, но все-таки…

— Нет, доктор, это не выдумка, — вздохнул Маллоу. — Он говорит правду. Все, кто работает на Форда и отказывается от социальных экспериментов, быстро оказываются на улице.

— Но ведь из ваших слов получается, — доктор не находила слов, — что это опыты на людях!

— На больных людях, которые находятся от него в полной зависимости, — уточнил Саммерс. — Представляете, как бы он обрадовался, сообщи я ему, что мне нужно поправить здоровье? Какая возможность для эксперимента! Да еще с кем! Какие эвенты из этого можно сотворить! Какое паблисити! Да я бы не просто скручивал шурупы на больничной койке — я бы делал это под прицелом фото— и кинокамер. На каждый мой шаг выскакивал бы идиот с табличкой: «7.30 — 8.10 — первое занятие: сорок шурупов за сорок минут! Отличный результат!» — и пусть бы я попробовал сказать: «Не хочу. Почему я даже больным должен думать только о пользе компании?». «9.00 — 9.30 — посещение близких» — и пусть бы я попросил: «Хочу, чтобы они приходили неожиданно, люблю сюрпризы». Или там: «Дайте нам еще немного времени, я соскучился.» Или: «10.30–10.35 — отправление естественных надобностей»! Да не дай бог, чтобы я чувствовал бы себя действительно не совсем хорошо. Лучше сдохнуть по-человечески, чем оказаться в его «Центре здоровья»!

— Но не может же он всерьез верить, что можно полностью просчитать человеческую жизнь? Ведь это чушь. Механистическая утопия!

— А он верит, — с усмешкой произнес Саммерс. — От всей своей конвейерной души верит. Он гордится своей лечебницей! Возит туда экскурсии. Вы думаете, откуда нам все известно? Он говорит, что это будущее всего человечества. Думает, что нашел средство спасти мир! Маньяк. Фанатик. Буйнопоме…

Маллоу испугался. Последние полгода в таких случаях следовали яростные вопли, а следом летел в стену подвернувшийся под руку предмет.

Доктор мгновенно оказалась перед пациентом.

— Будьте добры, успокойтесь, — велела она. — Держите себя в руках. Поезжайте и придумайте, как с этим покончить. У вас должно получиться.

— А Форду мы скажем, что ты поехал в Вермонт, — как мог, бодро добавил Маллоу. — Навестить наши основы государственности.

— Да, — сказал Саммерс.

— Что? — удивилась доктор Бэнкс.

— Родителей, мисс Бэнкс, родителей! — засмеялся Маллоу.

— А! — догадалась доктор. — Институт семьи!

— Он самый, — подтвердил Саммерс.

— Действительно, как иначе это может называться у Форда!

Все трое расхохотались.

— А ведь это, — заметила доктор, — совершенно не смешно.

— Нет, — согласился Маллоу. — Все, сэр. Езжайте и добудьте нам спасение. Иначе в нашей богадельне будет два чокнутых. Сам не знаю, как до сих пор держусь.

Он посмотрел на компаньона и спросил:

— Ну, что?

— Думаю, — ответил Джейк. — Сэр, не забыли ли мы чего важного?

— Непохоже, сэр.

— Коммерческая тайна.

— Я понял.

— Начнет опять душить — говори, что без меня не можешь принять никаких решений.

— Естественно.

— Если что-нибудь пойдет не так…

— Ты, надеюсь, не успел вычеркнуть меня из завещания? — поинтересовался М.Р. Маллоу.

— Завещания? — переспросила доктор.

— Завещания, — подтвердил Маллоу.

— Я вам удивляюсь, мисс Адлер, — съехидничал Саммерс. — Могли бы догадаться. Это же просто.

— Я попрошу вас не называть меня «мисс Адлер». Что за фамильярность, — холодно ответила доктор Бэнкс. — Вы тоже могли бы догадаться, что я задала этот вопрос из вежливости. Дальняя поездка — совершенно достаточная причина для завещания. Кроме того, вам не сообщили ни цели, ни точного места.

— И вообще, — добавил М.Р. Маллоу. — Бумаги должны быть в порядке. А что ты молчишь, собственно? Ну, вычеркнул? Признавайся.

— Нет, — сказал Саммерс. — Не успел. А ты меня?

— Я перепишу.

— В какой раз?

— Я пошутил.

— Я тоже.

— Звони нотариусу.

— Сам звони.

Маллоу потемнел лицом, но, тем не менее, пошел к телефону.

— Соедините Пьемон-226, — сказал он. — Здравствуйте, мистер Дули. У нас тут опять пертурбации. Мой компаньон на днях… Что значит, как наши дела? Давно не было слышно?…

Повисла пауза.

— Что-нибудь случилось? — с интересом спросил Д.Э. Саммерс.

Маллоу сообщил в трубку, что произошло недоразумение, наскоро извинился перед нотариусом и, цапнув со стола журнал, стал сворачивать его в трубку. То же самое сделал его компаньон.

В следующие несколько минут доктор Бэнкс наблюдала сначала дуэль на журнальных трубках, потом бой диванными подушками и, наконец, бег с препятствиями. Препятствие представлял из себя стул, которым Д.Э. Саммерс пытался спасти свою жалкую жизнь прежде, чем пробрался за диван, из-да дивана — под стол, из-под стола — на книжную стремянку, по которой и забрался на шкаф. Пока все это происходило, в библиотеке содрали со стола скатерть, полетели с каминной полки кубки за победы в ралли, опрокинулось кресло, рассыпались по полу газеты.

— Удивительно, — сказал М.Р. Маллоу, выбираясь из под стола, — просто удивительно, как такой здоровенный конь умудряется проскакать галопом и ничего не сломать! Почему-то все время я!

И он сел тосковать на стремянку.

— Ты освободишь лестницу или прыгать тебе на голову? — поинтересовался сверху Саммерс. — Меня уборка ждет.

Маллоу обменялся взглядами с доктором.

— Вот это я понимаю, профессионализм высокого класса! Патентуйте метод, мисс Бэнкс.

— Обязательно, — пообещала доктор. — И обратите внимание, как выгодно.

— По тройной цене! — сказал Саммерс. — Бутлегер в юбке.

— Монополист, — с уважением отозвался Маллоу. — Может себе позволить.

— Постоянным клиентам — скидка пятнадцать процентов, — сообщила доктор. — В следующий раз будет дешевле, мистер Саммерс.

— Пятнадцать — много, — возразил Дюк. — Хватит и десяти. Зато к Рождеству скинете двадцать пять!

Он поднял голову и нежно улыбнулся молчавшему на шкафу компаньону.

— Какая неприятность, — ответил, подумав, тот, — пропускаю рождественские скидки этого сезона.

— Кстати, — спохватился Дюк уже серьезно, — как долго-то тебя не будет?

Джейк улегся на шкафу.

— Профессор говорит, зависит от результатов.

— В чем же, — поинтересовалась доктор, — будут заключаться ваши обязанности? Вы хоть что-нибудь знаете?

— Не знаю, — ответил ей коммерсант.

— Похоже, Найтли принес что — то интересное, — не без зависти произнес Дюк.

— Похоже, — щурясь, согласился компаньон. — Отдай лестницу, гад!

* * *

Тем вечером в доме профессора Найтли раздался еще один звонок.

— Алло? — профессор схватил трубку. — Мой дорогой мальчик, это вы! Какое счастье! Где вы? В Нью-Йорке? Но…

Ученый умолк, не договорив. Трубка, кажется, настаивала.

— Вы просто сорвиголова, больше ничего!

Невидимый собеседник, похоже, не согласился.

— Да, да! — настаивал профессор. — Это безумие, чистое безумие. Я отбываю ровно через три недели. Роквуд, Южный вокзал. И умоляю вас: будьте максимально осторожны.

Глава седьмая, в которой доктор Бэнкс оказывается в безвыходном положении

За сутки до того, как Саммерс должен был отправиться в Нью-Йорк, чтобы сесть там на пароход, М.Р. Маллоу с самого утра умчался по делам.

В обед он позвонил в офис, сообщил, что будет назад только назавтра и пожелал компаньону удачи. Джейк, который ждал его, чтобы вместе пообедать перед отъездом, расстроился, но постарался не подать вида. Он просмотрел бумаги, выпил две чашки кофе и сделал несколько звонков. Больше тянуть было нельзя: предстояло мириться с механиком. Механик разговаривал, правда, мало и чуть ли не сквозь зубы, зато Мики был счастлив.

— Есть, шеф! — молодой Фрейшнер так и рвался принести, унести, подать, забрать, протереть, позвонить, встретить с запиской, сбегать за обедом в китайскую лавочку — все, что угодно, как будто не был управляющим весом в двести фунтов.

В конце концов, ему опять досталось: от механика, который лежал под автомобилем и которому мистер Фрейшнер отдавил пальцы каблуками ботинок. Потом оказалось, что он ползает, как черепаха. Потом — что его не дозовешься. После того, как управляющий указал механику на некоторое различие в положении, Халло сделался похож на злого верблюда. Он плюнул и ушел к себе.

Саммерс взбежал на второй этаж.

— Мистер Халло, — произнес он, стоя на ступеньках, — вы злитесь на меня, вот и выпускайте пар по адресу. Я был груб с вами. Можете высказать все, что обо мне думаете.

Но механик отчего-то не спешил высказываться.

— Тогда так, — продолжил коммерсант. — Во-первых, мне бы хотелось, чтобы вы помнили: возраст мистера Фрейшнера — не ваша забота. Он управляющий, а не вы, и обсуждать тут нечего. А во-вторых, если я еще раз услышу «коммуниcтический террор — микстура от капитала», «жиды», «масонский заговор» или славы и осанны в адрес Форда — вы уволены. Думать что угодно — ваше право, но пока вы работаете на меня, потрудитесь придерживать свой язык.

Терпение механика лопнуло.

— Я все скажу Форду! — и он потряс грязным кулаком.

— Что вы ему скажете? — поинтересовался Саммерс.

— Все! Все, что вы тут наговорили!

Саммерс пожал плечами.

— Идите. Вам же будет хуже.

— Что?! Угроза? Форд и это узнает!

— Не думаю, мистер Халло, — спокойно сказал Саммерс и зевнул.

— А! Вы меня убьете! — механик адски захохотал. — Я давно этого жду! И момент выбрали! Вашего компаньона, единственного порядочного человека во всем заведении, здесь нет. Фрейшнер, этот ж-ж-ж…

Тут Халло поперхнулся и умолк.

— …ж-ж-жестокий управляющий? — предложил коммерсант. — Да, он бы меня не выдал, тут вы правы. Фрейшнер — стоящий парень. Но убивать вас, мистер Халло, никакого интереса.

— Вы не имеете права! Я буду жа… — начал механик по привычке и спохватился. — Как — никакого интереса?

— Да никакого, — улыбнулся коммерсант. — Вы погубите себя сами. Изложить дело: «Саммерс сказал то-то и то-то» и сразу заткнуться вы все равно не сможете.

— Почему?

— Потому что это выше ваших сил. Вы начнете разглагольствовать, вплетете евреев, масонов, Маркса, мировой заговор, собьете всех с толку и вас просто выкинут вон.

Самерс подумал и добавил:

— Ябеда.

— Вы не имеете права меня оскорблять! — закричал механик. — Я уволюсь! Вам придется нанять вместо меня троих! Четверых! Пятерых!

— Да, придется, — коммерсант наклонился к нему так, что их лица едва не соприкасались, и произнес вполголоса: — Зато вас никто не возьмет. Найметесь простым рабочим на консервную фабрику, вылетите через месяц, год проищете другое место, отсидите за бродяжничество и так до глубокой старости, пока вас не выкинут уже отовсюду. Вы станете немощны.

Халло квакнул.

— А профсоюз не поможет, — коммерсант зевнул. — Потому что и там вы мутите воду своими митингами. Придется вам откинуть копыта под забором. Ну, как?

Халло неразборчиво буркнул и отвернулся.

— А? — переспросил коммерсант.

И, подождав, добавил:

— Я вижу, относительно вашего непосредственного начальства вы уже усвоили. Я рад, мистер Халло. Масонов и мировой заговор я вам прощу. Это ваше проклятье. К тому же, оно мне выгодно. Теперь вот что.

Саммерс оперся о деревянные перила.

— Мистер Халло, я уезжаю. Мне хочется верить, что пока меня не будет, вы не выведете мистера Фрейшнера из себя. Я уповаю, что он не займется придумыванием необычных и жестоких наказаний за саботаж, как это делается на «Форд Мотор». Я питаю надежды, что вашими трудами нигде не произойдет революции. И я рассчитываю, что в мое отсутствие вас самого не зашибет какой-нибудь еще борец за мировую справедливость.

С этими словами коммерсант нагнулся, поднял гирю и вручил ее механику.

— Уберите это в свою комнату. Устроили здесь склад.

А потом пошел не то дождь, не то снег. К обеду он превратился в бурю, дорогу замело ко всем чертям. Саммерс взял книгу и устроился в библиотеке. Время от времени он вставал и ходил из угла в угол. Он маялся.

Час проходил за часом. К полуночи сырые хлопья повалили сплошной стеной, застилая все и на лету превращаясь в воду. Ветер хлестал по стеклам ветками деревьев. Было совершенно темно, тихо — только где-то у соседей буксовал мотор, с пола сквозняк шевелил шторы, но пламя камина и зеленая лампа делали комнату уютным убежищем.

Внизу хлопнула дверь. С трубкой в зубах, в халате Саммерс вышел в коридор и съехал по перилам в гостиную.

Но это был не Маллоу.

— Заглохла, — сообщила доктор Бэнкс. — Ужасная чепуха. Забыла про лужу.

Ее твидовый жакет и шляпа потемнели от влаги, с юбки текло, коричневые ботинки — по лодыжки в глиняной каше. Губы доктора были бледными, нос — красным, перчатки — грязными, и тут к гадалке не ходи — в грязь шлепнулась, пока пешком бежала; словом, было ясно, что доктор потеряла черт знает, сколько времени, пытаясь решить проблему сама.

— Совсем свихнулись с этой вашей независимостью, — сказал Саммерс. — Знаете же, что из этой чертовой ямы без буксира не выбраться. Зачем было дурака валять?

Лужа, о которой шла речь, была местной достопримечательностью, известной под именем Блинвилльского каньона. Она появилась в незапамятные времена, когда еще не автомобилисты, но фермеры проклинали чертову яму, погоняя своих кляч на рынок. Мистер Саммерс встречался с ней значительно чаще доктора Бэнкс потому, что она находилась в каких-то двухстах футах от его дома. Он знал, о чем говорил.

— Придержите ваш язык, — отрезала доктор. — Вы, как я вижу, без машины? Нельзя ли попросить вас позвонить мистеру Халло, чтобы отбуксировать мой авто?

Но мистер Халло, которого разбудили телефонным звонком, брюзгливо сообщил, что не видит причин, чтобы дело не могло подождать до утра. Только полоумный мог решиться украсть консервную банку пятнадцатилетней давности, которую глупая баба уделала, как бог черепаху. К тому же, если бы кому сдуру захотелось возиться с жестянкой в луже, так этот благородный человек имел право на вознаграждение. Тем более, что если бы вору удалось ускользнуть незамеченным, Халло готов съесть свои носки.

Утром, клятвенно заверил механик, «Форд» доктора не только будет отбуксирован к ее дому, но и исправлен в лучшем виде.

Затем он прибавил несколько темпераментных эпитетов касательно состояния автомобиля доктора и отключился.

— Ржавый якорь тебе в … — коммерсант, все еще стоявший с трубкой в руке, придержал язык. — Ну, в общем, да. Он прав. Завтра будете развлекать местное общество.

— Это же ваш персонал! — возмутилась доктор Бэнкс.

— Мой. И что?

— Позвоните ему еще раз!

— И что?

— Распорядитесь, чтобы…

Доктор тоже умолкла. Лицо коммерсанта самым недвусмысленным образом свидетельствовало: дело безнадежно.

— Нечего было отказываться менять ваши ржавые потроха, — буркнул он.

Он повесил трубку, прошелся туда-сюда, побарабанил пальцами по подоконнику.

— Дождался удобного момента, старый осьминог. Теперь ваша песенка спета. Попались в его щупальца.

От возмущения доктор лишилась дара речи.

— Послушайте, — выговорила она, наконец, — но так нельзя!

— Можно, — отмахнулся коммерсант. — Халло лучший механик в штате. А может, и в Америке.

— Это не причина позволять ему так себя вести! Вы просто его распустили.

— Почему это распустили? — обиделся коммерсант. — Я бы и сам на его месте сказал то же самое.

— Вот именно. Делаете, что хотите, позволяете себе выходки, и удивляетесь, что ваши служащие ведут себя хамски.

— Я? Удивляюсь? Еще чего. Халло всегда таким был.

— У меня слов нет.

— Вот и слава богу.

— Да сделайте же что-нибудь!

— А что мне с ним сделать? Могу оштрафовать. Будет вам от этого легче? Нет? Больше ничего не могу. Хотя стоп, — Cаммерс уселся в кресло. — Могу натравить на него вас.

— С какой целью?

— Не знаю, — коммерсант любовался потолком. — Вы такая изобретательная — придумаете что-нибудь. Можете выпороть его тоже. Скажете, что я вас вызвал для… м-м-м… вот, знаю: что Форд распорядился ввести новые меры трудовой дисциплины. Можем даже на машинке напечатать бумагу. У нас есть с клеймом «Форд Мотор». Что? Мне перестать паясничать? Ну, и звоните ему сами.

Доктор Бэнкс помолчала.

— Очень жаль, что вы так плохо бросили в него гирей.

— Что делать, все-таки шестнадцать фунтов, — Саммерс со вздохом встал, приблизился к полкам, запустил руку за книги и вынул плоскую бутылку. — Ерунда, разберемся.

В бутылке плескался виски.

— Я не буду пить, — сказала доктор.

— Как знаете, — Саммерс звякнул рюмками, ставя их на стол. — Ладно, ладно. Сейчас вызову вам мотор.

Он просил соединить с «Элькок Такси» шесть раз, но там, похоже, попросту никого не было.

Коммерсант тупо смотрел на телефонный аппарат. Двенадцать лет трижды в год он писал рекламные воззвания для таксомоторов Элькока, но ни разу в жизни не пользовался этими моторами сам.

— Собственно говоря, что вы хотели ночью? — пробормотал он, не глядя на доктора. — Времени — без четверти час. Здесь вам не Детройт.

Он помолчал некоторое время, затем пожал плечами.

— Ну, идемте. Покажу вашу комнату.

Взгляд доктора стал взглядом принцессы, которой оттоптал подол свинопас.

— Благодарю, — отрезала она. — Я здесь не…

И ахнула: коммерсант потащил ее за локоть.

— Что вы себе позволяете! — но Саммерс быстро вел ее по коридору. — Отпустите меня! Куда вы меня тащите!

— В гостевую спальню. Вы, надеюсь, не в библиотеке намерены раздеваться?

И прежде, чем доктор Бэнкс успела достойно ответить, распахнул дверь своей комнаты, втащил туда доктора и спустя пять минут выволок ее в коридор с халатом наперевес. Затем они задержались у бельевого шкафа — Саммерс искал полотенце. Потом прошли (вернее, пробежали) еще немного, пока, наконец, он не отпер дверь в дальнем конце коридора.

Гостевая спальня была когда-то комнатой мистера Мацумаги. Все, что осталось от секретаря страхового общества — ширма с красивыми японками, между которыми цвела сакура и летали ласточки.

— Приводите себя в порядок, я буду в библиотеке, — распорядился коммерсант.

— Мистер Саммерс!

— Что?

— Я не буду с вами пить.

— Могу выйти, раз вам так противно. Пойду к себе. Будете пить одна.

— Да кто вам дал право!

— Доктор, не тяните резину. Мне еще нужно затопить вам камин.

— Нет.

— Что — «нет»?

— Не нужно.

— Я говорю, камин.

— Мне ничего от вас не нужно.

— Слушайте, мне равно вставать! — обозлился коммерсант. — Надевайте халат и бегом в библиотеку. В другой раз будете выделываться.

Доктор загородила ему дорогу.

— Нет, это вы послушайте. Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне?!

— А что, по-вашему, я должен делать? — рявкнул он. — Слушать, как вы несете чепуху? Выкинуть вас топать пешком, ночью, в виде мокрой курицы, когда до вашего дома около часа ходу? Может, вас уговаривать, стоя на коленях? Имейте совесть, через пять часов Халло будет здесь! Я уезжаю первым поездом!

— Хорошо, — сказала, сжав губы, доктор. — Пожалуйста, позовите мисс Дэрроу и…

Но коммерсант уже удрал.

— Мисс Дэрроу уехала кого-то крестить, — сообщил он из коридора. — Надеюсь, что она соврала и ударилась на самом деле в загул.

Доктор мрачно взглянула на стенные часы: без девяти минут час ночи. По полу тянуло сквозняком и она почувствовала, что готова щелкать зубами: затопить здесь и самом деле было необходимо. Она задвинула щеколду на двери. Повернулась в поисках зеркала. Зеркала не было.

Тогда доктор решительно прошла к шкафу и распахнула дверцы.

Откуда ей было знать, что Найтли как-то испытывал здесь свою новую жидкость для мытья зеркал, позволяющую ворсинкам с тряпки остаться на тряпке, а не на зеркале, и по рассеянности схватил распылитель для мгновенной чистки ржавчины? Двое джентльменов сами еще не знали об этом.

Поняв, что придется обойтись без зеркала, доктор Бэнкс потрогала прическу и пришла к неутешительным выводам. Коверкотовое английское полукепи, «специально для дам-автомобилисток», которое она обычно носила, представляло собой нечто среднее между устойчиво модным последние десять лет беретом с узкими, завернутыми на лоб полями, и охотничьим дирстокером-двухкозыркой, какой обычно рисуют художники, изображая знаменитого детектива. Это не препятствовало видимости с одной стороны, и прикрывало шею сзади — с другой. Красиво и практично. Однако, по бокам часть прически оставалась открытой, и три часа непрерывного нахождения под валящим с неба мокрым снегом обратили это достоинство в недостаток.

Ущерб не был слишком велик: прическу доктор тоже предпочитала практичную.

Она вынула и зажала во рту шпильки, как следует вытерла и расчесала сырые волосы, осторожно помяла руками, затем скрутила в жгуты и свернула свой обычный греческий узел.

Потом избавилась от мокрой одежды и облачилась в халат. Рукава пришлось подвернуть, пояс затянуть изо всех сил. С огромными шерстяными носками, которые нашлись в карманах, следовало смириться: риск простудиться действительно был, и подвергаться ему специально было просто глупо. Кроме того, доктор всегда критически относилась к своему размеру обуви. Иллюзия, которая возникла по сравнению с одиннадцатым номером коммерсанта, volens-nolens ей польстила.

В таком виде доктор постояла, прислушиваясь, затем поставила ботинки к камину, развесила свои вещи на ширме, стараясь сделать это так, чтобы некоторые детали остались незаметны снаружи, повесила полотенце на спинку стула и направилась в библиотеку.

Глава восьмая, рассказывающая о снах, бульдогах, о мужчинах и женщинах, и прочих важных вещах

В библиотеке никого не было. С камина отсвечивали в отблесках пламени чемпионские кубки. Шторы тихонько шевелил сквозняк. Пахло табаком и кофе.

На журнальном столе между двух кресел горела лампа, стояла пепельница и валялась корреспонденция. Тут же находился серебряный поднос с кофейной машиной. И книги. Открытые, наспех заложенные самыми неожиданными предметами вроде вилки, апельсиновой кожуры, вечернего галстука или резинки для носков, они лежали на диване и на бюро, на столике рядом с граммофоном и поверх вазы, украшавшей часы на полу. На ковре за креслами сомневались в своей надежности два подобия Пизанской башни.

Постояв в нерешительности, доктор Бэнкс подняла книгу, брошенную раскрытой на одно из кресел и села. Посмотрела на обложку: «Тринадцать любовников леди X.»

— Гм, — сказала доктор.

М.Р. Маллоу был верен себе.

Тогда она осторожно подняла другую книгу, лежавшую перевернутой на противоположной стороне стола. Раскрытые страницы были испачканы маслом. «Смит-и-вессон» рядом либо тоже успел послужить в качестве закладки, либо же владелец чистил его и смазывал прямо на книге.

«Зигмунд Фрейд, — значилось на обложке. — Толкование сновидений».

— Читаете, доктор?

Доктор Бэнкс, не ответив, вернула книгу на место.

Библиотека. Некоторое время спустя

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

— Ну, что, так и будем молчать? — спросил коммерсант. — Отлично. Молчите, если вам так нравится.

— О чем бы вы хотели беседовать? — ответила из своего кресла доктор Бэнкс.

— А что, со мной не о чем?

— Не знаю, мистер Саммерс. Но если вам хочется поговорить, говорите.

— Так, — произнес коммерсант с изрядной долей задумчивости, — о погоде уже было. О машинах… не стоит. Вот, например: вам раньше приходилось читать Фрейда?

— Я знакома с его работами, — доктор поджала ноги, устроившись таким образом, чтобы они и еще некоторые, основательно промокшие и замерзшие части, оказались поближе к огню.

— А эта? — коммерсант показал книгу. — Я про сны.

— Да, и эта тоже.

— И как?

Доктор повернула голову.

— Вероятно, рациональное зерно тут есть, — сказала она без особенной охоты. — Сновидения вряд ли являются только фантазиями. Скорее, мы просто мало о них знаем.

— Да, — согласился коммерсант, — все дело в том, что это за фантазии. Я сам замечал кое-какие совпадения.

Доктор посмотрела на своего собеседника с интересом.

— Дело в том, — Саммерс протянул ей стакан — уже второй, — понимаете, мне иногда снится, что я в игрушечной лавке.

Доктор отпила виски.

— В какой-то реальной лавке или в лавке вообще?

— В реальной. Я вижу этот сон с пятнадцати лет.

Поезд ехал слишком медленно, игрушечная лавка в Уинчендоне вот-вот должна была закрыться. Он спрыгнул с подножки, и бежал так быстро, как только мог: задыхаясь, спотыкаясь, останавливаясь перевести дух, потом собирался с силами и продолжал бежать.

Лавка становилась все ближе, полосатые тенты хлопали на ветру, бежать было трудно — буря была слишком сильной. И все-таки он добрался. Но не было больше на двери колокольчика — чья-то безжалостная рука сорвала его и подевала неизвестно куда. И у входа никто не встретил, и в распахнутую, с треском хлопающую от сквозняка дверь, были видны рухнувшие полки, пыль, грязь и перекатывающиеся по полу обрывки оберточной бумаги. Окна были выбиты. На одном из подоконников, задрав к небу лапы, валялся плюшевый медведь.

Боже, какой адский кавардак… Раздался издевательский звук: Джейк нечаянно наступил на резинового бэби с пищалкой в тряпочном туловище. Он повернулся, чтобы уйти, но дверь прямо перед носом захлопнуло порывом ветра и открыть ее оказалось невозможно. Тогда он налег на дверь плечом, дернулся дважды, трижды — безрезультатно. Чувствуя, как тяжелеют ноги от накатившего страха, Саммерс кинулся к выбитому окну. Дверь с треском распахнулась, огромная туча пыли ворвалась в лавку — и он в ужасе вывалился вместе с рамой, успев увидеть только рекламный плакат: «Поезд Ива тебя сделает счастливым».

— Возвращаетесь в детство? — поинтересовалась доктор Бэнкс.

— Нет, никогда. В этих снах мне всегда столько лет, сколько есть на самом деле. Дело в другом. Раньше он снился мне всегда, когда… словом, перед чем-то важным.

— Так, значит, эта книга…

— Да. Последний раз был как раз сегодня ночью. Я не видел этого сна много лет.

— Не знаю, поможет ли вам это, но у Фрейда довольно подробно…

— Так подробно, что зубы сводит. Стал бы я вас спрашивать, если бы это было можно читать!

— Поймите, Фрейд первый в своем роде. Хотя, конечно, его работы несколько…

— Мне нравится, как вы это сказали.

— Это что, обвинение в лицемерии? — подняла бровь доктор.

— Да что вы на меня взъелись? Какое обвинение. Просто забавно.

— Не думаю, что это особенно забавно.

— Вы правы, это не забавно.

— Мистер Саммерс, это вы спросили меня, а не я — вас.

— Разве я сказал что-то плохое? Это прекрасная книга! Она навевает множество сновидений.

— Да, эта книга в своем роде уникальна. Не стоит выносить суждения о вещах, в которых ничего не понимаете. Ну, а что касается скуки, то…

— Вы же не хотите сказать, что это было сделано нарочно, с тайным, непостижимым простому смертному смыслом?

Доктор оглядела своего собеседника и неохотно продолжила:

— Виной некоторой пространности рассуждений то обстоятельство, что труды господина Фрейда, возможно, последняя попытка использовать философский подход в научной работе.

— Это не делает их интереснее, — отмахнулся коммерсант. — Я хотел спросить другое. Хотел узнать, не бывало ли у вас чего-нибудь похожего. Маллоу во сне вечно читает книгу, в которой слова видны только после того, как он их прочтет. Он слышит собственный голос, говорит, очень интересно, но никогда не помнит, что там было написано. Профессор по какой-то неизвестной причине любит собирать по ночам грибы, причем, удивительно неудобосказуемым образом. Наш маленький Фрейшнер всегда видит женщин. Мисс Дэрроу теряется где-то у моря, где, говорит, гигантские дюны и страшные шторма. Халло вообще не видит снов. А вы доктор? Бывали у вас какие-нибудь странные повторения?

Она молчала. Лицо ее было вежливым, холодным, отстраненным.

Коммерсант ждал ответа, пока не обнаружил, что затянувшееся молчание вогнало его в неловкость. Он вытряхнул погасшую трубку и стал смотреть в другую сторону. Тоже молча.

— В сущности, ерунда, — сказал он, наконец. — Не стоило нам с вами…

— Да. Наверное.

— Мы с вами какие-то антиподы.

— Что-то вроде этого, мистер Саммерс.

— Черт возьми, десять лет.

— Пятнадцать.

— Да?

— Да.

— Выходит, в этом году у нас что-то вроде юбилея, — он отсалютовал стаканом. — Пятнадцать лет, как вы меня ненавидите.

— Это вы меня ненавидите! — возмутилась доктор. — Правда… правда, если раньше вы делали это без всяких на то оснований, то теперь они появились. Ну что же, мистер Саммерс, можете ненавидеть меня в полное удовольствие.

— О.

— Да-да.

— Разрешаете?

— Разрешаю.

— Правильно, — согласился коммерсант. — Победитель должен быть великодушным. Что, уделали меня? Рады?

— Вы сами себя уделали.

— Так. Хорошо. Вот что, — Саммерс полез в карман, — сейчас мы допьем, я выкурю сигаретку, и, с вашего разрешения, пойду спать.

Он прикурил и поднял глаза на нее. Доктор Бэнкс решительно поднялась с кресла. Коммерсант положил ногу на ногу.

— Хотел бы я видеть лицо миссис Кистенмахер, когда вы явитесь ночью тепленькой, — лениво произнес он.

— Я не пьяна.

— На вашем месте я не был бы так уверен.

— Вы на своем месте, мистер Саммерс, — отрезала доктор.

— Ох, ну хорошо, хорошо! Куда это вы?

— Домой!

— В мокрых тряпках? Из этого вашего упрямства? Потому, что я вам противен? Из чувства приличия?

— Между прочим, чувство приличия — совсем не то чувство, которым стоит пренебрегать!

— Ну что вы, разве я возражаю, — он покачивал ногой. — Правда, вы им уже пренебрегли. Так что какая теперь разница?

— Мистер Саммерс, я не устаю удивляться этой вашей потребности хамить.

— Это не я хамлю. Это вы почему-то все время обижаетесь, когда вам говорят правду.

— О?

— Да, доктор, да. Вы всегда меня терпеть за это не могли. А я, между прочим, не сказал вам ничего плохого. Ну, подумайте. Подумали? Видите, вы предвзяты! Вы всегда ко мне предвзяты.

Доктор помолчала.

— Предположим, — сказала она затем. — Сейчас — возможно. Но, может, вы объясните мне, в чем вы именно состоит моя предвзятость во всем остальном?

— Да с самого нашего знакомства! — воскликнул коммерсант. — Это было первое, что вы сделали. Надулись, когда никто и не думал говорить вам обидное!

— Что? Да на вашем лице все было написано!

— Что там было написано?

— Что вы в восторге от своей особы! Что есть, из кого сделать анекдот! Что вы рады, что нашли, к чему придраться!

Она вскочила и решительно направилась к дверям.

— Доктор Бэнкс, — послышалось вслед.

Но доктор в бешенстве захлопнула за собой дверь.

Коммерсант на мгновение опешил, затем выскочил в коридор, оказался нос к носу с захлопнувшейся дверью гостевой спальни и услышал, как щелкнула задвижка.

— Мисс Адлер! — сказал он так, чтобы его слышали за дверью. — Неужели вы опять надулись?

Ответа не последовало.

— Но ведь чепуха! — возмутился коммерсант. — Вам просто нравится обижаться!

— Так же, как вам — обижать!

— Ничего подобного! Мисс Адлер! Мисс Адлер, вылезайте оттуда!

За дверью молчали.

— Ах ты, клизма! — сказал себе под нос коммерсант и постучал. — Вылезайте, черт вас дери!

— Я все слышала.

— Ну, так вылезайте!

Ему опять не ответили.

Прошло не меньше минуты. Потом еще столько же. Коммерсант присел на телефонный столик, где вместо аппарата стояла ваза на кружевной салфетке, вытянул ноги и запел «Господи, меня обокрали!» Потом сменил репертуар на «Кошачий дуэт».

Кошачий дуэт


— Брысь! — сказали за дверью.

— Еще чего.

Тут дверь открылась.

— Дайте мне пройти, — потребовала доктор.

Саммерс оглядел ее, одетую в непросохшую одежду, с ног до головы и присвистнул.

— Ух ты, вот это чучело!

Доктор молча смотрела на него.

— Я хотел сказать, чучело райской птицы, — поправился коммерсант.

Спустя пять минут доктор Бэнкс, уже опять переодетая в халат, уселась в кресло в библиотеке и заявила, что больше пить не станет.

— Отлично, — коммерсант откинулся на спинку кресла. — Кстати, знаете, что? Я, доктор, еще заметил, что иногда вижу себя во сне… э… э… раздетым. И отчего-то всегда в людном месте. Не смейтесь.

— Я не смеюсь, — хладнокровно ответила она. — Зачем вы мне это рассказываете?

— Затем, что это второе совпадение. Когда я вижу такой сон, всегда через несколько дней приходится посылать за вами. Осечки еще ни разу не было. То грипп, то ангина… Помните, в девятнадцатом году?

— Я бы не хотела это вспоминать. Очень надеюсь, что придет время, когда эпидемии останутся только в истории.

— Да, было бы неплохо, — произнес в задумчивости Саммерс и вдруг фыркнул.

— А помните тот цирк с гриппом?

События, о которых он вспомнил, выглядели так. Тогда, ранней весной, когда во всем штате действительно свирепствовал грипп — «испанка», унесший тысячи жизней, Д.Э. Саммерс проснулся в ужасном состоянии на следующий день после того, как это же самое сделал его компаньон. Мисс Дэрроу настаивала, что необходимо, наконец, вызвать доктора. Саммерс имел свое мнение на этот счет. Он сам телефонировал врачу. Но не доктору Бэнкс, которая жила в четверти часа езды на автомобиле, а доктору Хоппу в Энн-Арбор. Был выслушан, услышал: «Да-да, сейчас все болеют. Это, конечно, грипп», получил соответствующие инструкции и обещание, что санитарный инспектор немедленно приедет в «Мигли». В городе уже были шестеро больных гриппом и седьмой случай решал дело: эпидемия. Однако, доктор Бэнкс, которой все-таки позвонила мисс Дэрроу, успела приехать в «Мигли» одновременно с санитарным инспектором, который уже собирался приклеить на дверь дома бумажку «Карантин». Доктор осмотрела одного, второго, а затем спокойно и очень вежливо заявила: «Ангина» (Д.Э. Саммерс) и «бронхит» (М.Р. Маллоу).

— Мистер Роблин всегда терпеть меня не мог, — в глазах ее мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Вы думаете, он за это вас ненавидит? — поинтересовался коммерсант. — А вот и нет, доктор. Сказать вам, за что?

Она опять подняла бровь.

— Скажите.

— А за то, — коммерсант выпустил дым, но не удержался, хрюкнул, — за то, что вы тогда так благородно сказали… Помните, как вы тогда сказали?

Он засмеялся в голос.

— «Сочувствую, коллега. Действительно очень много пациентов. Неудивительно, что у вас нет сил осматривать каждого». Я до сих пор это помню, доктор! Здорово вы его приложили.

— Прежде всего, — сказала доктор, — я не собиралась никого, как вы выразились, прикладывать. Мы с мистером Роблином коллеги и я не могу позволить уронить наш авторитет в глазах пациентов. В конце концов, не моя вина, что ни врач, ни инспектор не удосужились даже взглянуть на больных.

— О, вот за это вас просто убить мало!

И он захохотал, захлебываясь и вытирая слезы.

— Вот за это… за это вас так ненавидит и он, и все остальные! За ваше совершенство.

Доктор предпочла оставить эту реплику без ответа.

— Вы… вы… коллеги, вы сказали? — продолжал веселиться коммерсант. — Черт бы меня драл, доктор Бэнкс! Раз уж на то пошло, Роблин, это старое чучело — ваше начальство!

— Раз уж на то пошло, — холодно заметила доктор Бэнкс, — это действительно так. С юридической точки зрения. Де-факто же мистер Роблин только чиновник, никаких медицинских обязанностей не выполняет — кроме, разумеется, общих осмотров, которые все равно возлагает на меня, поэтому я предпочитаю считать его коллегой.

— Ах, жалко, он вас не слышит!

— Ему совсем необязательно так глубоко вдаваться в подробности дела.

— Правильно. Учитывая то смешное обстоятельство, что сам в этом деле ни черта не смыслит. Какой смысл ему был нас осматривать? Он не отличил бы гриппа от ангины. Так что пусть себе возит вам свои агитационные плакаты и помалкивает.

— Мистер Саммерс.

— Что?

— Вам не кажется, что вы зашли слишком далеко?

— А что, должно казаться? — глаза коммерсанта приняли невинное выражение.

— Тем не менее, я вас попрошу придержать ваш язык и не судить о том, о чем вы не имеете никакого понятия.

— Как! — воскликнул коммерсант. — Опять не имею? Почему тогда каждый раз, когда к вам приезжает этот Роблин, у вас такое лицо, как будто он — пятно на скатерти и просто ниже вашего достоинства показать, что вы его заметили?

— Мистер Саммерс.

— Ну, что?

— Ох, мистер Саммерс.

Но коммерсант только отмахнулся.

— Да, но эти сны имеют объяснение, как вы думаете? — спросил он. — Не может же быть, чтобы сплошные повторения — и без причины.

— Вероятно, не может, — пришлось согласиться доктору Бэнкс.

— Собственно, поэтому и Фрейд, — сказал коммерсант. — У вас есть какие-нибудь мысли?

Доктор задумалась.

— Да, — подумав, ответила она. — С точки зрения фрейдизма вы, вероятно, безотчетно ощущаете ряд мелких признаков болезни, а ваше сознание выражает таким образом чувство уязвимости. Ничего мистического.

— Так вам тоже случалось замечать нечто подобное?

— Возможно.

— И это…?

— Мне не хотелось бы никому об этом рассказывать.

Коммерсант обиделся.

— Так нечестно, доктор Бэнкс.

— Я видела собаку, но вам это ничего не скажет. К тому же, совпадения происходят не каждый раз. Или, вернее, не совсем так. Я видела сон дважды. Совпадение только одно.

— Собаку? — пробормотал коммерсант. — Какую собаку?

— Один раз — черного бульдога французской породы. А в следующем сне это был довольно крупный пес, что-то вроде овчарки, или, скорее, беспородной псины. Светлой масти.

— Но они же разные. В чем совпадение?

— Эти животные делали одно и то же.

— А что они делали?

— Стояли перед дверьми моего дома.

— Что же было после этих снов?

— После последнего — ничего.

— А после бульдога?

Доктор Бэнкс сделала вид, что глухая.

— Ладно, — не без досады произнес коммерсант. — Давно это было?

— Да. Давно.

— А второй сон?

— Прошлой ночью. Простите, мистер Саммерс, это было не нарочно. Я не собиралась интриговать вас. Я не могу.

Коммерсант смотрел на огонь в камине.

— Ну, не хотите — не надо, — сказал он, наливая ей еще. — Слушайте, вам никогда не приходило в голову, что не так уж важно доискиваться, из каких побуждений мы делаем так или этак? Хотел или не хотел — все равно ведь сделал.

Доктор провела рукой по лицу — щеки горели от камина.

— Мне тоже случалось так думать, — согласилась она. — Все эти бесконечные копания в снах и детских воспоминаниях — всего лишь оправдание нашим подлостям. И оправдание довольно жалкое.

— Слова ничего не стоят. Сто раз в этом убеждался. Поступки. Только поступки. Дело.

— Да, — кивнула она. — Изыскания доктора Фрейда представляют определенный интерес, когда речь о патологических случаях. Здоровому человеку вряд ли нужны эти копания в глубинах разума. Причины чувств, которые принято считать тонкой материей, обыкновенно просты до отвращения. Вся эта хандра, и истерия, и раздражительность, обжорство и нервная слабость имеют причиной лень, неряшество, потакание своим недостаткам, недовольство собственной жизнью и нежелание предпринять что-либо для ее улучшения.

— Все равно, дескать, ничего не выйдет, — добавил коммерсант. — А как вам это их: «так все живут» и «так всегда бывает»?

Глаза доктора сверкнули, но лицо хранило прежнее выражение.

— Да, — подтвердила она, прикладываясь к своей рюмке. — А эта модная критика всего и вся, когда похвалить что-либо — значит прослыть человеком без вкуса? Ею ведь занимаются люди, которые не делают решительно ничего! Только ругают сделанное другими. Частично из-за лени, частично это их вечное «что скажут соседи».

— Это само собой! — подхватил коммерсант. — Такое чувство, что они только и живут для того, чтобы соседи что-нибудь сказали. Или, что еще вероятней, не дай бог, чего-нибудь не сказали.

— «Святой долг» женщины — поймать себе мужа, — продолжала доктор Бэнкс. — Врать, притворяться, изображать из себя идиотку — только чтобы понравиться. Ничего, что сами мужчины при этом оставляют желать лучшего. Главное, чтобы был хоть какой — нибудь. Неважно, какой он: его будут содержать, если он бездельник, прощать, если он ведет себя хамски, игрок, пьяница или просто болван. Девушки, кажется, окончательно разучились отвечать «нет» мужчинам. Считают достоинство предрассудком. Готовы на что угодно, вплоть до преступления, чтобы только выйти замуж, ходить по магазинам и сплетничать с соседками. Если нужда не заставляет их идти на заводы и фабрики, они вышивают шелком райских птиц и клеют в альбом открытки. Духовно богатые особы пишут бездарные стихи или слюнявые романы. Ничем другим, к сожалению, женщины не желают заниматься. Отвоевали избирательное право — но зачем? Maximum их устремлений — карьера актрисы или певицы. Они даже не ищут занятия, которое могло бы…

Доктор встретила взгляд коммерсанта, отставила стакан и неловко замолчала.

— Простите, мистер Саммерс. Меня что-то понесло. Я всего лишь имела в виду, что меня приводит в бешенство, когда эти люди…

— Знаю, — он налил стакан доверху. — Слышал, что о вас говорят. А это не вы только что возмущались насчет «что скажут»? Да какое вам дело, что говорит вся эта деревенщина, доктор? Ну, считают вас чокнутой. Ну и что? Вы все равно по-другому не сможете. А если решите измениться — будете несчастны.

Доктор Бэнкс вцепилась в ворот халата.

— Что же вы умолкли? — спросила она.

— Меня, знаете, тоже понесло. Не заметил, как набрался. Не успел поужинать, а то бы…

— Как это не успели.

— Я? Ну… Кстати, доктор, а вы-то когда в последний раз ели?

— Я не голодна, — сказала доктор Бэнкс.

Саммерс закатил глаза.

— Ой, хватит вам. Почему-то при Маллоу у вас отличный аппетит. Так когда? Вы вообще сегодня обедали?

— Да!

— И в котором часу это было?

По виду доктора можно было предположить, что она испытывает некие внутренние противоречия.

— Около полудня, — ответила она, наконец.

Саммерс чудом проглотил то, что вертелось на языке.

— А что вы едите? — поинтересовался он. — В смысле, что вы любите?

— Мистер Саммерс, я, честное слово, не голодна.

— Расскажите это своей бабушке.

— У меня нет бабушки.

— Тогда не плетите ерунды.

И прежде, чем доктор Бэнкс успела ответить на эту любезность, спихнул на стол кофейную машину с подноса, забрал поднос и ушел.

Доктор осталась одна. Сначала она листала журнал. Потом закрыла журнал и посмотрела на пустой стакан. Подышала в ладонь, помахала у себя перед носом, и в этот момент вошел коммерсант.

— И даже очень, — произнес он.

— Что! — возмутилась доктор.

Саммерс поставил на стол поднос. На подносе были:

маленькая серебряная подставка,

пробка, из которой торчала длинная изогнутая трубка,

спиртовка, больше всего напоминавшая солонку, на которую присел слон, и кувшинчик.

В колбу уже была налита вода, и коммерсант придерживал колбу за кольцо пальцем. Кроме частей кофейного аппарата на подносе находились еще жестянка с кофе, две чистые чашки, несколько ломтей холодной говядины, горячие тосты, посудина с маслом, тарелка с нарезанным сыром и открытая банка вишневого варенья.

— Что слышали, — ответил он. — Вы хотели определить, пахнет ли от вас виски. Я говорю вам, как есть.

— Я все объясню миссис Кистенмахер.

— Не знал, что вы отчитываетесь перед своим персоналом.

— Вы не понимаете, о чем говорите. Она будет в ужасе.

Саммерс устанавливал на подносике подставку для колбы.

— И что? — спросил он.

— Но ведь сухой закон! Я буду в ее глазах преступницей!

— Она вас не сдаст. Какая ей от этого польза? Вот если вас заберут в тюрьму — это дело другое.

— Да, но что она будет обо мне думать? Как я явлюсь домой в таком виде!

— Не вздумайте перед ней оправдываться.

— Еще чего.

— Чем больше оправдываетесь, тем больше виноваты.

— Без вас знаю.

— Тогда что у вас за проблема?

— Мне все-таки нужно домой.

Коммерсант увлеченно колдовал с аппаратом. Он уже устроил на месте спиртовку и подставку. Потом чиркнул зажигалкой, дождался, когда спиртовка разгорится и водрузил над ней колбу. После этого поставил рядом с колбой серебряный кувшинчик, приготовил, чтобы была под рукой, пробку, и занялся сервировкой. То есть, вынул из кармана халата розетку, которая не влезла на поднос с ужином, и стал накладывать в нее варенье.

— Если это вопрос жизни и смерти, — произнес он, поймал убежавшую ягоду и съел, — валяйте, идите пешком. Не буду же я вас упрашивать.

Опять наступила тишина. Она длилась, пока в кувшинчике не забулькал кипяток, а доктор не спросила: — Что вы имели в виду, когда говорили, что я буду несчастна, если решу измениться?

— Мне всегда казалось, — он передал ей бутерброд с мясом и стал переливать кипяток в колбу, — что вы как раз из тех женщин, которые…

Бутерброд замер на полпути к ее рту.

— Синий чулок, вы хотите сказать?

Коммерсант тоже хотел съесть сбутерброд и тоже остановился.

— Я понял. Я окажусь виноват, что бы ни сказал. Извините в последний раз, доктор, и не будем больше об этом.

Он засыпал в колбу кофе из банки, помешал там ложечкой и заткнул колбу пробкой с трубкой.

— П-почему это не будем? — доктор Бэнкс даже поперхнулась с досады. — Я совсем и не собиралась вас упрекать. Просто вы привыкли считать меня чудовищем, вот и…

— Кто, я? — начал было коммерсант.

И замолчал. Очень благоразумно.

Из трубки с бульканьем и хлюпаньем лился в кувшин кофе. Граммофон начал «Затейника».

— В сущности, вы правы, — сказала доктор. — Какая разница, как это называть. Суть ведь одна и та же. У меня неприятный характер. Мне нет никакого дела до домашнего хозяйства. Я не люблю, когда меня отвлекают от работы. Меня приводит в бешенство, когда мне перечат. Словом, я не гожусь для брака.

— И не говорите! — подтвердил Саммерс, разливая кофе.

Доктор Бэнкс взяла пододвинутую чашку.

— Ни вы, ни я, ни Маллоу для супружества не годимся.

— Маллоу вообще особенный случай, — засмеялся коммерсант. — Однако, да, не годимся. Впрочем… — он посмотрел на нее, — вот насчет вас я бы не стал так уж настаивать.

— Хотите меня позлить?

— Почему?

— Потому что минуту назад вы говорили совсем другое.

— Ну, нет, неправда.

— Знаете, что меня всегда в вас раздражало? Эта ваша самоуверенность.

— Не стал бы, не стал, доктор. Еще посмотрим.

— «Посмотрим»? — доктор даже рассмеялась. — Вы хоть раз задавались вопросом, сколько мне лет?

— Ну, мы примерно ровесники, — Саммерс пожал плечами. — Несколько лет туда-сюда не в счет.

— Несколько лет туда-сюда? — возмутилась она. — Я на год моложе вас! Мне тридцать два, и я могу больше не беспокоиться подобными вопросами.

— Да ну, нашли важность. А представляете, как будет смешно: я вернусь, а доктор Бэнкс — уже не Бэнкс.

— Да. Она миссис Халло.

— Нет. Она миссис Эбендрот.

— За пастора? — доктор подняла свою ироническую бровь. — Не хочу. И, кроме того, старому мистеру Фрейшнер только семьдесят, он состоятельный человек и все еще вдовец.

— Не говоря уже про молодого.

— Очень милый юноша.

— Я и говорю: от вас всего можно ожидать.

— Ваша галантность, мистер Саммерс, всегда производила на меня глубочайшее…

— Послушайте, — спросил он вдруг, — а правда: вы, случайно, не были замужем?

— Я…

Глава девятая, в которой, наконец, раскрываются некоторые секреты доктора Бэнкс

— Нет, замужем я не была.

Доктор Бэнкс особенно отчетливо проговорила это «замужем».

— Я совсем не такая, как вы думаете. Не обольщайтесь на мой счет.

Тишина длилась долго.

— Послушайте, — медленно начал Саммерс, — могу ли я проявить бестактность?

— Как, опять? — доктор Бэнкс смотрела на цветной абажур лампы.

Потом произнесла:

— Тетя… она очень надеялась, что я буду счастлива в браке. Всячески уговаривала не повторять ее ошибок.

— А сама тетя?

— Две разорванные помолвки и одна расстроившаяся свадьба. Скандал и позор.

— Почему позор-то?

— Бабушка с дедушкой забыли спросить тетиного согласия на брак, ее возражений никто особенно не слушал, и тогда она сказала в церкви «нет».

— Ай да тетя!

— Говорила, не тот характер, — продолжала доктор. — Она не была особенно против того, чтобы выйти замуж, но увлечение медициной сделало ее неудачной партией. К двадцати семи годам она слыла такой эксцентричной особой, что, когда окончила Медицинскую Академию в Энн-Арбор, получила свободу, маленький дом — вот этот, и, наконец, лицензию на практику. Она была первой практикующей женщиной-врачом в округе, да и, кажется, во всем штате. Родные были счастливы от нее избавиться.

— А ваши родители?

Доктор пожала плечами.

— Эпидемия оспы. Мне было восемь лет. Собственно, тетя Энн мне не родная тетя, она — кузина моей матери.

— А вот интересно, ваше имя… «К.В.» — а дальше? Я, оказывается, никогда его не слышал. Только видел на ваших рецептах.

— Кларенс-Вирджиния Бэнкс.

— Кларенс? — изумился коммерсант. — Вы в этом уверены?

— Отец мечтал о сыне.

— Доктор Бэнкс, — коммерсант замялся, — а чье это имя — Кларенс?

— Моего дяди. Отец был очень привязан к брату и твердо решил дать ребенку его имя. Тетя рассказывала, что когда он узнал, что родилась я, заперся у себя и весь день не хотел никого видеть. Потом, правда, его уговорили взять меня на руки и уже никак не могли забрать. Папа всегда занимался мной сам.

— А кем он был, ваш отец?

— Преподавал математику в университете Энн-Арбор.

Тут доктор Бэнкс остановилась.

— Послушайте, а что же ваша семья? Вы всегда говорили, что у вас никого нет.

Коммерсант рассматривал гравюры над камином.

— Не то, чтобы нет, — сказал он без особенной охоты. — Мне там не обрадуются. А так, скорее всего, «Похоронный дом Саммерса» к вашим услугам.

— Что? — не поверила доктор Бэнкс. — Ваш отец гробовщик? Опять шутите? Ну конечно, шутите!

— Это еще не все. Мой папаша — пресвитер баптистов. А похоронная контора у него — что-то вроде хобби. Он называл это «скорбный труд искупающий».

— Господи, вы еще и сын священника!

Доктор смеялась до слез.

— А что, непохож? — поинтересовался коммерсант. — Сам лично строгал гробы, прибирал покойничков и правил катафалком.

— Невероятно. Не могу представить, чтобы такой…

— Кто?

— Хулиган. Думаю, что в детстве вы были хулиганом.

— От примерной девочки слышу.

Доктор поставила рюмку.

— Ха! Вы меня не знаете! Ни один человек в городе до сих пор не имеет даже тени подозрения, что я и есть тот засранец, который двадцать лет назад написал на дверях мистера Сайденберга «Убийца» и прислал ему анонимное письмо с угрозой снять скальп. Я даже скальпель приготовила.

— Ого. За что вы его так?

— Он утопил щенков. У меня не получилось их спасти — слишком поздно. Что, не ждали? Ну, тогда и это не все. С мистером Х.Х. Харви, который всегда так вежливо здоровается, и говорит обо мне за спиной гадости, мы учились в одном классе. Он тоже не знает, что выстрел в его физиономию жеваной газетой из трубочки, когда он отвечал у доски — дело моих рук. А еще у меня была рогатка и секретный штаб на чердаке вашего дома.

— В кого же вы стреляли из своей рогатки, доктор?

Кларенс-Вирджиния Бэнкс молчала.

— Ну? — потребовал коммерсант.

— Дайте слово, что об этом никто не узнает.

— Слово чести самого пропащего парня в Берлингтоне.

Доктор двинула локтем, поймала рюмку на лету и теперь неловко разглядывала остатки содержимого.

— Мистер Саммерс, помните: вы обещали.

— Вы интриганка! — коммерсант долил ей еще. — Мало мне ваших собак, так вы…

— Я еще хуже, чем вы думаете. Я…

Она вдруг умолкла, поправила волосы и ворот халата. Села как следует.

— Доктор Бэнкс!

— Я стреляла мальчишкам в шею сапожными гвоздиками, — голос доктора звучал не очень громко. — Такие, знаете, самые маленькие.

— Да, — медленно произнес коммерсант, — знаю. И что же, вас ни разу не сцапали?

Она гордо покачала головой.

— Ну, доктор, — не без смятения отозвался ее собеседник, — да на вас, оказывается, клейма негде ставить!

— Вы на себя посмотрите. Скажите еще, что не подглядывали за девочками в уборной!

— Ну, как вам сказать…

— А что это вы умолкли?

— Ну, было, — согласился он. — Я бы посмотрел на кого-нибудь, кто этого не делал.

— Не оправдывайтесь.

— Еще чего. И не подумаю даже. Меня… э-э-э… ну, в общем, отдирали от Альфа и Генри Лароз, и так и не добились, из-за чего вышла драка.

— А из-за чего она вышла?

Молчание, повисшее едва ли не на минуту и рубиновые в свете лампы уши коммерсанта были более, чем выразительны.

— А… — решилась все-таки доктор, — …она что же?

Коммерсант покачал головой.

— Ничего. Ей-то на что посмешище? Вы же, я думаю, представляете, что было, когда директор лично вырвал у меня из рук Генри с расквашенной физиономией.

— Получили приглашение на частный разговор в его кабинет? — не без ехидства спросила доктор. — Ну, разумеется.

— Еще и дома досталось, — не удержался пожаловаться коммерсант. — За скандал, за драку и за испорченный костюм.

— Что же мешало вам сказать правду?

— А вот именно то, доктор, чем вы только что интересовались. Я, собственно, сунулся к дверям уборной, а там это поганое рыло…

— Ах так! Это меняет дело.

— Ну, не мог же я ей такое сказать, правда?

— Да, — согласилась доктор Бэнкс. — Правда.

— Ну и вот.

— Но… — доктор подумала. — Вы же могли заговорить с ней о чем-нибудь другом.

— Нет. Не мог.

— Что за глупости, как?

— Дайте слово.

— Слово чести Кларенс Бэнкс.

Коммерсант вздохнул.

— Я… мне… я вообще не мог разговаривать с девчонками.

— Вы — что? — не поняла она.

— О боже! — Саммерс ухватился за голову. — Я стеснялся!

Доктор хотела сказать: «Да ну вас, не выдумывайте!» Но, во-первых, это было невоспитанно. А во-вторых… во-вторых явно было правдой.

— И все? — поинтересовалась она более, чтобы сменить тему. — Больше вы директора не интересовали?

— Почему это, — обиделся коммерсант. — Очень даже интересовал. Даже чрезвычайно. Меня почти никогда не было на уроках.

— Где же вы, в таком случае, были?

Взгляд коммерсанта блуждал по книжным полкам.

— Когда где, — произнес он. — Бывало, что бродил до обеда по городу. А чаще всего торчал или в Публичной библиотеке, или на чьем-нибудь чердаке с выпуском «Черной кошки».

Доктор долго молчала.

— В жизни бы не поверила, скажи это о вас кто-нибудь другой, — наконец, сказала она. — Вы — и стеснялись?

— Я тоже не ждал, что вы окажетесь бандиткой.

— Но потом, как я понимаю, вы отыгрались?

— Да и вы тоже не промах. А сколько вы встречались с тем человеком, доктор?

Доктор перестала смеяться.

— Два года, четыре месяца и двадцать семь дней.

— А потом?

— Потом я бросила Академию и уехала.

Прошло некоторое время.

— Что вы молчите? — поинтересовался коммерсант.

— А вы?

— Жду продолжения.

— Вам действительно интересно?

— Доктор Бэнкс, имейте, наконец, совесть! Заинтриговали и изгаляетесь!

— Обещайте, что никому не расскажете. Ни одной душе. Ни единого слова.

— Я выполню другое свое обещание: закопать вас под яблоней.

— Под ивой, мистер Саммерс.

— Ну, под ивой. Расскажете вы, наконец?

— В обмен на молчание. Обещаете?

— Обещаю.

Доктор все еще молчала. Коммерсант смотрел в камин.

— Забавно, — продолжал он. — Вы так кстати упомянули, что бросили учебу. Признавайтесь уже полностью, что ли.

Она ответила не сразу.

— Мне было тяжело.

— Вам?

— Да.

— Бросьте.

— Это вам кажется.

Коммерсант осторожно повернулся в ее сторону.

— Понимаете, он… профессор Шуман, я хочу сказать, все время находил каверзные вопросы, а тети уже почти два года, как не было в живых, и я так… я так…


Колеса стучали, экипаж трясся, запах табака и фиксатуара заглушал все остальные запахи. Раз за разом она цепенела, гладя этот блестящий напомаженный затылок, который видела даже с закрытыми глазами — так хорошо его знала, и притворялась вместо того, чтобы решительно протестовать, и ненавидела себя за эту неловкость, с которой стремглав выскакивала из экипажа, и то, как еще долго ей казалось, что каждый кучер смотрит на нее с пренебрежением.

Но хуже всего было то, что она терпела не только это.


— Вот, значит, что за бульдог, — медленно произнес коммерсант. — Я прав, да?

Она молчала.

— Но… — Саммерс запнулся, — ведь человек, который приснился вам в облике этой французской псины…

— Да, он не был красив в привычном смысле этого слова.

— Ну?

— Это мое частное дело.

Саммерс дымил трубкой.

— Слушайте, — произнес он, — я знаю, что вы невысокого мнения о моей… о моих достоинствах, но клянусь… э…Ну, расскажите! До смерти любопытно, что это был за человек, который… ну… показался вам не таким отвратительным, как все остальные.

Она смотрела в камин.

— Французский бульдог, — пробормотал коммерсант. — Поверить не могу. Зачем? Что вы в нем нашли-то?

Доктор сделала беспомощный жест.

— Он всегда видел суть вещей. Мог разобраться в любой проблеме. Умел доказать свою правоту. Он был удивительно… целеустремленным.

— Измором, значит, — усмехнулся коммерсант.

— У него было доброе сердце. Джеймс всегда помогал тем, кто приходил к нему с просьбой.

— Представляю себе эту помощь, — опять сказал коммерсант. — Под хороший процент, если просил парень, и под… особое обеспечение, если женщина?

Доктор Бэнкс не ответила.

— И он вам нравился? Такой тип вам нравился?

Она сжала пальцы.

— В нем была удивительная жажда жизни. Это было сродни искусству: заставить мир вращаться в нужную сторону. Он обладал талантом расположить к себе, окружить заботой и прийти на помощь. Никого из тех, кто дружил с ним, Джеймс никогда не бросал в беде. Не был снобом, хотя дружбы с ним добивались. У него были большие связи.

— Ну, еще бы. Знаю я этот тип.

— Мистер Саммерс!

— Зачем вы терпели все это?

— Мне казалось тогда, что любовью, что тем, что называют любовью, можно исправить.

Коммерсант предпочел воздержаться от высказываний.

— Я, — глаза доктора расширились, как если бы она смотрела драму в кинематографе, — я стала раздражительной. Начала плакать.

— Вы?

— Закатывать истерики.

— Вот это я представляю. «Ты меня не любишь» и все такое?

Она ощетинилась.

— Сейчас вы скажете: «все женщины одинаковы»?

— А вы ответите то же самое про мужчин, — отмахнулся он. — Ну, дальше?

Доктор Бэнкс встала, выглянула из-за занавески на улицу и осталась стоять, отвернув лицо.

— Вы проговорились потому, — произнес в наступившей тишине коммерсант, — что вам хотелось кому-то об этом сказать. Хоть кому-нибудь. Так говорите. Он вас…

Доктор вернулась на свое место и выпила все, что оставалось в бокале.

— Нет, — сказала она. — Это я. Я сказала ему, что нам нужно расстаться.

Саммерс поднял бровь.

— Обозлился? — поинтересовался он.

— Смеялся.

— Что же вы ему сказали?

— Правду.

Коммерсант налил ей еще.

— Правду, — жестко сказала она. — Я знаю о вас много плохого, мистер Саммерс. Может быть, поэтому мне хочется, чтобы вы знали: вам читает морали женщина, которая…

— Хватит, — оборвал он. — Не унижайтесь до оправданий. Ну? Вы сказали ему…? А почему, кстати? Что случилось?

Рюмка звякнула о ее зубы.

— У Джеймса была… он нравился женщинам. Я сказала ему, что люблю его. Что мне тяжело… выносить все это. Что я ухожу, чтобы иметь возможность с достоинством смотреть в зеркало.

— Господи, — Саммерс провел по лицу ладонью. — Вы бы лучше просто сказали, что… ну, влюбились в другого. Или нет, так не надо. Сказали бы, что хотите за него замуж. Знаете, как это делают: или я, или она — он и сам рад был бы оставить вас в покое. Ну, или пообещал развестись — дальше уж ваше дело, соглашаться или нет.

Доктор ничего не ответила.

— О, черт, — выговорил Саммерс. — Вы же на это и надеялись, да? Я идиот, простите.

Настала тишина. Она длилась, пока коммерсант не спросил:

— Что же вы сделали?

— Я, — вид у доктора был такой, словно она собиралась застрелиться, как только закончит, — я решила все бросить. Я уехала в Вену.

— Ну, и что вы там делали?

Она пожала плечами.

— Жила. Посещала лекции, выставки, изучала разные… интересные вещи в библиотеке, в целом — жила в свое удовольствие.

— Долго?

— Полгода.

— А потом?

— Потом выяснилось, что у меня кончились деньги. Мне было не на что вернуться домой.

— Дальше.

— Я работала. Я работала, мистер Саммерс, медицинской сестрой в психиатрической лечебнице.

— Почему я не удивлен… — пробормотал коммерсант. — Но неужели вы не нашли другого места? Или… вам так хотелось?

Она протянула руку к рюмке и коммерсант впервые заметил на ее запястье два тонких полукруглых шрама.

— Меня больше никуда не брали. По крайней мере, на такое жалованье, чтобы можно было понемногу скопить на окончание Академии.

— Скопили?

— Половину.

— То есть?

— Сто восемьдесят.

— За какой срок?

— Почти за год.

— Сколько же вам платили?

— Девяносто марок раз в квартал. Больница предоставляла комнату, так что мне не нужно было платить за жилье.

— Э, — только и сказал на это коммерсант. — М-да. Ладно, а потом что? Где вы взяли вторую половину?

Она не ответила. Саммерс внимательно смотрел на нее.

— Я заложила дом, — неохотно призналась доктор. — У меня больше ничего не было. Платила проценты от суммы, каждый месяц понемногу. В прошлом году удалось, наконец, выкупить.

— Больше десяти лет? — ужаснулся коммерсант.

— Зато теперь он принадлежит мне безраздельно, — отрезала доктор Бэнкс. — И я никому ничем не обязана.

Саммерс опять благоразумно промолчал.

— Академию я закончила.

Воцарилось молчание. В камине потрескивало пламя.

— Не смотрите на меня так, мистер Саммерс, — произнесла доктор Бэнкс. — Это все.

— Все?

— Да, все.

— Почему же вы не рассказали, как вас встретил ваш бульдог?

— Потому что это не имеет значения.

— Мисс Адлер, ну что же вы, как маленькая! — коммерсант махнул рукой, давая понять, что оправдания не имеют смысла. — Если бы это не имело значения, зачем понадобилось бы это ваше: «Академию я закончила»? Вы просто не прибавили бы ничего. Ведь все и так было бы ясно. Но раз уж вы намекаете, что это не вся история…

— Я ни на что не намекаю. Это все.

— Я, конечно, понимаю, какого вы обо мне мнения, но неужели я так похож на дурачка?

— Не понимаю.

Коммерсант усмехнулся.

— Видели бы вы себя в зеркало. Прекрасно вы все понимаете. Ну?

— В самом деле ничего существенного, — спокойно сказала доктор. — Экзамен пришлось сдавать еще четырежды, но я в конце концов сделала это.

— Что, такой сложный? — коммерсант ехидно подпер подбородок ладонью.

— Достаточно сложный.

— А он что?

— Я видела его только на экзамене. Мы больше не разговаривали.

— «Мы» не разговаривали или это вы не разговаривали?

— Это вас не касается.

— Так, значит, это он не захотел с вами разговаривать?

Доктор Бэнкс резко повернулась. Взгляд ее холодных глаз сделался страшным.

— Я попрошу вас воздержаться от замечаний! — она взглянула коммерсанту в лицо и немного успокоилась. — Джеймс приезжал ко мне, когда я вернулась, но я попросила миссис Кистенмахер не пускать его. Мне в самом деле нечего было ему сказать.

— Значит, нечего?

— А что, по-вашему, я могла ему сообщить?

— Расквитался, — с усмешкой произнес коммерсант. — Какой милый человек. Ладно-ладно, не смотрите на меня так, как будто сейчас вцепитесь мне в рожу. Слушайте, но получается, что вы четыре года работали без лицензии на практику?

— Два. Экзамены на лицензию дважды в год.

— А инспекция здоровья?

— Инспекция здоровья все это время не уставала напоминать мне, что если я в ближайшее время не предоставлю им, как обещала, лицензию, меня посадят в тюрьму. Я не смогла бы уплатить штраф. Это тысяча долларов.

Саммерс потрясенно молчал.

— Как же вы продержались?

— Пряталась. Просила миссис Кистенмахер сказать, что меня нет дома. Но все равно получалось плохо. Мистер Роблин находил меня в городе и мне приходилось с ним беседовать.

— Беседовать?

— Просить, если вы настаиваете на уточнениях. Умолять. Проявлять интерес к его идиотским разглагольствованиям. Лицемерить, подхалимничать и тому подобное.

Она взглянула на коммерсанта и тот опустил глаза.

— Мне давно следовало догадаться, что вы черт из омута, — произнес он. — Один авто чего стоит. Но не до такой же, черт побери, степени!

— Да что вам дался мой авто! А экипаж, а лошадь, а обслуга? У меня ведь просто не было средств на все это! Или вы так и видите меня, собственноручно убирающей навоз?

— Да для меня всегда было загадкой, как вы умудряетесь содержать свою богадельню. Кстати! А где вы взяли миссис Кистенмахер? Кто она?

— Она двадцать лет служила моей тете. Уезжая, я заплатила ей годовое жалованье и попросила присматривать за домом. Я даже предположить не могла, что она дождется меня и решит остаться, несмотря ни на что.

— Представляю, сколько раз она сидела без жалованья.

— Достаточно.

— Черт возьми, где же вы, в таком случае, взяли деньги на авто?

— Мамина рубиновая брошь — последняя из всех драгоценностей, старинная люстра из тетиной комнаты, тетина кровать, старинный китайский гардероб черного дерева, комод, столовое серебро, зеркало из гардеробной — там была очень приличная рама, мраморный умывальник и страусовый веер. Тетя хранила его как память, но по-настоящему мне было жаль только ванну.

— Ванну?

— Ванна меня очень выручила. Она была старинная, с мраморной отделкой. Знаете, в стиле кого-то из Людовиков, на львиных ножках. За нее и за отопительную колонку к ней дали пятьсот долларов.

— Неужели вы ходили в баню… — ошеломленно пробормотал коммерсант. — Не могу даже представить такого…

Он сообразил, что ляпнул и в ужасе поднял глаза на доктора.

— Я плохо переношу близость посторонних, — ответила та. — И потом, экономия. Я нагревала воду на кухонной плите.

Саммерс вспомнил ванную на втором этаже амбулатории доктора Бэнкс. Уродливую колонку, явно пережившую и тетушку доктора, и, вероятнее всего, ее бабушку. Одиноко висящий душ над резиновым ковриком. Четыре отчетливых отметины на кафельном полу. Это был двенадцатый год, ванну она продала приблизительно в девятом, значит…

— Долго ли вы мылись в тазу на кухне? — поинтересовался он светским тоном.

— Около двух лет, — ответила доктор. — Та колонка была моей первой серьезной покупкой на заработанные деньги. Правда, я смогла себе позволить купить только старую колонку мистера Фрейшнера, но это не имеет значения.

— А ванна?

— Я решила, что душ более гигиеничен.

— То есть, у вас нет ванны?

— Есть. Внизу, за операционной. Она бывает нужна пациентам. Я в ней не нуждаюсь.

— Вы чокнутая.

— Да. И горжусь.

Саммерс тихо рассмеялся.

— Чертовски эффектно вы тогда появились, — произнес он. — Помню, я чуть не молился: «Кто-нибудь! Что-нибудь! Помогите!» Боже мой, но это же надо быть такой фурией!

— Можете себе представить, — отозвалась доктор. — Ночь, видимости никакой, погоня, стрельба… Я клялась себе не вмешиваться, но не смогла. И что же? Два проходимца позволяют себе издеваться. Особенно меня взбесили вы со своими шуточками.

— Можете себе представить, — парировал коммерсант. — Сначала на нас облава человек в пятьдесят. То ли пристрелят, то ли посадят, а скорее всего вовсе вздернут. Потом, откуда ни возьмись — автомобиль. Не успеваю перевести дух — здравствуйте! Стоит передо мной переодетая девица и заявляет, что ее зовут Ирен Адлер!

— Что вы на меня набросились? Ну и что! Откуда мне было знать? Стоит передо мной нахал, деревенщина, лезет в мой авто руками, да еще издевается!

— Но как, — продолжал коммерсант, отсмеявшись, — как вы оказались в тех краях? Да еще ночью. Это же невероятная глушь! Я глазам своим не поверил!

— Я заблудилась.

— Кто, вы?

— Я должна была научиться обращаться с авто, — мрачно сказала доктор. — Неумелость могла слишком дорого стоить. Решила, раз уж так кстати получилось, навестить подруг. Развеяться. После Академии девочки разъехались: кто завел семью, кто переехал в поисках подходящей работы. Гортензия теперь живет во Фриско, Тереза — в Остин-Корт, так что мне пришлось сделать порядочный крюк.

— Через половину страны… — медленно проговорил коммерсант. — Недели три только в одну сторону. Доктор Бэнкс, вы действительно чокнутая. Думали, конечно, сама еду, никого не спрашиваю, одна сижу, руль верчу?

— Да, — согласилась доктор. — Мне казалось, что на «Форд Мотор» я обучилась достаточно и что руководство по пользованию машиной решит все мои затруднения. Оно, наверное, насквозь пропиталось слезами, и слышало такие слова, от которых и докеры устыдятся.

С минуту Саммерс смотрел на нее.

— Когда я впервые взялся за руль, — произнес он, — у меня потом несколько дней ломило руки и плечи. Вы просто свихнулись. Да нет, этого просто быть не могло! Вы не могли справиться в одиночку!

Доктор Бэнкс победно улыбнулась.

— Да, было трудно. Вы действительно не можете себе представить, вы же мужчина. Вы не видели, как все показывали на меня пальцами, кидали кукурузными початками и свистели вслед.

— Ну, ничего, — коммерсант философски пожал плечами. — И мне, бывало, вслед свистели. И чем только не кидали. И с вилами гнались.

— Уверена, что вы заслужили. А вот я почти сразу уронила домкрат себе на ногу.

— Ужасно больно.

— Еще как.

— А что вы собирались делать домкратом?

— Заменить колесо.

— Заменили?

— Нет.

— Я так и знал.

— А вы когда-нибудь наливали в бак воду вместо бензина и в радиатор бензин?

— Нет, доктор. Но не огорчайтесь: я по сей день лучше всех наезжаю на подковные гвозди. Не верите, спросите у Маллоу. Он — почти никогда, я — все время. Вы наезжаете на подковные гвозди? Редко? Правильно, их все собираю я.

— Да, — согласилась доктор Бэнкс, — соревноваться с вашим талантом находить гвозди на свои колеса — занятие бесполезное.

— Вы ехидна.

— Да. И не ждите от меня раскаяния. Господи, я ведь тогда едва не сошла с ума. Все время приходилось кого-нибудь о чем-нибудь просить: то бензин, то подкачать шины, на каждом перекрестке что-то ломалось — до сих пор страшно вспомнить.

— Как вы ехали через горы? Там же индейцы, беглые бандиты — даже мы с Маллоу пересекали те места на поезде, все время держа руку на курке револьвера!

— Подумаешь, бандиты! — фыркнула доктор Бэнкс. — Я три недели провела на ферме у одной доброй семьи. Четверо здоровенных холостых парней лет под тридцать, с мозгами молодых кабанчиков, их пожилой отец, которому вечно хотелось облапать меня своими ручищами и толстая маменька! Три недели я терзала авто, непрерывно подвергаясь издевательствам!

— А, доброта человеческая, — коммерсант засмеялся. — Как попали на ферму? Добрые пейзане приволокли ваш авто на буксире?

— Да, — кивнула она. — И устроили по этому поводу сельский праздник со мной в качестве цирка. На все три недели.

Доктор взяла стакан, но не удержалась:

— Черт! Если бы вы знали!

— Не ревите, все давно кончилось, — велел коммерсант. — Выпейте еще стаканчик и забудьте. Ну, я теперь понимаю, почему вы были злая, как кадьякский медведь.

Он развалился в кресле, с интересом наблюдая за доктором. Прядь волос упала ей на нос. Доктор ее убрала и залпом допила все, что оставалось в стакане.

— Так просто меня не возьмешь, — крылья ее прямого носа дрогнули. — Черта с два!

— Как вас понесло, — засмеялся коммерсант. — Ругайтесь. Чертыхайтесь, ябедничайте и плачьте. Должны же вы когда — нибудь это сделать.

— Я закончила, — прежним прохладным тоном заявила доктор Бэнкс.

— Да? Тогда расскажите, как вам пришло в голову переодеться в мужской костюм.

— Тут нечего рассказывать. Правда нечего. В первый же день в первом же магазине готового платья я купила два костюма «для юного джентльмена». Первый же портной подогнал их на меня. Шесть дней ждала в гостинице костюмов и пока местный кузнец починит рессору. Только отъехала на пять миль — дождь.

— Пока поднимали верх — залило зажигание, — опередил коммерсант. — Тогда вас и пришлось тащить лошадью? Да? Ну конечно, я угадал, тут угадывать нечего!

Доктор Бэнкс так смеялась, что ей пришлось подхватить ворот халата.

— А на обратном пути я сбилась с дороги, — она зажала ворот своими тонкими пальцами. — Кружила по окрестностям, пока не стемнело. Дважды автомобиль заглох. Вы же знаете, как эта жестянка едет в гору! Один раз еще ничего, зато во второй я застряла основательно. Помочь было некому. Да даже если бы и попались фермеры — я бы, наверное, сказала, что все в порядке. Два с лишним часа ковыряла мотор. Чудом не сошла с ума от отчаяния. Ревела. Ругалась грязными словами. Выучила едва ли не наизусть все эти бумаги, которые мне дали с собой. Наконец, обнаружила две строчки про масло. Проковыряла этот чертов жиклер шпилькой и машина пошла. Вы представить себе не можете, как я была счастлива!

— Господи! — вырвалось у коммерсанта. — И как же вас угораздило подцепить нас? Мало ли, кем мы могли оказаться!

Доктор смутилась.

— Видите ли, я не собиралась. Увидела сверху погоню. Думала, конокрады, воры, что-нибудь в этом роде. Потом, когда поняла, что вас вот-вот возьмут… вы понимаете, пятьдесят против двоих. Я засомневалась. Потом увидела, как один упал, а второй, которому удалось вырваться вперед, и он мог уйти от погони, вернулся, чтобы помочь. Это решило дело. Ну, и кроме того, у меня под сиденьем спрятан револьвер.

— Вот это отлично, — одобрил Саммерс. — Стрелять, надеюсь, умеете?

— Нет, но, думаю, попала бы.

Коммерсант так хохотал, что с трудом остановился, обнаружив, как на него смотрит собеседница.

— Вы бы не попали, доктор! — сказал он и вытер выступившие слезы.

— А вдруг бы я в упор? — отбивалась она.

— Как раз в упор бы и не попали.

— Почему это?

— А трудно попасть в упор. Если не верите, попробуйте попасть в упор, например, ключом в замочную скважину.

— Ну как-нибудь, случайно, в мякоть бедра, — не сдалась доктор. — Вы бы прыгали на одной ноге и ругались грязными словами.

— Нет, — возразил коммерсант, — я бы ругался и ждал, когда будет больно. И не прыгал бы, а сидел на полу и судорожно сдирал штаны.

— А я бы, — продолжала доктор Бэнкс, — потребовала прекратить и посидеть спокойно, пока это сделаю я. Вы бы меня не послушали и тогда бы я пристрелила вас. Из жалости. Чтобы прекратить мучениях нас обоих.

— Доктор Бэнкс, вы сумасшедшая. У меня нет слов!

— К чему теперь слова, мистер Саммерс, — отмахнулась доктор. — Все это прошлое.

— А ведь мы на самом деле поступили тогда не слишком красиво, — сказал Джейк. — Устроили фальшивую лотерею, украли свинью, да еще и городской администрации подложили…

Доктор ничего не ответила и он поспешно добавил:

— Знаете, обычно это не наш метод. Черт меня дернул сунуться мстить этим горожанам!

Доктор вздернула бровь.

— Так-так! Рассказывайте теперь вы!

Она встала, чтобы сменить пластинку, ничуть не задумываясь, что находится в чужом доме.

Саммерс подпер голову ладонью, соображая, с чего начать. С накладного бюста, который продали квартирной хозяйке, миссис Гейзер? С лошади-философа? Стоит ли рассказывать про бордель? Или после того, что он узнал о докторе, и такое сойдет с рук?

— Послушайте, — спросила тем временем доктор Бэнкс и дунула в трубу граммофона, обнаружив там пыль, — а откуда взялся Маллоу? Сколько вас помню, вы всегда вместе.

Саммерс терпеть не мог, когда кто-нибудь вмешивался в его музыкальные предпочтения. Но тут счел за лучшее не лезть. Он ждал, что выберет доктор. Рэгтайм. «Везунчики». Коммерсант скорчил сам себе изумленную гримасу. Помолчал немного.

— Не всегда, — медленно произнес он. — Видите ли, до того, как мы встретились тогда с вами…

— До того, как мы встретились, этот сладкоречивый джентльмен, что сидит сейчас перед вами, назвал себя искателем приключений, сбежал из дома и встретил меня, — произнес Дюк, входя в комнату. — Мы поступили на китобойное судно. Добрый вечер, мисс Бэнкс.

Доктор лишилась дара речи.

— Доброй ночи, мистер Маллоу, — пробормотала она. — Искателем приключений?

— Да, — Саммерс смутился. — Я хотел, чтобы моя жизнь стала такой, как в настоящем романе. А вот этот красавец, который так любит эффектные появления, составил мне компанию. Он был юнгой, я — палубным матросом.

Саммерс ногой пододвинул стул и Маллоу упал на сиденье.

— И сейчас, дорогая леди, мы будем заливать вам про свое романтическое прошлое, — сказал он. — Хотите?

— Хочу, — твердо сказала доктор. — Только вы, пожалуйста, не очень заливайте. Пусть это будет правдивая история.

Спустя четверть часа на столе в гостиной появился поднос с кофейником, доктор разглядывала портрет мадам Ж.П., а Саммерс разливал кофе.

— А я ему говорю, — в одной руке М.Р. был кусок пирога, во второй бутерброд с ветчиной — проголодался, как волк, — не знаете ли вы, сэр, куда деваются от этих башмаков люди?

— Кстати, мисс Бэнкс, — поинтересовался Д.Э.Саммерс, — а нет ли у вас на этот счет соображений?

— Сама сто раз задумывалась, — отозвалась доктор. — Не отвлекайтесь, джентльмены, продолжайте!

Она положила на стол портрет, который Маллоу добыл между журналами на полке, и сидела теперь с ногами в кресле. Словно в кинематографе, перед глазами проплывали картины: двое мальчишек встречаются на берегу реки: «Сэр, у вас такое сомнительное предприятие. Возьмите меня с собой!» Блистательная миссис Фокс варит свой кофе, потом оказывается мужчиной, ловко валит с ног агента Пинкертона и скрывается за поворотом на украденной коляске. Светловолосый юноша-матрос, приставив ко лбу ладонь, щурясь, смотрит с вантов на горизонт. Соленые брызги, скрип грот-мачты, норд-ост. Корабельные снасти, озаренные в ночи огнями Святого Эльма. Дядюшка Фалвиус шумно грызет сахар, старательно сберегая свои усы при помощи серебряного сберегателя. Сан-Франциско в дыму и огне. На простыне в луче волшебного фонаря высвечиваются филин и чиж в окружении голых женщин, а гусь с бантом на шее с задумчивым видом пишет письмо, подписанное «Джулия Дей». Несколько десятков верховых с воплями несутся на своих лошадях через калифорнийскую степь. Двое пеших, выбиваясь из сил, карабкаются по склону, уходя от погони. Один падает, второй возвращается, чтобы помочь другу, тянет за руку, тащит за шиворот, а погоня все ближе, ближе…

«— Меня зовут Ирен Адлер. — А меня — Шерлок Холмс».

Свисток паровоза, густая струя черного дыма — и вот уже поезд проносится мимо, и остаются лишь рельсы железной дороги, которая кажется бесконечной.

— Мисс Бэнкс? — голос был негромкий, осторожный. — Проснитесь!

— Зачем? — пробормотала она.

— Что ты к ней пристал? — раздался другой голос. — Пускай спит.

— Я отнесу.

— Отнесет он! Ты вон себя в кровать отнеси.

— Руки от нее убери. Оборву!

— За что? Что сразу я?

Доктор Бэнкс в ужасе поняла, что выглядит неприлично, но было поздно: она почувствовала, что ее поднимают в воздух.

— Ты знаешь, компаньон, — сказали вдалеке и скрипнула, открываясь, дверь, — мы, кажется, разошлись не на шутку: шестой час утра.

— Свет зачем включил? Обалдел? Разбудишь.

Рэгтайм отдалился и смолк: граммофон выключили, безжалостно оборвав сладостный плач «Магнетик».

Часть вторая. Учитель и ученик


Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Глава десятая, в которой мир оказывается тесен

В Плимуте дверь вагона-салона открылась и ворвался профессор. В руках у него был саквояж, подмышкой зонт, волосы растрепаны.

— Ага! — радостно произнес он. — Здравствуйте, Джейк!

Они обнялись. Саммерс предложил профессору сигару, но тот отказался.

— Рассказывайте, — коротко сказал коммерсант.

— Итак, мой дорогой, нам предстоит присоединиться к одной экспедиции, которая намерена заняться раскопками в Саккаре.

— Так, значит, ваши полезные ископаемые — … — ахнул Саммерс.

— Верно, мой мальчик. Наши полезные ископаемые — сокровища царей Египта.

— Значит, и вы тоже египтоманьяк? Вот это новости.

— Что значит, и я? — Найтли даже стал сбиваться от возмущения. — Я начал интересоваться Египтом еще, когда вы под стол пешком ходили!

— Професссор, вы собрались сделать из меня археолога?

— Н-не совсем, — застеснялся Найтли.

— Тогда что мы будем делать?

— Видите ли, мой мальчик. Как бы сказать. Скажу прямо. Вы переутомлены, Джейк. Вы страдаете — и это неудивительно.

— Да? — спросил Саммерс, который последние полгода страдал преимущественно от безделья.

— Да, — подтвердил профессор. — Таким людям, как вы необходимо разнообразие. Вам нужно сменить обстановку.

— Я так понимаю, вы собираетесь мне в этом помочь?

— Безусловно, мой дорогой. Что вы скажете о небольшом, э-э-э, скажем, спектакле, который вам придется сыграть для одного, э-э-э, состоятельного человека?

— Сыграть?

— Сыграть. Это должно быть нечто эксцентричное. Невероятное. Что-то наподобие той буффонады, к которой у вас такой талант. Что-то такое, что прикует к себе внимание публики, не давая отвлечься ни на одно мгновение. А?

— И откует это внимание от чего-то другого… — пробормотал коммерсант.

— Что? — переспросил профессор. — Ах, да. Да, Джейк, да. Собственно, у меня уже есть один напарник. Мой ученик. Но, как бы сказать, финансовая сторона делает операцию чрезвычайно рискованной, и он попросил найти третьего. Ему нужен ассистент.

— Ассистент? — коммерсант ехидно поднял бровь.

— Или, если быть точным, нам нужен надежный человек.

Саммерс неторопливо выпустил дым и сделал профессору знак продолжать.

— Мумия, — просто сказал Найтли.

— Понял.

— Его египетское имя неизвестно, — продолжал профессор. — Греки называли этого древнего царя Артемием. Его обычно изображают в виде сидящего бегемота с головой крокодила. Так вот, его мумия находится в Саккаре. Легенда гласит: тот, кто найдет ее, тот будет вечно счастлив.

— Ну, хорошо, — Саммерс откинулся на спинку дивана, положив ногу на ногу. — Предположим. Как вы собираетесь свистнуть мумию?

— Об этом не волнуйтесь.

— Кто заказчик?

— Он, э-э-э, начинающий ученый.

— То есть, какой-то паршивый нувориш? Боже мой, вот развелось, как собак нерезаных. Все, кто ничего не умеет, подались в археологи. Плюнуть некуда.

— Не надо плевать на этого человека, мой мальчик. У него есть средства, чтобы оплатить нашу работу, и мы этим удовольствуемся. Кроме того, он уже дал задаток.

Саммерс поднял бровь.

— Послушайте, а вы уверены, что мумия существует? Ее кто-нибудь видел?

— В том-то и дело, что никто! Это чрезвычайно редкая вещь! Она относится к Среднему царству.

— К какому царству?

— Ах, я и забыл, что вы не знаете! — профессор устроился поудобнее. — После открытия Карнарвоном гробницы Тутанхамона в Египте было обнаружено огромное количество вторичных мумий. В большинстве своем это фараоны Среднего царства. К ним относится, например, Аменхотеп. Полагаю, вы слышали это имя.

— Еще бы. Я не смог бы его не услышать даже, если бы захотел.

— Прекрасно. Теперь вообразите погребальную камеру. Это пещера, в которой стоит саркофаг, окруженный множеством ценных вещей. Читали ли вы статьи Картера в «Нью-Йорк Таймс»?

— Ну, кто же их не читал. Маллоу их собирает.

— Тогда, вероятно, вы знаете, что до открытия гробницы Тутанхамона в ней успели побывать расхитители могил.

— Еще бы им не успеть — за две с лишним тысячи лет!

— Естественно, — кивнул профессор. — Совершенно так же обстоит дело с любой гробницей. Однако, могилы находятся под охраной. Копаться внутри у грабителей не было времени — как нет его и сейчас. Происходило следующее: они приходили, видели, что гробница расчищена, сама мумия выброшена из саркофага, золото с него сорвано — короче говоря, все, что можно быстро унести, обычно унесено, а остальное валяется, как попало. Это все, что осталось на долю нашего времени.

Саммерс задумчиво смотрел в окно поезда. Он почти не спал ночью. Покачивание вагона убаюкивало его, а последние события, и в особенности слова профессора превращали реальность в фантасмагорическую картину. Ему мерещился то голос доктора Бэнкс, то мумия бегемота с головой бульдога, то полка с галстуками, которая рухнула, когда он второпях одевался, чудом не проспав поезд. Забывшись, коммерсант даже протянул руки к шее.

— Что? — переспросил он, очнувшись. — Ушебти? Это такие маленькие статуэтки, которые клали в саркофаг?

— Именно, — подтвердил Найтли. — Так вот, некий, э-э-э, начинающий египтолог приехал в Каир. Там он купил у у одного торговца ушебти. Статуэтки произвели на него неизгладимое впечатление, и он спросил, откуда они. Ему сказали, из Саккары. Он обратился ко мне, я подтвердил их подлинность, и мы оба пришли к выводу, что именно эти ушебти сопровождали мумию этого могущественного правителя. Всего одно упоминание о нем дошло до наших дней, только одно! Это-то и делает мумию совершенно уникальной! О нем так мало известно, что в научном сообществе начался настоящий ажиотаж. Мой молодой коллега, располагая достаточными средствами, решил купить концессию на раскопки этого места. Но тут оказалось, что его обогнал Вандерер. Короче говоря, мой друг, мы опоздали, он уже там роется. Или, вернее, вот-вот прибудет со своей экспедицией.

— Вандерер, Вандерер… — пробормотал Саммерс, и вдруг подскочил. — Что? Вандерер? Тот самый?

— Да, тот самый.

— Профессор, вы понимаете, во что вляпались? Вандерер сотрет вас в порошок! И меня вместе с вами!

— Не прибедняйтесь, Джейк. Я в вас верю. Вспомните то наше маленькое дело в России!

Но коммерсант устало махнул рукой.

— С тех пор, как мы провернули то маленькое дело, прошло двенадцать лет. Двенадцать скучных лет.

— Что вы называете скучным? «Регата Сторика» в Венеции? Карнавалы в Рио? Наши прогулки по Парижу? То, что ваши недоброжелатели готовы прятаться в уборной при одном упоминании вашего имени?

— Да ладно вам, — смутился Саммерс. — Они встретят там же моих доброжелателей. Профессор, я правда не уверен. Дело сомнительное.

— Милый мой, если кто-нибудь и может провернуть такое дело, то только вы! Кстати, не забудьте: коммерческая тайна. Вероятнее всего, за нами будут следить. Так что эта тайна в случае неосторожности может стоить нам жизни.

Саммерс задумчиво курил.

— С тех пор, как экспедиция Картера вернулась на родину, все просто помешались на египетских фокусах, — произнес он. — Шарлатаны всех мастей. Прорицатели и ясновидящие. Торговцы реликвиями. Так вы говорите, бегемот с головой крокодила?

— Да.

— Черт возьми! — воскликнул Саммерс. — Это же подделка! У меня такое чувство, что эту мумию сделал я собственными руками!

— Вероятно, это подделка, — согласился Найтли. — Но этой подделке больше двух тысяч лет! И потом, не забывайте легенду, благодаря которой начальная цена этой мумии на аукционе будет никак не меньше тридцати тысяч долларов! Наш гонорар — треть от этой цены.

Услышав сумму, коммерсант замер.

Три тысячи баксов могли помочь делу. Счет в банке рос слишком медленно — для того, кому нужен миллион. За десять с лишним лет компаньонам еле-еле удалось скопить двадцать тысяч. Больше никак не выкраивалось. Саммерс сто раз давал себе слово экономить, но само слово «миллион» словно ухмылялось над его планами. За эти годы ему много раз казалось, что, может быть, положение его вполне приемлемо. Что, может быть, стоит смириться. Такие мысли каждый раз заканчивались философской беседой с компаньоном, а сама беседа заканчивалась в Риме, Париже или Копакобане. Финал ее был всегда одинаков: коммерсант, испытывая невыносимые душевные муки, возвращался домой и все начиналось сначала. Того, что называется свободными средствами, не было: дом, бизнес, старенькие родители компаньона, учеба младших Маллоу в школе Блерио — какие уж тут свободные средства! Словом, внезапные три тысячи были теми самыми деньгами, которые можно во что-нибудь вложить, не боясь риска, не трогая основного капитала.

— Люди, подобные вам, э-э-э, нам, мой мальчик, существовали во все времена, — продолжал профессор. — Полагаю, что наш древний коллега, чье имя останется для нас тайной, одобрил бы нашу идею. Возможно, его дух будет витать над нами.

— Да что вы? — поразился сын похоронного церемониймейстера.

— Во всяком случае, я бы на его месте витал. Я даже ощущаю нечто вроде незримого присутствия потусторонней силы. Вы ощущаете его, Джейк?

Саммерс подумал.

— Да, — решительно сказал он. — Да, ощущаю.

Глава одиннадцатая. Ученик профессора

В вестибюле Центрального вокзала Нью-Йорка дама в очках и шляпе кастрюлей глубоким голосом просила у всех двадцать восемь центов. Эти деньги ей были необходимы на покупку журнала «Оккультные тайны», без которого, по собственному утверждению дамы, ей решительно нельзя было появиться сегодня на неком семинаре Теософического Общества.

— Теперь ясно, где все наши, — сказал Саммерс профессору, когда они проходили мимо.

Но потом вернулся и вручил даме купюру. Пять баксов.

— Смотрите, вон он! — Найтли указал зонтом: у входа на станцию сидел на скамейке человек. Два чемодана и шляпная картонка стояли у его ног. На коленях человек держал саквояж. На вид этому сухощавому мужчине было ближе к пятидесяти. А еще было в нем что-то странно знакомое.

— Саммерс, Джейк Саммерс, — коммерсант пожал протянутую руку.

— Антуан Паркур.

— Рад познакомиться, — медленно произнес Джейк, не сводя взгляда со своего визави.

Тонкое, удлиненное лицо которого казалось все более знакомым.

Но, леди и джентльмены, мсье Паркур был одет в безупречное темно-синее пальто и бежевые перчатки. Ни один призрак не завяжет так дьявольски элегантно галстук с турецким узором. Ни один призрак на свете не держит трость с такой великолепной непринужденностью. И не может похвастаться таким крепким, хотя и немного костлявым, рукопожатием. Наконец, ни один призрак не станет улыбаться так тонко без причины.

— Ну, юноша, — сказал этот господин, — счастливы ли вы?

Коммерсант покачал головой.

— О, неужели? — мсье Паркур рассмеялся. — А мне казалось, сама наша встреча означает, что вы нашли ваше дело по душе.

— Вы знали!

— Да, знал. Это было написано у вас на лбу такими же большими буквами, как те, которыми набран заголовок статьи «Нью-Йорк Таймс» в руках у газетчика.

Саммерс машинально посмотрел в указанном направлении, увидел фамилию «Картер» на первой странице, а когда повернулся назад, наткнулся на пристальный взгляд мсье Паркура.

— Так вы говорите, найти дело по душе оказалось недостаточно для того, чтобы стать счастливым?

— Похоже, что так, — вынужден был признаться коммерсант.

— Может быть, вы сомневаетесь, что это ваше дело?

— Ни за что.

— Но не можете сказать, что счастливы?

— Нет, — Саммерс усмехнулся. — Нет, не могу.

— Отчего?

— От того, например, что необходимость обязывает…

— Обязывает быть несчастным?

— Я не несчастен. Слава богу, можно быть счастливым хотя бы немного. Иногда. Время от времени. Кстати: я рад вас видеть.

Мсье Паркур иронически пожал плечами.

— Ну что же, полагаю, в моем обществе вы в полной мере ощутите то счастье, к которому так стремились.

И Д.Э. Саммерс, внезапно почувствовавший себя моложе почти на двадцать лет, принял небрежный вид, улыбнулся слегка и спросил:

— Скажите, а когда вы в последний раз виделись с миссис Фокс?

Уголки тонкого рта дрогнули, рука в перчатке поднялась было, но тут же спокойно легла на рукоятку трости.

— Но кто эта дама? Вы мне о ней не рассказывали! — изумился профессор Найтли, обращаясь сразу к обоим.

— Нет, учитель, — сказал Паркур.

— Так у вас есть общая знакомая?

— Да, — проговорил Саммерс. — Правда, я был очень молод, когда мы познакомились, да и виделись коротко, но запомнил ее хорошо. Это было в поезде, в Нью-Хавен.

— Ну конечно, в Нью-Хавен! — мсье Паркур согласно склонил седеющую голову. — С сожалением должен сказать, что вы последним видели эту достойную даму.

— Да что вы!

— Говорят, — скорбно проговорил ученик профессора, — бедная женщина умерла.

Коммерсант покачал головой.

— Примите мои соболезнования, господин Паркур.

Тот развел руками.

— Бедняжка, на нее столько всего свалилось!

— Ай-ай, что вы говорите. Что же с ней произошло?

— Чахотка, mon cher ami, чахотка свела бедную даму в могилу.

И мсье Паркур негромко кашлянул в кулак.

— Она так любила кофе! — вздохнул Саммерс.

— Ну что ж, — скромно ответствовал его собеседник, — я тоже его люблю. Люди, как правило, ничего не понимают в кофе.

— Особенно проводники поездов? — улыбнулся Джейк.

— В особенности они.

— Может, тогда выпьем кофе?

С этими словами Саммерс открыл свой саквояж. На свет появились: небольшая кофейная мельница, фарфоровая банка с зернами и — да-да, постаревший почти на двадцать лет, но тем не менее отлично сохранившийся кофейный аппарат Нейпира.

— Вы сохранили его! — воскликнул мсье Паркур. — Вот это мило! Ну-с, дайте мне несколько минут и, ручаюсь, такого кофе вы не пили никогда.

— Скорее, очень давно.

— Молодой человек, если я говорю «никогда», — в голосе Паркура послышалось раздражение, — я имею в виду именно это слово. И ничего больше!

Джейк обернулся к Найтли.

— Не знал, профессор, что вы знакомы.

— Не было случая упомянуть, — развел руками тот. — А, я в свою очередь, не знал, что и вы знакомы!

— Случайное знакомство, — улыбнулся Фокс, — я даже не успел тогда узнать имени молодого человека!

— Между прочим, — заметил Джейк, — помните, вы просили скрестить за вас пальцы?

— Это в Нью-Бедфорде? Ну, конечно, помню. Вы, видимо, очень хорошо скрестили тогда пальцы, несмотря на то, что обиделись.

— Обиделся? Я? Да ничего подобного!

— Ну, полно, полно, — Фокс махнул перчаткой. — А что же ваш друг, ваш второй компонент формулы счастья? Неужели потеряли? Почему вы не отвечаете?

Саммерс, уставившийся было в землю, поднял голову.

— Нет, — ответил он. — Не потерял.

— Однако же в вашем голосе мне слышится неуверенность.

— Это длинная история, — отозвался Джейк. — Ведь прошло столько времени. Может быть, начнем с вас? Признаться, до сих пор не могу прийти в себя от изумления. Мы дружны с профессором уже больше десяти лет и за это время я о вас ни разу не слышал!

— Ну, Джейк вы же знаете, какие у меня широкие знакомства, — виновато пробормотал профессор. — Говоря честно, ему долгое время пришлось скрываться. Алекс, я вас в жизни не прощу.

— Учитель! — вскричал тот. — Когда же вы перестанете терзать меня упреками!

— Семнадцать лет не подавать о себе вестей! — возмущался Найтли. — Если бы не наша случайная встреча в Брюсселе… И вы хотите, чтобы я просто взял и все забыл?

— Не сердитесь, дорогой профессор, — голос авантюриста звучал виновато, — мне нечего сказать в свое оправдание, но, право же, не сердитесь! Я всего лишь не хотел оставить о себе плохие воспоминания.

— Воспоминания, — проворчал профессор. — На что они мне сдались? Знаете, Джейк, что он сделал? Мой лучший ученик, между прочим.

Саммерс рассмеялся.

— Нетрудно предположить, что полученные знания ваш ученик превратил в некоторое количество наличных. Алекс (вы позволите называть вас так? Отлично!) что это было?

— Всего лишь краска, Джейк, всего лишь краска. Формулу этой краски дал мне наш дорогой профессор. Полагаю, вы могли ее видеть.

— Так это она была в вашем блокноте!

— Мой carnet! — вскричал Фокс. — Как я сожалел, что не мог забрать его! Пусть даже в таком виде, как… Куда вы его дели?

— Поздравляю вас, — проговорил Саммерс. — Мой компаньон писал в вашем carnet стихи и рисовал… хм. Ну, от формул мы, естественно, избавились. Сами понимаете.

— Понимаю…

— Но что, действительно, это была она? Та улика, о которой вы говорили, что попади она в руки пинкертонам, с вами было бы кончено?

— Да, она — и еще несколько препаратов, позволяющих предметам выглядеть несколько более старыми, чем они в действительности являются. Кстати, затея благополучно сошла мне с рук. Полученные средства я вложил в искусство, объединив предприятие с одним художником. Блестящий рисовальщик. Благодаря его таланту мы некоторым образом увеличили число счастливых обладателей полотен Веронезе, Караваджо, Эль Греко. Ну, и еще некоторых именитых мастеров. Наша деятельность, вероятно, никогда не была бы раскрыта, когда бы художник, с небрежностью, свойственной богеме, не пренебрег точностью и не поленился лишний раз проверить информацию. Картина, таким образом, оказалась старше художника. Всего на один год, но как неловко!

— О, — посочувствовал коммерсант.

— Мой покупатель был довольно известным человеком по фамилии Морган[3]. Это досадное недоразумение расстроило его так, что он обратился в агентство Пинкертона.

Коммерсант присвистнул.

— Всего одна цифра, Джейк! Мне пришлось скрыться, не успев даже попрощаться со своим компаньоном. Я поселился в Швейцарии. Спустя два года я ненадолго вернулся в Америку по делам, и собирался уже возвращаться в Лозанну, как вдруг оказалось, что люди Пинкертона буквально дышат мне в затылок!

— Какой злопамятный тип. Миллиардер, называется.

— Вообразите, да! Действовать следовало быстро, и я счел за лучшее спрятаться в женском обличье. Тогда мы с вами и встретились.

— У него довольно богатая биография, — похвастался профессор. — Свою карьеру до встречи со мной Алекс начал на арене передвижного цирка. Видели бы вы его в это время! Чем он только не занимался: вольтижировка, жонглирование, глотание огня! А какой он фокусник! Вы настоящий артист, Алекс, что ни говорите. Собственно, так мы и познакомились. Меня заинтересовал способ, которым юноша получает разноцветное пламя. Я проник за кулисы, мы провели за беседой почти три часа и в результате я уговорил его поехать в Лейпцигский Университет — меня как раз пригласили преподавать.

Заметив, что коммерсант не может скрыть ошеломления, Фокс польщенно улыбнулся.

— Ну, а я счел грехом не воспользоваться возможностью изменить свою жизнь в лучшую сторону.

— А как же ваша семья? — осторожно спросил Джейк. — Или ее у вас не было?

— У меня была тетка, — кивнул Фокс, — довольно состоятельная особа. Она забрала меня из приюта после маминой смерти и заботилась, как о собственном сыне. Даже, вероятно, сильнее.

— Но что же ваш отец? Впрочем, я, кажется, догадываюсь.

— Да, обычная история, — небрежно уронил авантюрист. — Бедная мама. Она мечтала стать второй Дузе, а стала всего лишь кафешантанной певичкой. Мне было всего три года, когда она умерла. Не смотрите так сочувственно, это было очень давно, я почти ничего не помню. Мамины подружки баловали меня как могли. Им я и обязан тем, что оказался в приюте, а не улице. Так что вы видите, почему я так неравнодушен к некоторой театральности. Вот и все, мой друг, вот и все.

Джейк разочарованно откинулся на спинку сиденья.

— И это вся история? А как же тетка?

— Боюсь, я проявил некоторую непочтительность к ее заботам. Впрочем, сколько я могу понимать, вы и сами грешны подобным же образом.

— Грешен, — кивнул Саммерс, — но отчего-то не жалею о сделанном. Скорее наоборот.

— И вы ни разу не пожалели о том, что сбежали?

— А вы?

Оба рассмеялись.

— Ну, я рад, что вы находите общество друг друга приятным, молодые люди, — улыбаясь, произнес профессор, — потому что вам придется провести вместе чертовски много времени!

— В таком случае, перестаньте сквернословить, — немедленно заявил Фокс.

— Боже, Алекс, вы ничуть не изменились! — возмутился Найтли. — Ну хорошо, хорошо.

Саммерс рассмеялся снова, от всей души. Он не так давно вновь обрел эту утраченную способность и с удовольствием ею пользовался.

Тем временем Фокс окончательно освоился в купе. Он привел себя в порядок, сварил еще кофе, выложил на столик какие-то книги, журналы и заявил, что готов говорить о деле.

— Полагаю, у вас имеется наготове план? — поинтересовался Джейк.

— Несомненно, — отозвался тот. — Я как раз закончил его обдумывать.

И добавил:

— Вам предстоит открыть в самом себе несколько неожиданные стороны.

— Что вы говорите… — пробормотал заинтригованный коммерсант.

— Допейте ваш кофе и докурите вашу сигару. Мне не нужно, чтобы вы спешили. А вы, профессор, раздерните занавески. Мне понадобится свет.

Глава вторая, в которой читатель начинает знакомиться с биографией одного молодого человека.

— Итак, mon cher ami, снимите ваш пиджак. Превосходно. Повернитесь. Еще. Теперь сядьте, вот так, чтобы было удобно, и скажите: сколько вам лет?

— Тридцать три.

Фокс откинулся на кожаную спинку и смял подбородок пальцами.

— Нет, — произнес он после непродолжительного молчания, — вам не больше двадцати восьми. Я бы даже сказал, двадцать семь. Меньше, вероятно, не получится. Род занятий?

— Бизнес.

— Ничего подобного! — возмутился Фокс. — Книги! Вы обеспеченный молодой человек, располагающий массой времени и больше всего на свете вас интересуют книги.

Коммерсант прищурился.

— Какие-то особенные или книги вообще?

Черные глаза Антуана Паркура приобрели ироническое выражение.

— Вы страстный натуралист, взращенный на романах, — сказал он. — Путешествия, авантюры, погони, драки — вот то, о чем вы мечтали с детства. Правда, с поправкой на то, что драться вы не любите и не умеете. Это следует запомнить.

— Простите, Алекс, но ведь детство кончилось довольно давно. Мечта должна была измениться!

— По-настоящему смелые мечты — удел по-настоящему сильных людей, — отрезал Паркур. — Ваши должны быть скромнее. Итак, ваша мечта — стать звероловом! Поставлять зверей в самые знаменитые зоопарки мира. А это значит, что все свое время вы проводите в библиотеках и музеях. Помните об этом, когда придет время.

— Я?!

— Да.

— Я хочу ловить зверей и торчу в библиотеках? Но зачем? Почему бы просто не поехать ловить зверей?

Фокс кивнул.

— Естественно, друг мой. Вы часами штудировали труды Брэма и Гагенбека, и вот, наконец, представилась возможность поехать в настоящую экспедицию.

Теперь ваша тетка. Очень богатая пожилая особа, заменившая вам мать и пекущаяся, — он сделал рукой в перчатке изящный жест, — о вашем благополучии.

Саммерс проводил этот жест взглядом.

— Вы хотите сказать, я еду с теткой?

— Кто же отпустит вас одного? — возмутился Паркур. — Итак, вы едете с теткой. Каковая состоятельная леди, как нетрудно догадаться, и финансирует наше предприятие. Вы, Джейк, ассистент профессора. Кстати: мальчиком вам очень хотелось иметь собаку. Не говоря уже о говорящем попугае.

— Черт, это правда! — пробормотал коммерсант.

— Конечно, правда. Я в этом нисколько не сомневался. Но ваша тетя…

— …у меня никогда не было даже кошки!

— Не перебивайте. После долгих уговоров ваша тетя позволила вам завести золотых рыбок. Так как ребенком вы были болезненным… не улыбайтесь так, вы не представляете, в какую развалину способна превратить здорового подростка заботливая родня… так вот, так как ребенком вы были болезненным, то часто пропускали школу. Да что там, вы вообще получили домашнее образование! Играть на улице, с этими ужасными мальчишками…

— …было совершенно невозможно.

— Именно! — с жаром подхватил Фокс. — Время от времени вам удавалось ненадолго сбежать из — под надзора и…

— …тогда мне здорово влетало!

— Правильно! Однажды вы выменяли у каких-то мальчишек десяток мышей и держали их в старом чемодане у себя под кроватью.

— Здорово! — восхитился Саммерс. — Что же я дал взамен?

— Бонбоньерку миндальных пралине, полученную на Рождество. Мышей обнаружила горничная.

— Стоп, — перебил Джейк. — Как это она их нашла? Разве уборка не проводилась в одно и то же время?

— Проводилась, — печально кивнул Фокс.

— У меня не хватило ума подумать об этом?

— Не волнуйтесь так за свой ум. Вы были достаточно сообразительны. Иначе как бы вам удалось держать мышей под кроватью целую неделю? Просто как раз к уборке пришел доктор. Он должен был осмотреть ваше горло. Вы всего лишь не успели принять меры.

— Могу себе представить, в каком ужасе была тетка.

Фокс рассмеялся.

— Думаю, да, можете. Словом, суть вы ухватили: вас очень, очень берегли. И, будучи от природы смышленым, вы выросли не слишком практичным. А также — увы, начисто лишенным характера. Правда, время от времени вы бунтуете.

— Ну, хоть за это спасибо.

— Bon[4]. Вы устраиваете тетке сцены.

— Сцены? Я?

— Думаю, это прекрасно у вас получится, когда немного войдете в роль, — успокоил мсье Паркур. — Однажды, примерно год тому назад, вы поссорились с теткой, уехали из ее дома, неделю жили в гостинице.

— И?

— …и потом вернулись. А что оставалось? Тетка не дает вам ни гроша.

— Боже, какой ад! Неужели я ничего не сделаю, чтобы спастись?

— Гм, — задумался Фокс, — думаю, с вашим безвольным характером и с вашей непрактичностью вы выберете самый легкий из путей.

— Буду ждать теткиной смерти, — кивнул Джейк. — Боюсь, правда, старая ведьма меня переживет.

— Не исключаю такой возможности. Теперь дальше.

— Дайте перевести дух. Все это увлекательно, но несколько ошеломляет.

— Как скажете, mon cher ami, как скажете. Нам нужно еще многое обдумать. Впрочем, я и сам не отказался бы еще от одной чашки кофе.

Глава двенадцатая, в которой начинаются приготовления

Фокс окинул критическим взглядом высокую фигуру коммерсанта.

— Ваш протеже слишком подвижен, — сказал он профессору. — Придется поработать, иначе он себя выдаст. Возраст, манеры — все. Может, его слегка откормить?

— Не придирайтесь, — поморщился Саммерс, которому вовсе не улыбалось быть откормленным. — Я, знаете, играю в теннис.

Фокс ненадолго задумался.

— Убедили. Однако, вам надо поумерить прыть. Ваши глаза — глаза пирата, а не избалованного молодого человека. Вам необходимо изменить походку, манеру двигаться, мимику — впрочем, все это я вам покажу.

Саммерс вздохнул.

— Ладно. Надо — так надо.

— Bon. Теперь я снова спрошу вас: какой ваш любимый напиток?

— Коньяк? — с надеждой спросил коммерсант.

— Фи, дорогой мой. Тетушкины мальчики вроде вас не пьют таких крепких напитков.

— Прекрасно пьют! — вмешался профессор. — Я знал одно семейство, так там эти ваши тетушкины мальчики пили, как буйволы.

— Ну ладно, — смилостивился Фокс, — пускай будет коньяк. Пара пьяных истерик в запасе лишней не будет. И последний вопрос. Как вас зовут?

— Такого идиота, как я, — задумался Джейк, — наверняка зовут как-нибудь эффектно. Ну что же, быть мне Чарльзом или Ральфом. Что вы молчите, Фокс?

— Думаю. В сущности, все, чего нам не хватает, это фамилия для нас с вами да какое-никакое прикрытие для профессора. В остальном же все просто прекрасно. Как вам мой план, Найджел?

— Должен заметить, Алекс, что один пункт мне все же не нравится. Джейк выглядит не моложе, а старше своих лет.

— Пустяки, две недели безделья и морской воздух сделают из него молодого бездельника.

— Но почему нельзя оставить мой настоящий возраст? — поинтересовался Саммерс.

Фокс обернулся.

— А я думал, вы догадались.

— Не делайте из меня большего дурака, чем надо. Я прекрасно понял, что речь идет о даме.

— О барышне. Вы должны будете покорить ее сердце.

— Э-э-э….

— Этическая сторона вопроса целиком в вашем распоряжении, — Фокс мягко улыбнулся. — Вы сделаете то, что считаете нужным, но юная особа должна ходить за вами по пятам, и, следовательно, увлечь за собой отца.

Саммерс пожал плечами.

— Сколько лет? — поинтересовался он. — Шестнадцать? Семнадцать?

— Четырнадцать, — тон Фокса был мрачен. — Вандерер дьявольски подозрителен, умен и в состоянии предусмотреть любые эксцессы. Но дочь — его сокровище. Она наш единственный шанс, господа.

— Четырнадцать? — ахнул коммерсант. — И она едет в экспедицию? А как же школа?

— Вы забываете, что она дочь миллионера, — усмехнулся мсье Паркур. — Эта барышня может себе позволить ехать туда, куда ей заблагорассудится и тогда, когда ей это заблагорассудится.

— Да, но раскопки… — возразил коммерсант. — Не самое, мягко говоря, подходящее место для девочки.

— Ее отец полагает, что юной барышне следует быть самостоятельной. Я ведь говорил вам: он почти ни в чем не может ей отказать.

— К тому же, скоро рождественские каникулы, — добавил профессор.

Саммерс молчал.

— Для большинства молодых леди этого возраста тридцатилетний мужчина — глубокий старик, — продолжал Фокс. — Я постараюсь сделать вас моложе, насколько это возможно. Впрочем, судя по всему, вы ей понравитесь.

— Почему именно я?

Фокс закинул ногу за ногу.

— Эта отважная особа уговорила своего отца взять ее с собой, несмотря на протест матери, и также несмотря на все тяготы и лишения, которым придется подвергнуться в лагере археологов. Случалось вам бывать в Египте? Нет? Тогда вы узнаете все на собственном опыте. Поверьте, это очень смелый поступок для девушки. Смелый до безрассудства. А знаете, зачем она это сделала? Ей интересно. Она могла бы жить в комфортабельном отеле, посещать вечеринки и играть в теннис, но предпочла своими глазами увидеть раскопки. Теперь, я полагаю, вы понимаете.

Фокс помолчал и добавил:

— Страшно даже предположить, как будем выглядеть мы все в случае раскрытия маскарада.

— У вас по-прежнему нелады с законом? — поинтересовался коммерсант.

— Точно не знаю, — отозвался авантюрист, — но прояснять этот вопрос не рискну. Мсье Морган был человеком злопамятным, так что можете представить, как вы будете прекрасны в качестве моего подельника. Это помимо вашего собственного послужного списка.

Саммерс даже хвастаться не стал.

— Правда, — добавил Фокс, — каким бы тяжким не было ваше наказание, это пустяк в сравнении с тем, что будет угрожать мне.

— Бросьте, Алекс, — поморщился профессор. — Вы просто волнуетесь. Все пройдет прекрасно. Как все, что вы делаете.

— В таком случае, может быть, стоит изменить легенду? — предложил Джейк.

Фокс минутку подумал.

— Нет, — он покачал головой. — Сумасбродная тетка с племянником — блестящее прикрытие. Фарс, водевиль, который отвлечет публику от того, что ей видеть не следует. Так что вы уж постарайтесь не подвести свою тетю… Ральф. Ну, а чтобы роль была сыграна особенно удачно, я намерен сводить вас обоих в кинематограф. «Тетушка Чарли» [5] бессмертна. Эта вещь — как раз то, что нам нужно для вдохновения.

Глава тринадцатая. Учитель и ученик

Марсель, 3 декабря 1924 года

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

В порту, где должна была произойти пересадка на пароход, отправлявшийся в Александрию, Фокс сбавил шаг и компания пошла, как будто бы не торопясь, не обращая внимания на гомон толпы, спешащей со своими чемоданами, толчки, тычки и оттоптанные ноги.

Спустя некоторое время такой неспешной прогулки Саммерс встретился взглядом с неприметной личностью, отличавшейся от всех прочих разве что несколько более внимательным взглядом и несколько более нервной походкой. Он невзначай показал Фоксу тростью на горизонт, как если бы интересовался погодой, тот вежливо взял под руку задумавшегося профессора, и все трое пошли, не сговариваясь, вперед — до тех пор, пока не свернули на бульвар Маритим, ведший из порта в город.

— Здесь недалеко гостиница «Адели» — маленькая, но очень уютная, — сказал Фокс.

— Надолго? — лаконично спросил Саммерс.

Фокс пожал плечами.

— Посмотрим, друг мой, посмотрим.

Они бросили беглый взгляд в витрину аптеки: стекло отразило неприметную личность на противоположной стороне улицы.

— Но вы же говорили, что вам уже приходилось…

— Я суеверен, — усмехнулся Фокс. — Не хотелось бы сглазить. Кстати, а вы?

— Нет, — отозвался коммерсант.

— Но неужели вы не замечали, что стоит вам огласить свои планы, как немедленно происходит какое-нибудь недоразумение?

— Недоразумения и так все время происходят, — отмахнулся Джейк. — Я просто всегда к ним готов.

— Что же, — улыбнулся Фокс, — может быть, вы правы. Может быть. Скажите, вы всегда так рациональны?

— Да, — сказал коммерсант.

Они свернули еще раз, прошли несколько кварталов по мостовой узкой улицы, где тесный тротуар был занят уличными женщинами, сидевшими и стоявшими у дверей своих комнат, и, наконец, остановились у кафе с непритязательным названием «Бель Жарден». Здесь Фокс коротко кивнул неприметной личности, давая знак подойти. Затем состоялся короткий разговор.

Спустя четыре дня в этом же самом кафе были получены три паспорта на имя мистера Вирджила Кейна, проживающего в Уокинге, Суррей, Англия; мистера Ральфа Фрэнсиса Кеннела и миссис Элизабет Кеннел из Лондона.

Оставалось последнее. Собственно, у Фокса все было готово: все четыре дня он провел у портного, обувщика и в магазинах, где сам изображал заботливого племянника, желающего сделать подарок своей тетушке.

Он шел решительной походкой, неся обвязанные лентами бумажные пакеты и картонки. С каждым следующим магазином этих пакетов и картонок становилось все больше. Когда вышли из универмага на Рю Каннебьер, пакетами и картонками были нагружены уже все трое. Оставалось зайти в аптеку и посетить самую дорогую парикмахерскую, где был приобретен превосходный парик, который сам Алекс считал темно-каштановым, а его подельники настаивали на том, что он рыжий. Наконец, вернулись в номер и Фокс приступил к делу.

Достал бритву и снял с головы всю растительность.

Нацепил белье, шелковые чулки, корсет и влез в нижние юбки.

Обул туфли.

Надел шуршащее платье из тафты под кружевным чехлом.

Превратил родинку у края рта в искусственную черную мушку.

Напудрился.

Приладил на обритую голову завитой парик, пышную шляпу, с полей которой опустил на лицо вуаль. При этом все в его гардеробе было либо черное, либо фиолетовое.

Потом надел часы-медальон.

И, наконец, взял зонт — лиловый зонт с черными рюшами.

На месте Антуана Паркура стояла нервная пожилая дама.

Все до единого мужские предметы его гардероба остались у старьевщика. До отхода «Шампольон» оставалось полтора часа.

Глава четырнадцатая. На борту «Шампольон»

«Шампольон» направлялся в Александрию.

Вечером, когда профессор, по обыкновению, заперся со своими записями в каюте, а коммерсант листал «Древний Египет» какого-то проф. Британской Археологической школы Флайндерса Петри, Фокс сказал:

— Саммерс, у вас в голове страшный беспорядок. Вы книжный мальчик, вы фанатик, вы рветесь в натуралисты. Вы не имеете морального права не знать имен Кювье и Оуэна, Пржевальского и Миклухо-Маклая, Брема и Уоллеса, Марша и Гексли.

— Пржевальского слышал. Брэма знаю. Миклухо-Маклай… тоже, кажется, что-то слышал. А остальные? Кто все эти люди? — поинтересовался коммерсант.

Он взял из вазы апельсины и принялся ими жонглировать. Фокс показал несколько интересных маневров, и они, несмотря на кажущуюся легкость, никак не желали даваться.

— Эти люди, милый мой, натуралисты. Биологи, антропологи, палеонтологи.

Саммерс уронил апельсин и полез под диван.

— Тетя, вы какой-то маньяк. На что нам динозавры?

— На то, мой милый, что маньяк не я — вы, — миссис Кеннел потрясла лорнетом. — Человек, который живет в мире собственных мечтаний, который предпочитает это пристанище миру реальному и скрывается от него, должен, прежде всего, иметь упомянутый мир. Скажите мне, что с момента, как вы научились читать и почти до тридцати лет вы, воспитанник книжных полок, только и делали, что листали путешествие Дарвина — и я скажу, что вы врете. Ральф Кеннел прочел все — и гордится этими знаниями. Он знает историю Древней Греции куда лучше, чем историю собственной родины, мысленно побывал в лаборатории Линнея, в экспедициях с Лайелем, Сент-Илером и Дарвином. И, разумеется, он читал все, связанное с Египтом. Он, если можно так выразиться, имеет уважительную причину не иметь представления об окружающей его жизни. Вот что вы такое. А потом, если вы к нашему прибытию в Каир не будете жонглировать открытиями ваших великих предшественников так же свободно, как сейчас апельсинами, я убью вас. Вы меня понимаете?

Саммерс сел на место и продолжал жонглировать.

— Да, — беспечно ответил он.

— Bon, у вас есть еще время.

Времени, по-хорошему, оставалось на одну книжку. После беглого просмотра всей стопки, Саммерс наткнулся на фразу: «…процесс выживания самых приспособленных», бросил беглый взгляд на обложку — «Гипотеза развития», и решил на этом и остановиться. Книга, автором которой значился некто Г. Спенсер, показалась ему не столько самой интересной, сколько самой тонкой. Коммерсант открыл книгу с начала — прочел содержание. Потом с конца: на последних страницах, где располагались комментарии, занимавшие всего десяток страниц, упоминалась большая часть имен, которые перечислил Фокс.

Саммерс не зря хвастался доктору Бэнкс, что неплохо учился в школе, хотя и не учил уроков. Он был невеждой-профессионалом.

* * *

Дымчатые облака закрывали огненные всполохи заката: последние дни ноября выдались на удивление ясными. Сидя в своей каюте, Джейк задумчиво смотрел в иллюминатор.

Пятнадцатилетним мальчиком он мечтал сидеть вот так на палубе парохода. Чтобы пароход этот пересекал океан, впереди ждали захватывающие авантюры, а на самом искателе приключений были белые штаны. Все сбылось в точности. И что же? Подъем в шесть часов, гимнастика, холодная ванна, затем безостановочные занятия французским, штудирование трудов по зоологии, истории и географии, а вечером, ровно в половине одиннадцатого следовало оказаться в постели: стремясь сделать своего напарника как можно моложе, Фокс ввел режим сна и безжалостно настаивал на его соблюдении. Лишние полчаса были победой коммерсанта в яростном споре, не то было бы пришлось бы отправляться спать в десять.

Саммерс уронил на страницу сигарный пепел и вздохнул. Он не привык рано ложиться, до рассвета не мог уснуть и даже ранняя побудка была пока бессильна против привычки.

Из салона доносились звуки вальса.

— Как вам Спенсер? — поинтересовался Фокс.

Он дремал на диване, прикрыв лицо газетой.

Коммерсант неопределенно промычал в ответ.

Фокс усмехнулся.

— Читайте-читайте, не ленитесь. Помните, вы — натуралист. А когда закончите, тетушкин мальчик, я вам дам детективы. Без них образ будет неполным. Прекрасное дополнение, вы не находите? Что это, вы мрачны?

— А? — Саммерс очнулся от мыслей. — Нет, нет.

— Но что-то у вас на душе?

— Нет, ничего.

— Я вижу, что-то вас занимает до такой степени, что вы впадаете в некий транс.

— Пожалуй, вы правы, — Саммерс перевернул страницу. Он и предположить не мог, что книга, которую он начал с таким энтузиазмом, покажется такой нудной уже через пятьдесят страниц. — Именно транс. Я в трансе.

Фокс смотрел в сторону. Лицо его выражало недовольство.

— Послушайте, все ваши дела в Мичигане должны там и остаться, — сказал он. — До возвращения вы должны стать другим человеком. Иначе мы провалимся.

Он решительно встал и сделал знак следовать за собой. Подельники отправились в бар.

— Принесите что-нибудь от мрачных мыслей, — велел Фокс подошедшему стюарду.

— Виски, — лаконично сказал Саммерс. — Нет, стойте. Лучше коньяк.

Стюард склонил голову.

— «Дюпон», «Мюрат», «Дюпуи»?

— Э-э-э… — возникшая пауза выдала душевное смятение американца.

— Отчего бы вам не попробовать что-нибудь более утонченное, чем коньяк или виски? — вмешался Фокс. — Скажем, коктейль?

Его собеседник пожал плечами.

— «Коктейль Роз», — кивнул Фокс.

Через десять минут Саммерс вертел в руках пузатый бокал на низкой ножке.

— Что это, розовое? — он кивнул на мелко исколотый лед.

— Шерри-бренди.

— Чего еще намешано?

— Сухой вермут, джин, — миссис Кеннел деликатно зевнула. — Прекрасно помогает развеяться.

Потом был заказан «Космополитен». За ним — замороженный «Дайкири». Когда принесли «Манхэттен», коммерсант как бы между прочим поинтересовался:

— Тетечка, вы же говорили, никакого спиртного?

— Сегодня сделаем исключение. Полагаю, это нужно сделать.

— Решили меня напоить? Пользуетесь слабостью несчастной жертвы сухого закона?

— Не доверяете?

— Отчего же не доверяю, — лениво улыбнулся Саммерс. — Сейчас я добавлю коньячку и вы сможете как следует меня узнать, оценить мои слабые стороны, прикинуть, что может сыграть для пользы дела, а чего следует избегать… я ничего не забыл?

Он съел вишенку, украшавшую коктейль, и щелчком отправил черенок в открывшуюся дверь. Тетка машинально проводила этот жест взглядом, чуть усмехнулась себе под нос. И неожиданно свистнула.

Разговоры за столиками притихли. Официант звякнул подносом. Проходившая мимо дама с маленькой девочкой за руку возмущенно обернулась.

Подельники спокойно любовались полетом чаек за стеклянной витриной. Саммерс подождал, пока все успокоится и свистнул тоже. По палубе прошел легкий ропот. Кто-то засмеялся и тут же умолк. Напарники снова сделали вид, что они тут решительно ни при чем. Причем на лице Фокса одновременно отражалось вежливое сожаление.

— Стюард, — позвал Саммерс, — принесите коньяк.

Он залпом опрокинул принесенный бокал, вернул его изумленному стюарду и повернулся к Фоксу.

— Ну-с, прекрасно, — Фокс упер зонт в носок туфли, изящным жестом поправив шляпу. — Поговорим о ваших слабых сторонах. Достанет у вас смелости сказать мне о них прямо?

— Моих слабых сторонах?

— Но вы же не станете утверждать, что их у вас нет? Я не имел сейчас в виду ваше умение свистеть. И ваше невежество — тысячи людей являются худшими неучами, не зная десятой доли того, что знаете вы, однако, ловко это скрывают. Я хочу знать более важные вещи.

— …?

— Вам решать, что это за качества.

— Ох, — сказал коммерсант.

Он только что понял, что задачка оказалась куда сложнее, чем казалось сначала.

— Можете взять еще коньяк, если чувствуете себя от него свободнее, — добавил Фокс. — Меня лично он делает ленивым.

— Меня тоже, — задумчиво произнес коммерсант. — Или, вернее, как бы сказать, томным.

Он вспомнил, каких вещей в подпитии наговорила доктор Бэнкс. Кто бы мог подумать. А ведь подумать следовало: настоящее лицо «Ирен Адлер» не могло быть таким, каким она предпочитала его показывать. И в то же время…

«В то же время, — размышлял Саммерс, — ничего в ней не могло быть более настоящим».

— Вы спрашиваете о моих слабых сторонах? — медленно начал он. — Ладно. Я…

«Взбалмошны, — подсказал голос доктора. — Безрассудны. Эгоистичны».

— Взбалмошен, — стараясь не улыбаться, произнес он вслух, — безрассуден, эгоистичен. И еще я, — тут он все-таки не сдержался, фыркнул, — в восторге от своей особы.

— Очень мило, — любезно кивнул Фокс. — Однако, не совсем то, что мне нужно. Все мы эгоисты, особенно ваш покорный слуга, ничего взбалмошного вы не сделаете — пока находитесь в моем обществе, безрассудство имеет свои выгодные стороны, — так же, как и самовлюбленность. Нет, Джейк. Я говорю о другом. О тех подводных камнях, которые могут неожиданно нарушить наши планы.

— А именно?

— Скажем, я не люблю рептилий, — без особенного желания сказал Фокс.

— А! Понял. Ну, а я не люблю высоты.

— Не любите или боитесь?

— А вы? Не любите или боитесь рептилий?

— Отвечайте же!

— В обмен на рептилий.

— Джейк, покамест спрашиваю я.

— Как говорила одна моя знакомая: «Не предпочитаю». Так что вы говорили, рептилии?

— Знакомая? — с интересом спросил Фокс.

— Не суйте нос не в свое дело. Да, знакомая.

— Ну-с, мне теперь ясно, что вы скрытны, — не во всем, а в том, что касается ваших личных дел, и от того грубы. Значит, вот ваше уязвимое место. Что вы хвастливы, я понял в первый день нашего знакомства. Однако, вы намеренно попытались избежать прямого ответа.

— Я?!

— Я повторю свой вопрос: Насколько сильно вы боитесь высоты?

— Вы же и так это понимаете, — коммерсанту очень хотелось закурить, но разрешенные Фокс пять сигарет, которые он мог выкурить за день, уже кончились. Рептилии были забыты. — Зачем, Фокс? Зачем вы допытываетесь?

— Вы не можете произнести этого вслух, — резюмировал напарник. — Гм, это действительно опасный вопрос. В противном случае у вас хватило бы пороха облечь мысль в слова.

Коммерсант собрал волю в кулак.

— Я боюсь высоты до потери соображения.

Фокс тихонько рассмеялся.

— В этом у нас с вами имеется сходство. Мне тоже нелегко признаваться в своих страхах, как вы только что заметили. Надеюсь, что маневры, связанные с покорением вершин нам не понадобятся. Однако, я это учту — на всякий случай. Это все?

«Да», — хотел сказать Саммерс.

«Нет», — возразил голос доктора Бэнкс.

«Что? — возмутился коммерсант. — Ладно. Если думаете, что я струшу — ошибаетесь!»

И он сказал:

— Вы знаете, Алекс, я, как бы сказать, нервно отношусь к медицинским процедурам.

— Это может быть важно, — задумчиво проговорил Фокс. — Как это выглядит?

— Э-э-э… — замялся коммерсант.

— Исповедуйтесь, друг мой.

— О боже. Ну, просто боюсь.

— Саммерс, прекратите. Речь о деле.

— Вероятность того, что нам это понадобится, еще меньше, чем маневры на высоте, — заметил коммерсант.

Фокс продемонстрировал скрещенные пальцы. Саммерс рассмеялся.

— Суеверны, — произнес он с улыбкой.

— Mon cher ami, — тоже со сдержанно улыбаясь произнес Фокс, — расскажите. С вами ничего не случится от того, что мне представится возможность немного посмеяться. Кроме того, я предполагаю, что это ваше качество можно обратить нам на пользу.

— На пользу? Интересно, как?

— Кто его знает, — Фокс пожал плечами. — Мы ведь никогда не можем знать, что ожидает нас завтра. Не имеем возможности представить, что может нам пригодиться. Следует учитывать все возможное. Импровизация — вот мой метод.

Саммерс медленно произнес:

— Да, импровизация. Сделать что угодно из чего угодно в любой момент, обратить любые обстоятельства себе на пользу — это и мой метод.

— Так рассказывайте, господин Шахерезада.

— Ох.

— Ваша тетушка вся внимание.

— Ну, может тетушке хватит того, что я обычно хлопаю, как идиот, глазами и уговариваю себя, что я же знаю, что это совсем не страшно, а она с христианским терпением стоит у меня над душой, пока…

— Она? — с интересом переспросил Фокс.

— Тетя!

— Однако, как выбивает вас из душевного равновесия даже безобидное упоминание об этой особе.

— Нет. Она ни при чем. Просто это такой вопрос — вы же сами все понимаете.

— О, если речь идет о прелестной женщине, то вполне. Это и в самом деле не особенно удобно. Она прелестна?

— Э-э-э…

— Я спрашиваю, вы только вы при этой даме выглядите таким дураком или дело обстоит как-нибудь по-иному?

— По-иному, — с облегчением выговорил коммерсант.

— Charmant. Дальше.

Коммерсант помялся и начал. Он рассказал и про случай на «Матильде», когда кок, Маллоу и матрос Коуэн втроем не могли поймать его, хотя и дела-то было — просто ссадина на животе; и про меткий выстрел графини Оленин д’Алхейм, от души политой тогда йодом; и про те шесть недель, которые провел когда-то в амбулатории доктора Бэнкс; и про вакцинацию, и про разные другие случаи, которые произошли с тех пор. И…

— Но почему? — рассмеялся Фокс. — Неужели вы так боитесь боли?

Рассказ Д.Э. Саммерса (строго секретно)

Я никогда не считал себя неженкой. Я вообще довольно вынослив. Но дома… дома считали, что я, как бы сказать, с придурью. Визит врача становился чем-то средним между комическим представлением и извержением вулкана. Я помню, как после одного из таких представлений — мне было, вероятно, лет шесть, или, может, восемь, — стал приходить другой доктор. Тот, прошлый, заявил, что «мальчик — сумасшедший», что ноги его не будет в этом доме, залил йодом укушенный палец, приложил к подбородку смоченный холодной водой платок, а потом вырвал из рук горничной дверь, чтобы как следует ею хлопнуть.

Отец с трясущей от злости головой стоял у меня в комнате. Я опозорил семью.

Я помню, как ревел, когда меня — это, кстати, было довольно поздно, мне было лет десять, или, может, немного меньше, — оставили в больнице. Я всю жизнь помню запах компресса, как будто это было вчера — у меня болело ухо. Все время, пока я там был, меня ругали и пилили за то, что я реву. Я правда ревел. Хотел домой и совершенно не понимал, почему должен там оставаться — мне, кажется, даже не сказали, куда и зачем мы отправляемся. Никто не объяснил, что мне придется остаться. Каждую минуту я ждал, что сейчас придет мама или отец и мы поедем домой. Но их не было. Меня отвели в палату, где было полно взрослых больных, и велели ложиться в койку. Забрали одежду и заставили надеть больничную рубаху. Меня дергали за руку так, что чуть не выдрали ее из плеча, и говорили, что мне должно быть стыдно. Потом — вот это я помню довольно смутно, но все-таки помню — толпа людей. Медсестры, санитары, доктор со шприцем, посетители пытаются заглянуть в дверь… Все они смотрели, как какой-нибудь спектакль, как меня пытаются разложить, чтобы сделать укол, я сопротивляюсь, меня не могут удержать, стоит гвалт, кто-то предлагает послать за отцом, и я реву в десять раз громче. Потом у них все-таки получилось. Правда, меня держали двое санитаров и одному я подбил ногой глаз, но, правда, нечаянно.

Мать всегда говорила, что маленьким я вечно был болен, и что она вечно не смыкала глаз у моей постели. Но я этого не помню. Мне всегда казалось, что я рос здоровым. Но вот потом, после больницы, я стал симулянтом. Я знал, что мой страх известен всем в доме, и в школе, и уж тем более доктору. Тем лучше, решил я, значит, мне поверят. Более или менее я запомнил, при каких болезнях что меня ждет, и старался соблюдать известную осторожность. Чтобы не вызвать подозрений одной и той же простудой, я придумывал неизвестные науке болезни. Я делал это, чтобы не ходить на службу в их идиотскую общину, на школьные праздники и чтобы не выходить к этим мракобесам — гостям моего отца, когда они бывали в доме. Боялся я по-прежнему. Но теперь этот страх стал для меня чем-то нужным. Чем-то, что нужно принять по собственной воле. Я умел выигрывать, но должен был все как следует обдумать, чтобы не влипнуть в неприятности.

Я стал лжецом. В мои недуги никто больше не верил. Я ощущал, как раздражаю их, случись мне действительно захворать. Никто ведь не мог разобраться, когда я вру, а когда говорю правду. А правда состояла в том, что стоит мне достаточно сильно пожелать куда-то не идти, кого — то не видеть, от чего-нибудь отвертеться — и я заболеваю по-настоящему. Температура — в меру высокая, лихорадка и упадок сил, и все это проходит без следа в считанные часы — любой врач свихнется, если поверит. Но они бы не поверили. Меня просто сочли бы сумасшедшим. Маллоу знает, что это правда — но у него достаточно мозгов, чтобы понять, что когда его тошнит от «нервов» и вот эти мои фокусы — одной природы. Лет в двадцать я научился управлять этим. Почти. Однажды — это было, когда Форд прислал на наши головы директора, я впал в такое отчаяние, что свалился в тот же вечер. Утром едва не грохнулся в обморок прямо на лестнице. Доктор Бэнкс решила тогда, что я симулянт. Я счел за лучшее не оправдываться. Тем более, что я знал, что она сочтет меня симулянтом — и очень боялся, что это окажется не так. Но произошло это, как бы сказать, без спроса. Скорее по привычке, чем по желанию. Я не собирался бросать компаньона одного в пиковой ситуации. Мне было стыдно. Ужасно стыдно. Тогда я решил: использую сложившиеся обстоятельства так, чтобы они принесли пользу, и больше такого не допущу. Не хочу.

С тех пор таких вещей не было.

Страх перед докторским халатом, и инструментами, и этим жутким саквояжем — остался. Над этим я не властен.

Продолжение четырнадцатой главы

— Но ведь все, что вы рассказали, — задумчиво произнес Фокс, — означает, что вы в силах избавиться от этого страха. Более того, если вы не сделали этого до сих пор, то лишь потому, что не хотите. Вы не хотите этого, Джейк.

Коммерсант долго молчал.

— Саммерс, ей-Богу, — серьезно сказал его собеседник. — Вам тридцать три. Если вы вечно будете убегать от самого себя, вся ваша жизнь гроша ломаного не стоит. Будьте честны с собой, друг мой.

— Но я и так…

— Нет, юноша. Есть вещи, которые вы не хотите признавать. Они от этого никуда не исчезнут, более того, это они ввергают вас в ваши… назовем это «маленькие приключения».

— Вы хотите сказать…

Коммерсант вспыхнул.

— Можете метать искры и извергать пламя. — его собеседник пожал плечами. — Я сказал то, что сказал. Вы играете сами с собой и вам это нравится.

Саммерс хотел возразить. Он ехидно поднял бровь. Он всем существом чувствовал, что решительно не согласен, но неожиданно произнес:

— Я как загипнотизирован: боюсь этого и в то же время все это имеет какую-то непостижимую притягательность.

Фокс ничего не ответил. Минута проходила за минутой, но он молчал.

Саммерсу стало не по себе. Он чувствовал себя так, словно снял штаны в публичном месте.

— Ну что же, — резюмировал Фокс, — вы продемонстрировали свои возможности. Вы не только владеете собой, но и улавливаете, что от вас требуется.

— Еще бы мне не уметь. Всю жизнь работаю с партнером.

— А вот я работаю один. И я боялся, что мне будет с вами трудно. В особенности учитывая ваше…

— Что?

— Назовем это «некоторое самомнение».

— А, вот вы о чем. Маллоу обычно зовет это «мания величия».

От выпитого стало жарко, и Саммерс скинул пиджак, ослабил галстук, расстегнул почти до половины рубашку.

— Оденьтесь, — потребовал Фокс. — На вас смотрят.

— На нас смотрят, — ехидно поправил Саммерс.

— В таком случае, не окажете ли мне личную любезность и не пройдете ли в каюту, дабы привести себя в порядок?

Джейк рассмеялся и отправился к себе.

* * *

— Уже отличились? — полюбопытствовал Найтли, когда коммерсант вошел в нему каюту. — Я выходил выкурить сигару и слышал свист. Кроме Алекса некому. Теперь являетесь вы, расхристанный и тепленький.

— Пойдемте к нам, профессор. Вообще, что вы здесь сидите? Жизнь коротка!

Найтли отложил перо.

— Вы оба маетесь с безделья, мой милый, вот что. Потерпите еще только несколько дней.

— … и вы ручаетесь, что скучать не придется? Минуту назад то же самое сказал этот дракон в халате, которого вы зовете своим учеником.

— И он совершенно прав, — глубокомысленно заметил Найтли.

Спустя четверть часа Саммерс заглянул снова.

— Может быть, хотите написать письмо Маллоу? — попробовал выкрутиться профессор.

— Нет, — покачал головой Джейк. — Покамест мне нечего ему сказать интересного. Еще ничего не началось.

— Очень жаль, — пробормотал Найтли. — Ну, в таком случае, садитесь опять за свои книги.

— Сжальтесь, профессор, я провожу за ними по десять часов в день! Этот изверг вынул из меня всю душу!

Найтли рассмеялся.

— Да, в этом весь Алекс. Не давайте ему себя мучить.

— Ну, вы же меня знаете. Кто кого скорее замучает — еще надо посмотреть.

— М-м? — профессор сделался ехиден. — Тогда не ябедничайте. Слушайте, я страшно занят. Почему бы вам не прогуляться?

Саммерс пожал плечами и вышел.

Через несколько часов профессор нашел обоих своих спутников в салоне на верхней палубе. Его даже не заметили. Найтли занял свободное место, жестом велел стюарду принести то же, что им, и прислушался к разговору.

— И не подумаю хвалить, — говорил Фокс. — Ничего, не умрете. Акцент необходимо довести до совершенства. Произносите эту фразу чуть мягче и, как бы лучше сказать, свободней, словно вы поете. Если мне не изменяет память, подобным образом звучит речь вашего друга. Итак, попробуем снова:

«Рад познакомиться, мисс Вандерер!»

Глава пятнадцатая, в которой некоторым образом страдает скромность

— Мы не знаем, когда в точности прибудет экспедиция Вандерера, — говорил профессор. — Наша задача — прибыть как можно раньше их и устроиться, чтобы не вызвать подозрений.

Они сошли с парохода в Александрии и теперь медленно брели вдоль морского берега. Был полдень, поезд до Каира отбывал только в половине пятого, багаж остался в камере хранения, а сами путешественники отправились на пляж Стенли Бей.

Всю дорогу миссис Кеннел брюзжала и ворчала — обритая ее голова под париком как нельзя более способствовала раздражительности. Ей не нравилась жара, ослиный рев, человеческий гам и звон трамваев. Автомобили слишком громко гудели клаксонами и поднимали пыль. Но особенно злил тетку пляж — гигантский, в три яруса, амфитеатр пляжных кабинок простирался на несколько миль, от него битых полчаса нужно было шагать до моря, кишащее людьми побережье вызывало жесточайшую мизантропию и даже пляжных зонтов было слишком много.

Наконец, тетка уселась в шезлонг под свободным зонтом у самой воды, достала из сумки выпуск «Черной маски» и злобно отвернулась, пробормотав что-то о том, что в ее время не было таких бесстыжих пляжных костюмов. Обложка журнала изображала даму в саркофаге, над рыжей стриженой головой которой заносила нож рука злодея.

Профессор не обращал на это никакого внимания. Он разделся догола и с ревом «а-га-га!» полез купаться, охая от счастья и отфыркиваясь. Коммерсант тоже избавился от одежды и кинулся в море.

Спугнув юрких маленьких рыбок, он нырнул, проплыл под водой, сколько хватало дыхания и, вынырнув, улегся на поверхность. Пахло солью и мокрым песком. Казалось, что даже зрение, слух и обоняние обострились, как никогда раньше. Он нырнул снова — на этот раз с открытыми глазами, смутно увидел разноцветные раковины на серебристом песке, оранжевые и голубые шевелящиеся штуки, похожие на орхидеи. Воздушные щупальца актиний дергались между водорослями. Стайка прозрачных, словно стеклянных, креветок проплыла прямо у него под носом.

Саммерс опустился ниже, решив добыть пару моллюсков.

* * *

Накупавшись, коммерсант потряс мокрой головой и пошел из воды. Он ощущал некоторое смущение. Ему вдруг стало казаться, что его провожают взглядами. Но с чего? Не принято, черт побери, глазеть на мужчин, большинство из которых, как и он сам, по старинке купались в костюме Адама, но что-то… а, впрочем, черт с ними.

Саммерс сел на песок и тут, бросив мимолетный взгляд, увидел, как поспешно отворачивается, закрываясь зонтом, тетка. Профессор тоже выглядел сконфуженным. Молчание длилось и длилось — до тех пока путешественники не оделись и не направились к выходу. Пора было отправляться на вокзал.

— Может, скажете, в чем дело? — поинтересовался Джейк.

Найтли прочистил горло и бросил беспомощный взгляд на Фокса.

— Нет-нет, — поспешно ответил тот, — ничего.

— Врете, — обличил Саммерс.

Фокс видимо смутился.

— Всего лишь не хочу быть неделикатным, — произнес он.

— Да что происходит?

— Успокойтесь, ради бога.

— Абсолютно спокоен.

— Ну, полно, полно, — возразил авантюрист каким-то странным мягким тоном. — Не сочтите за бестактность, но хочу, тем не менее, сказать: вам не о чем волноваться. И наш дорогой профессор, и я — люди широких взглядов.

Коммерсант оглядел обоих.

— Широких взглядов? — уточнил он. — Тогда не мог бы кто-нибудь из вас заодно объяснить, о чем именно мне не следует волноваться?

Профессор снова посмотрел на своего ученика, откашлялся в кулак и произнес:

— Право, Джейк, ваши, гм, увлечения, какими бы они ни были, останутся между нами. Давайте-ка поедем на станцию и закончим этот щекотливый разговор.

— Мои увлечения? — продолжал недоумевать Саммерс. — А почему щекотливый?

Он попробовал вспомнить, с чего началось недоразумение. Довольно быстро это удалось. Коммерсант сперва вспыхнул, потом побледнел и вцепился в узел галстука.

— У меня, — тщательно подбирая слова, произнес он, — нет никакого, как вы говорите, «хобби».

— Оставьте, — успокаивающе сказал Фокс. — Не стоит оправдываться. Право, Джейк, это ваше частное дело.

— Но это недоразумение!

— Cher ami, — Фокс махнул свободной рукой, останавливая таксомотор, — видите ли, сознательно вы можете отказываться от этой потребности, но такие вещи обыкновенно сильнее нас. Через некоторое, может быть, даже значительное время вам захочется попробовать снова. В этом нет ничего страшного. Нужно только соблюдать меру и заботиться о конфиденциальности. И, умоляю, не начинайте бегать по всем этим психиатрам и читать разную чепуху вроде Фрейда. От своих желаний вы не убежите, зато заработаете нервное расстройство, а то и что-нибудь похуже. Пороку, подобному вашему, подвержено куда большее количество людей, чем вы можете себе представить. Мораль нашего общества — довольно противоречивая вещь. Не принимайте ее слишком всерьез. Подумайте лучше о собственной безопасности. А то, похоже, вы немного… переусердствовали.

Саммерс садился в такси. Ему казалось, что он бредит.

Он вспомнил, как боком сползал с кровати, как, вытирая локтем лицо, ломал розги, засовывая их в камин; как пришлось опять вытаскивать их, чтобы извлечь оставшиеся в камине пару полен и ножом искромсать их на щепки. Он до последней мурашки помнил, как, пока возился, согрелся, как исчез озноб, сотрясавший вспотевшую спину; как скинул взмокшую рубашку, и как пришлось поломать розги еще, прежде, чем удалось, наконец, их поджечь.

«Чтоб тебя разорвало, чертова баба!» — подумал коммерсант.

Глава шестнадцатая. Тетушка Ральфа

Солнце, кажется, светило сквозь печень и легкие. Влажный воздух весь состоял из мельчайших капелек воды. Пот стекал по спине, груди, шее, струился с висков. Одежда прилипала к телу. Пересадка из поезда в раскаленный мотор представлялась чудовищной, несмотря на отсутствие в такси стекол.

На площади Оперы, у белоснежного здания, три этажа которого украшали великолепные барельефы, таксомотор остановился. Это был отель «Шепердс».

С площади доносился звон трамвая — здесь находился разворот. Старые деревья свешивали свои ветви через каменную стену знаменитого парка — садов Эзбекийе. Немного дальше располагался «Континенталь», сама Опера и несколько прекрасных старинных домов — напоминание о наполеоновской эпохе.

Отель окружал великолепный сад, обнесенный узорчатой чугунной решеткой. Как раз на ней, у самого парадного входа, швейцар в феске и в европейском костюме вывешивал на просушку ковер. Делал он это не торопясь, шевеля в задумчивости усами.

Увидев гостей, выходивших из мотора, швейцар и не подумал оторваться от своего занятия. И впрямь, открывать было нечего: вместо двери парадный вход закрывали ковры, гостеприимно раздвинутые на манер занавесок.

Путешественники прошли под большим фонарем, свисавшим над входом. К ним мгновенно подскочили какие-то — тоже в фесках и в европейских костюмах. Оказались здешней прислугой и крича, как будто собирались зарезать друг друга, мгновенно отнесли вещи на третий этаж. Затем мгновенно испарились.

Номер состоял из трех спален, гостиной и круглого небольшого балкона. Балкон находился прямо над террасой ресторана.

Саммерс обозрел эту картину, слегка поморщился, вышел на балкон. Прислонившись к балясинам — пузатым колоннам a la empereur, он с удовольствием ощутил прохладу.

— Любите тишину? — поинтересовался Фокс, входя следом.

— Люблю.

— Я тоже. Устроим скандал?

— Нет, не надо, — коммерсант смотрел вниз. — Ресторан может нам пригодиться. К тому же, там никого нет.

— Ночью, когда начнутся танцы, вы будете другого мнения.

— Танцы тоже могут нам пригодиться. На террасу будут выходить выкурить сигару. Где еще мы сможем более выгодную позицию, чтобы услышать что-нибудь интересное.

— Или сделать так, чтобы услышали нас. Ну что же, вы правы. Не станем жертвовать стратегическим местом. Идемте, Ральф. У нас много дел.

* * *

«Эдна Вандерер, — думал Саммерс. — Вся ваша жизнь — ритуал. Шофер возит вас на автомобиле. Вы играете в теннис. Вы пьете чай у Гроппи. Если ваше сердце раздирают сомнения, то это жестокий выбор между вон тем шоколадным медведем, посыпанным сахарной пудрой, или этой малиновой корзиночкой с ромом. Этот медведь — и брошка, которую вы выбрали сегодня — или вчера утром, с камешками ценой в месяц жизни в недорогой квартире, — примерно одинаковые приятные пустячки. Просто, чтобы немного поднять настроение.

Все у вас так стильно, так вкусно, так ароматно, что остается только удивляться, как вы вообще обнаружили, что жизнь — нечто большее, чем время до чая, поездка в авто или ложа в театре.

А правда, как? О чем вы думаете, отправляясь в эту поездку? Что за мысли будут в вашей голове, когда вы пройдете по этим улицам? Здесь без умолку сигналят автомобильные клаксоны и бегают с истошными воплями оборванцы ваших лет. Здесь над уличной толпой нависают ободранные дома с вечным бельем на террасах, на дорогах пожирают объедки бродячие кошки, по дорогам бредут нагруженные ослики, и через стены уличных кафе подвывает осточертевший фокстрот».

Саммерс закончил одеваться. Он прихлопнул пару москитов на лбу и шее, швырнул, отдернув кисейный полог, на кровать халат, вышел в гостиную и уселся в кресло.

— Профессор! — окликнул он. — А куда же мы направимся?

— Секунду, — пробормотал Найтли, не отрываясь от своего блокнота, — сейчас-сейчас.

Профессору Кейну с ассистентом предстояла вылазка в деревню.

Коммерсант успел посетить парикмахерскую и принять душ. Его коротко, по-спортивному остриженные светлые волосы еще блестели от воды. Он был одет в белые льняные брюки, распущенная шнуровка тенниски едва прикрывала грудь под распахнутым воротом.

Жалюзи кое-как защищали от солнца, но не спасали от жары. Электрический вентилятор на потолке еле шевелил лопастями. На них садились мухи. Шкаф со льдом без намека на электричество истекал слезами. Дикий, нечеловеческий шум и гам доносился с улицы.

— Надо же, а город — вылитый Париж, — произнес коммерсант, откупоривая бутылку лимонада, хитро закрытую стеклянным шариком.

— Это первое впечатление, — сказал профессор. — Вам кажется так потому, что мы расположились в Исмаилии — европейском квартале города.

Проклятый шарик не поддавался, и Саммерс вступил в борьбу.

— В течение тридцати лет французы постепенно уступали Египет англичанам, — продолжал профессор. — Город еще не раз покажется вам то английским, то французским.

И впрямь, тот Каир, что успел увидеть Саммерс, был вполне европейским. В этом отношении он вполне европейским: магазины, посольства, контора Кука, универмаг Хьюза и кондитерская Брайана — все это было знакомым и привычным.

— Нечто подобное я наблюдал в Индии, — продолжал Найтли. — Вообразите, и здесь открылись кофейни Гроппи! Не желаете?

Он с иронией посмотрел на коммерсанта.

— К черту, — отмахнулся Саммерс. — Чего я там не видел.

Но Найтли смотрел в пространство.

— Скоро от местного колорита ничего не останется, — горько пробормотал он. — Все эти прекрасные женщины в нарядах а-ля Голливуд, великолепно одетые мужчины, грохочущие круизы по Нилу, танцы, скачки, поло, гольф и теннис, крикет, прогулки в автомобилях… — профессор вздохнул. — Опера, концерты — все, как в Европе. Были бы только деньги. Деньги, всегда все решают деньги.

Коммерсант, наконец, победил: шарик выскочил из бутылки и покатился по ковру.

— Ну, а где же мы добудем животных? — поинтересовался он.

— Я пожилой человек, — быстро сказал профессор. — Очень жарко. Поэтому я предложил бы, мой мальчик, ограничиться посещением местных магазинов. Здесь есть множество рынков, лавочек, торгующих животными. Для первого времени это будет достаточно.

Коммерсант пожал плечами. Ему самому представлялось, что какое-нибудь занятие, требующее достаточно сил и внимания, могло бы как раз отвлечь и от жары, и от заевших москитов, и от тревожных мыслей.

— Я бы только просил вас, — прибавил Найтли, — чтобы ваша добыча не доставляла нам особенных хлопот.

— Племянник, — нервно проговорила миссис Кеннел, появляясь из своей комнаты в черном шелковом халате, обмахиваясь бумажным веером, — вы уж будьте поосторожнее. Я, в частности, хотела сразу оговорить, что не желала бы жить в одном номере со змеями.

— Ах, тетя, вы ничего не понимаете! — воскликнул Кеннел. — Они такие милые… к тому же, их шкуры стоят кучу денег.

— Собственная кожа представляется мне дороже, — сухо отозвалась тетка.

— Вот еще. Натуралист я или нет?

— Вы нарочно, — усаживаясь на диван, обличила миссис Кеннел.

— Я смотрю, вы уже начинаете вживаться в роль, — заметил профессор с улыбкой.

Он боялся очередного спора. За две недели споры этих двоих едва не сделали его неврастеником.

— Ральф, дорогой, — продолжала тетушка Элизабет, — мы ведь договорились, что мелкие животные как нельзя лучше подойдут как с точки зрения багажа, так и со всех остальных точек зрения?

— Да, тетя.

— Ты ведь это понимаешь?

— Да, тетя.

— И только попробуй опять выкинуть одну из своих штук. Не злоупотребляй, Ральф.

— Нет, — отрезал коммерсант. — Мне, тетечка, надо вживаться в образ. Какой же я фанатик, если моя комната не кишит трофеями? На что мы будем похожи?

— Ах так, надо мной опять издеваются. Ну-с, хорошо. Я с вами посчитаюсь!

— Попробуйте. Я начну ловить пауков.

— Вы не хуже меня знаете, что это невозможно! — вспыхнул Фокс. — Как с точки зрения снаряжения, так и со всех остальных точек зрения! Энтомология — сложная вещь. Вы просто не справитесь. И потом, вам нужно понравится барышне!

— Может быть, остановимся на скорпионах? — ввернул профессор.

Миссис Кеннел перестала обмахиваться. Она смотрела в окно. Окно закрывали жалюзи.

— Ох, Алекс, — сконфуженно пробормотал профессор. — Вы ничуть не изменились. Я пошутил, мой мальчик.

— Вы не представляете себе, как я изменилась, — произнесла миссис Кеннел. — Я стала такая нервная, такая раздражительная, иной раз достаточно мелочи, чтобы вывести меня из себя и привести прямо в ярость!

— Что вы, тетушка! — быстро сказал Саммерс. — Разве я с вами спорю?

— Я немолодая одинокая женщина. Я буду закатывать вам истерики!

— А я буду возмущаться! — радостно подхватил профессор. — Что скажет Гамбургское зоологическое общество, членом которого я являюсь!

— Парижское было бы красивее, — заметил Фокс.

— Я не говорю по-французски, — грустно сообщил Найтли. — И Джейк тоже. Того, чему его научили вы, для этого не хватит.

— Это потому, — живо откликнулся Фокс, — что бедному мальчику было всего три года, когда он осиротел. Я забрала его в Соединенные Штаты, где жила после того, как мой муж покинул меня. Поэтому бедняжка Ральф почти не говорит по-французски. Но кое-какие слова и фразы он все же помнит. N’est ce pas, Ralph?[6]

— Qui, ma tante. Ne vous inquietez pas, c’est ne pas bon pour votre santé![7]

Профессор засмеялся.

— Великолепно!

— Не так плохо, — кивнул Фокс. — Ну, теперь, дорогой профессор Кейн, возьмите с собой нашего записного сердцееда и отправляйтесь исследовать окрестности. Мне необходимо заняться кое-какими делами уважаемой мадам Кеннел. Ральф! Возьмите фотографический аппарат.

— Смотрите, тетушка, если вы будете слишком ворчать, я поселю в вашей спальне устриц! — предупредил Джейк.

— Не забудьте поселить вместе с ними соус винегрет, — пробормотал Фокс. — Профессор!

Найтли уже тянулся, чтобы взять треногу фотографического аппарата.

— Что? — растерянно спросил он.

Фокс сурово покачал головой и кивком указал на молодого человека.

— А, — сообразил профессор. — Что вы стоите, Ральф? Берите аппарат!

И Ральф Кеннел, бездельник и мечтатель, послушно поплелся за своим шефом.

Через открытое окно с балкона доносился влажный запах цветов: к вечеру тротуары полили, наконец, водой.

* * *

На следующий день Саммерс сидел в комнате своей Фокса. Тетушка Элизабет, одетая в одни панталоны, сидела в перед трюмо. Лицо ее выражало сосредоточенность. Сжав тонкие губы так, что они превратились в нитку, она взбила пену в фарфоровой чашке и начала бриться.


— Племянник, да перестаньте же вы петь! — произнесла она, стиснув губы. — Что за манера, право!

Саммерс умолк. Он сидел в кресле, лениво обмахиваясь газетой. В ушах все еще отдавались гулкие шаги по коридорам улочек старого Каира. Эти коридоры, узкие, прохладные, полутемные, воняющие сыростью, образовывались коврами и полосатыми одеялами, перекинутыми на веревках через улицу. Запах Каира — запах старого ковра, сырого снизу и прогретого солнцем сверху. И еще, пожалуй, наргиле — кальянов, которые курили, сидя у дверей своих лавок, торговцы. Эти люди издавали ужасающие вопли, по которым можно было решить, что кого-нибудь режут. «Кофе! Самый лучший кофе!»; «Ай-ай, сахарная вода!» c сладострастным причмокиванием. «Шербет! Лимонад!». Непременные «Real antic!» с таким акцентом, что разобрать английский могло только привычное ухо. Разноцветные платки и шали. И лимоны — маленькие, зеленые, сладкие вопреки ожиданиям, они были единственным спасением от жары.

Коммерсант взял лимон из вазы, очистил серебряным ножом и вцепился в него зубами.

— Я бы не стал нанимать прислугу, — сказал он, вытирая подбородок. — Горничная — это опасно. Слушайте, вы вздорная тетка, вам сойдет с рук.

— Возможно, — пробормотал его напарник. — Полагаю, необычность обстоятельств извинит меня.

Саммерс из своего кресла с любопытством наблюдал за творящейся на его глазах метаморфозой.

Фокс провел рукой по гладкому подбородку, удостоверился, что все в порядке и пинцетом стал подщипывать себе брови.

— Следите за лицом, — не прекращая своего занятия, говорило его отражение. — Не пренебрегайте упражнениями, которые я вам показал. Делайте их ежедневно, так же, как делаете сейчас. Не ленитесь, иначе быстро разучитесь контролировать мимику. И не забывайте переодеваться к обеду и ужину!

Авантюрист вновь уставился на свое отражение. Придирчиво изучил его, приблизив лицо к зеркалу. Подвигал губами, выбирая нужное выражение. Распахнул, словно удивляясь, глаза, похлопал ресницами. Примерил одну улыбку, другую, удовлетворенно кивнул сам себе.

Спина Фокса была худой и гибкой, словно он был балериной.

— Ну, Ральф? — потребовал он.

Саммерс со вздохом поднялся из кресла. Краткая передышка, во время которой можно было побыть самим собой, окончилась. Предстоял целый день упражнений — забавных, но и очень утомительных. Он прошелся по комнате взад и вперед, остановился со скучающим видом.

— Хорошо, — похвалил Фокс. — Теперь еще раз.

Ральф снова сел. Откинулся на спинку кресла — гораздо более лениво, чем это делал Джейк. Повернул голову, посмотрел в потолок, перевел взгляд на картину, изображавшую девушку с кувшином. Повернулся к своему наставнику и вопросительно приподнял бровь.

— Да, — смеясь, кивнул тот, — давайте лицо.

Молодой человек склонил голову набок и улыбнулся. Выражение его глаз из обычного иронического сделалось вопросительным.

— Рот, племянник, следите за ртом. Это крайне важно.

Линия губ Ральфа расслабилась. Теперь перед Фоксом сидел молодой мужчина с открытым лицом и выражением человека, не знавшего иных огорчений, кроме излишнего благополучия.

Алекс по обыкновению смял подбородок пальцами.

— Почти, — произнес он, — но не совсем. Не хватает…

Он секунду подумал.

— Слушайте: романтичный, благородный, отзывчивый, но при этом избалованный, непрактичный большой ребенок. Вы никогда, слышите, никогда не дрались за свое место на этом свете. Никогда не терпели нужды. Кроме тех случаев, когда тетка отказывала вам в ваших капризах. Никогда ничем не жертвовали, кроме одного: собственной гордости.

— Боже, — не выдержал Саммерс, — зачем таким-то кретином?

Фокс сдержанно улыбнулся.

— Нет, — покачал он головой, — вы весьма милый мальчик. Которому, правда, предстоит остаться таковым на всю жизнь. А теперь подождите, пока я застегну этот корсет и пойдемте прогуляемся. Будете учиться ходить, а не бегать.

Постучавший в комнату миссис Кеннел профессор отшатнулся, когда дверь перед ним была распахнута решительной рукой.

— Алекс?!

— Алекс? — поразилась дама в дезабилье, и строго наставила на него крючок для корсета. — Здесь нет никакого Алекса!

Профессор покашлял в кулак.

— Да-да, конечно, я забыл, — произнес он, — простите, миссис Кеннел.

Фокс склонил голову набок.

— Лучше, — коротко сказал он. — Ральф, если вы будете так смеяться, посетители ресторана наверняка захотят присоединиться к веселью. Вы этого хотите?

— Простите, тетя.

Найтли попробовал улыбнуться, но наткнулся на такой строгий взгляд, что улыбка скисла на полпути, замерла и исчезла. Фокс повернулся и прошествовал за платьем. Племянник своей тетки равнодушно вышел в гостиную.

И бедный профессор понял, что Джейка и Алекса действительно больше нет.

* * *

— Помните: ваша задача — заставить Вандерера объединить экспедиции, — сказал Фокс. — Этот человек маниакально подозрителен. Он следит за каждым шагом своих людей. Подозревает конкурентов в каждом прохожем. За мумией идет охота. Если оплошаете — это будет стоить вам жизни. Ваш труп просто бросят в одну из камер пирамиды. Видели вы в России matrioshka? Нечто подобное представляют собой лабиринты пирамид. Никто никогда не узнает, что с вами произошло. Та же участь, вероятно, постигнет и нас с профессором. Барышня — наш единственный козырь, и если вы сделаете хоть один неверный ход…

Саммерс просматривал газеты.

— Меня больше беспокоит, где взять подходящих людей, — сказал он. — Это всегда проблема. Необходимо нанять кого-нибудь, кто бы сделал все чисто, но не оказался при этом ни слишком любопытен, ни слишком языкаст.

— Не волнуйтесь, я уже подумал об этом.

— Но черт возьми, это огромный риск! Алекс, я не стал бы нанимать местных.

— Да, mon cher ami. Именно местные немедленно продадут нас со всеми потрохами. Я привезу людей издалека.

— Вы уверены, что и эти нас не продадут?

— Вполне. Приезжие, друг мой, будут бояться. Прежде всего, местных бандитов, которые не замедлят с ними разделаться, затем того, что их побьют люди Вандерера, и, наконец, того, что им не заплатят.

— А как же гнев фараона? Тут же все боятся проклятия. Это не помешает нашим планам?

— О, нет. Гнева фараона они не боятся, это у них наследственное. Они грабят могилы уже сорок поколений. Однако, исходя из того, что даже сам Вандерер не имеет представления, где именно искать мумию, мы должны устроить что-то, что отвлечет его внимание. Нашим орлам нужно будет походить по раскопу спокойно, посмотреть, принюхаться, прикопаться — словом, им нужно время.

— Да, но где это? Где эти люди?

— Я намерен поехать в Луксор, — тон Фокса звучал рассеянно. — Там, в каком-нибудь уютном месте, где мне подадут кальян, плохой кирпичный чай, несколько вкусных лепешек с джемом и прекрасный слипшийся комок фиников с мухами, я присяду на корточки и поговорю со знающими людьми. Эти люди обчищают там могилы. Они поедут с нами в Каир и присоединятся к рабочим Вандерера. Когда, вы говорите, ближайший пароход на Луксор? В семь? Превосходно.

— Так мы едем в Луксор?

— Нет, друг мой, вы останетесь здесь: Вандерер со своими людьми может прибыть в любой момент.

Глава семнадцатая. «Счастлив познакомиться, мисс Вандерер!»

Прошла неделя, а Вандерера не было. Гостиная в «Шепердс» преобразилась. Прямо посреди нее, перед диваном, чтобы удобнее было смотреть, стояло эмалированное корыто. В корыте плавали черепахи. Точнее, одна черепаха: пять остальных шлепали по всему номеру, без стеснения протискиваясь в приоткрытые двери, а если эти двери запирались — стукали в них панцирями до тех пор, пока выведенные из себя натуралисты не объявляли капитуляцию. Черепахи эти считались водяными, пока кое-кому не пришло в голову интереса ради выпустить их прогуляться и не обнаружилось, что после водворения рептилий на место начинается бунт: громкое шлепанье по воде, скрежетание когтей по эмалированным стенам и умоляющий писк, означающий, что черепахи не желают находиться в корыте.

До того, как черепахи стали попадаться под ноги на каждом шагу, как нарочно, примериваясь так, чтобы вы при этом споткнулись, не обнаружили удивительную изобретательность, цепляясь когтями за обивку дивана, чтобы затем оставить на сиденье несколько личных сувениров, и не начали с этого дивана карабкаться по жалюзи, срываясь вниз с душераздирающим стуком — до того все сходились во мнении, что они — наилучшее решение для тех, кто желает сойти за натуралиста, но хочет хоть сколько-нибудь спокойной жизни.

В углу стояли клетки, ящики и аквариумы, часть из которых уже заселили ящерицы, рыбы и птицы. Серый жако сидел на перекладине у пальмы, прикованный длинной цепочкой за ногу, и чистил лапой клюв.

— Мя-а-а-ау… мяу! — разносилось в номере, с легкостью перекрывая истерические вскрики и посвистывания попугая. — Мя-а-ау! Мя-а-а-а-а-а-а…

— Мяу! Мяу! — астматически просипел попугай, и попробовал вывести роскошное глубокое «а-а-а», которое вот уже почти семь секунд увлеченно держал на нижней ноте коммерсант, но поперхнулся и ограничился подхалимским посвистыванием.

Фокс сидел в своем шелковом халате и в сетке на голове. Одной рукой он держал газету, а второй придерживал на колене парик.

— Вот что, милый племянник, — проскрежетал он, — вы нас измучили. Не думал я, что буду ненавидеть Россини[8], но всему, право, есть предел. Если вы не прекратите свое мяуканье, которым терзаете нас с профессором с самого парохода, мы начнем вас бить.

И прежде, чем Саммерс успел ответить что-либо, воскликнул:

— О-ля-ля! Уж не об этом ли свидетельствуют следы на вашей задней части? Получили по заслугам за свою неумеренную страсть к пению?

— Нет, — беспечным тоном ответил коммерсант, мысленно макая напарника головой в клозетную чашку. — Людям обычно нравится, когда я пою.

— Вероятно, они лишены удовольствия слушать вас круглые сутки, — ядовито заметил Фокс. — Послушайте, можете вы хотя бы сменить репертуар?

Саммерс держал наклоненный кувшин над плошкой для попугая.

— Не могу, само выходит, — сказал он. — Прицепились кошки.

— Кошки? — Фокс неожиданно смял подбородок пальцами, что означало у него крайнюю задумчивость. — Гм, кошки. Это может быть интересно.

Он посмотрел на толстую ящерицу в только что сколоченной клетке и содрогнулся. Ящерица своим цветом и формами удивительно напоминала ливерную колбасу, ее пустой взгляд наводил на нехорошие мысли, а тетя Элизабет и без того впадала в истерику, обнаруживая в своей спальне то пауков, то маленьких зеленых гекконов, которые и без всяких звероловов населяли комнаты.

— Отлично. Могу себе представить, что будет, когда вы в качестве пожилой леди окажетесь в лагере звероловов! — усмехнулся Джейк.

Газета полетела на пол.

— Какой, вы сказали, леди? Пожилой?!

— Тетя, — попробовал защититься коммерсант, — у вас племянник почти старик! Ему скоро тридцать!

— Еще не скоро, только через два года — это раз, — потрясая париком, отрезала миссис Кеннел. — Я еще довольно молода — это два. А вы, дерзкий мальчишка, попридержите язык! Доживете до моего возраста — поймете, что только теперь все и начинается!

— Кстати, а сколько вам лет? — Саммерс сел. — Если не секрет, конечно.

— Нашли, о чем спросить даму!

— Вы — моя тетка, мне можно. Правда, Алекс, сколько?

— Сорок семь, — буркнул Фокс.

Саммерс подумал, подумал и пожал плечами. Ему нечего было сказать.

Жалюзи были опущены, но солнце палило неумолимо. Попугай щурил морщинистые веки, дыша через раскрытый клюв. От жары даже халаты из прохладного шелка мгновенно превращались в пропотевшие тряпки. Возвратившись в очередной раз после холодного душа, который не был в действительности холодным, но все-таки приносил временное облегчение, Фокс читал журнал. Он обмахивался пышной шляпой тетушки Элизабет. Рядом лежал парик.

— Меня тревожит одно обстоятельство, — сказал он. — Джейк, вы не ощущаете класс человека, с которым нам предстоит иметь дело. Вы привыкли иронизировать. Вам плевать на условности. Вы, наконец, не желаете понимать субординации демократического общества.

Коммерсант, тоже в халате, только отмахнулся. Он взял корыто, вода в котором начала попахивать, и ушел с ним в ванную. Вернувшись, он бросил в воду черепаху, которая устроилась у него под ногами, сел в кресло напротив и налил из сифона газировки.

— Мяу, мяу! — запел попугай.

Фокс вздрогнул — в своих раздумьях он совсем забыл о проклятой птице.

— Вам будет трудно даже поговорить с нашей барышней, — продолжал он. — Она поехала в Египет — тут и обычному человеку не мешало бы ходить с охраной. Словом, при юной особе целый штат персонала. Меня это беспокоит.

— Ерунда.

— Вы уверены?

— Конечно.

В номере воцарилось молчание. Оно длилось до тех пор, пока задумавшийся Саммерс не понял, что Фокс настойчиво о чем-то спрашивает.

— А? — очнулся он.

— Есть у вас план?

— Зачем?

Джейк взял со стола две резиновые фигурки носорогов, которые купил в Марселе и стал ими жонглировать.

— Импровизация, тетечка. Всегда только импровизация.

Фокс наблюдал, как черные силуэты сменяют друг друга в воздухе.

— Гм-гм, — пробормотал он. — Я предпочел бы иметь подготовленные позиции.

— Ой, ну хорошо. Давайте ваши позиции.

Алекс откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Понимаете ли вы, что охрана должна иметь абсолютно четкие инструкции? Что именно да, а что именно нет. Что именно пресекается немедленно двумя-тремя пулями, а что является желанием хозяйки, которому никак нельзя препятствовать. И что абсолютно можно, поскольку это мисс Вандерер дозволяется?

— Прорвусь, — отмахнулся коммерсант. — Если только меня не убьют, как только я к ней подойду.

— Я полагаю, — не открывая глаз, произнес Фокс, — инструкции должны быть приблизительно такого рода: «Если в поле зрения моей дочери попадает молодой человек, все должно происходить в соответствии с общепринятым порядком. Что делать, если он всего лишь с ней разговаривает? Нельзя же убивать его сразу. По крайней мере, это не вполне корректно». Потом, вероятно, если вопрос становится достаточно назойливым, имеет место распоряжение доложить хозяину.

— Да ему тем же вечером все будет доложено, — легкомысленно отозвался коммерсант.

— Несомненно, — подтвердил Фокс.

— Ему вообще все будет докладываться, — Саммерс улыбнулся. — Важно другое. Вандерер не идиот, чтобы тащить малолетнюю дочь на раскопки. Он явно не хотел этого. Этого хотела она. Понимаете?

— Понимаю. Я хочу, чтобы вы обдумали следующее. Главное действующее лицо отнюдь не наша мадемуазель, а ее отец. Все, что произойдет, произойдет по его распоряжению и в соответствии с его желаниями. По сей причине нам нужно исходить из его точки зрения, а не из нашей.

— Разберемся, — сказал коммерсант.

Теперь он был занят другим важным делом: достал из плачущего ледяного шкафа рубленую говядину, чтобы порезать ее на мелкие кусочки. Швырнул мясо в ведро, полюбовался, как расправляются с ним черепахи, затем насадил кусок на зубочистку и присел перед клеткой с ящерицей.

В номер постучали — горничная принесла свежую газету.

Фокс надел пенсне. На некоторое время воцарилась тишина.

— Прилетел, — сказала своим скрипучим голосом миссис Кеннел. — «Вчера утром Джон Вандерер, прибывший в страну, чтобы провести несколько недель на раскопках, нанес, как обычно, дружеский визит королю Фуаду».

Газету швырнули на стол.

— Нужно все устроить как можно скорее, пока Вандерер не отбыл в Саккару, — произнес Фокс. — Ну, как вам человек, который начинает каникулы с дружеского визита к королю? Не боитесь?

И он взглянул на часы, висевшие на цепочке на его шее.

— Время ланча. Что ж, друг мой, наш выход. Вы готовы?

* * *

Джейк Саммерс, то есть, конечно, Ральф Кеннел, спускался по лестнице отеля. За его локоть держалась тетка. Они чинно подошли к ресторану — причем, тетка умудрилась с царственной рассеянностью пробормотать «спасибо, голубчик» лакею, распахнувшему дверь, и пройти в зал перед самым носом у размалеванной флапперши в абрикосовом муслине, стрижке а-ля Джозефин Бейкер и бусах до колена. Флапперша фыркнула. «Старая лошадь!» — процедила она сквозь зубы.

Коммерсант сделал вид, что не услышал этого замечания. За флаппершей со смехом проследовала стайка подруг. Он пропустил девиц и в этот момент увидел, что за столиком у окна сидит юная особа, подвернув одну ногу под себя, вертит головой и, поправляя очки, лопает мороженое.

Саммерс удивился.

Он ожидал увидеть белую кожу и глянцевые пружинки локонов, вздрагивающие на спине — как у Мэри Пикфорд, ямочки на щеках, открытый взгляд, вздернутый носик и яркий рот сердечком. Он представлял нежную девичью шею в вырезе матроски и ноги теннисистки. Словом, он ожидал увидеть кого-то вроде юной Джейн в фильме о Тарзане. А увидел особу, слишком маленькую и слишком худенькую для своих лет. Прямые белокурые волосы, рассыпанные по плечам, были схвачены простым синим бантиком за ушами — несколько оттопыренными. Особа была в чем-то белом, спортивном, без рукавов. Руки и ноги ее были непропорционально длинны, умные глаза близоруки, нос великоват, а рот готов к усмешке.

— И все-таки в девчонке чувствуется стиль, — заметил коммерсант, усаживаясь с тетушкой за соседний столик.

Миссис Кеннел благосклонно кивнула, усаживаясь на подставленный стул.

— Долгие годы презрения к окружающим великолепно оттачивают подобные вещи, — вполголоса произнесла она. — Это, впрочем, не наше дело. Смотрите: охрана.

Оба обозрели охрану, скучавшую за соседним столом — двух мрачных неразговорчивых типов лет по сорок в одинаковых лаковых туфлях, одинаковых белых турецких рубахах, поверх которых были надеты их собственные жилеты и брюки. И хотя вместо одинаковых белых шляп на охранниках Эдны Вандерер красовались фески, «Чикаго» было написано у них на лбу большими буквами.

Один — невысокий, толстенький, с круглым, щекастым и очень серьезным лицом. Его так и хотелось назвать забавным — до тех пор, пока вы не натыкались на взгляд под сросшимися бровями. Плечи и грудь под жилетом тоже переставали казаться пухлыми, как только вы присматривались к ним поближе.

Второй — длинный, худой брюнет с волнистыми прилизанными волосами здорово смахивал на Буффало Билла, каким его изображают в журналах: хищный хрящеватый нос, нахальные зеленые глаза с выражением раскаявшегося хулигана и замечательными черными усами. Эти усы он все время подправлял и подкручивал, но вместо щеголеватости этот жест наводил на другие мысли.

«Не хотел бы я оказаться в этих длинных руках», — подумал коммерсант.

— Что угодно? — спросил официант, вежливо кладя перед Ральфом и его тетушкой меню.

Меню

Консоме-руаяль

Суп из кролика


Вареная макрель

Жареная камбала под соусом из креветок


Ростбиф

Жареная индейка

Сосиски

Воловий язык


Брюссельская капуста

Охотничий пудинг


Ванильные трюфели

Желе маседуан де фрюи


Запеченные персики

Торт с мирабелью


Арбуз

Фрукты

Кофе

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

— Кусок торта и кофе со льдом, — молодой человек со вздохом закрыл меню. — Ужасная жара, тетушка, совершенно не хочется есть.

— Я все-таки не понимаю, Ральф, — противным голосом произнесла тетка, нагибаясь к нему через стол, — ну, скажи мне, ну, объясни мне, зачем тебе понадобилось покупать этих носорогов?

— Тетя! — с досадой воскликнул племянник, тоже наклоняясь над столом и стыдливо косясь сначала на посетителей, а затем на юную особу.

Особа грызла дужку очков. Тонкие ноги в белых носках и белых теннисных туфлях поменялись под столом местами.

— Мне иногда кажется, что ты болен, — трагически сообщила тетя.

— Я не болен, — ответил молодой человек. — Я, тетя, не понимаю, почему мои носороги никак не дадут вам покоя. Прошло уже две недели с тех пор, как мы были в Марселе!

— Бога ради! Если бы ты купил одного, — тетка ткнула ложкой в консоме. — Но купить двух носорогов, Ральф! Двух идиотских резиновых носорогов! Нет, положительно ты болен!

Ноги в белых носках опять поменялись местами.

— Носорогов? — Эдна Вандерер задала этот вопрос как будто самой себе.

Ральф Кеннел ссутулил плечи и ближе наклонился к тетке.

— Не резиновых, тетя Элизабет. Каучуковых. Это каучуковые носороги.

— Какая разница! — отмахнулась тетка.

— Ах, тетя, вы ничего не понимаете! — воскликнул он.

— Ясное дело, — пробормотала мисс Вандерер у себя за столиком и отправила в рот ложку мороженого.

Мороженое в ее вазочке, сколько мог судить коммерсант, было апельсиновым.

— Ральф, — миссис Кеннел, в свою очередь, тоже наклонилась поближе, — тебе в самом деле важно, что они каучуковые? Это правда имеет значение?

— Вообразите, имеет! — рявкнул молодой человек.

Тетка откинулась на спинку стула.

— Господи, — простонала она, — у меня племянник — идиот!

— Тетя!

— Что? — уже никого не стесняясь, закричала старая дама. — Ну, что? Тебе скоро тридцать, а у тебя до сих пор ветер в голове! Вообразите только, — она обвела взглядом зал, — только представьте: зверолов! А? Он зверолов! Нет, вы только подумайте!

В зале воцарилась напряженная тишина. Кое-кто из посетителей стал оборачиваться. С дальнего конца ресторана, где устроились флапперши, послышался хохот.

Ральф Кеннел вскочил.

— Натуралист! — сквозь стиснутые зубы прорычал он. Салфетка, лежавшая у него на коленях, собралась упасть на пол, но почему-то передумала. Он отшвырнул салфетку и собрался выскочить из зала, совершенно случайно споткнулся и налетел бы на столик мисс миллионерши, если бы его не подхватила охрана. Натуралиста грубо отпихнули.

— Минуточку-минуточку, — мисс Вандерер встала, стянула свою салфетку с колен и предстала перед ним.

— Зверолов? — уточнила она.

— Натуралист, — поправил Кеннел, обозревая короткую плиссированную юбку и длинную блузу с карманами на животе.

— Так это ваш попугай поет оперные арии? — девчонка сунула руки в карманы.

— Только так удалось отучить его ругаться. Когда я его купил, он говорил чудовищные вещи. А что, мисс? Надеюсь, без меня он не ляпнул ничего неподходящего?

— А еще кто у вас есть? — не обращая внимания на этот вопрос, поинтересовалась Эдна.

Кеннел нерешительно посмотрел на охрану. Тот, что был пониже, не вставая, поманил его пальцем.

— Кто такой? — говорил он тихо, почти шепотом, так, что волей-неволей пришлось наклониться к самому его лицу.

— Ральф Кеннел.

— Мистер Кеннел, — улыбка парня сошла бы за дружескую, — я просто хотел спросить: вы не знаете, где в Каире находится цементный завод?

— Неужели нельзя купить цемент в лавке? — тоже вполголоса поинтересовался Ральф.

— Очень трудно, — с сожалением покачал головой охранник. — Очень. Я тоже думал — нет, не получается.

— Да вы что? — искренне удивился коммерсант.

— Здесь вам не Чикаго, — щеки выразили натуральное сожаление. — Короче, мистер Кеннел, мне нужен мешок цемента. Вы мне не поможете?

Кеннел развел руками и хотел уйти, но охранник жестом велел ему наклониться. Шепот его звучал совсем интимно.

— Мистер Кеннел, если мы с вами сядем в машину и поищем это место, я буду вам очень признателен.

Ральф Кеннел приподнял бровь.

— Что, так сразу?

Широкий махнул напарнику. Билл размял пальцы и оба встали.

— Пошли, — ласково полупрошептал круглолицый. — Ребенок хочет посмотреть зверей.

* * *

Три дня спустя Ральф Кеннел играл с девчонкой в теннис.

— Не может быть! — мисс Вандерер подскакивала от волнения, когда они уходили с корта. — Зубы у улиток?

— Честное слово!

— А вы их видели?

— Да! Привез из Александрии две штуки! Поймал в море!

— А мне? Я тоже хочу! Дадите посмотреть ее зубы?

Саммерс понятия не имел, как заставить улитку открыть пасть, чтобы продемонстрировать мисс миллионерше наличие зубов.

— Они ядовитые! — спасся он. — Это Conus magus — самая опасная улитка в мире! У нее еще и жало, как у осы. Или, вернее, что-то вроде гарпуна. Она им выстреливает в свои жертвы.

— Хм, — Эдна остановилась, чтобы почесать нос. — Что, можно умереть?

— Запросто.

— Ну, покажете?

— Ну, покажу. Они довольно красивые. Руками не трогать, договорились?

— Договорились.

Conus magus доставляла множество хлопот экспедиции. Во-первых, ей требовалась морская вода и приходилось возиться с солевым раствором. Во-вторых, Фокс не уставал корить и пилить напарника за такой опасный экземпляр. В-третьих, кормить Conus magus приходилось живыми мальками, запас подошел к концу еще неделю назад, но профессор умолял придумать что-нибудь — он надеялся исследовать парализующие свойства яда этой хищной улитки, и коммерсант весь измучился. Не было проблемы в том, чтобы два раза в неделю выпросить на кухне кусочек сырого мяса, но сидеть над банкой по четверти часа, таская мясо за нитку, чтобы выдать «жертву» за живую и дожидаясь, пока Conus magus расправится с ней на свой лад, было утомительно.

— По крайней мере, — ворчал Фокс, — это научит вас терпению.

Вся эта история была изложена мисс миллионерше, пока — под бдительным присмотром охраны — рассматривали большую белую раковину с оранжевым узором. Моллюск медленно подвигал свою разноцветную пятку, шевеля миниатюрным, похожим на слоновий, хоботком.

— Красивая раковина, — заметил ребенок, глядя в банку.

— Да, их очень ценят коллекционеры, — рассеянно проговорил коммерсант (он надеялся украсить панцирем улитки собственную библиотеку).

— А скоро она выстрелит?

— Ох, не знаю.

— А можно я пока возьму ту ящерицу?

— Нельзя.

— Почему?

— У нее неважный характер. Если она вас укусит, ваш отец сделает со мной примерно то же, что…

Conus magus, наконец, выстрелила.

* * *

Лицо мистера Вандерера было широким, породистым, с усами. Фигура — крепкой, хоть над ремнем и свисало брюшко.

— Американцы? — спросил он.

— Недавно переселились в Лондон.

— Занимаетесь животными? — Вандерер рассматривал своего гостя.

Эдна метнула любопытный взгляд на Ральфа и получила в ответ смущенную улыбку.

Повисла тишина: миллионер как будто забыл, что задал вопрос. Он просматривал длинную телеграфную ленту. «Сводки биржевых новостей, — догадался коммерсант. — Значит вот что привозит ему тот парень на мотоциклетке!»

Молодой француз в пробковом шлеме, в обмотках и коричневых кожаных ботинках, с полевой сумкой на боку то и дело с пылью и грохотом подъезжал к отелю и взбегал к лифту.

— Господин Засс, мой адвокат, — продолжал Вандерер, кивая на сидевшего в кресле полного немца. — Господа Хеттфилд, — он показал на маленького, — и Лоу, — Лоу был Билл, — э-э, египтологи.

— Так вы — археолог? — в восторге воскликнул Ральф.

— Да, я занимаюсь археологией, — произнес Вандерер. — Вас привезли из джунглей? С необитаемого острова? Вы что, не читаете газет?

Ральф перевел на девочку вопросительный взгляд.

— Папина коллекция — самая большая в музее Нью-Йорка, — рассмеялась мисс Вандерер.

«Балбес!» — послышался шепот миссис Кеннел. Ее племянник стоял и моргал.

Но миллионер как будто вообще забыл о его существовании. Он не отрывал глаз от ленты.

— Профессор… Кейн, кажется? По каким именно местам пролегает ваш маршрут?

— Я собирался посетить окрестности Красной Пирамиды, — молвил профессор.

— А какие животные вам нужны? — полюбопытствовала Эдна.

Профессор заметно оживился.

— Caprimulgus nubicus. Нубийский козодой, юная леди. Я пишу о нем интереснейшую работу! Она перевернет мир!

Эдна поморщилась.

— Что такое нубийский козодой?

— Родственник своего европейского собрата. Мы могли слышать нечто вроде…

Найтли очень похоже изобразил вопль козодоя.

— А выглядит он так…

Профессор сделал лицо, которое, как он полагал, вполне отражало сходство.

— В общих чертах, разумеется, — прибавил он, заметив, какие выражения приняли лица миллионера и его свиты.

— Какая прекрасная рожа! — воскликнула Эдна.

— Вам тоже нравится? — обрадовался Ральф.

Остальные промолчали. Однако профессор Кейн, оседлавший, как тоже было понятно, любимого конька, и не думал смущаться.

— Видите ли, — заговорил он торопливо, — типично покровительственная окраска этой феноменальной птицы, а главное, древность этого вида, дает немалые основания предполагать, что именно особенности ее поведения обеспечили такую блестящую способность к выживанию! При приближении опасности она сливается с окружающим ландшафтом!

— Не является ли уваш-шаемый профессор сторонником социал-дарвинизма? — подал голос адвокат.

Голос этот звучал глуховато. За столом мгновенно воцарилась тишина: Засс, очевидно, никогда не повышал голоса и расслышать его требовало некоторых усилий. Саммерс знал эту породу людей. Он испытывал тревогу. Особенно сейчас, глядя в близорукие глаза адвоката и его мягкое лицо. Сообразив, что отвлекся, он вновь прислушался к разговору.

— …хотя идеи Дарвина представляются весьма интересными, — говорил тем временм профессор. — Эволюция, социальные навыки, торжество гуманизма — прекрасно! Но, к сожалению, мысль о так называемой сверхрасе, возникновению которой будто бы служит эволюция, выглядит довольно наивной. Вледствие чего я и склонен считать себя скорее дарвинистом, нежели социал-дарвинистом. С этой точки зрения мне больше нравятся взгляды Спенсера.

— Мне тоже, — вставил Ральф.

Он заметил вопросительное выражение на лице девочки и пояснил:

— Если коротко, «выживает сильнейший». Мисс Вандерер, это не так просто, как кажется. Спенсер добавляет еще вот это: «Существо, недостаточно энергичное, чтобы бороться за свое существование, должно погибнуть.»

— Ну да, — Эдна пожала плечами. — Так и есть.

— Похоже на правду, — согласился Кеннел.

— Если бы это было правдой, милый, ты бы давно уже протянул ноги! — заявила тетя Элизабет.

Но Ральф не остался в долгу.

— Тетечка, благодаря непрестанной борьбе с вашим ворчанием, моя энергичность просто не знает границ!

Все засмеялись. Кроме тетки, которая обозвала его паяцем.

— Вот что, Кейн, — миллионер опустил телеграфную ленту и видно было, что ему стоит усилий смотреть куда-либо еще. — Дело в том, что мы едем в Саккару. Я очень занят. Правду сказать, это Эдна уговорила меня взять ее с собой. Понимаете ли, ее мать не хотела, и я не думал… Словом, мне абсолютно некогда заниматься ребенком. Мои люди нужны мне самому. К тому же, у вас есть дама — моя дочь категорически отказалась ехать с няней…

— Папа! — завопила Эдна.

— Подожди, дорогая, подожди, — жест Вандерера выдавал усталость. — Я имею в виду, девочке скучно. Я не могу пустить ее в раскоп, это исключено.

Тут зазвонил телефонный аппарат, Вандерер — а он явно ждал этого звонка, схватил трубку.

— Да! — отрывисто произнес он. — Да, Кори! Немедленно!

И снова воцарилась тишина.

— А я, в свою очередь, хотел бы поймать синюю агаму, леопарда, несколько аллигаторов и пару кобр, — сообщил Ральф.

— Только попробуй! — немедленно взвилась тетушка Элизабет.

— Ну, тетя! — вскричал ее племянник. — Мне же нужна репутация! И, кстати, деньги тоже.

Миссис Кеннел резко повернулась к нему.

— Вот что, дорогой мой. Репутация твоя приобретет гораздо больше веса, если ты просто будешь как следует выполнять то, что скажет тебе уважаемый профессор. В деньгах же ты не нуждаешься. Я даю столько, сколько надо. После моей смерти все и так отойдет тебе. Правда, я надеюсь пожить еще немного до тех пор, пока ты укокошишь меня своими выходками.

— Тетя Элизабет, вы опять!

— Да, опять! Ты в гроб меня загнать хочешь, и мне это, между прочим, известно!

Миссис Кеннел вынула платок.

— Боже мой, втянул меня в эту историю, а сам даже стрелять не умеет!

— А это вы напрасно, — обиделся Ральф. — Я тренировался. И очень долго. Вы, тетя, вообще никогда не замечаете, если я что-то делаю хорошо. Сейчас покажу.

Увидев револьвер, миссис Кеннел замахала руками.

— Спрячь, умоляю тебя, эту штуку! У меня мигрень от твоих фокусов. Не хватало только, чтобы что-нибудь случилось!

Она повернулась к гостям.

— Вы знаете, с моим племянником может случиться все, что угодно!

— Тетя! — возмутился молодой человек. — Вы, как всегда, преувеличиваете!

— А ты, как всегда, неосторожен!

Ральф покачал головой.

— Ну, раз так…

Не договорив, он поднялся из-за стола.

— Ральф, нет!

— Тетушка, ничего не случится!

— Не смей палить с балкона, я кому сказала!

Миссис Кеннел вскочила со стула, но было поздно. Дверь на балкон была распахнута. Ральф, увернувшись от тетки, кинулся туда, подбрасывая на ходу пятицентовик.

— Не смей палить, остолоп! — закричала старая дама.

Грянул выстрел.

Миссис Кеннел, вскрикнув, схватилась за сердце. Монета звякнула о цветочный горшок. Остальная компания замерла в предвкушении.

Ральф вернулся через короткое время и молча положил монету на стол. С краю ее находилась свежая отметина от пули.

— Ну-ка, ну-ка, — произнес Вандерер и тоже извлек револьвер, собираясь идти на балкон.

Все засобирались за ним.

— Мазила! — прошипела тетя Элизабет и, придерживая юбки, прошествовала мимо племянника.

С террасы ресторана звякнуло. Ральф Кеннел поправил галстук. В кармане Вандерера не лежало заранее приготовленной монеты.

— Так вот, собственно, — Вандерер принял от запыленного курьера очередную телеграфную ленту, даже не взглянув на Билла, бросившегося из номера, чтобы подобрать монету, — я хотел сказать вам следующее. Что, если вам начать ваши поиски с Саккары? Моя дочь… — он опять вцепился в ленту и опять едва не забыл, что начал говорить. — Что бишь я собирался сделать… Так вот, Кейн, если бы мы тем или иным образом объединили… хм-м… объединили наши экспедиции, это было бы… черт возьми… да, я был бы рад.

Воцарилась тишина. Профессор Кейн замялся.

— Мы тоже, — с нажимом сказала миссис Кеннел.

Билл принес монету. В самом ее центре белела отметина от пули.

— Так вы поедете с нами в Саккару? — спросил Вандерер.

Часть третья. Эдна Вандерер


Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Глава восемнадцатая. Мяу

— Мяу, — напевал Саммерс себе под нос, входя в номер с ведром воды для черепах и наливая ее в корыто. — Мяу, мяу.

Тут он выдал такое «мя-а-а-а-а-а-а-ау-мя-а-а-а-а-мя-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а», что сам порадовался.

Фокс, то, есть, конечно, тетушка Элизабет, которая сидела в пенсне на диване и читала, бормоча что-то, журнал, подскочила.

— Ральф! Ты опять?

— А знаете, тетушка, вы правы, — коммерсант выпрямился. — Кошки все-таки будут нам полезны.

Блинвилль, штат Мичиган, Соединенные Штаты Америки

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

«Дорогой компаньон! Пользуюсь последней возможностью сообщить о себе прежде, чем отправиться в Саккару, где стану вести записки, из которых, как я уповаю, тебе станет ясно, чем я там занимаюсь.

Известно ли вам, сэр, что я теперь — начинающий натуралист, ассистент одного известного профессора? Старикан, кстати, член Гамбургского Зоологического общества. Путешествую в компании его и моей дражайшей тетушки…»

— Какой еще… — пробормотал себе под нос Маллоу, но тут же увидел:

«…Тетушка передает тебе привет и говорит, что, как ни печально, не смогла найти никаких объяснений, почему Нейпир так и не запатентовал свой аппарат».

На этих словах у М.Р. отвисла челюсть.

— Нейпир? — спросила доктор Бэнкс, которая заглянула к мисс Дэрроу и осталась пить кофе.

— Нейпир, — медленно проговорил Дюк и жадно впился в письмо:

«…Но есть еще одно обстоятельство, которое делает экспедицию чертовски интересной. Обстоятельство зовут мисс Эдна Вандерер и тетушка возлагает на мои ухаживания большие…»

На этом месте Маллоу показалось, что повисла странная тишина. Он бросил взгляд на доктора, решил, что показалось и стал читать дальше.

«…большие надежды. Вообрази картину: Профессор-зоолог, его бестолковый ассистент-зверолов и чокнутая тетка. Тетка не дает мне ни минуты покоя, все пилит и пилит. Говорит, что я швыряю на ветер ее деньги, обзывает бездельником и все время компрометирует перед мисс Вандерер, самим Вандерером и неким Зассом, его адвокатом».

Доктор Бэнкс ничего не сказала по этому поводу, и М.Р. продолжил:

«…К чести профессора и мисс Вандерер нужно сказать, что они защищают меня как только могут. Вдобавок, здесь нестерпимо жарко. Ей-богу, тетушка героиня. Чертовская нужна выносливость, чтобы управляться с корсетом, папильотками и всем прочим в этом аду. Мне каждое утро не по себе, а ей хоть бы хны: «Сourage, mon cher, courage!»

Что еще? Во рту все время кисло и горько от хинина, который добавляют чуть ли даже не в кофе. Эти два старых маньяка, Вандерер и Засс, говорят, что иначе мы все свалимся либо с малярией, либо с желтой лихорадкой, либо, на худой конец, с холерой. Подозреваю, что они думают о проклятии фараонов. Зимой протянул ноги Карнарвон, все газеты раззвонили, что из экспедиции Картера умерло уже четверо, а я до сих пор не слышал, чтобы об этом хоть раз упомянули у Вандерера. Значит, боятся.

Все, сэр. Прилетел ангел по мою душу. Ангел довольно властный и как раз сейчас требует сопроводить себя на вечернюю, как говорит тетка, promenade.

Завтра отправляемся в Саккару.

До встречи,

Джейк.

Каир

7 декабря 1924 года».

Доктор Бэнкс встала.

— Мне пора, мистер Маллоу.

Глава девятнадцатая. О пользе покровительственной окраски

8 декабря, 9 часов утра. Саккара

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Грузовик трясся по пустыне.

— Кстати! Где вы собираетесь копать? — орал Ральф Вандереру, сидя на брезентовом чехле с палаткой и подпирая спиной ящики, предназначенные для животных.

— В окрестностях Ступенчатой пирамиды, — гаркнул тот.

В эту минуту машина остановилась. Приехали.

— И все же, как удивительно, что вы сумели получить концессию, коллега, — проговорил профессор. — Это поистине чудо.

— Чудо? — улыбнулся Ральф.

— После того, как из Европы хлынули туристы, — пояснил Найтли, — в газетах не утихают скандалы. Приобрести концессию очень трудно. Отношения с правительством обострены до предела.

— Это верно, — согласился Вандерер. — Даже Картер в данный момент не может войти в открытую им гробницу. Вход для туристов запрещен. Большинство раскопок закрыто.

— А вы слышали — «Нью-Йорк Таймс» теперь владеет монопольным правом на публикации Картера! — подала голос мисс Вандерер.

Ральф отозвался: «Да что вы!», и беспечно рассмеялся. Он улыбался девочке, но думал он о другом. О том, что все найденные экспонаты, включая находки Картера, оставались в Египте: в Музее Древностей. Вывозить их было запрещено.

Полдень, 8 декабря 1924 г.

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

— Тетушка, пока нас не слышат. Я правильно понял, что эти древние египтяне, один из которых сейчас сворачивает «козью ногу» у вашей палатки — и есть те люди? Мухаммед, Мухаммед и Мухаммед?

— Да, mon cher ami. Это феллахи, жители юга страны.

— Вы уверены, что правильно поняли насчет гонорара?

— То, что я вам сказал: грузовик и четырнадцать пузырьков йоду.

— Бред какой-то. Почему четырнадцать? Почему бы просто не ящик?

— Довольно забавное пожелание, но делать из него выводы будет ошибкой. Не стоит их недооценивать.

— Странные — вы про внешность?

— Не только. Эти потомки Синдбада исповедуют весьма любопытные понятия о честности.

— Именно это меня и тревожит.

— Не волнуйтесь. Пока они работают на вас — это образец преданности. Самые вкусные кусочки, если вы зашли в их ресторан, хорошая скидка, если вы делаете покупку в его магазине, знакомства с нужными людьми — все для вас. Ведь вы его друг! Но как только ваши деловые отношения закончены — не обижайтесь.

— А разве не таковы все местные?

Тетка рассмеялась своим тихим, скрипучим смехом.

— Не совсем. Для вас, к примеру, представляет сложность понять, почему можно обокрасть иностранца, но нельзя — соотечественника?

Саммерс подумал.

— Пожалуй, нет.

— А почему нельзя украсть у человека, который живет в отеле, но при этом обязательно — у того, кто поставил в пустыне палатку?

— Э, э… тут я, признаться, не столько понимаю, сколько чувствую.

— Я чувствую то же самое. Ну, давно ли вы заглядывали в свой бумажник?

Коммерсант полез в карман, но бумажника не нашел. Он поднял бровь.

— Тогда они у нас еще что-нибудь украдут?

— Все! — засмеялся Фокс. — Все, что сумеют унести.

— А ведь это не в наших интересах.

— В таком случае, предлагаю выпить кофе.

Спустя пять минут из саквояжа тетушки Элизабет был извлечен аппарат Нейпира. Сама тетя при этом сидела на раскладном брезентовом стуле. Она обмахивалась веером.

— Как я измучился с этой вашей кофейной машиной! — высказался Кеннел.

Он в третий раз разбирал аппарат.

— Тетушка, его части опять не подходят друг к другу!

— Не ной, Ральф. Ты же знаешь, что это подарок твоего дяди! Я обязана им пользоваться!

— Но ведь можно просто сварить кофе! Мы же пили с вами настоящий арабский! Уверен, что кто-нибудь из этих людей легко сварит его в песке по местному обычаю.

— Ральф, я все понимаю. Кофе в песке неплох, но будь любезен: собери аппарат.

— А я вам говорю: там чего-то не хватает.

— Это у тебя в голове не хватает, болван.

— Ну, тетя! Я устал.

— Бог мой! — миссис Кеннел бросила веер и встала. — Милый, в кого ты такая бестолочь?

Ругаясь и отталкивая друг друга, тетя и племянник возились с аппаратом, пока в дело не вмешался профессор. Профессор окликнул Вандерера, тот — Засса, обе экспедиции смешались и получилась свалка.

— Дайте! — Пустите! — Да отпустите же! Что ты стоишь, Ральф? Принеси, наконец, воды! — Разрешите мне, фрау. — Не мешайте, герр Засс!

Наконец, Зассу все-таки посчастливилось протиснуться к аппарату. Он долго возился с колбой, пока, наконец, не установил, что к колбе полагается трубка. Ральф сказал: «Ну вот!», сбегал в палатку, нашел недостающие части, после чего зажег спиртовку, и очень скоро дамы первыми получили по чашечке кофе.

— Я всегда говорила, что ты бестолочь, — заключила тетя Элизабет.

Эти слова она повторила и утром, когда Ральф сказал, что не может найти кофейную машину, и вечером, когда стало ясно, что на сей раз машины действительно нет. Вандерер как раз собрал своих рабочих. Он делал опись найденного.

— Кто украл машину, мерзавцы? — рявкнул он, глядя во внушительный список: «Азизи… Джафар… Рашид… Мухаммед, Мухаммед и Мухаммед».

— Не знаем! Не знаем ничего! Какая машина? — загомонила толпа рабочих, всем своим видом выражая полнейшее недоумение.

По всей видимости, тут ничего нельзя было сделать. А ночью у костра возле одной из палаток, где жили рабочие, раздался взрыв.

— Ай, шайтан! — восхитились внутри.

И под ноги Ральфу Кеннелу упал искореженный металлический предмет. Это была трубка от кофейной машины Нейпира.

— Спокойной ночи, тетя, — сказал Кеннел.

— Спокойной ночи, Ральф.

— Ай, шайтан! — опять сказали в палатке.

* * *

Наутро Саммерс, умывшийся из кувшина (воду страшно экономили), присел у оградки на кучу белого прозрачного камня. Он только собрался закурить, как обнаружил рядом с собой феллаха — стройного молодого человека лет двадцати, с непокрытой головой и бандитской рожей. Говорил он на ломаном английском. Из его слов, а еще более — жестов, выходило, что он хочет, чтобы коммерсант отдал ему свою зажигалку — «в подарок».

— Нет, — коммерсант покачал головой, — не дам.

Несколько секунд феллах смотрел на него. Затем нагнулся и, подняв прямо из-под ног Самерса кусочек того самого прозрачного камня, протянул коммерсанту.

— Подарок, — сообщил он.

Коммерсант машинально принял презент и, нашарив в кармане банкноту, протянул ее вымогателю. Пять долларов.

* * *

К полудню накалился не только воздух, но и обстановка в лагере. Накалила его одна юная особа. В лагере не осталось ни одного человека, который не слышал бы: «Мистер Кеннел сказал», «мистер Кеннел считает», «мистер Кеннел пришел», «мистер Кеннел ушел». Мистер Кеннел вставал и садился, ел овсяную кашу и пил кофе (обязательно с корицей и имбирем), курил свои «Блэк энд Уайт», размышлял о покровительственной окраске — и все это немедленно становилось достоянием самой широкой общественности. Перед обедом Вандерер поймал Эдну за локоть и раздраженно зашипел вполголоса. Время от времени можно было расслышать что-то вроде «возьми себя в руки!», «взрослая девочка!» и даже, кажется, нечто, касающееся «его» возраста.

Фокс, стоявший, пригнувшись, за лесами, ограждавшими раскоп, улыбнулся, покачал головой и, напевая старую шансонетку, отправился прочь — искать своего подельника.

Любой предмет, полученный от феллахов любым членом экспедиции профессора Кейна был условным знаком. Прозрачный кусок алебастра, который показал Саммерс, означал, что мумия обнаружена. Теперь было необходимо помочь профессору проникнуть в раскоп, чтобы опознать находку.

* * *

— Ральф, где ты? Ральф? Профессор, вы не видели моего племянника? А вы, Засс?

Адвокат, оскорбленный фамильярным обращением, сделал вид, что не слышал и поскорее скрылся в своей палатке.

— Боже, как он невыносим! — миссис Кеннел упала в складное кресло. — Вечно его нет в самый неподходящий момент. Просто талант. Дорогая, вы не знаете, где мой племянник?

Эдна отрицательно покачала головой, не отрываясь от книги. «Г. Спенсер. Принципы биологии» стояло на обложке.

— Господин Засс, ау! — игриво крикнула дама. — Вы обижены?

Ответа не было.

— Я так и подумала. Ну, простите меня ради бога! Как-то, знаете, само сорвалось. Мне очень жаль, правда!

Миссис Кеннел прислушалась.

— Вы молчите? Не хотите со мной разговаривать? Впрочем, ладно. Не хотите — так и не разговаривайте.

Адвокат показался из палатки.

— Простите, фрау, — с достоинством произнес он, — я был занят.

Сочтя, таким образом, свою честь восстановленной, а долг вежливости — выполненным, он повернулся и вновь исчез в недрах походной лаборатории.

В лагере стояла тишина. Египтологи во главе с Вандерером исследовали одну из камер пирамиды, профессор наблюдал за ящерицами, беседуя с самим собой и делая пометки в блокноте, а Ральф Кеннел бесследно исчез. Дамы скучали. С трудом сохраняя терпение, Эдна перевернула страницу.

— Слава богу, вот он, — проворчала тетка. — Ральф, бессовестный, где ты был? Профессор с ног сбился! Он тебя искал!

— Уже нашел. Я только что от него.

Кеннел попытался войти в палатку, которую они делили с профессором.

— Та-ак, — протянула миссис Кеннел, — иди-ка сюда.

Возникла короткая пауза, потом Ральф сказал:

— Не сейчас, тетя, хорошо?

Эдна, поправив очки, вскинула глаза и тут же выронила книгу.

— Нет, молодой человек, именно сейчас!

— Тетя Элизабет, — слегка повысил голос Кеннел, — не могли бы вы разговаривать со мной каким — нибудь другим тоном? Мне давно не десять лет.

— Ах вот как? — миссис Кеннел сама подошла к племяннику и критически оглядела со всех сторон. — Глядя на тебя, этого никак не скажешь.

— Тетя, тетя, — устало вздохнул Ральф, — ну что вы, в самом деле. Ne vous inquiétez pas. Сейчас переоденусь.

— Я тебе покажу, «ne vous inquiétez pas»! Что это? Да-да, вот это.

Тетка указала его грудь. Ральф наклонил голову, обозрел то место, куда утыкался затянутый в перчатку палец, и вежливо отвел ее руку.

— Не сердитесь, тетя Элизабет, я всего лишь споткнулся. Тут, в одном месте.

Тетка закатила глаза.

— Где это ты споткнулся? В каком месте?

— Миль шесть отсюда к западу, если вам угодно знать.

— Что ты там делал, интересно?

Молодой человек пожал плечами.

— Снимал, естественно.

— Нашли что-нибудь интересное, Ральф? — профессор выбрался из палатки.

— Да, профессор, нашел. Я обнаружил…

Миссис Кеннел издала выразительный вздох.

— Я тебя очень попрошу: не делай из меня идиотку. Я говорю не о том, что ты испачкался. Слава богу, до старческого слабоумия еще есть время. А вот ты — ты так и норовишь выставить меня дурой! Кому ты заговариваешь зубы? Вот это — что?

И она потянула молодого человека за рукав.

— Это же кровь!

Белоснежную ткань покрывали бурые пятна.

— Ты поранился, Ральф! Боже мой, как можно быть таким неосторожным!

Эдна тоже встала.

— Герр Засс немного смыслит в медицине, — сказала она. — Он у нас за врача.

— Тише, не надо, — сказал Ральф. — Моя тетя, как всегда, делает из мухи слона. Это не кровь.

— Ах нет? — взвилась тетка, — а что же это, в таком случае? Уж не хочешь ли ты сказать, что это грязь?

Но прежде, чем Ральф успел ответить, его опередил глуховатый голос адвоката: — Вы пошти угадали, фрау Кеннел. Это так называемый красный песчаник. Молодой человек был у Красной пирамиды. Герр Кеннел, могу я попросить вас пройти со мной в лабораторию?

И Ральфа почти силой утянули в палатку миллионера.

Глава двадцатая. Das ist Blut!

Оказавшись в палатке, Засс зажег лампу, велел молодому человеку снять рубашку и долго рассматривал ее в лупу. Пока Кеннел озирался по сторонам, вошел Вандерер, а следом — Лоу и Хэтфильд. Они не произносили ни слова, но их позы, лица — все выдавало напряженное ожидание.

— Там копают, — сказал Засс. — Я так и знал! Das ist Blut! Это кровь!

Он повернулся к молодому человеку.

— Что вы делали на том месте?

— А… а что? — осторожно спросил Ральф.

— За вами следили, молодой человек, — сообщил Вандерер. — Мои люди видели, как вы спустились в раскоп и видели, как вы выбрались. С кем вы подрались внутри пирамиды?

— Но красный песчаник… Вы же сами сказали!

— Не валяйте дурака, — прошипел миллионер. — Только ваша тетка или полный невежда поверит в эту сказку! Почему ваша рубашка испачкана кровью? Что вы делали у Красной пирамиды? Вы же не скажете нам сейчас, что залезли в раскоп случайно?!

— Э, нет, — сказал молодой человек. — В смысле, я не то имел в виду! Я всего лишь…

— Вы всего лишь оказались именно там, где вас не должно быть! — тяжело проговорил Вандерер. — Ну?

— Послушайте, кровь от солнца! Это у меня бывает: идет носом. Тетя всегда говорила…

— Начхать на вашу тетю! Ваш нос похож на переспелую фигу! Только болван вроде вас может придумать такое неуклюжее вранье! Что вам было нужно внутри Красной пирамиды?

— Ох, — сказал Ральф. — Ну, только не выдавайте. Мне нужно было пройтись там, но так, чтобы тетушка… вы меня понимаете? Она же так боится, чтобы я не влип в историю!

— Кто дал вам по носу и за что?

Ральфу, вообще говоря, съездила по носу сама тетя Элизабет. В качестве меры безопасности, когда оказалось, что ближайшее место, которое подходит для профессорской лаборатории — Красная Пирамида.

— Да я понятия не имею, кто они! — защищался натуралист. — Я…

— Вы же не хотите нам сказать, что обнаружили в камерах пирамиды особенно интересные виды особенно интересных животных?

— Ну, да. А что?

Лоу и Хэтфильд переглянулись.

— А что? — повторил Ральф, недоуменно разглядывая компанию. — Ну, я там был, да. Но мне-то ничего не угрожает! Я просто увидел животное.

— Теперь знают, — произнес Вандерер. — Вам следует быть осторожнее. Не ходите так далеко один. Это может быть опасно.

— Чепуха! — молодой человек даже рассмеялся. — Вы же видели, как я умею стрелять!

И снова охранники обменялись между собой взглядами.

— Что у там у вас произошло, Кеннел? — потребовал Вандерер.

— Да ничего, — Ральф пожал плечами. — Так, нашел кое-что, а какой-то парень из их компании нашел меня.

— Как он выглядел?

— По-моему, студент.

— А вы? Что вы делали?

— Ловил кошку.

Молодой человек сидел с невинными видом и смотрел на Вандерера. Тот едко улыбнулся.

— В пирамиде?

— Да.

— Вы хотите сказать, кошки водятся в пирамидах?

— Э, нет, — растерялся Ральф. — В смысле, не хочу. Она туда, э, заскочила и живет. Видите ли, профессор просил меня пока никому ничего не говорить. Он должен убедиться. Он считает, что там есть что-то, что может оказаться интересно вам.

Вандерер молчал.

— Допустим. Это еще надо доказать. Сколько там людей, Кеннел?

— Трое белых и один местный. Понимаете, кошки издавна считались…

— К черту кошек. Из-за чего вы подрались?

— Я?

Ральф с любопытством наклонился над планом раскопа, но Вандерер вырвал план у него из-под носа. План покрывала сеть квадратов. Флажки, отмечавшие эти квадраты, посыпались на песчаный пол.

— По-моему, они там решили, что я шпион, — смутился Ральф. — По-моему, и вы тоже.

— Поэтому вам разбили лицо? Отвечайте! — взревел Вандерер.

— А что? — пробормотал Ральф.

— У меня руки чешутся добавить ему за это «а что?», — негромко произнес Лоу.

— Нет, правда, а что? — с большим любопытством произнес Кеннел. — Разве они чем-то нам угрожают? Понимаете, кошки… Ох.

Но тут снаружи послышалось вежливое покашливание. Профессор Кейн пришел позвать всех, чтобы сообщить некие новости.

— Господа, — объявил он, когда все собрались в палатке зоологов, — я хотел бы похвастаться. Животное, которое вы сейчас увидите, считали полностью вымершими. Мало того: экземпляры, подобные этому, являются чрезвычайно редким случаем. Невероятная удача! Сейчас, мадам Кеннел, вы убедитесь, что были несправедливы к своему племяннику.

Он продемонстрировал ящик, забранный спереди проволочной сеткой. Но не успел открыть клетку, как оттуда на койку выскочило ужасное существо. Острая морда была злой, как у сатаны. Желтые глаза горели ненавистью. Черная кожа была начисто лишена шерсти, гибкое тело несли жилистые тонкие лапы, голый хрящеватый хвост хлестал по бокам. Прыжок — и существо оказалось на столе.

— Ой, — удивилась Эдна. — Лысая кошка! Ну и дела!

— А? — сиял профессор. — Полагаю, вам это должно быть интересно.

Тишина, воцарившая в палатке, как-то не походила на всеобщий восторг. Профессор немного смутился, но не потерял бодрости.

— Да, мой мальчик, мы совершили открытие! Господа! Господа, взгляните! Перед вами египетская мау! Это крайне редкий экземпляр mau naturalis. До сегодняшнего дня они считались полностью вымершими! Три тысячи лет назад именно такие сидели у фараонова трона! Посмотрите, как ее мордочка напоминает богиню Бастет!

Но и тут странным образом никто не впечатлился. Профессор прокашлялся.

— Известно, — он вежливо наклонил голову, как бы обращаясь к Эдне, — что богиня Баст, или как ее еще называли, Бастет — символизировала радость, плодородие и домашний очаг, и традиционно изображалась с головой кошки.

— Ну да, — лениво произнес Ральф. — Это же все знают!

— Древние египтяне, — продолжал профессор, — считали мау воплощением земным богини. Ей посвящали храмы.

С этими словами он повернулся к Вандереру.

— Понимаете ли вы, коллега, что это значит? Храмы! Я могу поклясться, что окрестности Красной пирамиды заключают в себе множество могил мау. Целые гектары кошачьих захоронений, содержащих ценные находки!

Дальше можно было не слушать. Все шло, как по маслу, за исключением одного: Красная пирамида оказалась самым удобным местом для лаборатории, но и самым опасным. Почтенный возраст профессора не позволял выбрать пирамиду, расположенную достаточно далеко, чтобы ни у Вандерера, ни у Засса не возникло желания идти туда пешком, не говоря уже о Лоу и Хэттфильде, которые, кажется, предпочитали ездить на автомобиле даже в уборную. Идеальным временем был бы час пешей ходьбы. Саммерс вот уже десять лет играл в теннис, Фокс с его цирковым прошлым ничуть не растерял формы, увлекаясь всякими новомодными гимнастиками, — короче говоря, это время их устраивало. Но профессор, отметивший прошлым летом шестидесятипятилетний юбилей, пожаловался, что в самом лучшем случае по прибытии в свой рабочий «кабинет» сможет только лежать неподвижно. Пришлось обойтись Красной пирамидой, до которой было не более трех миль.

Теперь следовало не только отвлечь Вандерера от его собственного раскопа, но и не допустить, чтобы его люди шастали по убежищу натуралистов.

Это и стало причиной не совсем гуманной меры предосторожности, предпринятой Фоксом.

Глава двадцать первая. Доктор Филипс из Нью-Йорка

Саккара, 10 декабря 1924 года

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Визит к Красной пирамиде лишил Вандерера покоя. Целые плантации захоронений царских кошек — еще бы он остался спокоен! Однако, другу короля Фуада не улыбалось быть пойманным за раскопками без разрешения. Поэтому египтолог ограничился краткой экскурсией — показать пирамиду Эдне. Затем из лагеря исчезли Лоу и Хэттфильд. Автомобиль, которым они обычно пользовались, стоял на своем месте. Из раскопа охранники не показывались. Обождав немного, Саммерс решил совершить очередную прогулку к Красной пирамиде. Прогулка совершенно оправдала подозрения. Он едва в штаны не наложил, обнаружив на песке у входа в раскоп следы остроносых туфель. С трудом взяв себя в руки, коммерсант спустился, чертыхаясь и охая в темноте и светя во все углы фонарем, но, к счастью, узкая, тесная камера, обнаруженная за проломом в стене после того, как вы пробирались через галерею, затем расположенную в ней же большую камеру, из нее — через еще другую камеру, и потом еще одну, боковую, осталась ненайденной. Лучше всего об этом свидетельствовали вонь от горелки, растоптанные погребальные букеты, благополучно пережившие визиты расхителей в течение предшествующих двух тысяч лет, бисер, который вчера еще имел форму правильного треугольника на истлевшей ткани, а сейчас рассыпанный там и сям, разбитая алебастровая лампа и растоптанные корзины. Корзины еще вчера спокойно валялись вдоль стен, покрытые толстым слоем паутины. Глиняная бутыль, стоявшая у входа в большую камеру, исчезла.

— Слышал обрывки разговоров, — докладывал Кеннел, вернувшись в лагерь. — Похоже, это экспедиция какого-то Филипса. По-моему, из Нью-Йорка.

— Тот самый молодой идиот, — процедил Вандерер. — Всю войну проколесил по стране со своими «популярными чтениями». Никак не успокоится. Ну-с, хорошо.

Что именно «хорошо», египтолог не сообщил, а резко развернулся и ушел. Он почти не разговаривал с натуралистами, зато Засс внезапно воспылал таким интересом к зоологии, что профессор только диву давался. Адвокат часами слушал его, сидя в палатке зоологов, проявлял всяческий восторг, интересовался у Ральфа подробностями ловли животных — словом, стало ясно, что экспедиция профессора Кейна стала объектом его пристального внимания.

Прошли сутки. В полдень Кеннел остановил мотоциклиста, привозившего Вандереру биржевые сводки, провел две минуты в короткой, но полезной беседе, а спустя неделю Маллоу получил письмо из Каира. Он высунулся из библиотеки, крикнул мисс Дэрроу, что его ни для кого нет, после чего взъерошил кудри и углубился в чтение.

«Все кипит и пузырится, — писал Д.Э. Саммерс. — Добрая половина рабочих Вандерера без всякой концессии копает по ночам дохлых кошек, которыми засеяны окрестности Красной пирамиды. Сам мистер Вандерер чуть не плачет от счастья при мысли о том, что того гляди, найдется остальной обслуживающий персонал. Персонала, говорят, должно быть много, и он весь увешан золотыми погремушками, не считая полных комплектов кастрюль и ночных горшков. Вся компания читает опись найденных предметов вместо вечерней молитвы. Кругом сплошные мумии: мумии кошек, мумии соколов, мумии шакалов и даже одна мумия адвоката, которая так хорошо набальзамирована, что до сих пор ходит и разговаривает. Словом, это кладбище наводит на мысли, что папенька все-таки меня проклял.

Поинтересовался у Засса, были ли у здешних царей какие-нибудь занятия, кроме подготовки собственных похорон. Все очень разозлились. Правда, Эдна веселилась, но досталось за это мне.

Сам я тоже пузырюсь, но в мире живых: ловлю кошек. Профессор всем уши прожужжал о колонии египетских мау. Ах да! Я же познакомился с европейским светилом египтологии — доктором Филипсом. Это его экспедиция окопалась в Красной Пирамиде и мешает Вандереру.

Наверное, не стоило совершать прогулку в шесть миль по жаре. Солнце напекло мне голову и теперь я вижу странные сны. Можешь сделать из них повесть для мальчиков и продать в «Америкен Бой». А можешь попытать счастья в «Черной Маске» — они до того идиотские, что, вполне возможно, сойдут за какое-нибудь детективное чтиво.

Напиши про одного бездельника — племянника полусумасшедшей тетки — она держит его на привязи, — который думал устроить свои дела женитьбой на богатой наследнице, а потом решился на кражу мумии. Ты не поверишь, мне действительно приснилось, что я собираюсь украсть у Вандерера мумию!

Ах, да ты же не знаешь этой истории! Тут говорят интересные вещи. Вроде бы он ищет особенную мумию. Согласно древней легенде тот, кто найдет ее, обретет счастье. Уж наверное мистер Вандерер ее найдет, если только слишком не увлечется кошками.

Так вот.

Мумия какого-то там древнего бога, голова у него крокодила, а туловище — бегемота. И вот я вижу во сне, что нанял субъектов, которые, в свою очередь, нанялись к Вандереру. И будто бы я выдумал специально для него экспедицию доктора Филипса из Нью-Йорка, которая окопалась в Красной Пирамиде и, вернее всего, захочет его обокрасть, чтобы он мои головорезы могли спокойно пошарить в его раскопе.

Надо тебе сказать, здешние пирамиды прямо кишат археологами. Эти археологи копают без всяких разрешений с риском попасть в тюрьму. Во сне я очень волновался: мне казалось, что господам Лоу и Хэтфильду, которых Вандерер хотел послать с нами, чтобы доносить обо всем, что мы делаем, ничего не стоит потребовать у моих археологов показать лицензию. Но египетские боги Диоксоген[9] и Фэттен-Ю[10] явили мне свою благосклонность. Не в силах придумать ничего толкового, я обратился к тетушке. Тетушка сказала: «Какой позор, Ральф. Мне казалось, вы довольно разбираетесь в людях!» Тогда на меня снизошло божественное озарение. Я сам стал науськивать мальчиков на экспедицию доктора Филипса, уверяя, что ничего страшного в этом нет. В наказание за хамские манеры Фэттен-Ю зарастил их мозги салом, Диоксоген выполоскал из их ртов разумные слова и проверить лицензию по-дружески попросили твоего покорного — чтобы не получить от студентов доктора по морде, как это случилось со мной.

Сэр, это был очень смешной сон. Должно быть, это у меня от египетских историй в «Черной Маске», который так любит моя тетушка.

Мы не властны над своими снами, mon cher ami. Но как бы я хотел увидеть продолжение! Профессор разбудил меня на рассвете и я так и не увидел самое интересное: удалось ли мне выкрасть у Вандерера мумию».

— Я так и знал, — сказал сам себе М.Р. Маллоу. — Это кража.

* * *

Около трех часов дня в Красной Пирамиде горел керосиновый фонарь.

— Ну, дорогой племянник, поздравляю!

Ральф, и так уже изнемогший от смеха, трясся, зажимая рот.

Он вытер тыльной стороной ладони выступившие слезы, всхлипнул пару раз, но не удержался и захохотал снова.

«Ральф, нам надо поговорить! — О чем, тетя? — А что, тебе уже не о чем поболтать с теткой? И вообще, мне надо больше гулять. У меня участились мигрени, если ты заметил!» И участники обеих экспедиций сочувственно наблюдали, как въедливая дама берет своего незадачливого племянника за локоть и почти силой уводит в пустыню.

Смех его разносился по душной камере пирамиды.

— Тебе где больше нравится — в Нью-Йорке или в Чикаго?

— В Нью-Йорке, тетя. Всегда мечтал жить в Нью-Йорке.

— Так ты действительно хочешь на ней жениться? Ты это серьезно, Ральф?

— Да, тетя, да.

— Гм, гм. Ты с ума сошел. За семь лет она найдет себе другого. Ты ей разонравишься. Ты ей в отцы годишься! Она дочь миллионера.

— Посмотрим, тетушка.

— Я ждала, что ты выкинешь что-нибудь в своем духе, но даже представить не могла, что обстоятельства сложатся столь удачно!

— Значит, вас не смущает, что она ребенок?

— Меня смущает, что ты болван. Впрочем, ты ей нравишься — этого только слепой не заметит. Если паче чаяния твоя идиотская затея удастся — разве я буду против? Разве я не хочу счастья своему мальчику?

Ральф кивнул, молча глядя прямо перед собой.

— Ну? — потребовала тетка. — Что-то еще? Что с тобой, мой птенчик? Ты чем-то расстроен?

— Нет, — отозвался молодой человек, — через семь лет я женюсь на мисс Вандерер. Идемте, тетушка.

Они медленно пошли по темному коридору. Шаги гулко отдавались от стен.

— А мне кажется, что-то тебя беспокоит, — заметила миссис Кеннел после некоторого молчания.

— Тетенька, дорогая, какой же вы иногда бываете занудой!

— Верно, племянник. В таком случае, может быть, ты не станешь тратить время на препирательства? Ну? Что у нас на душе?

Коммерсант постарался не поморщиться.

— Знаете, тетушка, мне иногда кажется, что моя душа интересует вас немного слишком. Вы не находите?

— Ах, вот как? — взвился Фокс, и тут же яростно зашептал:

— Тогда позвольте вам напомнить: успех дела зависит от нас двоих. От того, насколько успешно мы сыграем нашу пьесу. А поскольку нам осталось еще долгое последнее действие и затем поклоны и возможный выход на бис, любой эксцесс недопустим, — и он произнес уже громко: — Любой эксцесс погубит все дело! Я выразилась достаточно ясно?

— Нет, недостаточно, — ответил Ральф. — Какой еще эксцесс? Тетушка, объясните, что вам нужно!

Миссис Кеннел схватила его за руку и заставила остановиться.

— Ты думаешь о чем-то. Тебя что-то гложет. И так сильно, что ты каждую минуту готов нахамить беззащитной тете. Ты что, опять наделал долгов?

— Да не хамил я.

— Ральф!

Но Кеннел уже шел вперед.

— Вам кажется, тетушка, — обронил он через плечо. — Нервы у меня покрепче ваших. И вообще, что за околесицу вы несете?

— Ральф, что за тон? Ты что, с ума сошел?

Он резко остановился и тетка налетела на него.

— Тетушка, — елейным голосом произнес коммерсант, — я прошу вашего извинения за то, что был немного резок, но и вы, черти бы вас драли, не теряйте чувства меры!

Фокс развернулся и пошел назад.

— Очень мило. Моя тетка истеричка, — фыркнул коммерсант себе под нос.

— Ах, значит, я истеричка? — тетушка Элизабет медленно развернулась. — Я истеричка после того, как ты нарочно чертыхнулся, чтобы вывести меня из себя? Ты же знаешь, что я терпеть этого не могу!

— Так что же вы поддаетесь? Сделали бы вид, что глухая!

— И тем самым дать тебе разрешение сквернословить?

Саммерс выразительно вздохнул и посмотрел в темный потолок.

— А вам не приходило в голову, старая вы дура, что я уж как-нибудь сам выберу, в каких словах выразить свое отношение к бесцеремонности, с которой мне лезут в душу?

— Ах, значит, лезут в душу! — возопила миссис Кеннел. — Лезут? В душу? Превосходно!

И тетя Элизабет решительно прошла мимо племянника, заодно толкнув его локтем так, что тот брякнулся на песок.

Фонарь замигал и потух.

Поднявшись, отряхнувшись и подхватив бесполезный фонарь, коммерсант догнал тетку, и как бы нечаянно пихнул ее в спину. После чего произошло что-то такое, чего он никогда потом не мог объяснить, но зато хорошо запомнил: тонкие костлявые пальцы взяли его за за запястье, и, если можно так выразиться, уронили. Произведя это маневр, тетя Элизабет собралась пойти дальше, но племянник внезапно вытянул свои длинные ноги прямо у нее на пути и старая дама растянулась на земле.

— Ну давайте, — шепотом шипел Саммерс, — попробуйте со мной еще джиу-джитсу! Будет роскошно!

— Сопляк! — тетка треснула его зонтом и встала. — Как был дубиной, так и вырос дубиной! Дочку миллионера ему подавай! Ха, кишка тонка! Ты только и можешь, что изображать милого мальчика перед детьми и старухами. Больше тебе ничего не остается. Ни образования, ни карьеры, ничего! Только амбиции. Весь мир должен рукоплескать — а что у тебя за душой, паразит? Что в голове у тебя, я спрашиваю? Ах! Приключенческие романы! Жюль Верн! Джек Лондон! Ральф, мне кажется, с тех пор, как тебе исполнилось десять лет, твой мозг перестал развиваться, — она посмотрела на сидящего на земле племяника и презрительно усмехнулась. — Боже милостивый, да ты же просто мелкий авантюрист. Неудачник. Оглобля!

Саммерс, которому потребовалось несколько секунд, чтобы поправить шлем и растереть ноющее запяьстье, вскочил на ноги, схватил первое, что попалось под руку и с силой швырнул ей вслед.

От удара тетя Элизабет пошатнулась, схватилась за спину, затем подняла то, чем в нее бросили. Медленно поднесла руку к глазам, тихо опустилась на колени, потом повалилась на бок и осталась лежать.

— Видали мы, — сказал на это коммерсант. — Вставайте. Вставайте, тетушка, нам нужно возвращаться в лагерь.

Миссис Кеннел не двигалась.

— Я, конечно, сделал вам больно, но вы тоже старались, — сообщил Ральф, не сходя с места. — Я не хотел.

Опять никакого ответа.

— Ну, неужели вы думаете, что я, как последний дурак, поверю? — Ральф даже рассмеялся. — Да ну вас. Правда, тетя Элизабет, давайте закругляться. Извините меня за чертей, я, так и быть, извиню вас тоже, и…

С этими словами коммерсант понюхал свою руку. Растер нечто пальцами.

— О, — сказал он, и стал другой рукой нашаривать в кармане платок.

То, что он считал деревяшкой, оказалось истлевшей мумией кошки.

— Тетенька, — позвал молодой человек, брезгливо вытирая испачканные липкой жидкостью пальцы, — тетенька, хватит прикидываться. О боже, какой дрянью они ее залили… У вас фляжка в сумке, и если вы сейчас со мной не поделитесь…

Но проклятая тетка продолжала лежать, безмолвная, в нелепой позе и Саммерс потыкал ее тростью в бок.

— Какая же ты свинья! — слабым голосом сказал Фокс и сел. — Мало того, что изгадил мне платье, еще и, как падаль, палкой!

— Нечего было выделываться.

— Слушай, ты, — Фокс поднял свою тонкую руку и неопределенно повел ею в воздухе, — сделай…

Шлем сидел на нем набекрень, он снял его, вытер рукавом лоб и стал часто дышать носом.

— Тетя?

В два прыжка Cаммерс оказался возле подельника. Он чиркнул зажигалкой. В плясавшем свете огня лицо Фокса, полускрытое вуалью, стало белее бумаги. На лбу и висках выступил пот, черные глаза запали и вокруг них легли тени.

— Там, у меня в кармане, — слабым голосом произнес он, — лекарство. Капли. Найди их, только, умоляю, не той рукой, которой ты швырнул в меня этой…

Глаза его стали опять закатываться.

— …этой гадостью.

Саммерс действовал быстро. Он напоил Фокса каплями, отчего оба мгновенно заблагоухали валерианой и мятной эссенцией, нашел в теткиной сумке виски, тоже отпил, плеснул виски на платок, обтер руки и спросил:

— А скажите мне, тетушка. Давно ли у вас пошаливает сердце?

Тетя Элизабет схватилась за его плечо, чтобы подняться на ноги.

— Ты бы, милый племянник, лучше подумал о том, что испортил мне платье.

— Ерунда, у вас есть еще. Странно, почему она в коридоре? Доктор Филипс никогда не позволил бы…

— Полагаю, ее бросили грабители, — отмахнулась тетка. — Обобрали на ходу золотишко, а саму мумию вышвырнули. Бандиты, что с них взять!

Саммерс прошелся по коридору.

— Эй! — позвал он. — Кто-нибудь! Тете Элизабет плохо! Эй!

Он подождал. Ни звука. Гулкое эхо еще разносилось по стенам лабиринта, заглушая любые звуки. Но рев двигателя снаружи, и просыпавшийся сверху песок и уж тем более отпечатки остроносых туфель на утоптанном грунте спрятать было нельзя.

— Убрались, — ответил Саммерс уже вполголоса и сел на песок рядом с Фоксом. — Ну, можно не суетиться. Сами доложат что надо и кому надо.

— Тогда прекратим ломать комедию, — Фокс обмахивался шлемом. — Что бишь я хотел сказать вам? Ах, да. Вас что-то терзает. Не приходило вам в голову, бестолочь вы этакая, что то, что вам не хотелось бы обсуждать с… ну, назовем это «товарищем», можно поверить другу? Да, я знаю, вы не любите обсуждать таких вещей. Но, видите ли, в жизни бывают моменты, когда необходим совет опытного человека, когда вы чувствуете себя невероятно одиноким, запутавшимся, когда…

— …когда вас до такой степени гложет любопытство, что вы, как старый павиан, теряете последние крохи приличия, — закончил за него коммерсант.

— Пусть так, — согласился Фокс. — После того, как вы швырнули в меня истлевшим трупом, а сами получили от меня по лбу зонтом, очень полезно вспомнить о приличиях. Но все-таки?

Саммерс вздохнул.

— Нет, Алекс, ничто меня не гложет, не терзает и вообще я чувствую себя отлично.

— А ведь я часто вспоминал того юношу в поезде. Я думал, что интересно было бы узнать, что у него получится. «Ну, или не получится» — как вы сами тогда сказали.

— То, что у меня «получится или не получится», — разозлился Джейк, — не имеет отношения к нашему делу.

— О, так вы все же надеетесь? Я знал это. Я стал подозревать это в тот момент, когда увидел ваш тыл.

— Алекс, я убью вас, если вы еще раз квакнете про то, что увидели. Как можно быть таким бестактным!

— Лучше быть бестактным вам в глаза, чем за вашей спиной. Вы ведь не можете не понимать, что выглядите… ну, назовем это «пикантно».

Саммерса передернуло.

— Согласен, слово довольно пошлое, — склонил голову Фокс. — Что же вы предпочитаете взамен? «Рискованно»? Разумеется. «Интригующе»? И это тоже. «Непристойно»? Тысячу раз да. Так вы всерьез верите, что можете избежать моего любопытства?

— Я верил в вашу деликатность, но, кажется, зря.

— Sans doute[11], юноша, нельзя быть таким наивным.

— Послушайте, это было недоразумение.

— Однако!

— Ну хорошо. Пердюмонокль. Стечение обстоятельств. Случайность.

— Случайностей, как вам известно, не существует, — возразил Фокс. — Обстоятельства никогда не складываются просто так. Послушайте, вам не стыдно так неуклюже врать?

— Это мое дело. Фокс, отстаньте от меня, а? Хотите я вам дам адрес хорошего публичного дома в Париже?

Лицо Фокса приняло непередаваемое выражение.

— Я тронут вашей заботой, mon cher ami. Боюсь, правда, что это забота лошадиного барышника о владельце племенных конюшен, но все же очень мило.

Он встал, кряхтя и держась за поясницу.

— Мы потеряли порядочно времени. Идемте, нам пора в лагерь.

Глава двадцать вторая. Сюрприз доктора Филипса

17 декабря, Саккара

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Ральф Кеннел сидел в палатке, которую занимали они с профессором. Он закончил очередное письмо и потряс листом, чтобы просохли чернила.

— Филипс? — донеслось снаружи. — Mein Gott, я до сих пор не обращал внимания! Так, знашит, его фамилия — Филипс? О, я не подозревал, что Август здесь!

— Вы его знаете? — спросил голос Вандерера.

— Доктора Филипса знает вся Европа, — отозвался адвокат. — Он ошень известен. Его лекции уникальны. Не могу понять, пошему он не написал, что приехал.

— В газетах пишут, что он близок к разгадке Сфинкса, — прибавила Эдна.

— Кто знает, дорогая, кто знает, — сдержанно ответил Вандерер. — Так вы, Карл, с ним знакомы?

— О, ja, ja! Он мой друг. Он будет ошень рад с вами познакомиться.

На плечо Ральфа легла рука.

— Тетушка, это вы, — пробормотал тот.

— Вы, неуч! — прошипела старая дама. — Посмотрите, что вы натворили!

— Откуда мне было знать, что Филипс такая знаменитость!

— Надо было знать!

— В газетах, которые вы мне дали было только «известный в стране»!

— Нечего было верить газетам!

— Вандерер говорил, что он гаер! Мне и самому-то так показалось!

— Показалось?! Болван! Одной только загадки Сфинкса вам должно было хватить, чтобы удовлетвориться каким-нибудь Доббсом или Поппером!

— Доббс — знаменитость! Я, что, похож на идиота?

— Вы бы еще Вейдемана приплели!

— Да я уж как-нибудь догадался бы, что Вейдеман, как и Засс — немец!

— Филипс тоже немец!

— Откуда мне было это знать? — отбивался, сгорая со стыда, коммерсант. — В статье стояла только первая буква его имени!

— В таком случае, мсье незнайка, я вам сообщаю: ваша святая простота может стоить нам жизни!

Саммерс попробовал что-нибудь ответить, но, черт возьми, отвечать было совершенно нечего.

— Что вы уставились? Откуда мне было знать??

Фокс закатил глаза.

— Нечего оправдываться! Я говорю вам другое. Почему вы не обаяли Засса и не вытянули из него всю подноготную? Зачем вас взяли?

— Может, вы не заметили, но Засс на дух меня не выносит!

— Именно поэтому и надо было расположить его к себе!

— Ну, знаете, что!

— Знаю! И Засс знает! Нужно быть слепым, глухим и слабоумным, чтобы не знать! Не выносит, говорите? Так это не он вас, это вы его не выносите! И он отвечает вам взаимностью!

Голос мсье Паркура был страшен. Он чеканил каждое слово.

— Вы прекрасно знаете цену своему обаянию. Как вы посмели не пустить его в ход?

— Эта немецкая колбаса ненавидит меня лютой ненавистью.

— Не уверяйте меня, что пребываете в неведении. Люди, к которым вы относитесь с симпатией, не могут устоять перед вами. Вы не расположили его к себе потому, что не хотели!

Саммерс полез в карман за сигаретами, но сигарет не было. Фокс запретил ему курить.

— Ну хорошо, — признал он. — Но я совсем не такой чудодей, как вы уверяете!

— Тогда грош вам цена.

Саммерс повернулся и вышел из палатки.

— Показалось! — шипел вслед Фокс. — Нет, вы слышали, «показалось»! Идите теперь и сделайте так, чтобы им тоже показалось!

* * *

Получив нагоняй от Фокса, Д.Э. Саммерс прошелся по лагерю, подумал, заглянул к своим ящерицам, затем вернулся к себе в палатку и продолжил письмо своему компаньону.

«…Положительно, ты сможешь написать повесть. Удивительно, как разыгрывается воображение в пустыне. Вот что приснилось мне сегодня ночью.

Будто бы доктор Филипс оказался другом Засса и теперь ни за что нельзя допустить, чтобы Засс встретился с моей экспедицией доктора Филипса». Это был кошмарный сон: тетушка все знала и ругала, и пилила меня, на чем свет стоит. Если бы открылся обман, Вандерер убил бы меня и засунул в пирамиду вместо мумии.

Проснулся в холодном поту и долго размышлял. Если бы вся эта история происходила на самом деле, я сказал бы своей тетке так: «Вы правы, — сказал бы я, — я натуральный болван. Ломаю себе голову, когда выход у нас под носом!». Все, что мне нужно — не пустить к Красной пирамиде Засса.

Тут, кажется, как-то не так стоят кавычки? Но ты же знаешь, я никогда не был так силен в грамматике, как ты. Поставь их на место сам.

Теперь, полагаю, хватит про сны. Главное, о чем я собирался тебе сообщить, вот: мяу! Точнее, это я называю их мяу, когда на самом деле они мау. Ты наверняка услышишь о них из газет. Кроме того, мы с профессором сделали еще одно открытие: бесшерстные мыши! Поймали штук двадцать прямо в Красной пирамиде. Удивительно гадкие и поразительно вонючие существа самого неприличного вида, какой можно себе представить! Кто бы сказал, что у древних египтян была богиня преисподней с мышиной головой! Представляешь? Они, видишь ли, считали, что мыши появляются из-под земли, то есть, сам знаешь, откуда, и вдобавок предсказывают будущее. Профессор вчера весь вечер об этом рассуждал. Говорил, что эта богиня упоминается в Книге Мертвых. Он даже целую гипотезу выдвинул. Раз имеются ушебти в виде фигурки мыши, считает он, это говорит о том, что фараоны боялись и почитали мышеголовую, так сказать, в материальной форме. Потом он сказал, что естественные природные склонности животных породили легенды, и вот, дескать, почему в Красной пирамиде столько кошек: фараоны держали их, чтобы отпугивать смерть в мышином обличье. И потом сказал, что там же могут найтись обширные захоронения мышей в золотых побрякушках. Вандерер проболтал с ним всю ночь и теперь бредит мышами. Из двадцати рабочих и так уже половина копается по ночам у Красной пирамиды, а теперь туда отправлены еще трое. А Эдна, бедный ребенок! Она так обожает животных, что привыкла даже к лысым кошкам, ходила за мной по пятам. Но и она носа не показывает в нашу палатку, когда я вожусь с мышами. Удивительно, что никто не наткнулся на них раньше! То ли преданность трону столетиями передается по наследству, то ли лысые кошки охотятся на лысых мышей — вот загадка, над которой…»

Саммерс жалел только об одном: что письмо не попадет к адресату немедленно. А ведь было бы просто отлично, имей компаньон возможность оценить развитие событий лично! Но, черт возьми, этим следовало пожертвовать. Письма были единственным способом — на случай внезапного провала — превратить обвинение в цирк.

Глава двадцать третья. Кошки-мышки

Блинвилль, штат Мичиган, Соединенные Штаты Америки

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

— Вы здесь, мистер Маллоу? — мисс Дэрроу заглянула в библиотеку.

— Да, — не отрываясь от пишущей машинки, пробормотал М.Р. Он как раз описывал путешествие на «Матильде». — Что, прислал все-таки письмо?

— Я принесла вам газеты.

«Фараоновы кошки охотятся на фараоновых мышей? Вот загадка, над которой еще долго будут биться ученые

Нью-Йорк Таймс, Каир. Из Египетского Музея по телеграфу сообщают, что профессор Кейн, имя которого до сих пор было мало известно широкой общественности, наткнулся на несколько колоний животных, осматривая Красную Пирамиду в Саккаре. Весьма необычные кошки и мыши начисто лишены шерсти. Кошки мау, существующие вот уже три тысячи лет, были любимицами фараонов. Однако специалистам известно, что особую ценность имели редкие бесшерстные экземпляры. Считалось, что именно в таких мау вселяется богиня Бастет — олицетворение любви и домашнего очага. Другая легенда гласит, что так называемые фараоновы мыши — тоже типичные обитатели царских захоронений. Профессор Кейн говорит, что, поскольку эти животные считались случайно получившимися отдельными особями, о них почти не упоминалось. В результате возникла путаница с названиями: точно так же называют другое животное: ихневмонов, или мангустов. Однако, существование колонии убедительно доказывает: речь идет об отдельном виде. Эти вопросы будет рассматриваться в Лондонском зоологическом обществе немедленно по возвращении Кейна из экспедиции.

Кейн также высказал предположение, что, скорее всего, на необыкновенный вид зверьков повлияла среда обитания. Эти экземпляры, считает он, последние из обширных некогда популяций, сохранившиеся до наших дней».

М.Р. Маллоу усмехнулся. Он знал не так уж много о легендах Древнего Египта. Не был он и специалистом по зоологии. Но он точно знал, почему, или вернее, у кого получилась путаница с названиями.

23 декабря, Саккара

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

— Мааааа-а-ау, — разносилось под сводами Красной Пирамиды, — маааа-а-ау! Ма-а-а-а-а-а-а-а…

— Я рад, что вы так любите Россини, мой мальчик, но вы поете «Кошачий дуэт» с утра до ночи! — высказался профессор. — Наконец, подумайте о господах шпионах!

— Мау, мау, — отозвался Саммерс, только что спустившийся по ступенькам. — Никого нет. Я их все-таки замучил. Мы одни!

Он сел.

— Сбежали, — доложил он. — Ужас, каких малохольных теперь берут в археологи. Вот от меня бы на их месте так просто не отделались. Не отделались, профессор!

— Мне кажется, вы несколько увлеклись, — профессор размешивал состав в глиняной ступке. — По вашей вине я должен был лишить шерсти еще и мышей!

— Но не могли же мы сказать, что я не знал, кто такие фараоновы мыши!

— Ну, куда это годится — и кошки, и мыши? Это подозрительно!

— Но ведь нам верят.

— Смотрите, осторожнее. Засс хочет вывести вас на чистую воду.

— Нас, профессор, нас.

— Прекратите шутить.

— Не могу, у меня нервы.

— Это большой риск, мой мальчик.

— Ничего, в этих камерах сам черт заблудится. Пусть попробуют что-нибудь доказать — я докажу, что они идиоты. Что это клевета и они сами все подстроили.

— И все-таки два десятка кошек!

— Профессор, я смотрю на вещи реально. Два десятка кошек — minimum minimorum, которых мы сможем обработать без лишнего шума. На самом деле нам нужно штук сто.

— Да, но что скажут владельцы животных? Когда некие иностранцы покупают в таком количестве обычных кошек, это выглядит странно! Начнут болтать!

— Владельцы животных ничего не скажут. Кошек я просто взял. На время.

— Святые небеса, Джейк!

— Что? Болтать начнут? Начнут. Но нас к этому времени…

— Все это очень опасно.

— Вы же говорили, ваш препарат безвреден.

— Он и есть безвреден! Я запатентую его как отличный крем для дам!

— Тогда ничего вашим крестьянам не сделается. Подождут. Кошки на то и кошки, чтобы уходить, когда им вздумается.

Третье письмо Джейка содержало вот что:

«Несчастный Засс. В жизни не встречал никого (кроме себя!) кому бы так страшно не везло. Три дня назад Мухаммед, Мухаммед и Мухаммед принесли из раскопа каменный мяч — говорят, что именно мяч, каким египтяне играли в боулинг. Но твой покорный так неловко уронил мяч на ногу Зассу, что бедняга по крайней мере дня три не сможет ходить. Ergo, он не сможет съездить с нами в лагерь доктора Филипса. Это еще ничего: бедняга собирался поехать во что бы то ни стало, но вдруг съел что-то не то. От расстройства у него здорово испортился характер — иначе с чего бы он стал обвинять меня в том, что все его бедствия — моих рук дело? Впрочем, теперь меня подозревают все сразу. Но меня, как тебе известно, все всегда подозревают, так что я привык. Ах, да! Эдна! Эдна не подозревает меня! Это так мило с ее стороны, что прямо неловко».

— Черт, — пробормотал Д.Э. Саммерс. — С девчонкой-то совсем неловко.


И продолжал:

«Однако, Вандерер горит желанием познакомиться с доктором Филипсом. Не знаю, что приснится мне сегодня ночью, но вечером Вандерер устраивает рождественскую вечеринку и доктор должен прибыть к нам в лагерь — я уже передал ему приглашение».

Саммерс взъерошил волосы надо лбом.

«Теперь про тетю. Тетя в своем амплуа: взялась заигрывать с Зассом. Ну, знаменитый адвокат, писатель, интересный человек — ты все понял. А ты же знаешь мою тетушку. У меня не поворачивается язык сказать ей, что нельзя до такой степени не давать человеку проходу. Но это ужасно. Я просто места себе не нахожу. Ты представляешь, во что превратиться моя жизнь, если ей удастся его окрутить?»

23 декабря, Саккара, пять часов вечера

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

— Послушайте, Кеннел, — сказал Вандерер. — Я все понимаю. Но если вы не прекратите ваши фокусы, у вас будут неприятности.

— А? — молодой человек отряхнул брюки — возился в палатке с кошками. — О чем вы?

— Не ломайтесь.

— Но я все равно не понимаю.

— Нет, Кеннел, вы понимаете. Тетушкино наследство под угрозой, не так ли?

Кеннел молчал.

— Поговорим как мужчина с мужчиной, — сказал Вандерер.

— Лучше не стоит, — пробормотал натуралист.

— Стоит, милый мой, стоит. Во-первых, мои люди вами недовольны. Вы знаете, что это значит. Остерегайтесь, Кеннел.

— Ничего не понимаю. Они все время вертятся вокруг нашей палатки, но режьте меня на куски, если я понимаю, зачем! Меня в чем-то подозревают?

— Мое дело предупредить. Во-вторых, вы должны поговорить с вашей тетей.

— Вы не знаете мою тетушку!

— Ну, что касается вашей тети, у нее, конечно, есть некоторые основания. Однако…

— Какие еще основания? — перебил молодой человек.

— Как? Разве вам не сказали? Впрочем, кто бы решился. Хм. Дело в том, что… этот разговор останется между нами, не так ли?… Дело в том… Карл пробрался к ней в палатку. Пока вы отсутствовали, был большой скандал. Но он всего лишь хотел взять что-нибудь на память! Вы должны это понимать!

— Вы имеете в виду… — Ральф аж поперхнулся. — Он рылся в вещах моей тети?!

— Эти немцы чертовски сентиментальны. Успокойтесь!

— Не могу! Ваш Засс втрескался в мою тетку! Вы не представляете, во что превратится моя жизнь, если они…

— Тогда позаботьтесь о том, чтобы этого не случилось, — сказал Вандерер и ушел.

Натуралист, моргая, смотрел ему вслед. Потом повернулся вокруг себя и рявкнул:

— Эй вы, Засс! Не прячьтесь, это вам не поможет!

Скандал с Зассом был таким шумным, что в лагере Вандерера творилась сплошная кутерьма: оскобленный в лучших чувствах, немец решил вернуться в Каир. То, что наговорил ему Ральф, заставило беднягу требовать сей же час везти себя в город на автомобиле. А когда Вандерер отказался это делать, примирительным тоном советуя немцу «остыть и хорошенько все обдумать», герр Засс в крайнем возбуждении и смятении чувств оседлал мотоцикл позади курьера и, невзирая на протесты этого последнего, уехал. Лоу и Хэтфильд вскочили в автомобиль и пустились в погоню. Вандерер с телеграфной лентой в руках бежал сзади и ругался до тех пор, пока не осознал всю комичность своего положения.

— Итак, Засс рылся в моих вещах, — рассуждал тем временем Фокс. Он сидел на складном стуле в палатке Ральфа и профессора. — В моих, а не ваших. Я могу сделать из этого только один вывод: он был свидетелем одного нашего разговора.

— Именно так обычно и происходит, — Саммерс лежал на койке, задрав ноги на пирамиду ящиков. — Поэтому я и предпочитаю играть в открытую.

— Письма, написанные эзоповым языком — тоже не идеальная затея. Лучше бы вам не писать их.

— А я вам говорю, что это отличное оправдание. Нельзя подозревать в нечистых делах идиота.

— Вы зарываетесь, — возразил Фокс. — Это опасно.

— Значит, Засс слышал нас, но не видел, — Саммерс задумчиво барабанил пальцами по крышке маленького фотоаппарата, который всюду носил с собой. — Иначе бы он сразу полез туда, где они лежат. Тетенька, нельзя быть такими жестокими. Надо помочь бедняге.

С этими словами он открыл заднюю крышку своего «Эрнманн» и достал пачку листков, вырванных из записной книжки. Затем открыл книгу, лежавшую на столе, сунул письма между страниц и вернул на место.

— Вот интересно, кто успеет первым? Наш резвый Засс или эти два молодца — Лоу и Хэтфильд?

Фокс засмеялся было, но умолк и молчал долго.

— Откровенность, доведенная до гротеска. Фарс. Водевиль. Вы слишком рискуете, но… Любопытно было бы сыграть против вас в таком водевиле.

— Спасибо за комплимент, — отозвался Саммерс. — Закончим сперва с этим.

— Коллеги, — вмешался профессор, — мне не дает покоя мысль. Ведь наш отъезд непременно вызовет подозрения.

— Да, — согласился Фокс. — Нам следует сделать так, чтобы это произошло по желанию самого Вандерера. Ну, мой отчаянный друг, идемте. В самом ближайшем времени вам предстоит расплата за вашу дерзость.

Глава двадцать четвертая, посвященная непристойной выходке герра Засса

— Милый, — сказала тетя Элизабет на следующий день после завтрака, — разве у тебя нет никаких дел?

— Есть, тетя.

— Так иди. Что ты около меня вертишься?

— Идите, разрази вас гром, — прибавил Фокс шепотом, когда напарник наклонился, чтобы поставить возле него стакан с лимонадом.

— Вам хорошо говорить. А меня уже поджидают!

— Так и будете от них прятаться?

— Иди, Ральф, — сказала тетя вслух. — Можешь передо мной не выслуживаться. Я, слава богу, еще в состоянии подать себе стакан воды!

Кеннел мрачно посмотрел на горизонт, где высилась Красная пирамида, вздохнул и ушел, сказав, что попытается поймать несколько ящериц.

Помочь себе он не мог: трюк с письмами следовало проверить. И очень скоро в том, что о египетских богах Диоксогене и Фэттен-Ю читали оба адресата, а не один, не осталось никаких сомнений.

Лоу и Хэтфильд старались, как следует. Роль Ральфа не позволяла сколько-нибудь действенного сопротивления. Все, что можно было сделать — это прикрываться от особенно страшных ударов.

— Превосходно, — бормотал вполголоса Фокс, меняя напарнику примочку (они были в палатке одни). — Признаться, мускулы под вашей рубашкой, а еще более — ваш характер, вселяли тревожные мысли. Голову выше, вот так. Вы замечали, mon cher ami, что в случае каких-либо повреждений страдает преимущественно одна сторона тела? У вас она — правая.

— Почему правая? — поинтересовался Саммерс.

— Помимо вашего страшного фонаря под правым глазом у вас имеется небольшой шрам на правой скуле, старая отметина с правой стороны рта и несколько мелких на правом запястье. Послушайте, уберите руку. Вы мне мешаете.

Саммерс убрал руку. Он только сейчас обнаружил, что машинально держал ее поднятой, как бы готовясь к сопротивлению.

Спустя пять минут Фокс сказал:

— Вам, дорогой племянник, действительно стоит играть в открытую. Вы невежественны, ленитесь ликвидировать огрехи своего образования, несмотря на то, что знаете, как опасны последствия. Вы так и норовите побежать впереди паровоза. Вам не хватает подготовки. К тому же, вы по-прежнему невнимательны. Почти двадцать лет ничему вас не научили. Боюсь, рассчитывать на то, что вы исправитесь теперь, не приходится.

Саммерс вспыхнул, но Фокс сделал ему знак молчать и продолжил:

— Тем не менее, я рад, что вы так хорошо научились обращать собственные недостатки на пользу дела. Вынужден окончательно признать ваш метод. Гм, гм. Действительно неплохо. Возможно, даже…

Тут Фокс оборвал сам себя.

— Ну, мой друг, игра продолжается, — он закрыл походную аптечку. — Пойду теперь и я возложу себя на жертвенный алтарь.

«…Слушай, Засс рехнулся окончательно, — написал Кеннел в следующем письме. — Вчера вечером, когда моя тетушка вышла из палатки, где ухаживала за мной после того, как эти два бабуина, Лоу и Хэтфильд, отметелили меня ни за что, ни про что, он увел ее на прогулку и — вообрази только! — облапал, как какую-нибудь девку! Очевидно, старый павиан привык к тому, что дамам стыдно жаловаться. Им легче молча сносить издевательства. Страшно представить, сколько тайных жертв на его счету. К счастью, тетя Элизабет не такая. Правда, она в ужасном состоянии: мерзавец попытался обвинить ее в шпионаже. Она, видишь ли, хранила на груди несколько дорогих писем. Подлец решил воспользоваться этим, чтобы оправдать свой мерзкий поступок. То, что он городил, достойно авантюрного романа. Но, конечно, никто ему не поверил. А вот тетины письма, похоже, читал Вандерер. Я уверен в этом, потому что и он теперь смотрит на тетушку как-то неприлично. Надо увозить ее домой, а то как бы чего не вышло.

Возмущен. Тетя лежит больная, боюсь, она всего этого не переживет. Рвался набить З. морду, но меня оттащили.

P.S. Ах да! Чуть не забыл главное. Вандерер стал подозревать, что З. — сексуальный маньяк. Как тебе это нравится?»

* * *

Во вторник, в канун Рождества, М.Р. Маллоу сидел в библиотеке и писал:

«— Voila, господа! — раздался насмешливый голос и в пыль перед самым носом пинкертонов упали наручники.

Человек по имени Фокс схватил вожжи, свистнул так, что у здания станции разлетелись голуби, и через несколько мгновений экипаж скрылся за поворотом. В пыли остались валяться дамская шляпа и полувывернутый парик…»

Он писал и писал, подгоняемый запахом жареной утки, разносившимся по всему дому, как вдруг раздался телефонный звонок.


— Да! — сказал Маллоу, взяв трубку. — Это вы, доктор? Счастливого… Да, все хорошо. А у вас? Тоже? Нет, гостей нет. А у вас? Тоже? Нет, никого не жду. А вы? Действительно. Действительно. В самом деле, кому сдались эти гости. Скучаю? О. Э, нет, не то, чтобы, а впрочем, да! Да, доктор! Я страшно одинок! А вы, э… Рождество довольно скучно? Согласен. Согласен. Послушайте, приезжайте! Или я к вам…? У нас уютнее? Конечно, доктор Бэнкс! Приезжайте, жду!

Глава двадцать пятая. Светопреставление

Саммерс спустил ноги с кровати. Выспался он отлично, настроение было бодрым. Он вышел на балкон. Было рано, часов шесть, улицы только что облили водой. Солнце, жарившее с утра до поздней ночи, обладало здесь странным свойством: даже пекло было очень приятно. Солнечные лучи, пронизывавшие тело, наполняли душу чувством безмятежной радости. Коммерсант вдохнул аромат цветов, и собрался набросить халат, но утро было таким упоительным, что он отказался от этого намерения. В конце концов на улицах только начали собираться первые торговцы. Решив, что любоваться на его особу некому, он посмотрел, как ведут ослика с бурдюками воды, как толстый торговец прохладительным неторопливо идет с своим подносом, и подумал, что неплохо бы купить лимонаду.

То, что на нем нет одежды, Джейк сообразил, только оказавшись на улице — проклятая жара совсем одурманила.

Отступать было поздно: он вышел уже на середину Площади Оперы. Дело следовало замять как можно быстрее, но все же без унизительной спешки, и он направился назад, к гостинице. Этому плану несколько помешала девушка с корзиной на голове. Отдышавшись, коммерсант выглянул из-под арки, ведшей в какой-то двор: закутанная фигура девушка грациозно покачиваясь, как раз завернула за угол. Тогда он двинулся вперед. Но не успел сделать и десяти шагов, как пришлось скрыться за ослами. Ослы двигались мимо отеля и был шанс с относительно небольшим позором добежать все-таки до гостиницы. Толпа туристов, вывалившаяся из вереницы таксомоторов перед самым входом, заставила его изменить свое мнение и запаниковавший коммерсант, во весь дух перебежав улицу, вскочил в отходивший трамвай и плюхнулся на сиденье. Хуже этого нельзя было придумать ничего, но что сделано — то сделано, и он, высоко держа голову и делая вид, что не видит в своем положении ничего особенного, стал ждать остановки. Никто из пассажиров не сказал ему ни слова. Дамы и господа, леди и джентльмены, тети и дяди косились на него с осуждающим видом, а одна маленькая девочка пялилась во все глаза.

— Ne regardez pas! — громко шептала ее мать, дергая девчонку за руку. — Ne t’avise pas de regarder![12]

От этого «не регард па» коммерсанта охватил такой ужас, что он так и не решился выйти. Прижимаясь боком в холодной стене вагона, стараясь не поворачиваться к пассажирам, входившим и выходившим, он удалялся теперь все дальше и дальше от цели. Трамвай бежал по рельсам, издавая резкие звонки, чтобы спугнуть торговца, оказавшегося на них со своим ослом, автомобиль или пешехода. Каждый раз коммерсант вздрагивал. С каждой минутой ему становилось страшнее, от стыда он совсем перестал соображать, и, трусливо вывалившись на конечной остановке, стараясь слиться с чугунными воротами трамвайной станции, пытался найти такое место, где его не будет видно. Ничего большего ему уже не хотелось.

На него смотрели. И господин в канотье, ждавший, опершись на трость, кого-то на площади. И пассажиры на остановке — этих было человек пять, не меньше. Все они были закутаны в превосходные черные и белые покрывала. И двое феллахов, тащивших свернутые ковры на плечах. И уж тем более нищий мальчишка. Он сидел на тротуаре и ковырял в носу. Юный египтянин был облачен в дырявые штаны и белую рубаху. Голову закутывала чалма. «Можно размотать, — думал коммерсант. — Хоть будет, чем прикрыться». Кража, конечно. Ничего иного придумать было нельзя. «Да, но если меня возьмут? Я же окажусь в участке. А если погоня? О, боже мой, боже мой!»

И с этими ужасными мыслями он проснулся.

— Ральф! — тетушка Элизабет бесцеремонно вошла в палатку. — Ты что, еще спишь? Поднимайся, лентяй. Мы едем в Каир. Господин Вандерер любезно предоставляет нам машину. Я хочу, наконец, побыть в приличной обстановке, посетить парикмахерскую и зайти в ресторан.

Она высунула голову наружу и закричала:

— Профессор! Где вы, господин профессор! Вы с нами?

* * *

«Итак, сэр, все идет отлично. Лучше не придумаешь. Пью кофе в ресторане и чуть не плачу от счастья: вот-вот домой. Черт возьми, соскучился по цивилизации. Снов я больше не вижу, что, конечно, обидно. Но ты же сам придумаешь подходящий финал для своей повести? У тебя всегда был порядок с воображением, так что я думаю, догадаться о том, чем все кончилось, намекнуть на дальнейшую судьбу героев, приплести к этому какую-никакую мораль у тебя и без меня получится. В конце концов, из нас двоих ты писатель, а не я.

Ну, а теперь немного о событиях последних двух дней, которые произошли, пока я прогуливался по деревням в поисках интересных животных.

Известно ли тебе, mon cher ami, что на здешних кладбищах живут люди? Это бедняки, которые не могут позволить себе жилье. И надо сказать, они не так уж плохо устроились. Холодов здесь не бывает, о дожде в последний раз слышали лет десять назад, так что каирские бездомные — не чета американским. Спят прямо посреди могил, заводят свои маленькие хозяйства — и вообрази, полиции нет до них никакого дела. Прямо на кладбище прогуливаются ослы, пасутся козы и шастают кошки. Женщины нянчат детей, старики играют в кости и курят кальян — удивительно, но, похоже, никто не боится быть обокраденным. Мне пришлось бы сделать здоровенный крюк, чтобы их обойти, и я пошел сквозь это удивительное поселение. Вообрази, на меня не обращали внимания! Люди преспокойно занимались своими делами. Мало того, по пути я заметил нескольких местных — шастают туда-сюда прямо через эту кладбищенскую деревню. Тут мне страшно повезло: почти случайно. Если ты помнишь, профессор мечтал поймать нубийского козодоя. Но его поймал я! Я услышал тот самый трещащий звук, который он мне так долго показывал (и который сам могу показать тебе, как только мы увидимся!). Сунулся за один памятник — сидит! Тут я схватил его и помчался поскорее назад.

Тут стоит рассказать о прошедшей ночи. Она была потрясающей. Я привез третью дюжину мау, профессор сказал, что теперь кошек достаточно, и поначалу все было тихо-мирно. По крайней мере, твой покорный очень рассчитывал, что все будет тихо, и что не вылезут на свет божий некие обстоятельства. Но не тут-то было. Тайное, прах меня побери, стало явным.

Ты, конечно, скажешь: да говори же, чтоб тебя разорвало!

Ну, сэр, вот вам.

Обычно Эдна чуть не до полуночи пасется в нашей палатке, Вандерер пасется вокруг Эдны, а Лоу и Хэтфильд пасутся снаружи. Это чертовски неудобно. Но с вечера в лагере боялись даже высунуть нос наружу: у меня, видишь ли, сбежала особенно редкая габонская гремучая гадюка. (Удачно забрел в одну лавку на базаре). Мне пришлось сказать об этом всем потому, что в последний раз гадина крутилась около палатки охраны, и профессор поклялся снять мне голову, если я ее потеряю. Гадюка в конце концов все равно удрала, но козодой меня спас. Тем более, что профессор вернулся только около часа. Он едва не расцеловал несчастную птицу, всем ее показывал, кричал, что его работа перевернет мир, и, в общем, недурно потренировался в миропереворачивании: козодой наотрез отказался издавать какие бы то ни было звуки, и мой работодатель пытался его взбодрить. Он так здорово кричал по-козодойски, что даже сам козодой, должно быть, позавидовал. Во всяком случае, до утра не пикнул. Зато заволновалась здоровенная сова — я и не думал, что они могут издавать такие звуки! Утром оказалось, что из-за воплей обоих в лагере Вандерера всю ночь никто не решался выйти: думали, что трещит наша гадина, выбравшись на охоту, а потом душераздирающе кричит тетушка. Тетушку чуть не хватил удар, Вандерер долго орал и в конце концов пришлось пообещать, что пока у нас общий лагерь, мы не будем иметь дела со змеями.»

* * *

— Подумать только, шампанское 1868 года! — возмущалась миссис Кеннел, когда вся компания вернулась вечером. — Единственное шампанское, какое можно найти в этом городе, оказывается жалкой газированной кислятиной! Ральф! Мне хочется плакать от такого шампанского!

— По такой жаре, тетушка, надо быть самоубийцей, чтобы пить спиртное, — осторожно заметил Ральф.

— Милый, — произнесла миссис Кеннел противным голосом, — ты попрекаешь свою тетю бокалом шампанского? Единственным, что могло бы принести мне толику радости и так жестоко разочаровало? Единственным бокалом?

— Ну, тетушка, в Европе для вас найдется много шампанского.

— В Европе? — тетка всплеснула руками. — Ну конечно, в Европе! Здесь даже куска мяса не найдешь! Ральф, я не понимаю, как ты можешь смотреть на меня так спокойно после того, как мы объехали весь город, чтобы купить на улице — вы слышите? — на улице! — тех мерзких сосисок!

— Но тетя Элизабет, здесь не едят свинины.

— И после того, как я терплю весь этот ад, меня попрекают бокалом шампанского? — продолжала миссис Кеннел. — Меня?

С этими словами она властным жестом протянула свой бокал Зассу.

— Будет ли сегодня, наконец, доктор Филипс? — поинтересовалась она, пригубив новую порцию шампанского. — Мне хочется гостей.

— Нет, тетушка, — смутился Ральф, — это мы должны были поехать к доктору Филипсу, но…

Вид у него сделался несчастный.

— Да? — дружелюбно отозвалась миссис Кеннел. — Тогда тетя хочет к нему в гости. Если гора не идет к Магомету… и вообще, сколько можно ждать? Почему мне нельзя в гости? Ральф, ты что, думаешь, я пьяна? Мне просто весело, зануда ты! Ах, эти книжные черви, просто никаких слов нет! Милый, что это за пятнышко у тебя на груди?

Ральф наклонил голову, пытаясь рассмотреть пятно и тут же был схвачен за нос: — Ха-ха-ха! — засмеялась тетушка Элизабет. — Это плесень, милый! Ты от своего занудства уже покрылся плесенью! Ты думаешь, за тебя кто-нибудь пойдет? Нет, правда? Ха-ха-ха!

* * *

Оказавшись в палатке, куда ее водворил племянник, миссис Кеннел преобразилась.

— Итак, — сухим, деловым тоном произнес Фокс, — будьте готовы. Нам предстоит последний акт.

За последнее время Засс не только воспылал нежными чувствами к тетке, но и стал проявлять отеческий интерес к племяннику. Однако, как он ни старался, как ни подглядывал, ни подслушивал и не устраивал обысков, никаких следов каких-либо планов или намерений не обнаружил.

То же самое можно было сказать и о Лоу с Хэтфильдом. Они, правда, не демонстрировали дружелюбия, а даже и наоборот — вернее сказать, они вели себя как всегда: оказывались именно там, куда их не звали и где меньше всего желали видеть. Но как они ни старались, никаких следов приготовлений к чему бы то ни было не находилось.

Причина этому была до смешного простой: никто ни к чему и не готовился.

Когда последняя партия мау благополучно оказалась в лагере натуралистов, Фокс сказал:

— Полагаю, мы успели узнать друг о друге достаточно. Любые наши реакции будут естественны, а вы с достаточным успехом сумеете использовать обстоятельства. Действуйте. Вы больше не нуждаетесь в моих указаниях.

— Милейший! — позвал Ральф, обращаясь к феллаху, караулившему палатку с животными. — Да-да, я вам. Милейший, что это вы курите? Если я не ошибаюсь, гашиш?

Феллах, посмотревший на молодого человека так, словно с ним заговорила лысая египетская мау, усмехнулся и молча протянул свою трубку.

— Ральф! — вскричала тетя Элизабет. — Немедленно объясни, откуда ты знаешь, как пахнет гашиш!

— Но тетя, — Кеннел с улыбкой дал понять, что отказывается от угощения, — но тетя, могу же я знать это теоретически?

— Ах, значит, теоретически? В таком случае, как только мы вернемся домой, ты выйдешь из своего идиотского клуба!

— Да причем тут клуб!

— Ты знаешь, причем!

— Ох, тетя, подождите! — с досадой остановил ее Ральф, и вновь обратился к феллаху. — Значит, милейший, я вот о чем хотел бы вас попросить. Вы не могли бы курить гашиш внутри?

И, обнаружив, что феллах его не понимает, показал:

— Внутри палатки. Там кошки, да?

— Ральф! — ужаснулась миссис Кеннел. — Я запрещаю тебе мучить животных!

— В самом деле, Ральф, — вмешался профессор, — я не считаю вашу остроумную идею пригодной к практическому применению.

— Но профессор, — смущенно сказал молодой человек, — ведь это же только немного дыма! Они просто станут более миролюбивыми. Ведь вы же знаете, как тяжело с этими мау.

И он продемонстрировал свои руки со множеством горящих следов.

— Почему вы не пользовались перчатками? — профессор поразился до глубины души. — Ведь я говорил вам!

Это было правдой.

— Но это неудобно! — возмутился молодой человек. — Я скорее успею вынуть руки из клетки, когда на них нет этих громоздких брезентовых рукавиц! Эти зверюги набрасываются!

Профессор принес аптечку. Миссис Кеннел немедленно ее схватила.

— И потом, — продолжал Ральф, наблюдая, как она достает склянку с йодом, — некоторые мау все еще в прострации. У них нежная психика. Тетя, что это вы делаете?

— Ну вот что, милый, — сказала тетя Элизабет, — пойдем-ка.

— Э, нет, — пробормотал Ральф.

— Э, да! — передразнила тетя. — Я сказала, пойдем!

— Не надо, я сам.

— Не начинай, пожалуйста. Я знаю, что значит твое: «сам!» Ральф, ей-богу! Ты же не маленький мальчик!

Она попробовала схватить племянника за рукав, но Кеннел увернулся. Тетушка попыталась снова. Ральф отступил за раскладной стол, обошел его кругом, потом развернулся и побежал. Миссис Кеннел пробормотала неприличное слово и кинулась за ним.

— Es wird Brand! У него будет гангрена! — возмутился Засс и тоже бросился в погоню. Эдна Вандерер выскочила из своей палатки.

— Дайте мне! — крикнула она. — Я его уговорю!

— Возьми, если хочешь! — огрызнулась тетка. — Он бегает, как конь!

— Ай, шайтан, — с уважением сказали феллахи, наблюдая, как бегает Ральф.

Миссис Кеннел остановилась.

— Милейший, вы! Эй! Как вас там!

Она показала феллахам на своего племянника.

— Вы что, не видите, любезный? Поймайте его!

То ли никто из феллахов ее не понял, то ли ее не хотели понимать, но все они остались равнодушно наблюдать за происходящим. Зато кинулась за Ральфом Эдна.

— Мистер Кеннел! Стойте! Дайте мне! Вам не будет больно, мистер Кеннел!

— Ты с ума сошла! — заорал дочери Вандерер. — Кеннел, стоять! Стоять, говорю вам!

Но молодой человек и не подумал откликнуться. Эдна бежала за ним. Следом устремились остальные.

— Ловите его! — кричала на бегу миссисс Кеннел. — Тюфяки! Бестолочи! Лентяи!

Началось светопреставление. Ральф Кеннел петлял, как заяц. Он метался из стороны в сторону, прятался за лесами, приседал за горами песка и щебня. Следом бежала тетушка Элизабет. За ней Эдна — причем, было не совсем ясно, догоняет ли она Кеннела или сама убегает от отца. За Вандерерами бежал Засс с аптечкой. Позади топала охрана.

Адвокат развивал неплохую скорость, и Кеннелу пришлось применить некоторые усилия, чтобы оторваться. Он спрыгнул в квадратную дыру раскопа, когда Засс уже протянул руку. В душной темноте подземного хода Ральф как ни в чем ни бывало спустился по ступеням и был, наконец, настигнут. Снаружи доносились возгласы: тетя Элизабет, не стесняясь в выражениях, крыла Лоу и Хэтфильда.

* * *

В ночь на 26 декабря 1925 года профессор Кейн уволил своего ассистента.

— Это переходит все границы мыслимого! — восклицал он, тряся своей седой головой с безумным креном на левую сторону.

Когда ваш ассистент угоняет грузовик находясь под действием египетского гашиша, и тем ставит всех в неудобное положение, потому что сегодня экспедиция в полном составе собиралась в гости по приглашению доктора Филипса, который, между прочим, уезжает завтра утром, в этом еще нет ничего фатального. Когда этот бестолковый молодой человек забывает поставить грузовик на тормоз и тот съезжает в лагерь, устраивая там панику, это все еще можно простить. Но когда этот ассистент не в состоянии вовремя вскочить в кабину, чтобы грузовик не успел смять палатку с плодами вашего уникального открытия — это находится за гранью человеческого. Да-да, за гранью человеческого!

Миссис Кеннел хохотала, как гиена: когда в праведном негодовании швырнула в костер отобранный у племянника гашиш; когда Вандерер в бешенстве бежал за грузовиком, который вел Ральф, и особенно, когда лагерь осадили лысые египетские мау. Куда ни ступи, везде по песку валялись голые кошки. Они издавали неприличные вопли, набрасывались на любые встречные ноги, не давали прохода, сладострастно выгибая спину и вытираясь о ваши лодыжки, а затем начинали вести себя так непристойно, что просто никаких слов не находилось.

Тетушку также очень насмешило, когда нанюхавшийся дыма Засс полез целовать ей ручки. Она только хихикала, сидя на складном стуле, и грозила пальцем своему племяннику. Но затем оказалось, что лысые кошки уделяют миссис Кеннел повышенное внимание. Никто в лагере не пользовался таким их расположением, как тетушка Ральфа. Мало того, к ней намертво пристали мужчины — Засс с любезностями и злой, как собака, Вандерер. Завидев старую даму со следующими по пятам кавалерами, мау оставляли свои оргии. Они собирались перед любезничающей тетушкой, искательно заглядывали в глаза, трогали лапкой край ее юбки и старались дотянуться до сумочки. Сначала тетушка шутила, затем мило отмахивалась, затем была вынуждена отмахиваться несколько активнее, а под конец бросила мужчин и попыталась спастись от назойливого благорасположения в своей палатке. К несчастью, пытаясь обойти банду лысых разбойниц, которые так и лезли под ноги, миссис Кеннел споткнулась. Маленькая дамская сумочка шлепнулась на песок и вмгновение ока была растерзана: вещи рассыпались, шелковая подкладка вывернулась и явила миру фурор.

Смеялись феллахи.

Ржали Лоу с Хэтфильдом.

Вытирал детские слезы Засс.

Смеялась горничная тетушки Элизабет, которую Ральф тут же отправил в палатку к мисс Вандерер — Эдна проснулась и проявляла недоумение.

Даже Вандерер, уже охрипший от воплей, зашелся хохотом, хлопая себя по ляжкам.

— Banger! Dies ist ein banger! — говорил Засс, показывая пальцем. — Это сосиска, фрау?

Миссис Кеннел дала ему пощечину.

— Старый дурак!

Потом развернулась на сто восемьдесят градусов и дала вторую пощечину — хохочущему племяннику.

— Меня-то за что! — возмутился тот.

— Болван! Молчать! — и миссис Кеннел, шумя юбками, исчезла в своей палатке.

И тут из палатки профессора раздался ужасающий вопль.

— Погибли! Погибли! Их больше нет! Кончено!

Профессор Кейн кричал, плакал и таскал себя за волосы.

Мау пожрали мышей: Неферт, за ней Лейлу, Кати и Мукарамму — его любимиц. Все достояние профессора, которое не было сожрано мау, разбежалось. Лысые чудовища бродили вокруг разбитых клеток, ходили по столу, катались по раскладным койкам. Они разодрали москитную сетку, выразили свое презрение к профессорской обуви и опрокинули чернильницу прямо на последние записи — единственное уцелевшее доказательство его открытий. Кейн был совершенно прав: его карьера погибла.

* * *

Наутро обстановка была еще та. Эдна за завтраком бросала вопросительные взгляды на отца. Вандерер с ней не разговаривал. Он косился на тетушку Элизабет. Тетушка притворялась, что она ничего не замечает, но чем больше она старалась, тем хуже у нее выходило. Зассу всерьез угрожало косоглазие: он одновременно умильно смотрел на миссис Кеннел и сверлил взглядом Ральфа.

Короче говоря, настроение было удручающим.

Подул слабый ветер. Насыпало песка в тарелки и кувшин с прохладительным.

— Надеюсь, господа, — произнес, наконец, Вандерер, — вы понимаете, что мы больше не можем находиться в вашем обществе?

Профессор крякнул. Эдна ахнула.

— Ты идиот, Ральф, — констатировала тетушка Элизабет. — Я сейчас лишний раз убедилась, что ты законченный идиот. Ты просто не в состоянии взяться за какое-нибудь дело, чтобы не превратить его в комедию.

— Ну, тетечка, я вовсе не идиот. Во всяком случае, я не страдаю манией преследования и не ищу доказательств злого умысла там, где их нет.

— Да ты даже приличного человека сведешь с ума.

Она повернулась к немцу:

— Логика, Засс, никогда не была вашей сильной стороной. Вы слишком серьезно к себе относитесь. Кроме того, я бы на вашем месте пересмотрела свои взгляда на этот, как вы его называете, социал-дарвинизм. Иначе вы еще не раз окажетесь в унизительном положении.

Герр Засс, наконец, осмыслил, что именно ему сказали и потерял последнее соображение. Полное лицо его налилось кровью, он выскочил из-за стола и бросился на Ральфа. Под его весом тот грохнулся со стула. Засс был сильным и крепким человеком, к тому же, каждое утро делал гимнастику.

— Послушай, — недовольно сказала тетка, не обращая внимания на то, что племянника возят по песку, пытаясь задушить, — нельзя же быть такой свиньей!

— Почему это я свинья? — сдавленно отвечал тот. — Это вы, тетушка, испорчены. Сочувствуете кому угодно, только не мне. А ведь вы не хуже моего знаете, что наши друзья, Лоу и Хэтфильд, каждый день потрошили наши вещи. Бог знает, что они там искали, но согласитесь: выставить человека идиотом ничего не стоит. Не стоит, тетя?

— Не стоит, — согласилась та. — Однако, Ральф, я кое-чего не понимаю. С чего это ты вызвал у них такую ненависть?

— Ой, тетушка, — отозвался ее племянник, — вы же знаете, как сброд относится к приличным людям. И потом, согласитесь: я-то не стану бить морду другому за то, что у меня самого не хватило мозгов.

За столом повисла зловещая тишина. Адвокат, не оставлявший попыток задушить Ральфа, замер.

— Герр Засс, вы позволите? — произнес тот.

Засс выпустил его воротник. Противники встали.

— Может быть, привлечь внимание к моей особе? — поинтересовался Ральф.

— Ты и сам прекрасно с этим справляешься, — фыркнула тетка. — Зачем бы им привлекать внимание к твоей особе?

— Понятия не имею, — Кеннел отряхивал брюки. — Чтобы отвлечь его от того, что они воруют из раскопок золотые побрякушки?

— Ах ты, урод! — заорал Хэтфильд.

— Я в суд на него подам! — неожиданно тонким голосом взвизгнул Лоу. — Тебя вздернут за клевету, ублюдок!

Ральф не обратил на это никакого внимания.

— А может, из удовольствия лишний раз унизить? — поинтересовался он. — Как вы думаете, тетечка?

Тетушка Элизабет доела ростбиф, допила чай, кивком поблагодарила прислугу и встала.

— Не знаю, — сказала она. — Никогда не понимала, почему люди с такой готовностью позволяют делать из себя дураков. Не деньги делают человека, но достоинство. Пойдем, дружок. Мы уезжаем.

Часть четвертая. Febris Flava


Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Глава двадцать шестая, посвященная вопросам морали

Отъезд прошел с помпой. Обыск, который немедля приказал устроить Вандерер в палатках Лоу и Хэтфильда, обнаружил много интересного. У Засса, который тоже был подвергнут унизительной процедуре, не нашли ничего компрометирующего, если не коллекции порнографических открыток. Экспедиция профессора Кейна с достоинством перенесла оскорбление и отбыла с гордо поднятыми головами. Положение портили только крики: «Ральф!» «Ральф!» и бегущая за грузовиком Эдна.

Скоро машина вывернула на дорогу, оставив позади и рыдающую девочку, и Вандерера, который даже не подозревал, что пассажиров в грузовике не трое, а четверо.

Четвертым была громоздкая мумия сидящего на корточках Артемия с головой крокодила и невероятно толстым туловищем. Мухаммед, Мухаммед и Мухаммед обернули ее мешками, сунули сверток в брезентовый чехол от палатки и у всех на глазах погрузили вместе с прочим добром.

Теперь следовало дождаться дахаби.

Дахаби — небольшие крытые лодки, использовались для доставки по Нилу всевозможных грузов. Артемий остался в гараже «Шепердс», ожидая путешествия до Александрии вместе с партией табака, а Кейн с Ральфом и его теткой вернулись в прежний свой номер.

— Приходило ли вам в голову, коллеги, — поинтересовался профессор — он пил сельтерскую, — почему Вандерер с таким энтузиазмом хотел познакомиться с доктором Филипсом?

Ответом ему был дружный хохот. Подельники уселись на диван.

— Вы правы, — профессор отсалютовал стаканом. — Если бы доктор Филипс на самом деле копал в Красной Пирамиде, немедленно состоялись бы торги! Несчастный потерял бы концессию. Заметьте — никакой кражи. Все было бы совершенно законно.

— Законный налет, — засмеялся Джейк.

— Скорее, абордаж, — поправил его Фокс.

— Вот будет смешно, если после того, как мы украли мумию, кто-то уведет ее у нас, — заметил Саммерс.

— Полагаю, вы можете пойти дальше в своих размышлениях, — улыбнулся профессор. — Однако, уповаю, что следующее звено цепи появится несколько позже того дня, когда я передам мумию клиенту.

Фокс содрал парик.

— Дело сделано, — произнес он, — и теперь нас интересуют вопросы морали. Хочется быть хорошим, не так ли? И вот что интересно: для кого? Для людей? Но ведь они ничего не узнают? А если бы узнали, это все равно ничего бы не изменило. Одни сказали бы: «таков бизнес» и больше не прибавили бы ничего. Другие: «такова жизнь». И стали бы рассуждать, кто в этой истории вел себя более грязно. Ответ на этот вопрос зависел бы в большой мере от того, с какой стороны судьи — со стороны Вандерера или с нашей. Третьи отвернулись бы с презрением, но мы с вами понимаем, что это за люди. Они очень любят рассуждать о высоких материях, но никогда ничего не предпринимают сами. Вряд ли их мнение будет иметь вес для кого бы то ни было, кроме них самих. Тогда для кого мы ищем оправданий?

Саммерс пожал плечами.

— Какое нам дело, кто что скажет? Я не работаю на публику. Я работаю на себя.

— Хорошо, — улыбнулся Фокс. — Перед собой я не чувствую вины. А вы? Тоже нет? Но тогда для кого? Для бога? Насколько мне известно, ни один из присутствующих не является верующим. Ну, вы, Джейк — безбожник. Найджел, может быть, с момента нашего последнего разговора что-нибудь изменилось?

Профессор покачал головой.

— Не верю. Точнее, верю в существование неких сил. Силы эти носят разное название в разных уголках света, но человек, думается, изрядно преувеличивает их власть над собой. Страх перед неизвестностью — вот истинная власть над человеком.

— Великолепно расплывчатый ответ, — съехидничал Фокс.

— Ну, Алекс, вы же знаете. Увольте меня от подобных дискуссий.

— А вы, Джейк? Вы, полагаю, не раз думали над словами, которые сказали бы своему отцу.

— Я сказал бы ему только одно: Поступки. Только они имеют значение.

— Но ведь есть вещи, которые вы считаете правильными, как есть и противоположные вещи? Значит, существует некая величина, которая эту правильность определяет.

— Пусть существует. Я не сторонник теорий. Слушайте, вы меня утомили своими рассуждениями. Напоминаете моего папеньку.

— Ах, вот какого вы обо мне мнения? Между прочим, то обстоятельство, что ваш отец — священник, проясняет для меня многие вещи.

— Какие именно?

Фокс обмахивался бумажным веером.

— Прежде всего, ваш дух протеста. Жизнелюбивые натуры вроде вас сопротивляются тем сильнее, чем строже существующий порядок, но одновременно и нуждаются в нем. Как иначе вы стали бы авантюристом? Вас с мсье Кеннелом, Джейк, роднит одно качество: всю свою жизнь вы чувствуете себя шкодливым мальчишкой.

— Это вы обо мне или о себе? — прищурился коммерсант.

— Пока что о вас. Хотя вы правы: мы похожи. Но я говорю о том, что ваша нравственная чистота, которая так не дает вам покоя, и которую вы так или иначе пытаетесь сохранить, все же восходит к религиозному воспитанию.

Коммерсант расхохотался.

— Какая еще чистота, Фокс? Что вы несете?

— Вы как-то упомянули, что нуждаетесь в огромной сумме. Вы могли бы смириться с существующим положением — ради, как вы это сказали когда-то, больших денег. Вы этого не сделали.

— Алекс, вы меня все время романтизируете. Мне действительно нужны огромные деньги. Но они нужны мне, чтобы получить свободу. От Форда, от Вандерера, от любого другого, кто пожелает распоряжаться, что мне делать и чего не делать.

— А если бы вы были сейчас бедны? Вы бы подумали о том, что если изловчиться и сыграть на привязанности мадемуазель Вандерер достаточно продолжительное время, в конце концов можно было бы жениться на ней?

— Я был беден, когда подписывал контракт с Фордом.

— Это означает: «да»? Будь вы бедны сегодня, подумали бы о женитьбе на богатой наследнице?

— Будь я беден сегодня, я бы счел, что гонорар за наше дело сделает меня более счастливым, чем женитьба на приданом и переход в собственность корпорации. Как раз думал: подвернись мне такое дело пятнадцать лет назад — это было бы…

Коммерсант запнулся, не в силах даже облечь в слова охватившие его чувства, но Фокс оборвал: — Пятнадцать лет назад вам не могло подвернуться такого дела, потому что вы бы с ним не справились. Видите, вы противоречите самому себе. Даже при вашем… назовем это «не вполне законным» хобби вам, тем не менее, дороже нечто более ценное, чем деньги. И лишнее тому доказательство — то, что вы, имея возможность, все-таки не прикоснулись к золотым украшениям, в отличие от неразборчивого господина Лоу!

— А вы? Вы что, тоже их не тронули?

— Бог мой, нет, конечно! В нашей ситуации было бы безумием прикасаться к золоту, а я не настолько глуп, чтобы позволить любви к деньгам возобладать над здравым смыслом.

— Так, значит, и не вы подбросили побрякушки в палатку этим бабуинам, Лоу и Хеттфильду?

— Неужели вы думаете, что в этом была необходимость?

Саммерс усмехнулся.

— Вы ловкий человек, Фокс. Ваша ловкость позволила бы вам спрятать украденное достаточно надежно, чтобы его не нашел никакой Вандерер. Вы не тронули золота по другим причинам.

Фокс засмеялся.

— Вспомните, Джейк, наш разговор о феллахах. Можно обчистить иностранца, но нельзя — соотечественника. Нельзя красть у человека, который живет в отеле, но совершенно необходимо сделать это у путешественника, поставившего палатку в пустыне. Можно…

— …свистнуть сокровище, провернув аферу, но некрасиво брать то, что просто плохо лежит?

— Да. Теперь вы понимаете?

— Но… — Саммерс не мог избавиться от недоумения, — вы ведь все-таки были карманником.

— Видите ли, друг мой, я действительно был вором. Этот талант проявился у меня еще в приюте, и было бы грешно им не воспользоваться. Однако, как бы вам сказать, — Фокс, глядя в потолок, рассмеялся. — И у воров имеются свои понятия о чести, о дозволенном и недозволенном. Я ни в коей мере себя не оправдываю, но… то было тяжелое время. Теперь, когда в этом нет никакой необходимости — вы ведь понимаете, что я хочу сказать?

Саммерс расхохотался. Профессор улыбнулся. А Фокс продолжал:

— Моя тетушка была набожной женщиной. Так что и здесь у нас с вами имеется сходство. Другое дело, что детство, проведенное за кулисами в обществе кордебалета, наложило на меня свой отпечаток. Который беспечная жизнь с тетей, не имевшей других объектов для излияния своей привязанности, а также избыток времени, который я тратил на чтение, лишь усилили. Единство противоположностей. Суровые правила — и свобода от всяких правил. Эгоизм и человеколюбие. Добро и зло, si vous comprenez[13]. Джейк, вы могли стать блестящим проповедником. Я — недурным ученым. Но некая невидимая рука подмешала в состав любовь к шуткам — и процесс кристаллизации завершился.

— И я очень этому рад! — с заметным раздражением проговорил профессор. — Жаль только, что эта рука сделала вас таким занудой. Давайте же приведем себя в приличный вид и пойдем, наконец, обедать!

* * *

— Надо же, — медленно произнес Саммерс, когда официант, накрыв на стол, удалился, — а ведь мы гораздо более похожи, чем я думал…


— И даже еще более, mon cher ami.

— Так, значит, и вы хотели ловить зверей?

— Ральф хотел ловить зверей, не я. Я мечтал стать великим иллюзионистом. Достойная в своей наивности мечта, неправда ли?

— Почему? — удивился Саммерс. — Мне представляется, у вас были для этого все шансы.

Фокс махнул рукой.

— Я не сумел бы превзойти ни Гудини, ни Барнума, ни Келлера. Меньшее меня не устраивает.

— А ведь я был уверен, Алекс, что вы цирковой артист.

— Вы правы. К десяти годам меня заинтересовали химические опыты. Кроме того, я много и с удовольствием бывал в театре. В особенности в оперетте. Тетя Элизабет, мир ее праху, как и мама, грезила о сцене. Хотя и не любила в этом признаваться. Однако то, как я ее представлял — кстати, я с детства занимался передразниванием своей бедной тетушки, за что мне, разумеется, доставалось, — дает вам достаточное представление об этой достойной даме. А потом, конечно, был цирк.

— Тогда вы и сбежали? — спросил Саммерс.

— Да, именно тогда, — со смущенной улыбкой произнес Фокс. — Мне было всего четырнадцать. Спустя пятнадцать лет тетя Элизабет умерла. Мне пришлось вернуться из Лозанны, где я к тому времени жил, чтобы вступить в права наследования.

— Рискованная операция.

— Вы даже не представляете себе, насколько рискованная. Знаете, Джейк, до сих пор ломаю голову, что привлекло меня: размер состояния или этот риск?

— Вы едва не попались. Смылись у них из-под носа. Я, наверное, никогда этого не забуду!

— Вот, значит, когда вы встретились! — воскликнул профессор Найтли.

Саммерс улыбнулся.

— Мы встречались потом еще раз. Случайно и ненадолго.

Фокс кивнул.

— Я петлял, как заяц, чтобы не дать выйти на мой след. Три раза пытался пересечь Атлантику, чтобы вернуться домой, и трижды попытки срывались. Наконец, мне пришла удачная мысль.

— Цирк, — не выдержал коммерсант.

— Да, бродячий цирк, — кивнул Фокс. — Как раньше, в юности. Должен сказать, на сей раз я чувствовал себя весьма dépaysé[14]. Я был к тому времени человеком состоятельным, привыкшим к комфорту, и пришлось потратить много сил, чтобы вернуть себе юношеский запал.

Профессор только головой покачал.

— Я выбрал самый затрапезный балаган, какой только мог найти, — продолжал Фокс. — Провел в нем полгода, прежде, чем рискнуть вновь. Утопил женский костюм в деревенской уборной, на случай, если будут обыскивать. Питался — о боже, чем я только не питался, боясь навести людей Пинкертона на след. Оделся в лавке старьевщика.

Фокс грустно улыбнулся.

— Как я жалел тогда о моем саквояже, в котором было все необходимое! Впрочем, и эта пропажа к лучшему, потому что багаж такого сорта мгновенно вызывает подозрения. К тому же, двум молодым людям он был явно нужнее. Это был прекрасный саквояж. Верно, мсье Саммерс?

— Верно. Вы представить себе не можете, насколько верно.

— Ну? — потребовал Фокс. — Дальше!

— Дальше… — Саммерс собрался с мыслями. — Мы, собственно, уже приближались к Нью-Бедфорду. Оставалось лишь найти гостиницу. Ну, а оттуда мы прибыли в порт, записались юнгами на один корабль — и поминай как звали.

— А что же мой саквояж?

Саммерс рассмеялся.

— Mon cher ami, — передразнил он, — я сделал на нем карьеру!

— Какую карьеру, несносный мальчишка?

— Шарлатана, разумеется.

— Les mauvaises compagnies corrompent les bonnes mœurs[15]. Как вы поступили с buste envoi[16]?

— Э… э… Ах, бюст! Продал даме, у которой не было своего.

— Часы?

— Четыре раза спасали меня из безвыходных положений.

— Прежде, чем сгинуть в ломбарде, я полагаю? Ну, а куда вы подевали мою бритву?

— Шикарная вещь! — завистливо вздохнул Джейк. — Я был вынужден отдать ее компаньону. Ему раньше моего нашлось, что брить. Этот негодяй пользуется ею до сих пор.

— Как трогательно! Ну что же, по приезде вы сможете ее забрать. В Лозанне я подарю вам еще одну — в подарок для вашего компаньона.

— Нет, — коммерсант рассмеялся, — не стоит. Все произошло так, как и должно было.

— Но вы ведь будете моим гостем вместе с профессором?

Саммерс смутился, но Фокс так настаивал, говоря, что неизвестно, когда еще придется встретиться, что… собственно, коммерсант сопротивлялся только, чтобы не было заметно, в каком он восторге от приглашения.

Глава двадцать седьмая, в которой Д.Э. Саммерс объясняет, что означает «пять баксов для доктора Брауна»

— Скажите, Джейк, вы думали о проклятье фараона? — поинтересовался Фокс.

Оба сидели в креслах на балконе гостиничного номера.

— «Думал» было бы преувеличением, — коммерсант лениво перевернул страницу «Нью-Йорк Таймс». — Вон, даже ваш Картер пишет: «Нет на земле места более безопасного места, чем гробница».

— Но вы допускаете такую возможность?

— Я ее не исключаю.

— Но все-таки? Почти все, кто соприкасается с тайнами пирамид, заболевают потом страшной болезнью или умирают. Как вам это нравится?

— Оно или не оно? А какая разница?

— Не хотите же вы сказать, что вам все равно?

Саммерс помолчал.

— Алекс, давайте так: проклятье или там не проклятье — в самом деле неважно. Кому нужны слова? Сейчас я выведу нас на чистую воду. Предположим, вам предлагают провернуть еще одно такое дело. Согласитесь?

— Однако! — задохнулся Фокс. — Но я нуждаюсь в отдыхе!

— Вот и я в нем нуждаюсь.

Опять воцарилась тишина.

— Думаете, вывернулись? — спросил Фокс. — Давайте же будем последовательны: мы оба нуждаемся в передышке. Но затем? Что вы станете думать затем?

Красные, желтые и белые цветы в горшках одуряюще пахли. Саммерс вдохнул их аромат и улыбнулся.

— Затем? Надо мной тяготеет другое проклятие. Три тысячи гонорара — капля в море. Они меня не спасут — во всяком случае, сразу. Я надеялся, что наше дело поможет мне как-то еще. Может быть, это будет идея. Может быть, нужный человек. Что-то такое, что поможет избавиться от Форда.

— О чем вы?

Коммерсант вытянул ноги.

— Помните, вы беседовали с Вандерером о карьере Ральфа? Вандерер тогда сказал вам, что если открывать дело, то это должно быть что-то, на что всегда есть спрос?

— Ах, вот что. Деньги?

— Да.

— Определенная сумма?

— Да.

— Ну, сколько?

— Миллион.

Брови Фокса поползли вверх.

— Дело жизни и смерти, — добавил Джейк.

— Что вы говорите. Неужели смерти?

— Да, смерти. Потому что если я не… если я не добуду идею или миллион, а еще лучше, и то, и другое, жизнь моя мало, чем будет от нее отличаться.

Фокс сделал знак продолжать.

— Миллион, — сказал Саммерс, — это сумма неустойки в случае расторжения контракта.

И он вкратце объяснил, как обстоят дела. И что три тысячи Вандерера будут, конечно, каплей в море, о которой и говорить смешно. И что велика вероятность, что после того, как контракт с Фордом будет расторгнут, придется искать другой источник средств. И что, более того, эта вероятность — практически факт.

— Ergo[17]? — спросил Фокс.

— Я не отказался бы влезть на какой-нибудь крупный рынок. Туда, куда он не дотянется.

— На какой же? Алмазы, нефть, железные дороги — не советую. Зерно, сахар, не говоря уже про спиртное — не годится. Все это не годится, Саммерс. Вас убьют раньше, чем вы куда-либо влезете. А если не убьют — это возможно, если заручитесь поддержкой сильного человека, вы, скорее всего, опять попадете в кабалу, подобную вашей теперешней. Берите что-нибудь более подходящее вашей беспокойной природе. Скажем, рубиновые копи в Ратна-Пуре?

Саммерс попытался придать себе хладнокровный вид, но только сделал множество лишних движений руками.

— Пока не знаю. То, что сказали сейчас вы — да я двенадцать лет об этом думал. Я… Черт. Э. Простите, Алекс. Понимаете, в чем дело, тут нужно выбрать что-то такое, что могло бы оградить меня — нас! — нас с компаньоном от мести. Форд должен разорвать с нами отношения добровольно. Желательно, испытывая при этом чувство неловкости и так, чтобы никакое возобновление контракта было невозможно. Одним словом, нам нужно чудо.

— Хорошо, — сказал Фокс. — Ну-с, нам все равно здесь торчать. Давайте подумаем о том, что подошло бы к вашим желаниям и вашим возможностям. Между прочим, мой дорогой охотник за миллионом, вы разрешите поинтересоваться?

— Ради бога.

— Сколько у вас уже есть?

— Вместе с гонораром за мумию — тысяч тридцать.

— Помилуйте, вы какой-то джентльмен в поисках десятки.

— Пятерки, раз уж на то пошло, — поправил Саммерс. — Помните свои слова о том важном, что дается даром? Я часто о них думаю.

— Не совсем понимаю, — вежливая улыбка Фокса дала понять, что не понимает он ровным счетом ничего. — Вы хотите сказать, что все-таки оценили своего друга по достоинству? Я в этом не сомневался.

— Я хотел сказать нечто большее. Однажды я был уверен, что потеряю его. У нас не было денег отправить его в больницу. В больницах для бедных сами знаете, что. К тому же это было в 1906 году — в Сан-Франциско тогда были забиты жертвами землетрясения все больницы, все госпитали и даже холл Оперы — все, где только можно было разместить людей. Маллоу был при смерти. Я не мог представить, что кто-то станет с ним возиться. Более того, понимал, что в самом лучшем случае его приютят какие-нибудь добрые люди и он просто промучается несколько лишних дней. Словом, я тогда думал о ваших словах. Даром! Даром, Алекс! Кому он был нужен, нищий мальчишка? Кого волновало, что я останусь один? Терять мне было нечего. Я пошел ва-банк. Я потащил Маллоу к одному доктору. Денег у нас не было, и я подумал, что буду просить, плакать, умолять, вцеплюсь в него и не выпущу, пока он нам не поможет. Отработаю. Украду. Я думал, что если только он согласится, я найду эти деньги — где угодно, как угодно — найду. Но доктор Браун помог нам даром. Визит стоил пять баксов.

Саммерс помолчал.

— Эти пять баксов я часто порывался отправить ему потом.

— Не отправили?

— Нет.

— Правильно сделали. Эти, как вы выразились, пять баксов для доктора Брауна следует возвращать по-другому. Тем, кто в них нуждается так, как вы нуждались тогда. Впрочем, что я говорю. Судя по той картине, которую я видел на вокзале в Нью-Йорке, урок вы усвоили. Скажу вам больше: в в первый раз вы получили свои пять баксов не от доктора Брауна. Вы получили их…

— От вас.

— Да. Мой саквояж, который достался вам в отчаянную минуту. Не могу передать, как я жалел о нем! — но вам он был нужнее. И пять баксов вернулись ко мне. Когда я вынужден был расстаться со своим имуществом — всем, что могло бы мне помочь, мне самому помогли. Джейк, все было совсем не так эффектно, как я рассказал. Да, после того, как мне удалось уйти от пинкертонов, я нанялся в цирк. Я сочинил историю о богатой тетке, преследующей меня своей опекой, о бегстве — и…

— Подождите, так тети Элизабет не было? — изумился коммерсант. — Вы все выдумали?!

Фокс рассмеялся.

— Нет-нет, моя тетушка — персонаж совершенно реальный. Я всего лишь немного приукрасил настоящую историю своего побега из дома, сделав ее более занимательной. В своем роде я сыграл роль Ральфа — великовозрастного ребенка, отважившегося на отчаянный шаг. Думаю, mon cher ami, история вашего персонажа, будь он настоящим, закончилась бы именно так. Но дело не в этом. История, рассказанная мной в цирке, имела успех, меня приняли, дали мне костюм и ботинки — и когда три месяца спустя я вежливо напомнил, что нуждаюсь в деньгах, меня просто выкинули вон. Друзья — впрочем, какие друзья — просто товарищи — дали мне адрес своих друзей.

Эти люди были настолько добры ко мне, что прокормили меня восемь недель. Положение мое было не просто отчаянным — оно было безнадежным. Я не имел возможности найти даже простую работу без риска попасться в руки сыщиков. У меня не было денег. Все, чем я располагал — это пара брюк, пиджак, белье, которое они мне подарили, и рождественская хлопушка. Они оказали мне неоценимую услугу, Джейк. В Сан-Франциско остановился цирк Келлера. Я узнал об этом. Но у меня не было ни одного шанса, Джейк! Ни единого! Меня искали — все железные дороги были оцеплены сыщиками. Я даже не мог ни о чем просить — приютившие меня люди были небогаты. Я не знал, смогу ли отдать им деньги — а не отдать их было бы последним делом, после которого я никогда бы не смог относиться к себе с уважением. К тому же, у них было трое детей. И вот — это было за неделю до Нового Года, — они сделали мне подарок. Они переправили меня во Фриско, Джейк!

— Во Фриско! — вскричал Саммерс. — Вы были во Фриско!

— Да, во Фриско. Я прибыл туда за три дня до Нового Года.

— А я в апреле… — ошеломленно пробормотал Саммерс. — Я же знал, я чувствовал!

— Одетый евреем, — продолжал Фокс, — я прибыл к Келлеру, продемонстрировал несколько фокусов с банкнотами — меня взяли. А вы, где, вы говорите, вы были?

— Фокс! Я был в цирке, в «Орфеум»! Я смотрел Гудини!

— «Орфеум»? Святые небеса, Джейк! Вы смотрели Гудини спустя всего три месяца после того, как я сидел у Эрика в уборной!

— Эрик?

— Эрик Вайсс, мой старый друг. Вы знаете его под именем Гарри Гудини.

— Так, значит, это Гудини переправил вас через Атлантику?

— Милый мой, он только иллюзионист. Он может выбраться из любых оков, убежать из тюремной камеры и спрятать в комнате слона, но продлись любой из его номеров дольше всего на четверть часа — и его ждет скандальное разоблачение. Нет, он тоже был бессилен. Но факт нашего знакомства, кажется, неизвестен пинкертонам. Я старался проводить у него как можно больше времени. За неделю у Келлера я заработал достаточно, чтобы позволить себе наняться в один нищий цирк, и прямо в гриме, под видом спившегося фокусника, отбыл по фальшивым документам в Марсель.

— Почему же вы не остались у Келлера?

— Они нашли меня почти сразу. Бедный неудачливый Спаниель! Я опять ушел у него из-под носа! Ему понадобилось несколько недель, чтобы понять ход моих мыслей! Тем не менее, человек он неглупый. Соображай он быстрее, меня ждал бы провал. Но…

Фокс хотел продолжать, но внезапно хлопнул себя по лбу.

— Ах! Вы, между прочим, заметили? Вы встретили меня, будучи примерно в возрасте мисс Вандерер! Вам было пятнадцать. Мне — тридцать один. Пять баксов для доктора Брауна, Джейк!

Саммерс долго молчал.

— Я должен что-то сделать для Эдны? Но я ничего не сделал. Хуже того, я поступил наоборот!

— Увидим, — наклонил голову Фокс. — Такие вещи всегда непредсказуемы. Ну-с, вот что я хочу вам сказать. Я рад, что вы начинаете понимать простые вещи. Тем не менее, есть еще одна вещь — не менее простая.

Несколько секунд напряженного молчания. Казалось, что от этого молчания сгустился воздух. Наконец, Фокс произнес:

— Вам тридцать три. Вы понимаете, что в самом лучшем случае когда вы еще только подступитесь к миллиону, вам будет пятьдесят?

— Да. Я знаю, о чем вы. У меня нет времени. Ни времени, ни денег — столько, сколько нужно, ни свободы действий.

— Двадцать лет назад, когда мы с вами познакомились, у вас вовсе ничего не было. Вас тогда это не смущало. Вы зубами вырвали свою свободу. Ergo?

— Восемнадцать, — поправил коммерсант. — С тех пор прошло восемнадцать лет. Я понял, Алекс.

— Почему вас вечно нужно учить? Это же очевидно, юноша.

— Юношей было бы легче, — вздохнул Саммерс, — но… еще посмотрим.

Он старался оставаться спокойным, хотя его трясло от волнения: недостающие части головоломки, в которую он то верил, то не верил — это могли быть только они.

Фокс поднял палец, обтянутый фиолетовой перчаткой.

— Доверяйте себе, друг мой. Всегда и во всем доверяйте себе. Страх не должен парализовать мысль того, чей метод — импровизация.

— Старый зануда, — сказал коммерсант и позвал официанта. — Прогуляемся, тетушка? Мне надо подумать.

Глава двадцать восьмая. Febris flava

Подумать толком не получилось: к обеду карета «Скорой помощи» увезла профессора. Найтли метался на носилках. У него началась желтая лихорадка.

Мрачные, полные дурных предчувствий, Саммерс с Фоксом только ночью покинули госпиталь Каср-Эль-Айни и вернулись в отель.

Коммерсант думал, что следует взять себя в руки и заняться бумагами. Профессор написал на его имя доверенность, по которой, в случае неудачного исхода, следовало получить его долю гонорара, чтобы передать вдове. Значит, нужен нотариус. Записи, приготовленные для Маллоу — отправить вечерней почтой. Хотя стоп.

«Стоп, — решил Джейк. — Подожду покамест ясности».

Тут ему стало дурно. Коммерсант успел ворваться в уборную, но, еще не выпрямившись, уже чувствовал, как продирает ноющей болью поясницу, как охватывает все тело мерзостное, невнятное — озноб? жар? головокружение? — от которого всего трясет мелкой дрожью, взрывается череп и дьявольски крутит суставы.

Трясущейся рукой он отодрал кусок пипифакса и вытер лицо. Не нужно было теряться в догадках. С профессором было то же самое.

Febris flava — желтая лихорадка!

С трудом, прогоняя мелькающие темные точки перед глазами, прошел Саммерс к себе в комнату, отшвырнул, не глядя, пиджак и упал на кровать. Он слышал, как шелестит в гостиной газета и скрипит кресло. Шаги становились все ближе — и все звуки, и эти шаги, и вечерний гвалт с улицы, и крики ослов, стали теперь одуряюще громкими. До тошноты.

— Вам придется написать еще одну бумагу, — раздался голос Фокса, в руку коммерсанта вложили перо, а затем перед ним положили бювар с чистым листом бумаги. — Доверенность на имя Паркура. Я так понимаю, что именно Маллоу должен буду послать ваш гонорар?

Саммерс кивнул, и вдруг вспомнил.

— Алекс, там у меня в кармане, — он показал трясущейся рукой в ту сторону, куда бросил пиджак, — записка.

Записка из Музея Естественной Истории предназначалась нью-йоркской таможенной службе и заверяла, что некто Н. А. Найтли выполняет заказ Музея на поставку египетских древностей. Подпись была: «Дж. П. Морган».

Фокс грустно усмехнулся.

— Стало быть, нам все же предстоит встретиться, мистер Морган, — произнес он. — Что же, значит, это неизбежно.

— Вы что-нибудь придумаете, — прошептал Саммерс. — У вас получится. Я знаю.

Спустя час коммерсанта увезли в госпиталь.

* * *

Прошло больше, чем несколько дней, но, видимо, меньше недели. Саммерс лежал на больничной койке. Он не мог даже думать. Единственной мыслью был пакет для Маллоу. Фокс обещал отправить письма и кстати привел в палату нотариуса, всячески заверявшего обоих больных, что это не более, чем разумная предосторожность.

Коммерсант провел трясущимися пальцами по обритой голове и повернулся на бок. Обессиленная рука что-то задела, раздался грохот. Открыв глаза, Джейк увидел худое, страшное лицо Найтли. Профессора лишили его гордой растительности. Щеки его ввалились, глаза сделались красными, как у старого кролика. К груди профессор прижимал жестяное ведро.

— Простите, мой мальчик, — пробормотал он. — Я возьму… если вы не возражаете.

Коммерсант опустил веки, выражая согласие, а сам с досадой подумал, что теперь опять придется тащиться через всю палату, чтобы взять ведро, когда у самого начнется рвота. Рвоту следовало сдерживать как можно дольше, потому что, начавшись, она делалась неостановимой, взрывала болью голову и выворачивала душу наизнанку.

Пациенты, среди которых не было ни одного европейца и которые занимали остальные шесть коек, большей частью лежали молча, устремив коричневые лица в потолок. Двоих таких уже вынесли ногами вперед, и на их место сейчас же положили новых. Один из этих, новеньких часто и заунывно молился. Громче всего в палате было ночью: молчаливые днем, спящие стонали и плакали.

— Ваше лекарство, мсье, — сказал по-французски голос медицинской сестры.

Он с облегчением протянул руку и разобрал:

— Теперь вы будете спать, мсье, и вам станет легче.

В углу корчился Найтли в обнимку с ведром. Самого коммерсанта бросало то в жар, то в озноб, он чувствовал, что весь в поту, но колотило так, что скрежетали стиснутые зубы. В голову словно налили расплавленного чугуна. В желудке давно не осталось даже капли воды, но он рвался наружу. Стоило уснуть, как Джейк оказывался в Уинчендоне, в игрушечной лавке. Сначала в ней был дядюшка Фалвиус. Дядюшка Фалвиус сидел за прилавком, пил чай и со страшным треском грыз сахар. Саммерс проснулся, убедился в том, что просто увидел кошмар и задремал. Опять оказался в лавке: превратился в собственного отца, похоронного церемониймейстера. Он попробовал обдумать этот унылый факт, но мысли неслись вскачь, не успевая оформиться в что-нибудь связное, и коммерсант делался последовательно то Фордом, то Клеем, и, наконец, преобразился в философа с «Матильды». Философ был мертв. Он помер, должно быть, давно, был очень несвеж. Саммерс не боялся покойников, но когда увидел в качестве своей эту рожу с просветленной улыбкой, взвыл не своим голосом. Он уже не спал, глаза его были открыты, он чувствовал компресс на своем лбу — мокрый и холодный, слышал, как успокоительно щебечет медицинская сестра, но все-таки продолжал оставаться там, в этой проклятой лавке.

Во что бы то ни стало нужно было хотя бы выйти на улицу.

— Профессор? — позвал Джейк сквозь сон, но ответа не получил.

Теперь ему снилось, что он садится руль «Слепой Лошади». Авто рванул с места, быстро набрав ход. Что-то с ним было не так. Он ехал гораздо быстрее, чем должен бы. Саммерс решил сбросить скорость, но почему-то не смог этого сделать. Попробовал снова — и увидел вместо рычагов подпрыгивающие от быстрой езды очки русского репортера в помятой золотой оправе. «Без паники!» — подумал он и покрепче ухватился за руль — все, что у него осталось. Автомобиль продолжал нестись. Коммерсант не бросал руль, хотя давно понял, что от него нет никакого толку. Вот впереди показался обрыв. Он становился все ближе и ближе. Ни повернуть в сторону, ни остановиться, ни даже немного сбавить ход было нельзя. У самого края «Слепая Лошадь» встретила камень, перевернулась и полетела в пропасть.

Джейк вдохнул — отчаянно, изо всей силы, ощутил привычное уже саднение в измученном рвотой горле, почувствовал под рукой собственную обритую голову и увидел в темноте потолок госпиталя.

— Боже мой! — прошептал он.

Белье было хоть выжми. Пот — или это были слезы? — струился по вискам, попадая в уши. Коммерсант поднял руку, чтобы его вытереть, и вдруг понял, что койка в углу пуста. Профессора не было.

* * *

Профессора не было. Саммерс встал, цепляясь за стул, за столик у койки, за стену. Он не верил своим глазам. С трудом подняв трясущуюся руку, кусая себя за пальцы, чтобы удержать слезы, он потащился к дверям. Ему необходимо было посетить одно прозаическое место, и он подумал вдруг, что по возвращении непременно выяснится, что пустая койка Найтли была только бредом, ночным кошмаром больного.

— Où êtes-vous? Vous ne pouvez pas! — налетела на него сестра в коридоре. — Maintenant, retournez au lit! Je ne permets pas, pouvez-vous m’entendre?[18]

— Laissez[19], — остановил этот поток красноречия коммерсант, и, развернувшись, что, надо сказать, стоило немалых усилий, ткнул пальцем в сторону палаты. — Где мой товарищ? Où est?

Сестра продолжала щебетать, подталкивая его назад, борьба с ней отняла много сил, и когда Саммерс притащился опять в палату, он рухнул в койку и погрузился в тяжелый сон.

— Бульдог, — неожиданно для себя произнес Джейк и открыл глаза. Было еще очень рано и в палате стояла тишина. Солнечный свет пробивался сквозь завешанные белой тканью окна. На стуле рядом с его койкой сидела миссис Кеннел.

— Как вас пустили? — прошептал коммерсант. — Сюда же нельзя!

— Что значит, нельзя, Ральф? — возмутилась тетка. — Эти люди не могут отказать мне в просьбе повидать моего мальчика — может быть, в последний раз! Я проделала долгий путь в ужасающих условиях! Я не сплю с тех пор, как тебя забрали! У меня слабое сердце!

— Профессор? — Саммерс с трудом приподнялся. Койка в углу так и стояла пустой.

— Профессор спит в отеле. Я позволила себе оставить его на попечении горничной, — сообщила миссис Кеннел. — Он, правда, все еще очень слаб, но должен вскоре поправиться.

Саммерс с облегчением закрыл глаза. Вчера днем он почувствовал было улучшение, но оно оказалось коротким: ему становилось хуже с каждой минутой.

— Мне нужно спросить у вас одну вещь, — все-таки сказал он.

— Я тебя слушаю, дорогой.

— Тетушка, вам никогда не казалось, что я похож на овчарку?

— О, господи, — прошептал Фокс, отворачиваясь.

И крикнул:

— Сестра!

Коммерсант схватил его руку в дамской перчатке. Он хотел говорить, но только утомленно пошевелил губами.

Фокс наклонился ближе.

— Алекс, — прошептал Джейк, — не надо ничего. Мы оба знаем, что я умираю.

— Вы боитесь? — участливым шепотом спросил Фокс.

Саммерс слабо улыбнулся.

— Да, — сказал он.

— Тогда, мой друг, я делаю заключение, что вы сказали мне неправду.

Изможденный, измученный, коммерсант только моргал.

— О том, что несчастливы, — напомнил Фокс. — Люди, прожившие свою жизнь в несчастье, обычно не испытывают особых сожалений по поводу ее утраты. Они чувствуют облегчение. Вы, как я понимаю, облегчения не испытываете?

Саммерс прикрыл глаза и помотал головой. Он не понимал, зачем Алекс затеял этот утомительный разговор, на который у него так очевидно не было сил.

— Это ужасно, — отозвался голос Фокса и коммерсант услышал, как отодвинули стул. — Ну что же, мой мальчик, прощай. Спи спокойно.

И, наклонившись к его уху, прошептал:

— Приятно было познакомиться.

— Что-что?! — обрел дар речи умирающий. — Да идите вы ко всем чертям!

— Я прощу вам это безобразие, Джейк. Тем более, что вы, я думаю, верно определили место нашей встречи. Она состоится через непродолжительное время. Я имею в виду, относительно непродолжительное.

— Что за… что вы несете? — Саммерс с трудом сел.

— Ну, mon ami, вам ли спрашивать, — кротко ответил Фокс. Он осенил коммерсанта крестом. — Вы сын похоронного церемониймейстера. Полагаю, вас превосходно проинструктировали по подобным вопросам. Так что примите свой жребий с надлежащим смирением и… готовьтесь.

— Вы идиот какой-то, — фыркнул коммерсант. — Вот уж не ждал. Смирение? Я?

И он выпростал из-под простыней еще недавно здоровую и сильную, а теперь исхудалую, дрожащую руку.

— Гм, — сказал Фокс, глядя на его непристойный жест. — Ну-ка, хватит. Я не ваш батюшка, чтобы устраивать передо мной подобные представления. Ведите себя прилично.

Он отвернулся, крикнул опять «Сестра! Сестра!» и, когда прибежала сестра, принялся бранить ее по-французски.

Саммерс внезапно рассмеялся — воспоминания о «тетушке Элизабет» было забавно уносить с собой в могилу. Он проглотил порошок, что дала сестра, и погрузился во тьму.

Глава двадцать девятая, в которой Фокс пополняет свой список преступлений

— Ральф! Ральф, просыпайся!

Но коммерсант спал тяжелым сном и, хотя все прекрасно слышал, не мог найти в себе силы даже открыть глаза.

— Не хочешь? — сказал голос Фокса. — Ну, конечно. Проклятый племянник. Оставил свою бедную тетушку в одиночестве! Как, как, спрашиваю я, мне управиться без вас теперь?

Коммерсант что-то пробормотал.

— Что? — Фокс в наряде тетки наклонился так, чтобы подставить ухо еле слышному шепоту.

— Не мучьте, — сухие, искусанные губы саднило. — Дайте хоть умереть спокойно.

— Умереть? — возмутилась тетка. — Он, видите ли, собрался умирать! Когда у нас творится неизвестно что! Провал! Катастрофа!

Она наклонилась к самому его уху и шепотом закричала:

— Мумию украли!

Коммерсант сел.

— Как украли? Кто?

— Вандерер, мой бедный друг.

И Фокс выпрямился, утирая лоб и виски.

Несколько секунду Саммерс смотрел на него, потом подтянул подушку повыше.

— Не может быть, — прошептал он.

— Это было бы слишком удачной шуткой, — скорбно ответил Фокс. — Впрочем, как я понимаю, умирать вы раздумали?

— Умрешь тут с вами. Говорите.

— Боюсь утомить вас долгим рассказом. Вот что, племянник. Раз вы передумали отправляться к праотцам, устроим маленький спектакль. Сейчас я, ваша тетушка, начну требовать, чтобы вам сделали рентген.

— Х-лучи?

— Именно. На все, что произойдет сейчас вам нужно только хлопать глазами и немного протестовать. Вы меня понимаете?

Фокс посмотрел на своего подельника. Тот лежал и хлопал глазами.

— Может, не надо? — робко спросил он.

— Превосходно, — сказал Фокс. — Я буду сопровождать вас. Если паче чаяния это окажется невозможно, то когда вы окажетесь в нужном нам кабинете, вам нужно будет всего лишь запомнить, какой в двери замок.

— Алекс, вы…?

— Да, да! Я хочу украсть рентгеновский аппарат!

— Но… а это возможно?

— Возможно. Не перебивайте меня, у нас нет времени! Вы подвергались когда-нибудь рентгену? Нет? Я так и думал. Сама процедура не должна вас пугать, она вполне безболезненна. Но, mon cher amis, нам будет очень на руку, если перед ней вы покажете чуточку больше волнения, чем будете испытывать в действительности. Пусть персонал проведет немного времени, улещивая вас и уговаривая — там, в кабинете. Ну, вы все поняли?

— Сейчас? — выдавил коммерсант.

— Да, да, сейчас!

— Но я болен.

— Промедление смерти подобно! — шепотом вскричал Фокс. — Завтра, ровно в шесть часов утра Вандерера ждет аэроплан. Сейчас начало восьмого, мне понадобится много труда, чтобы устроить вам исследование немедленно.

Коммерсант подумал, что устал. Разговор был слишком долгим.

— После того, как все будет устроено, — продолжал Фокс, — я заберу вас отсюда. Собирайтесь с силами, вы будете нужны мне в аэропорту. Совершите чудо, Джейк, прошу вас, — Саммерс почувствовал, как его пальцы пожали. — Обещаю, что как только все закончится, я стану ходить за вами, как родная мать.

Саммерс вздрогнул и пробормотал: «Честное слово, не притворяюсь!».

— Нет, не то? — Фокс опять наклонился к самому его лицу. — Что такое?

— Простите, — коммерсант смутился, — задремал.

— Ах, понятно. Ну, тогда я буду ухаживать за вами, как за собственным сыном.

Его оглядели с ног до головы — снисходительно.

— Тоже не устраивает? — с некоторым уже раздражением произнес Фокс. — Ах, вы, считаете, что я для этого молод. Благодарю за комплимент. Ну, как за братом. Такое родство вас устроит?

— Устроит, — согласился, наконец, Джейк.

* * *

Через три минуты в коридоре госпиталя Каср-эль-Айни тетя Элизабет кричала на медицинскую сестру. Она утверждала, что бедный мальчик при смерти. Что у него — коммерсант с трудом продирался через теткину нервную скороговорку, — какое-то «малинитэ»[20]. Что он еще что-то и еще что-то. Потом они вошли. Судя по прочно приклеенной улыбке сестры, тетка нарисовала ужасающую картину. Девушка принесла термометр, при помощи которого, сколько он мог судить, пыталась убедить старую даму, что выздоровление происходит медленно, но верно. Что, хотя сегодня у больного только двадцать семь и семь[21], он с каждым днем поправляется. Но тетка продолжала истерику. Присутствие пациентов, которые тоже были очень больны и которым, вообще говоря, полагалось спать, нисколько ее не смущало.

«Через неделю, — разобрал Ральф, — вы сможете…» О, так его дела не так плохи! Но тетку это не устроило. «Через неделю? — передразнила она. — Через неделю я смогу его…». Что такое «антеррэ»? А, очевидно, похоронить.

Пока тетка скандалила, перебудив пациентов, пришла еще одна сестра — постарше. Она знаком велела велела девушке уйти.

«Посмотрите на него!» — тетушка так трясла руками, что у нее отлетела брошка. — Он… «Интересно, что такое «муати гош»»? Что-то слева? Это еще куда — налево? А! Это же «от него половина осталась»!

Коммерсант ощупал себя, заглянул под одеяло.

— Assez vous exagérez, ma tante![22] — робко вставил он.

— Assez exagérez?! — подскочила тетка, и затарахтела с новой силой.

Теперь уже Ральф ничего не пытался разобрать — бесполезно. Он лежал и ждал, когда дойдет до главного. Он уже ухитрился задремать под все эти «Палябр!»[23] и «Шарлатанс»[24], когда выяснилось, что уже довольно долго в палате стоит тишина, и что тишину эту только что нарушил металлический скрип и дребезжание.

Через мгновение в палату вошла сестра с каталкой. Та, вторая, что занимала, по-видимому, более ответственную должность.

— Не волнуйтесь, мсье, — сказала она. — Это будет только небольшое исследование. Рентген.

— Передайте тете, что я спать хочу, — отрезал Ральф.

Он повернулся к соседям по палате и пожал плечами. Ему покивали.

— Не надо, — Ральф трусливо заглянул сестре в глаза. — Не надо, пожалуйста!

— Простите, мсье. Мадам очень настаивала. Это недолго.

Его уложили на каталку и повезли по коридору. Перед глазами проплывали тусклые лампы темных больничных коридоров, слышались стоны, кашель и плач. В полумраке проковыляла одинокая фигура на костылях — должно быть, в уборную, затем каталка наклонилась изголовьем назад, проехала вниз — наклонный коридор вел в подвал. Потом вернулась в нормальное положение. Распахнулись створки между коридорами. Каталка остановилась. Племянник взбалмошной тетки увидел, что за овальной решеткой из толстой проволоки горит красная лампочка.

«Удивительная вещь война, — думал Саммерс, пока его с уговорами укладывали на длинный деревянный стол, обтянутый кожей, — приносит столько разрушений, и в то же время столько всяких полезных штук!»

Голова его дернулась — подняли на шарнирах изголовье.

«Сказал бы кто раньше, что бывает переносной рентген — это в лучшем случае сошло бы за научную фантастику. А алюминий? Все эти рамы и штативы теперь делают только из алюминия. Все, чем что-нибудь крепится к чему-нибудь — из него. Алюминиевые трубки складных стульев и походных кроватей, алюминиевые миски, кружки и кастрюли. Раньше только походные котелки были из алюминия, а теперь даже ножки мебели — да что там, она даже целиком бывает алюминиевая! Алюминиевые столовые приборы — кажется, скоро столовое серебро вообще выйдет из моды. Алюминиевые зажигалки «Зиппо», которые не гаснут на ветру. Всякие части автомобиля теперь вообще из алюминия все. А разве можно было представить, что сами автомобили из модной игрушки станут вещью, без которой невозможно жить? А фанера? Господи, ведь почти все, без чего теперь нельзя обойтись, пришло в обычную жизнь с войны, из авиации! Странно, что на аэропланах по улицам не летают. А электрические чайники, кипятильники и грелки? А радио? Каких-нибудь десять лет назад им пользовались только военные, а теперь в каждом доме свой радиоприемник. Если так пойдет дальше, дойдет до того, что в каждом доме заведется своя радиостанция!»

Несмотря на свою портативность, рентгеновская установка была все же довольно громоздкая. Обшарпанная кожа, казалось, пахнет порохом. Все сооружение выглядело красивым, прочным и сообщало ту неуловимую респектабельность, которой отличались вещи, сделанные в Англии.

Врач зашел за деревянную перегородку, в которой было выпилено квадратное окошко, чем-то защелкал. Аппарат, стоявший на металлическом штативе над столом, засипел. Запрыгали у круглого отверстия пылинки в зеленоватом свете.

Саммерс потянул носом — запах был, скорее, приятным. Сестра успокоительно защебетала и отбросила прикрывавшую пациента простыню. Голый коммерсант трусливо подхватил простыню у самых бедер, но, к счастью, на этом все кончилось.

Из-за стены послышался голос врача. Он велел не двигаться и не дышать.

— Боже мой, он умрет! — вскричала миссис Кеннел. Она сидела у стены на стуле, теребя сумочку.

И тоже затарахтела по-французски. Говорили слишком быстро, чтобы можно было что-нибудь разобрать. Потом повисло молчание. Наконец, заговорил врач. «Э бьен», — разобрал коммерсант. Потом «иси» и «же дире»[25], после чего тетушка кавалерийским шагом проследовала за перегородку. Опять затарахтели. Голос доктора не выказывал никакого раздражения, хотя тетка то и дело прерывала его вопросами. Снова щелкнуло и отверстие аппарата погасло.

— Я могу увозить его, доктор? — спросила сестра, показывая на пациента.

Миссис Кеннел выглянула из-за перегородки, как кукушка из часов.

— Увозите, — она махнула рукой.

«Опять ждать, — уныло подумал Ральф. — Что за черт. И, кстати, который час? Что, если мы опоздаем? Ведь я даже не знаю, сколько у нас есть времени. Я ничего не смогу сделать!»

Но тетка потрепала племянника по бритому черепу и его повезли обратно. Оказавшись в палате, коммерсант кое-как натянул ночную рубаху, мысленно прикинул полтора часа — с поправкой для надежности, и уснул.

Разбудил его голос старшей сестры. На этот раз говорили по-английски.

— …а завтра мы переведем его в палату для выздоравливающих.

— Гм. Это лучше, чем я думала, — произнесла задумчиво миссис Кеннел.

— Да, мадам, но ему следует еще некоторое время оставаться под наблюдением.

— Но если он выздоравливает, я забираю его домой!

— Но вы не сможете ухаживать за ним так, как в больнице.

— Дома он выздоровеет быстрее, — возразила тетка. — Эти ваши стены только угнетают. Один запах чего стоит, фу.

— Да, но … — в голове сестры звучало недоумение, — ему потребуется соблюдать режим…

— Я обеспечу этот режим, — отрезала миссис Кеннел.

— И диету. Обычную пищу он сможет принимать не раньше, чем через пять дней после полного выздоровления. Если он не будет ее соблюдать, нарушения работы печени приведут к смерти.

— Хорошо, — легко согласилась миссис Кеннел. — Запишите там, что нужно.

— Как будет угодно мадам. Вы также можете пригласить одну из наших сестер, чтобы…

— Сама справлюсь, — махнула рукой тетка. — Я ухаживала за своей покойной матерью. Давайте скорее, нас ждет такси!

— Не волнуйтесь, друг мой, у меня все готово, — несколько самодовольно прошептал Фокс, когда принесли одежду. — Я предусмотрел, что вас следует беречь. Впрочем, постойте, надо поправить вам воротник.

И он сам поправил коммерсанту воротник тенниски и завязал на груди шнуровку.

— Ну вот, Ральф, наконец-то у тебя приличный вид. Идем.

Они вышли из палаты.

— Садись, милый, — сказала миссис Кеннел.

— Инвалидная коляска? — ахнул Саммерс.

— Ральф, я тебя умоляю! — глаза тетушки Элизабет при этом сделались таким, словно она собралась врезать племяннику в челюсть.

— Не надо этого! Я сам пойду!

— Прошу тебя, только не начинай!

Сестра улыбнулась тетушке, потом едва стоящему на ногах пациенту и обе дамы заставили его сесть, буквально затолкав в кресло.

— Будьте здоровы, мсье!

— Спасибо, дорогуша, — тетя Элизабет милостиво кивнула и покатила коляску к выходу.

Глава тридцатая. Х-лучи

— Тетушка, а как вы узнали, что эта штука — переносная? — поинтересовался Саммерс.

Они сидели в грузовике, ожидая, пока вернутся феллахи.

Грузовик был, разумеется, тем самым, купленным в качестве гонорара, компании «Форд Мотор». Борт его пересекала надпись белой краской: «Служба древностей». Надпись была сделана по-турецки и по-английски. Таксомотор, который и правда дожидался во дворе, был отпущен, как только выехал за ворота.

— Война, мой друг, — отозвался Алекс. — Я был здесь пять лет назад, во время восстания. В Каср-эль-Айни располагался тогда военный госпиталь.

— Так вы…

— Да, да, я знал, и где именно находится кабинет, и какой там аппарат.

— Значит, вы были в госпитале?

— Был, mon ami, — Алекс отодвинул брезентовую шторку, чтобы посмотреть, что делается на улице. — Мне однажды пришлось подвергнуться этой процедуре.

Саммерс хотел спросить, что же с ним тогда произошло, но тут Фокс сделал ему знак молчать. Некоторое время он наблюдал, пригнувшись, в щель между брезентовыми занавесками, затем повернулся к коммерсанту.

— Я попросил бы вас помочь — дорога каждая минута, а вы вполне в состоянии перенести какие-нибудь небольшие предметы, но не могу. Это слишком большой риск — подумают на нас.

— На нас и так подумают, — отмахнулся Саммерс. — Больше не на кого.

— Но должен же я был провести рекогносцировку! — возмутился Фокс. — Вы думаете, я знал, как эта вещь работает? Наша настойчивая миссис Кеннел была так нетерпелива, что доктору пришлось пригласить ее в свою святая святых. Теперь мы более или менее готовы.

Послышался грохот, пыхтение, поминания шайтана, стукнула дверца, в шофферской кабине плюхнулись на сиденье. Невидимая рука раздвинула снаружи брезент и в кузов грузовика въехал сначала уже знакомый обтянутый кожей стол, за ним три или четыре штатива. Затем последовало нечто, похожее на буфет. Этот предмет был оборудован спереди эбонитовым табло, на котором располагались медные ручки, четыре разных циферблата, круглые предметы, напоминающие дверные звонки и некое сооружение на шарнирах, больше всего похожее на медное бра. Буфет, прижимая к груди, как упитанную любовницу, внес Мухаммед-Второй. За его спиной Мухаммед-Третий поддерживал волочившиеся провода.

Источая запах дешевого табака, они уселись на пол и закричали шофферу.

— Не кричите! — каркнула миссис Кеннел. — Я не выношу шума!

— Тетя Элизабет, — Ральф не спускал глаз с рук тетки, — а что это?

— Дигиталин, дорогой, — тетка прыснула из шприца тонкую струйку. — Это придаст тебе силы. Протяни-ка тете левую руку и полюбуйся на эти забавные медные штуки. Неправда ли, в них есть нечто эротическое?

— Вам тоже это кажется? — пробормотал Джейк, рассматривая застекленную витрину «буфета» и стараясь не видеть, что происходит с его рукой.

— Всю мою жизнь, — заверила тетя Элизабет. — Удивительно, как можно показывать широкой публике предметы, так удивительно напоминающие женскую грудь. Это же неприлично!

С этими словами она сунул шприц в несессер и устроилась удобнее на складном табурете.

— Теперь, дорогой племянник, слушай внимательно.

Грузовик зарычал, зафыркал и сорвался с места.

* * *

Сердце колотилось, в голове звенело, предметы расплывались перед глазами, но дигиталин помогал не свалиться без сил, так что Саммерс вполне уверенно держался на ногах. Некоторая робость в движениях выглядела совершенно естественной — Ральф очень волновался. Д.Э. Саммерс был спокоен.

Скоро он увидел поле — ветер непрерывно вздувал песок. На поле стояли несколько «Юнкерсов», удерживаемых тросами, чтобы их не подняло в воздух. Грузовик подпрыгивал на ухабах, спускаясь, и с высоты все еще можно было рассмотреть надпись на крыше дощатой хибары: CAIRO.

Аэропорт становился ближе. Вот в тени самолетных крыльев стало видно нечто, прикрытое брезентом — скорее всего, емкости с топливом, и переминающийся с ноги на ногу неразгруженный верблюд с бидонами вместо вьюков вдалеке, и два-три таксомотора возле аэропорта. Шофферы в них явно спали.

— Скорее! — закричала миссис Кеннел в кабину, отодвигая брезентовую занавеску и указывая Мухаммеду зонтиком. — Они уходят!

По взлетной полосе ехал, готовясь подняться в воздух, аэроплан.

— Туда! Туда, а не сюда, тебе говорят! Поворачивай, болван, поворачивай!

Грузовик с грохотом несся вперед. Он пересек взлетную полосу, оказался на пути у аэроплана и, завизжав шинами, остановился. Пилот, не успевший еще разогнаться достаточно и не имевший пространства для того, чтобы свернуть, выключил двигатель.

Прошло не меньше трех минут.

Дверь пассажирской кабины открылась.

— Какого черта! — заорал Вандерер.

— Прошу прощения, мистер Вандерер! — нетвердым голосом крикнул Ральф — его трясло с головы до ног. — Служба древностей! Выносите багаж!

— Что! Что вы несете, Кеннел!

— Какой сюрприз, мистер Вандерер! — тетушка Элизабет приветственно помахала зонтиком. — Что, не ждали? Да, я и мой племянник — сотрудники каирской Службы древностей! Разве вам неизвестно, что нельзя вывозить древности из страны? Ай-яй-яй, а еще друг короля. Что только скажет его величество?

Миллионер скрылся из вида, а вместо него вылез трап. По этому трапу спустился человек респектабельного вида.

— Сидней Кори, личный адвокат мистера Вандерера, — представился он. — В чем дело, господа?

— Кеннел, Служба древностей Каира, — Ральф постарался принять небрежный вид. — Нам стало известно, что у вас на борту мумия и другие предметы — собственность страны. Прошу прощения, но нам придется произвести осмотр багажа.

— Какой там багаж! — послышался голос Вандерера. — Этот засранец такой же сотрудник Службы, как я!

И миллионер тоже спустился с трапа. Он держал руку за пазухой белого пиджака. За ним спустился Хэтфильд. Лоу не было. Куда он подевался, так никто никогда и не узнал. Вместо него появился чернявый мужик с румянцем во всю щеку, в таких же, как у Лоу, лаковых туфлях и такой же походкой вразвалку.

Кеннел с теткой молча наблюдали появление этой делегации.

— В чем дело? — грозно крикнула миссис Кеннел в сторону грузовика. — Ну?

Из грузовика вылез Мухаммед-Первый.

— Наш начальник, — заговорил он, — такой сильный начальник, без его разрешения никакой мумий не воруй, ни статуй, ничего нельзя трогай с места. Это каирская древность и музей очень сильный начальник! Он такой большой! Ты зайди в каирский музей, все там пилитка абиделано. Пол там, метлахский плитка, пилитка испанский, все сделано сейчас! Стеклы, кондишн там, воздух такой — пфррр, холодный! Такой вонь электрический, резиновый вонь там. Это очень сильный и очень уважаемый начальник!

Не обращая внимания на охрану, он подошел к миллионеру вплотную и только, что не пихнул его плечом.

— Я не знаю, какой ты там Ван Дерер или кто, кароч говоря, отойди.

— Валяйте, ребята! — крикнул Кеннел.

— Мистер Вандерер, — тихо сказал, склонившись к уху шефа, Кори, — мы, разумеется, можем организовать из американского посольства двух-трех детективов, но вообще говоря, я бы советовал решить этот вопрос.

Вандерер прошипел что-то сквозь зубы.

— Ну, потому, — мягко настаивал адвокат. — Послушайте меня, так будет лучше всего. Ну, потому что это ***** действительно из музея. Зачем нам неприятности?

— Иди сюда, Мухамед, и ты, Мухаммед, и ты, Мухаммед, — распоряжалась миссис Кеннел. — Выносите багаж! Vite, vite!

Чемоданы, кофры, мешки, ковры и ящики, один за другим, перекочевали на землю.

— Вы собираетесь потрошить личное имущество моей дочери? — воздух со свистом вырывался сквозь зубы миллионера.

— Нет, зачем? — улыбнулся Кеннел. — Мы воспользуемся современным методом — рентгеновским аппаратом. Эй, Мухаммед! Скажи там — заносите!

Феллахи, волнуясь, заговорили между собой. Непривычному к арабской речи уху европейца можно было разобрать только часто повторявшееся: «…мумиа?» и «рентген?»

— Да-да, — кивнул Кеннел. — Все, как всегда. Быстрее, парни.

И, повернувшись, проследовал к грузовику сам.

Там, в темноте, тетушка Элизабет повернула эбонитовую ручку рентгеновского аппарата, нажала одну за другой две кнопки.

Аппарат засипел. В воздухе запахло озоном.

— Ну-с, — сказала с иронической улыбкой миссис Кеннел, — сейчас мы увидим, что у мистера Вандерера в этом ящике.

Огромный заколоченный ящик подвинули к аппарату.

На экране высветились стружки, окружавшие нечто обширное, мутное, — Саммерс догадался, что это бинты, — между которыми неясно белел скелет.

— Что? — тетка и племянник наклонились к экрану. — Что такое?

На том месте, где полагалось находиться черепу, сиял ослепительной белизной еще один предмет. Только слепой не узнал бы в нем шуруп — хороший такой, здоровый шуруп. Предмет этот соединял мумию с…

— Это же чучело крокодила! — пробормотал, не веря своим глазам, коммерсант.

Вдвоем они повернули ящик перед экраном.

И впрямь, чучело — точнее, половина чучела, во всю длину — так, чтобы снаружи оставалась одна голова, было привинчено к туловищу мумии. Что касается шурупов, удерживавшими эти два предмета вместе, то вероятнее всего, они в самом недалеком прошлом соединяли шпалы с рельсами железнодорожной линии Каир-Исмаилия.

— А что вот это? — Ральф наклонился ближе. — Смотрите, в бинтах. Между тем маленьким сосудом и ушебти в виде совы… Какая-то овальная плоская штука. Явно железная. Тетя, видите надпись?

— Боже, — бормотала себе под нос тетка. — «Президент-Отель»? Милый, это же номерок от брелока… а, где же, интересно, сам ключ?

— Подделка! — хрипло произнес Саммерс.

— Мало того, — тетушка Элизабет выпрямилась, — это довольно недурная подделка! Мерзавцы. Мухаммед!

— Почему дурной подделка? — обиделся Мухаммед. — Зачем так говоришь? Эта настоящий мумиа, Средний Царство. И киракодил настоящ!

— Я тебя спрашиваю, что все это значит! — прошипела миссис Кеннел.

— Эта бог Собек, — просто и честно ответил Мухаммед. — Киракодил. Э, смотри.

Потрясенные до глубины души, тетка и племянник наблюдали за пантомимой, разворачивающейся на их глазах.

— Допустим, мумиа, да? — говорил Мухаммед Первый. — Средний Царство, да? Ты, мадам, — он ткнул пальцем в Фокса, — начинаешь читать, что тут написано, непонятный такой, эта перегоревший смола на эта деревянный саркофаг, да? В эта время тебе мачете вот так отрубает ей башку: хрясь!

Подельники вздрогнули.

— Теперь киракадил, — продолжал Мухаммед. — Чучело киракадила. Чучело киракадила — такой длинный непонятно что замотанный, эта кладут на стул и тоже этот мачете — хрясь!

Никакого мачете в руках феллаха не было, но не оставалось никаких сомнений в том, что обращается он с этим предметом мастерски.

— Теперь пиределаем голова.

Темные узловатые пальцы сделали несколько завинчивающих движений, из чего тетя с племянником смогли сделать вывод, что процесс шел довольно туго.

— Потом, — показывал Мухаммед, — бери обычный бинты английский. Любой аптека, да? Они так свернут цилиндрик — да?

Феллах показал, как будто берет ножницы и обрезает волнообразно бинт. — Так, да? Чтобы не был ровный края. Потом бери эта бинты, окунай хорошо в слабый раствор серный кислота. Они у тебя немного обуглилась, да?

— Подождите, милейший, — остановил Фокс. — Вы хотите сказать, что работали без перчаток?!

— Руки мой быстро-быстро, — отмахнулся Мухаммед. — Потом начинай — он изобразил процесс пеленания, — делать этими бинты новый мумиа. Под нее клади всякие говенный сосудик, ушебти, фигурк, амулет и всякое ****, которое глиняное, терракотовое, не стоит ничего. Быстро пихай, оборачивай, оборачивай, оборачивай, потом это посыпай все сверху сода, чтобы эта процесс почернения пирекратить. Потом поливай какой-нибудь патока сахарный, да? — сахарный тростник патока. У тебя получайся такой густой масса. Потом все это замазывай, на земля бросай и….

Пока Мухаммеды, уже втроем, демонстрировали, как долго нужно пинать мумию ногами и катать по песку, чтобы она как следует испачкалась, тетка и племянник смотрели друг на друга.

— Это убьет Найджела, — пробормотал Фокс. — Он не переживет.

Саммерс чувствовал, что даже дигиталин не спасет его сейчас от обморока.

— Нехорошо? — не глядя на него, спросил Фокс. — Не вздумай лишаться чувств, болван! Думай!

— Что тут думать-то? — Саммерс облизал пересохшие губы: мысли появлялись в голове, расплывались и исчезали мгновенно, как мыльные пузыри. — Идемте, тетушка. Играем в открытую. Другого выхода у нас нет.

Глава тридцать первая. Плохие новости

— Подделка, — усмехнулся Ральф Кеннел, глядя в безумные глаза миллионера. — Сочувствую, мистер Вандерер. Чертовски жаль отправиться в тюрьму из-за двадцатидолларового чучела, которое я вам сторгую за семь в любой лавке. Правда, мумия все-таки действительно Среднего Царства, но она так изуродована, что…

— Ничего, милый, обвинения в вандализме сделают эту жертву более весомой, — добавила миссис Кеннел. — Полагаю, мумия, которую мы видели, принадлежала кому-нибудь из приближенных царя. Гм, Среднее Царство… Не бог весть что, прямо скажем, мелочь для уважающего себя египтолога, но закон есть закон. Мистер Вандерер, его величество, полагаю, вы в курс дела вводить не стали? Молчите? Так я и думала. А ведь вы с ним друзья. Ах, мистер Вандерер, как это не по — дружески! Как не по-дружески. Гм. Мухаммед, и ты, Мухаммед, и ты, Мухаммед, я попрошу вас привести полицию.

С этими словами тетушка Элизабет раскрыла свой зонтик и приняла такой вид, как будто собиралась прямо здесь, на аэродроме, дождаться окончания истории.

— Прощайте, Вандерер, — сказала она. — Утешайтесь тем, что в тюрьме вам будет, что вспомнить.

— Ну, что вы, тетя, — заметил Ральф. — Мистер Вандерер не какой-нибудь мелкий жулик. У него адвокаты. Он быстро покончит с этим делом.

— Я попросила уважаемого профессора позвонить министру, если мы не вернемся к завтраку. Ужасный скандал, Ральф.

— Ужасный, тетушка.

В этот момент грузовик зарычал и зафыркал: Мухаммед уже сидел за рулем.

Все молчали.

— Мистер Вандерер, — произнес, наконец, Кори своим корректным тоном, — я полагаю, для нас будет лучше уладить этот вопрос.

Спустя сорок минут аэроплан поднялся в воздух — Джон Вандерер возвращался домой.

— Не нравится мне эта история, — произнес Саммерс, глядя в небо. — Он постарается отомстить.

— Это было бы не слишком разумно с его стороны, — заметила тетка, засовывая в сумку портмоне с чеком на десять тысяч долларов. — Любая огласка, любой намек на эту историю закончится для него плохо.

Он усмехнулся.

— Однако, если произойдет какой-нибудь несчастный случай, мне будет уже все равно. У ребят из Чикаго довольно, э-э, довольно однообразное чувство юмора.

— Гм, — сказала тетушка. — Гм. Идем, Ральф. Нужно как можно скорее попасть в банк, а затем сообщить нашему заказчику, что операция провалилась. Аванс придется вернуть.

* * *

— Многие пытались найти эту мумию, потому что она приносит счастье, — пробормотал Ральф себе под нос, укладываясь в постель у себя в номере. Действия дигиталина хватило еще, чтобы самостоятельно посетить ванную, и обессиленный, но гордый своим подвигом коммерсант залез под простыню.

Фокс сидел на краю кровати.

— Что же, счастье рукотворное, каковым оно оказалось, должно вселять в вас надежду, — сказал он. — Теперь, mon cher ami, посмотрим на ваши медицинские показания.

Алекс достал из своего ридикюля бумажку, которую дала медицинская сестра.

— Молоко с содой, — он нацепил на нос пенсне, — толокно…

— Опять толокно! — с досадой воскликнул коммерсант. — Тетушка, дорогая, я уже две недели не видел никакой еды, кроме толокна! Избавьте меня от него! Не могу я больше!

— Простите, племянник, — пробормотала тетка, — тут написано, что это основные компоненты диеты. Я не возьму на себя смелость нарушать указания врача. Ну-с, далее.

— Неужели нельзя заменить эту жижу хотя бы тарелкой овсянки? — возмущался Саммерс. — Какая разница, а?

— Перестаньте стенать, — оборвал его напарник. — Кажется, несложно понять, что речь идет об облегчении процесса пищеварения. Подумайте о том, что через некоторое время будете есть кашу.

— Ну да, питаться мечтами!

— Мечтать полезно, mon cher ami. Это придает нашей жизни прелесть. Значит, у вас появился аппетит? Превосходно.

Миссис Кеннел поправила пенсне, разбирая почерк медицинской сестры.

— Что это, мороженое? — в смятении бормотала она. — Да, смотрите-ка. Вино… Гм. Придется звонить в госпиталь, чтобы выяснить, белое или красное. Лимонное желе? Однако, это…

— Как — мороженое? Это диета такая? — изумился коммерсант, разом забыв про толокно. — Быть не может. Дайте посмотреть!

Фокс замялся. Ему явно не хотелось выполнять эту просьбу.

— Дайте! — потребовал Саммерс.

Фокс пожал плечами и отдал листок.

— «Внимательно! — прочел Саммерс. — След., чтобы ваш племянник ежедневно принимал 2–4 кварт «Виши» или «Польской воды». Можно доб. 30 гранов соды или свежий сок лайма. Стрихнин, дигиталин или камфара — 2 р. в день, …»

Тут голос его дрогнул.

— Инъекции? — он поднял глаза на подельника.

— Подумать только, как вы боитесь такой мелочи! — рассмеялся Фокс.

— Ни разу не видел никого, кому бы это нравилось, — коммерсант ткнул пальцем в бумажку. — А вам досадно. Вы хотели от меня это скрыть!

— Я был бы рад утаить это маленькое обстоятельство, — признался Фокс. — До вечера еще много времени, вы будете нервны. Ну что же, время завтракать. Пойду, распоряжусь, чтобы вам принесли вам толокно и желе.

— А кофе?! — спохватился коммерсант, только сейчас осознав весь ужас своего положения. — Тетечка, не будьте сволочью! Нельзя же так маниакально выполнять все, что вам скажут!

Но Фокс вышел из комнаты.

— Ох, — сказал коммерсант.

Спустя приблизительно полчаса он съел желе, кое-как выглотал толокно в высоком стакане, выпил бутылку «Виши» и уснул. Он проспал двенадцать часов, проснулся, когда уже стемнело, побрел в уборную, столкнулся там у дверей с высохшим, изможденным, но совершенно живым профессором, вернулся и уже лениво повернулся на другой бок, ощущая непередаваемое, безмятежное облегчение, как вдруг спохватился. Надежды на то, что Фокс забыл, не было. Почти месяц в компании этого человека исключал даже тень такой мысли.

Никто, однако, не входил. Саммерс мучился. Он дошел уже до того, что готов был сам пойти и напомнить об одной неприятной вещи, как вдруг дверь его комнаты распахнулась и вошла миссис Кеннел — в халате и с пенсне на носу. В руке у нее было блюдце со шприцем, подмышкой — пачка газет.

— Саммерс, — сказала она, садясь, — мне нужно сообщить вам одну вещь.

Ватка на краю блюдца источала острый запах спирта. «Одна минута, — напомнил себе коммерсант. — Одна. Правда ничего страшного. Ерунда. Чепуха. Химера».

Фокс сделал неопределенный жест, выдающий не то крайнюю досаду, не то какие-то сомнения, и бросил раскрытые газеты на подушку.

— Поворачивайтесь, — раздраженно велел он — напарник не спускал глаз с его лица. — У нас есть более весомые причины для волнения, чем ваши excès[26].

Саммерс трусливо выполнил это распоряжение. Нетвердой рукой он положил газету удобнее, и тут же страх улетучился из его головы.

Исчезла дочь миллионера!

Мисс Вандерер, четырнадцатилетняя дочь известного нефтепромышленника, сбежала в Каире!

Мисс Вандерер, где вы?

Эдна Вандерер покинула аэроплан своего отца и исчезла в неизвестном направлении!

Самих статей можно было и не читать — заголовки, как это часто бывает в современной прессе, говорили больше и по существу.

Некоторое время в комнате стояла тишина.

— Ну, что скажете? — поинтересовался Фокс.

Коммерсант повернулся на спину и долго смотрел в потолок.

— Эдна в Луксоре, — сказал, наконец, он. — Или по дороге в Луксор.

Фокс кивнул.

— Не сесть в аэроплан барышня не могла. Стало быть…

Джейк сел. Потянулся за брюками.

— Я еду туда. Сейчас. Нельзя терять ни минуты. Вы останетесь с профессором.

— Лягте, — приказал Фокс. — Никуда вы ехать не можете. Я уже и так злоупотребил вашим состоянием. То, что Вандерер до сих пор не явился к нам, означает, может быть, что ее уже нашли.

— Черта с два, — усмехнулся Джейк. — Вандерер наверняка сейчас в посольстве. Сидит на телефоне детективной службы или в кабинете посла. В службе древностей они, скорее всего, уже были. Значит…

Мысли, одна за другой, проносились у него в голове.

— Значит, мой друг, они всего-навсего скоро будут здесь, — Фокс был собран, спокоен и чуть ли не холоден. — Советую вам держать себя в прохладном и сухом состоянии.

Он встал.

— Спите, Джейк. Вам сейчас необходимо пользоваться каждой минутой. Спите.

С этими словами Алекс вышел.

— На всякий случай не расставайтесь с оружием! — донесся его голос из гостиной.

Коммерсант открыл ящик туалетного стола.

— Заснешь теперь, как же, — сказал он.

* * *

Наутро миссис Кеннел без всяких церемоний ворвалась к племяннику.

— Ну, что? — она уткнула руки в бока. — Доигрался в детектива? Я тебя спрашиваю, доигрался?

— Ох, тетушка, — Кеннел приподнялся в кровати, — я все объясню!

В приоткрытую дверь было видно, что за спиной у нее стоит Вандерер, а в креслах гостиной расположилась охрана.

— Я уже им все объяснила, — тетка схватилась за голову. — Боже мой, и я, старая дура, пошла у него на поводу! Что ты собираешься делать, я тебя спрашиваю? По твоей вине пропал ребенок! Как мы покажемся дома?!

— Если мы там когда-нибудь окажемся, — пробормотал Ральф.

Вандерер вошел в комнату. Выглядел он на удивление не страшно. Но лучше бы он метал громы и молнии, палил из своего парабеллума и ломал мебель.

— Кеннел, — голос промышленника звучал слишком тихо, от него пахло каплями тетушки Элизабет, — просто скажите мне: какие есть версии? Что вы думаете? Что могло произойти?

Саммерс встал, отмахиваясь от тетушкиных протестов, надел халат.

— Так, — он сел на край кровати и подпер лоб кулаками — сбежала она, конечно, к нам. То, что вы не заметили ее, когда это случилось, а мы — когда осматривали ваши вещи, означает, что она покинула аэроплан в багаже, а затем из него выбралась.

— Мешки, — вставила тетка. — Это мешки! Больше прятаться некуда.

Последовало молчание. Все ящики были заколочены. Чемоданы заперты. Завернуться в ковер подобно Клеопатре не представлялось возможным без посторонней помощи. Единственным убежищем мог стать один из шести брезентовых мешков.

— Вы не заметили мою дочь у себя в машине, — хрипло произнес Вандерер. — Как можно не заметить ребенка!

Ральф махнул рукой — в глазах и так темнело и расплывалось.

— Единственное место, где она могла спрятаться — брезент в грузовике. Помните, тетя? Это было все, что оставалось в кузове после того, как…

Тут нервы миллионера сдали и он заорал:

— Куда они поехали? Где моя дочь, Кеннел?

— Спокойнее, мистер Вандерер, — тетя Элизабет налила воды из графина и протянула ему. — Никому из нас сейчас нельзя поддаваться эмоциям. Полагаю, девочку увезли в Луксор.

Лицо ее помрачнело. Она дернула подбородком.

— Вернись в постель, Ральф. От того, что ты умрешь, никому лучше не станет. Ты только спутаешь ребенку планы.

Затем тетка уселась на пуф.

— Вот что, Вандерер. Ваша дочь в любой момент могла попытаться вернуться. Любая остановка по дороге может оказаться тем местом, где она вышла и…

— Карта! — тяжело дыша, проговорил Вандерер. — Дайте мне карту!

— Ральф, скорее. Где у тебя карта?

— Господи, что я скажу ее матери? — бормотал промышленник, пока Кеннел рылся в багаже. — Я не смогу вернуться домой. Я, может быть, должен буду наложить на себя руки!

— Дай сюда! — тетка выдрала из рук молодого человека карту. — Марш в постель! Мистер Вандерер, вот карта. Теперь, умоляю, выслушайте. Дети обладают огромной способностью к преодолению неприятностей. Они гораздо более смышлены и изобретательны, чем мы думаем. Есть у девочки с собой деньги?

— Я не знаю. Может быть. Вернее всего, есть. Или нет. Я не знаю!

— Гм, — тетя Элизабет прошлась взад и вперед по комнате, встала перед раскрытой дверью балкона. — Я посоветовала бы вам послать людей на железную дорогу и на пароход. Пусть прочешут каждый фут в районе госпиталя.

— Зачем? — убито спросил миллионер.

— Перед тем, как вернуться в гостиницу, я велела нашим людям заехать в госпиталь и вернуть аппарат. Возможно, это напугало ее. Сбило с толку.

Это была правда: рентгеновский аппарат по настоянию Фокса вернулся в госпиталь Каср-эль-Айни — за еще четырнадцать пузырьков йода, резиновую грелку и пилюли от онанизма в качестве добавочного вознаграждения.

Тетушка Элизабет вышла на балкон, внимательно осмотрела террасу ресторана. Некоторое время она всматривалась в кроны деревьев, как будто ожидала, что там сидит Эдна, затем вернулась в комнату и села на кровать Ральфа.

— И еще, мистер Вандерер. Будет лучше, если вы сами останетесь в гостинице. Очень возможно, что девочка все-таки здесь.

Однако, ни на следующий день, ни через день, ни через неделю дня Эдны Вандерер не было. Ральфа надолго оставляли одного, выходили из номера и из гостиницы, обшарили сады Эзбекийя и окрестности, заглянули в каждый двор и в каждую кофейню, опросили всех хозяев и всех посетителей лавок и магазинов — Эдны не было.

Часть пятая. Александрийский рэгтайм


Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Глава тридцать вторая. Поцелуй на миллион долларов

Порт Александрия, 8 января 1925 года

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

До отплытия «Шампольон» оставалось не больше двадцати минут.

Мисс Вандерер скрылась в неизвестном направлении!

Полиция Каира объявила в розыск мисс Вандерер

Вандерер все еще ищет дочь!

Фокс поворачивался то так, то этак перед зеркалом в своей каюте. Небольшого умывального зеркала было недостаточно.

— Comme si comme ça[27], — он критически обозрел ту часть своего костюма, которую удалось рассмотреть, — впрочем, что ждать от этих магазинов готового платья? Это Каир, друг мой, Каир, испорченный англичанами. В Париже я могу рассчитывать хотя бы на то, что меня проводят на чердак при магазине или в лавочку по соседству, где какая-нибудь Жоржетт подгонит мне одежду по фигуре. Англичане на это неспособны. Они скорее умрут, чем дадут вам адрес коллеги. Даже, если это поспособствует их собственной выгоде.

Алекс уселся на кожаный диван и с наслаждением закинул ногу за ногу.

— Но какое счастье опять стать мужчиной! Мне так надоела мадам Кеннел, что, кажется, если я встречу подобную особу, то натяну ей на голову ридикюль!

Саммерс отшвырнул газету, которую читал, сидя на диване, и закрыл руками лицо.

— Оставьте, Джейк, — его собеседник забрал газету. — Ваше раскаяние, во-первых, запоздало, а во-вторых, не кажется ли вам, что юная особа получает немалое удовольствие от своего приключения?

— О боже, — Саммерс провел ладонями по лицу. — Куда она пошла? Где она ночует? Что она ест? Мы не знаем даже, есть ли у нее с собой деньги!

— Вот именно поэтому я бы особенно не волновался. Куда бы мисс Вандерер ни отправилась, это будет просто небольшое приключение, после которого она так или иначе вернется к отцу.

— Фокс, у вас нет сердца!

— Ай-ай-ай, — авантюрист покачал головой. — Чего же вы так боитесь, позвольте спросить?

— Я боюсь, что Эдна умрет от жажды. Ее похитят. Ограбят. Изнасилуют!

— Что ж, ваши опасения не лишены оснований, — авантюрист откинулся в на спинку дивана. — Но, однако, никакой человек в здравом уме не станет этого делать — учитывая газеты и самого Вандерера. Какой-нибудь неграмотный бродяга просто рискует быть убитым. Наша барышня не из тех, кого легко обидеть.

— Убитым? — усмехнулся коммерсант. — Да кому интересно, что станет с этим подонком? Я вам про ребенка говорю!

Саммерс побарабанил пальцами по столу. Прошелся из угла в угол. Потом сказал: — Вот что, Алекс. Я сойду на берег. Найду ее, верну отцу и…

— А вам не пришло сейчас в голову, что именно этого хочет юная особа? Испугать вас, показать, на что она способна и заставить искать себя? Не думаете вы, что она надеется — с убежденностью, которую не в силах переломить никакие советы — что ваше чувство вины превратится в иное чувство?

— Да плевать мне, чего она хочет! Речь идет о ее жизни!

— Ее жизни почти ничто не угрожает. Успокойтесь. Ее найдут.

— А если не найдут? Если ее уже нет в живых?

— Тогда ваши терзания не имеют смысла.

Фокс перевернул страницу газеты.

— Не горячитесь, Джейк. Я уверен, что девочка жива. Если вы станете суетиться, вы можете спутать ей планы. Не настолько же вы потеряли соображение, чтобы не понять: мисс Вандерер сбежала не в Монте-Карло и не на поиски необитаемого острова, чтобы провести остаток дней вдали от грехов молодости.

— А что, если она сбежала не ко мне? Если она удрала в поисках приключений! Это вам в голову не приходило?

— Спокойно, мой друг, спокойно. Она — не вы, это практичная молодая особа. Ее приключения иного рода: она преследует вас, — Фокс выставил перед собой ладони, словно пытаясь остановить обуревавшие подельника чувства. — Перестаньте, прошу вас, буйствовать и давайте ждать развития событий.

— Развития событий, — Саммерс упал на стул. — Развития событий!

— Да, развития событий, — подтвердил Фокс.

Некоторое время коммерсант бессмысленно смотрел в стену, затем встал и вышел из каюты.

Найтли курил трубку на палубе, машинально рассматривая толпу на пристани.

— Ничего, мой мальчик, — сказал он. — Перемелется. Вы, конечно, немного перестарались, но, знаете ли, подростки — народ непредсказуемый. Мы не могли предугадать, что сделает наша барышня.

Саммерс взялся за поручень и уставился вниз, в плещущую у борта воду.

— Мы это должны были иметь это в виду в первую очередь. Вы выбрали меня, потому что мы с девчонкой, как говорят, одной крови, и я должен был знать, что она сделает именно это. Понимаете, знать!

Он вцепился в поручень, как если бы собирался вырвать его из борта или бросится в океан сам, но профессор схватил его за рукав.

— Джейк, смотрите! Там Эдна!

— Где?!

— Вон! На пристани!

Толпа у причала возмущенно заволновалась: расталкивая пассажиров, Саммерс спускался по трапу.

— Черт бы вас побрал, — как мог, спокойно, сказал он. — Где вы были?

— Успела! — выговорила Эдна.

Лицо ее, розовое от бега, было таким чумазым, что оставалось только диву даваться: нарочно, что ли? Впрочем, недавно белое, а теперь как из… в смысле, грязное и мятое спортивное платье несколько проясняло дело: оно носило следы мелкой угольной пыли — значит, приехала девчонка в поезде. Перчатки вообще позабыли, когда были свежими, а теннисные туфли окончательно оттоптали в толпе.

— У меня к вам деловое предложение, — сообщила мисс миллионерша.

— Я спросил, где вы шлялись. Где вас носило? Вы соображаете, что творите?!

— Потом, — девчонка взяла его за руку. — Папа скоро будет здесь, так что дайте мне сказать.

— Эдна, — сказал Саммерс, — не валяйте дурака. Я не могу взять вас с собой, так же, как не могу помочь вам удрать от отца.

— Знаю, знаю, — она закатила глаза так, что захотелось рявкнуть. — Почему взрослые все время так длинно говорят то, что и так понятно? Зачем мне нужно куда-то бежать? Если вы попробуете взять меня с собой, папа посадит вас в тюрьму. Одной — нет смысла.

Коммерсант сунул руки в карманы брюк.

— Так что же, черт возьми…

— Выньте руки из карманов, — сказала она. — Я же говорю: у меня деловое предложение.

— Излагайте, — усмехнулся коммерсант, — свое предложение.

Эдна влезла на поручни и там уселась — так ей было удобнее смотреть ему в лицо.

— До моего совершеннолетия еще семь лет, — с досадой начала она.

— И что?

— Я, конечно, понимаю, что выгляжу, э-э-э… — мисс миллионерша почесала ухо. — Ну… Но зато папа даст за мной приданое — никуда не денется. Вам не придется зависеть от вашей тетки. И потом, вас же никто не понимает! А я понимаю. Вы не будете ни в чем нуждаться. Вы будете заниматься своими животными. Вам вообще не придется ни о чем беспокоиться!

У Саммерса дрогнул подбородок. Потом он потер глаз. Потом фыркнул. И, наконец, рассмеялся в голос.

— Представляю, — выговорил он. — О, представляю!

— Минуточку-минуточку, — Эдна тоже засмеялась и потянула его за лацкан пиджака. — Ничего вы не представляете. Папа в этом смысле находится в полной неопределенности. Я сама слышала. Они говорили с мамой: в полной неопределенности. Ну, потому что за кого меня выдавать? За кого-нибудь из королевской фамилии? Разбежались. Ловить какого-нибудь нищего лорда или графа, готового обменять титул на наличные — унизительно, скажут, что папа нувориш. За такого же магната-нефтепромышленника? Как бы не так. За торгаша? Папа скорее голову даст на отсечение, он так и сказал. Вот если бы я родилась мальчиком, тогда другое дело: он передал бы мне бизнес. Ну, и что получается?

— Так что, выходит, если вам приглянется шофер, садовник или охранник…? — изумленно выговорил коммерсант.

— Ага.

Саммерсу понадобилось время, чтобы прийти в себя.

— Да ну вас, — он даже махнул рукой, прогоняя эту дикую галлюцинацию. — Вы не понимаете, что говорите. Вы хоть подумали, что когда вам исполнится двадцать один, мне уже будет сорок?

— Тридцать четыре, — поправила она.

— Сорок, сорок, — он усмехнулся. — Ну, как?

Эдна долго думала.

— А, не имеет значения, — проговорила она. — Я хочу сказать, это, конечно, плохо, но ничего не поделаешь.

— Э-э, вот что, — протянул он. — Я ценю вашу хватку, мисс Вандерер. Но…

— Так. Вы мне отказываете, что ли?

— Да. Не перебивайте.

Коммерсант не зря высоко оценил деловую хватку юной особы: она привела самый весомый аргумент, который был в ее распоряжении: заревела.

— Эдна, — он вынул платок, вытер ей глаза, нос, а потом неожиданно заткнул им рот мисс миллионерши и прикрыл сверху ладонью, — нет, черт возьми, вам все-таки придется меня выслушать!

Но тут он спохватился.

— Стоп! А что вы ели-то все это время?

Девица, как была, с заткнутым ртом, предъявила несколько банкнот.

— Отлично, — успокоился коммерсант. — Так вот. Э. Черт бы вас побрал, вы меня сбили. На чем я остановился? А! Я говорю, вы зря про, э-э-э, свою внешность. Какой-нибудь год, может быть, два — и… да не ревите, я знаю, о чем говорю!

Но паршивка только ревела и мотала головой.

— Честное слово, — уговаривал коммерсант. — Это просто такой возраст. Когда мне было столько, сколько сейчас вам, я даже к зеркалу подходил постепенно. Надвигал на лицо шляпу. Прятался по углам.

Теперь она ревела и кивала.

— Вы почувствуете, что красивы — и все изменится.

(«Нет! Нет!»)

— А я говорю, изменится! Пройдет время — и вы будете со смехом вспоминать эту историю. Честное слово. Повзрослев, вы даже не вспомните моего имени!

Рев перешел в рыдания.

— Ох, — сказал коммерсант и позволил ей выплюнуть платок.

— Я всегда буду помнить ваше имя, — выговорила юная особа.

Саммерс едва не схватился за голову.

— О, господи, — пробормотал он. — Эдна, ну что за ерунда. Вы же ничего обо мне не знаете. Вы не знаете даже моего настоящего имени.

— Разбежались! — девчонка отобрала у него платок, чтобы высморкаться. — Я все слышала. Ваша настоящая фамилия — Саммерс?

Коммерсанту хватило одного мгновения — он умел быстро принимать решения.

— Да, меня зовут Саммерс, — произнес он. — Джейк Саммерс. И я не занимаюсь животными. Я жулик. Вся эта история была устроена, чтобы похитить у вашего отца мумию. Понимаете?

— Какая разница! — девчонка дернула носом. — От папы всем чего-нибудь надо. Он хотел свистнуть мумию у Службы древностей, вы — у папы, обыкновенное дело.

Она вдруг запнулась, вытирая лицо.

— Так, значит, — ей пришлось задрать голову, глаза в ужасе распахнулись, — того ралли в Гвиане не было? Вы что, не стреляли в анаконду?

— Отчего же не было, — пробормотал он, готовый откусить себе язык. — Было. Но это… то ралли тоже было нечестное дело. Эдна! Я же говорю: я жулик. Мошенник. Шарлатан. Таких, как я, нельзя подпускать к себе на пушечный выстрел!

Но девчонке было хоть бы хны.

— Нет, а анаконда? Она была? Была, да? Ну, была?

Саммерс перевел глаза на пароход. Фокс, внимательно наблюдавший за ними, исчез — как исчез и профессор. Последние пассажиры спешили занять свои места, и, кажется, никому теперь не было до него дела. Как вдруг сквозь портовый гам прорвался шум мотора. Сначала одного, потом второго, за ним третьего, четвертого — и вот, наконец, в порт ворвались таксомоторы — один за другим. Из машин повыскакивали репортеры.

— Папа, — с досадой проговорила Эдна, закрываясь от магниевых вспышек. — Он уже здесь. Слушайте, эй! Да перестаньте вы туда пялиться! Поцелуйте меня!

— Чего? — поперхнулся коммерсант. — Эдна, вы сдурели.

— Но ведь больше мне ничего не светит? — резонно заметила маленькая большая девочка. — Целуйте, сейчас начнется!

Он молчал.

— Ну, пожалуйста, пожалуйста, поцелуйте меня! — умоляла Эдна Вандерер.

Он взял ее за плечи и развернул так, чтобы она оказалась к камерам спиной, но репортеры осадили со всех сторон. Еще несколько вспышек — и камеры замерли в ожидании.

Коммерсант взвесил, что можно сказать, не сказал ничего и только покачал головой.

— Струсили, — зло прошептала Эдна.

— Я? — Саммерс тоже перешел на шепот. — Юная леди, если бы я сейчас вас поцеловал, это был бы поцелуй на миллион долларов! Не просто какая-то там мутная история — скандал. Я полжизни мечтал о таком. Но… — он полез в карман за сигаретами, — …не буду.

— Вы полжизни мечтали о таком скандале? — медленно выговорила она, не обращая внимания на камеры. — И отказываетесь?

Он чиркнул зажигалкой.

— Да.

— Почему?

— Потому что вам четырнадцать лет.

— И это все?

Ей больше ничего не ответили. Эдна закатила глаза.

— Как с вами трудно со всеми, я просто не могу. Церемонии, церемонии — вот у меня где ваши церемонии.

Она провела рукой по горлу.

Коммерсант молчал. Он вглядывался в горизонт, пытаясь высмотреть Вандерера.

Тогда девчонка сделала ему знак наклониться.

— Слушайте, — спросила она на ухо, — а что это значит: «поцелуй на миллион долларов»? Шантажируете отца, что продадите фото в «Нью-Йорк Таймс», что ли?

— Если я сделаю то, что вы просите, — тоже на ухо ответил коммерсант, — фото и без всякого шантажа будет во всех газетах.

— А миллион?

— Для меня это равносильно чеку на миллион.

— Его кто-то увидит?

Коммерсант неопределенно покачал головой.

— Жена? — прищурилась Эдна. — Развод?

— Нет. Эдна, нехорошо совать свой нос в дела, которые вас не касаются.

— Минуточку-минуточку, — сказала Эдна. — Очень даже касаются. Если вы меня поцелуете, вам дадут за это миллион?!

Коммерсант не ответил. Он выбросил окурок и снова сунул руки в карманы. По пристани несся Вандерер. За Вандерером быстро шел Кори. За Кори — Засс. Следом одинаково, вразвалку, расставляя носки в стороны, следовала за шефом охрана.

— Ваш отец, — Саммерс показал подбородком. — Идемте.

Но Эдна даже не повернула головы, чтобы посмотреть на отца. Она опять сделала коммерсанту знак нагнуться, и, когда он сделал это, бросилась ему на шею.

Глава тридцать третья. Разговор с Вандерером

Коммерсант стоял, ошеломленный. Поцелуй, конечно, вышел детским — Эдна успела чмокнуть, пока он отдирал ее от себя, чтобы передать отцу. На фото наверняка вышло сущее безобразие. Саммерс не мог бы описать охвативших его чувств, но ощущал, себя как если бы надрался вдрызг. Однако, голова была удивительно ясной. Он знал это чувство.

Кураж.

Миссис Кеннел протолкалась через толпу и щелкнула застежкой сумочки — достала лорнет.

— Что это? — с неудовольствием сказала она, оглядев сначала двоих полицейских в фесках, потом адвоката, потом по очереди каждого в собравшейся толпе. — Ах, это вы, герр Засс. Magnifique[28]!

— Я узнал все! — кричал немец. — Я подам на вас в суд! Я устрою вам очную ставку с дирекцией Службы Древностей!

Пока он скандалил, тетка крутила лорнет на пальце.

— Очень мило, дорогой господин Засс, — произнесла она. — Прекрасно. Я тоже хочу видеть дирекцию.

— И я бы не отказался, — сказал ее племянник.

— Мы бы имели дивную беседу. Да, дорогой?

Тетя поправила ему галстук, заботливо пригладила торчащую щетину над его лбом, потрепала по щеке.

— Бедный мой мальчик! Оклеветали, оплевали, ограбили! Ну ничего, герр Засс, вам это так не пройдет.

— Was es bedeuted? Что это значит?

— Это значит, — охотно пояснил Кеннел, — что полиции будет интересно послушать, как мистер Вандерер хотел похитить мумию, хотя закон запрещает вывозить древности из страны, а вы ему в этом помогали. Как вы ненавидели меня и всячески старались подставить. Как вы рылись в наших вещах и оскорбили тетю. Тетя, мы же позвоним министру, правда?

— Правда, милый, правда. Мы сделаем это из ближайшего почтового офиса. Вот только закончим с этим грязным скандалом и я выпью чашечку кофе. А вы, мистер Вандерер, я просто удивляюсь, как вы можете иметь дела с человеком, который позволяет себе такие фокусы! Я уверена, что он связан с анархистами!

Вандерера, впрочем, эта беседа не интересовала. Он кивнул Зассу и сделал небрежный жест шоферу. Тот распахнул дверцу и тут началось светопреставление.

Эдна билась в истерике. Она хватала отца за руки, умоляла поговорить с Ральфом и кричала, что ей теперь незачем жить. Засс грозил тетке судом за клевету. Тетка Зассу — министром. Кругом толклись репортеры. Хлопал магний.

Вандерер отвел коммерсанта в сторону.

— Женат? — спросил он.

— Вам-то что?

— Да или нет? — рявкнул промышленник.

— Нет, — огрызнулся коммерсант.

— Ну, так бы сразу и сказал, — Вандерер судорожным движением достал портсигар, закурил трясущимися пальцами и спросил: — Невеста?

— Да вам-то что! — взвился коммерсант.

— Я мог бы избавиться от тебя, засранец. Это было бы проще всего. Но, дьявол меня раздери, Эдна, — Вандерер сделал короткое движение головой. — Пойдем куда-нибудь, выпьем.

Пара репортеров нахально подошла совсем близко, и он заорал:

— Убирайтесь! Без комментариев! Уберите их, Хэтфильд!

Последнее, что слышал Саммерс, удаляясь с Вандерером в сторону бара, слова Кори:

— Господа, в чем дело? Ничего не случилось, господа. Девочка поцеловала дядю на прощание. Расходитесь.

Бар «Золотой Тюльпан»

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Охрана осталась снаружи, чтобы, как выразился Вандерер, даже крыса не могла проскользнуть.

— Послушай, в самом деле… — говорил он. — Что, нельзя пить? А, ты же болен, — он мрачно смотрел, как Саммерс придвигает к себе стакан сельтерской. — Ладно, давай о деле.

Он окинул коммерсанта взглядом.

— Мне сообщили, что ты хотел устроить свои дела выгодным браком. Так оно и есть, а?

— Это было для отвода глаз, — отмахнулся Саммерс. — Подсунули вам письмо, чтобы вы наблюдали за мной, а не за раскопом.

Вандерер недовольно замолк. Затем устало махнул рукой.

— Нельзя сказать, что я доволен развитием событий, но… Что поделать, у меня дочка. Пустое место. Пат. Я уже давно свыкся с мыслью, что отдам ее за того, кого она полюбит.

Коммерсант пожал плечами.

— Я бы на вашем месте не волновался. Времени у нее много, через какой-нибудь год она не вспомнит даже, как меня звали, а когда придет время выдавать ее замуж…

Но Вандерер словно его не слышал.

— Знаешь, что меня терзает?

Нефтяной магнат отставил стакан с виски и приблизил свое лицо к лицу коммерсанта.

— Навидался я отпрысков в очках. И это называют золотой молодежью? Куча бесполезного мусора. Дохляки. Слизни. Все эти балы и вечеринки, эта идиотская Студия Искусств — черт с ним. Пусть девчонка занимается всякой бесполезной ерундой. Пускай она рисует, танцует, фотографирует — это так и нужно. Но, — у него заклокотало в горле, — я понял, что получу точно такого и и ее мужа!

Вандерер тяжело дышал. От него пахло виски. Мысли, очевидно, давно бродившие у него в голове, напоминали поднимающееся тесто.

— Вероятность этого очень велика, — волосатые пальцы отбивали дробь по столу. — Так вот я подумал. Это серьезно. Я уже давно боюсь, что кто-нибудь из этих прыщавых очкариков сыграет ту роль, которую сейчас сыграл ты. Человек, пусть совершенно неподходящий, но хоть на что-то способный. Ты хотя бы попытался меня обдурить.

Он схватился за голову и забормотал:

— Господи, хоть что-то!

Саммерс потрясенно молчал.

— Так, — произнес он, наконец. — Слушайте, мы просто оба переволновались. Давайте остынем, придем в себя и потом, на свежую голову…

Внезапно Вандерер вскочил и сгреб коммерсанта за воротник.

— Иди, — прошипел он, — и скажи моей дочери, что ты на ней женишься, или я тебя уничтожу!

Джейк с трудом подавил нервный смешок.

— Шутите, — с трудом выговорил он.

Но зверское лицо промышленника не было лицом шутника. Волосатые руки с пальцами, похожими на сардельки, крепче сгребли лацканы его пиджака.

— Не расстраивай тетушку, гуманист комнатный! Ей не понравится, когда любимого племянника не найдет ни полиция, ни детективы! Ты понимаешь, о чем я?

У Саммерса кружилась голова и звенело в ушах. Он был еще слаб после болезни.

— Но я совсем не тот, за кого себя выдаю! — выдавил он.

— На*****! — отмахнулся нефтяной магнат. — Твоя биография не имеет значения. Ею займутся профессионалы. Соглашайся.

Голос его как будто отдалился, сделался выше, замелькали темные пятна. Они росли, сливались и расплывались, закрывали тяжелое лицо миллионера.

— Да, мистер Вандерер, — сквозь звон произнес коммерсант.

Его выпустили.

— Поехали в отель, — произнес промышленник. — Завтра утром рейс на Мальту. Мне нужно показать тебя жене.

Он продолжал говорить, но Саммерс его не слышал. С трудом держась на ногах, он сел сначала на стул, потом дошел до такси, где получил возможность откинуться на спинку сиденья, проклял все на свете, пока мотор трясся по дороге, вылез, поднялся по ступеням отеля, посидел, пока происходила обычная суета, на диване в холле и, наконец, оказался в кровати.

— Мы с Ральфом останемся пока в городе, — услышал он тетушку Элизабет. — Нам нужно немного времени.

Глава тридцать четвертая, в которой Фокс отправляет телеграмму

Александрия. Отель «Виндзор»

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

— Теперь, мой друг, если вы ничего не придумаете, вас достанут из самого пекла, — заключил Фокс. — Предложение, как я догадываюсь, представляется вам не слишком привлекательным?

Саммерс отрицательно покачал головой.

— А ведь это деньги. Большие деньги.

— Идите к черту.

Фокс поморщился, но было не до моралей.

— Я полагаю, мы продемонстрируем барышне аттракцион «Ральф Кеннел — величайший идиот в мире»?

Саммерс опять покачал головой.

— Не сработает. Поверьте мне на слово: что бы сейчас ни случилось, какую бы глупость я ни сказал или ни сделал, каким бы дураком меня ни выставили — это только сделает ее чувства сильнее.

— Откуда такая уверенность? — с неудовольствием спросил Фокс, хотя у него самого не было уверенности в голосе.

— Насмотрелся на влюбленных женщин, — усмехнулся Саммерс. — Что я только не делал. Как ни старался выставить компаньона дураком, ловеласом, пьяницей — это только заставляло их яростнее его защищать. Нет, Алекс, нужно делать совсем другое — и быстро.

Он поднялся. Надо было помедленнее — в глазах опять потемнело, спина и ладони взмокли.

— Хотите куда-то идти? — поинтересовался Фокс. — Я не рекомендовал бы вам выходить на улицу, по крайней мере, три дня. Ложитесь, вам нужно отдыхать. И потом, там пресса!

Саммерс с облегчением улегся.

— Тетушка, не будет неуважением к вашим сединам попросить вас дать телеграмму? Это ему, Маллоу. Только два слова: «Немедленно приезжай!» Можете?

— Но друг мой, ваша тетя тоже не хотела бы привлекать внимания этих писак!

— Тетечка, ну как же! Вы должны им наслаждаться!

— Ох, — только и сказал Фокс. — Ну, хорошо, хорошо.

Блинвилль, штат Мичиган, Соединенные Штаты Америки

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Поцелуй на миллион долларов!

Скандал у подножья пирамид!

Каирский возлюбленный дочери миллионера!

Эксцентричная выходка мисс Вандерер в Каире!

Египетские приключения нефтяной принцессы!

«Мисс Вандерер, юная дочь известного нефтепромышленника, владеющего 65 % акций «Вандерер петролеум», чья коллекция древностей — одна из самых знаменитых и дорогостоящих в Нью-Йоркском музее (ее стоимость исчисляется тремя миллионами по самым приблизительным подсчетам), едва не стала жертвой любовного приключения.

Джон Вандерер потратил долгие годы своей жизни, чтобы отыскать мумию — предмет конкуренции среди археологов. Эта мумия неизвестного царя, утратившего свое настоящее имя, но известного под греческим именем Артемий, согласно старинном поверью, приносит счастье тому, кто ее найдет.

Известная своим отважным характером, мисс Вандерер, против воли матери, пожелала принять участие в экспедиции отца. В Каире молодая особа познакомилась с неким Кеннелом, двоюродным племянником миссис Э. Кеннел. Эта сумасбродная вдова, все свое время проводящая за чтением детективов, заподозрила, что Вандерер хочет похитить мумию (как известно, вывозить древности за пределы Египта запрещено правительством страны), и отправилась за ним, решив ему воспрепятствовать. Пожилая особа обратилась в Службу древностей Каира, где ей удалось устроить неразбериху. Пока длилось «расследование», о котором Служба Древностей предпочитает не давать никаких комментариев, молодые люди, по слухам, увлеклись друг другом. Надо отметить, что говоря «молодые люди», мы имеем в виду прежде всего четырнадцатилетнюю мисс Вандерер — предмет ее увлечения годится ей в отцы.

Юная и впечатлительная девушка приняла первое увлечение за серьезное чувство. Каким же ударом стало для нее признание неудачливого авантюриста, что вся история была устроена только для того, чтобы не дать ее отцу завладеть мумией, а сама она была только средством достижения этой цели — сомнительной во всех отношениях!

Все древности, найденные Джоном Вандерером, отправлены в Каирский музей, и скоро станут частью постоянной экспозиции.

Но кто же такой Ральф Кеннел?

По сообщениям нашего источника, настоящая фамилия этого человека Саммерс, он работает на корпорацию «Форд Мотор», где занимается рекламой, так называемым эвент-мэнеджментом. По словам того же источника, не одно рекламное турне из числа организованных при участии этого проходимца, прошло при подозрительных, если не сказать, скандальных, обстоятельствах.

Однако, по заявлению лично Генри Форда, человек с такой фамилией на «Форд Мотор» не работает.

Вероятно, Саммерс — если только это настоящее его имя — достойный племянник своей эксцентричной тетушки.

Остается только пожалеть, что подобных людей нельзя привлечь к ответственности по закону и выразить надежду, что американские граждане не станут жертвой их чрезмерного воображения».

М.Р. Маллоу швырнул газету в стопку. Мисс Дэрроу скупила все: «Детройт Дейли Таймс» и «Уэйн Уикли», «Ивниг стар» и «Сэтурдей ньюз», «Детройт Ивнинг Таймс» — все газеты, какие еще можно было купить в Блинвилле, после того, как старый Фрейшнер вручил ей «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост».

Не выпуская из зубов трубки, Дюк перечел телеграмму. Потом пожал плечами. Посмотрел на фотографию компаньона. Рожа Д.Э. вышла препакостно: застали на месте преступления.

— Вляпался, — сказал М.Р. Маллоу, — я так и знал.

Прошло одиннадцать дней

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Саммерс волновался. Телеграмму из Марселя он получил еще три дня назад, но ни вчера, ни сегодня Маллоу в толпе сходивших на берег видно не было.

С гигантского борта уже давно опустили трап. Дамы хватались за юбки, мужчины судорожно взмахивали руками, когда, стоило им ступить на шаткие доски, как совсем рядом из люков брызгало паром, начинала хлестать желтоватая теплая вода — или что-нибудь похуже, — словом, все было, как обычно.

Коммерсант спиной ощущал тяжелый взгляд Вандерера. Чувствовал он себя вполне неплохо, и, пожалуй, мог бы совершить путешествие — если бы имел такое желание. Если Маллоу задержится, придется врать. Но, черт возьми, если его что-нибудь задержало, почему он не сообщил?

Нефтяной магнат явно подозревал, что будущий зять хочет сбежать. Сообщение о том, что со дня на день ждут приезда друга-писателя, решившего навестить Ральфа по дороге из Европы, удивительно смахивало на вранье. Вероятно, поэтому, когда семейство Кеннелов отправлялось в порт, за ним увязывалась вся компания: и Вандерер, и Эдна, и, разумеется, охрана.

Хэтфильд, злой, как тарантул после скандала с Эдной, за который, конечно, получил от шефа солидную тыкву, сверлил коммерсанта глазами, ожидая только команды. Тетка нервничала. Эдна говорила без умолку.

— А вы знаете, что я была на краю света? Туда даже туристов не возят! Там сахарный тростник выше вас ростом! А еще там узкоколейка, все время дымят трубы и пахнет жженным сахаром. Папа говорит, все европейцы пьяны там в дрезину, потому что это ром!

«Все, — подумал коммерсант, — сейчас свихнусь».

Он машинально слушал, как Эдна испугалась, когда грузовик остановился у госпиталя, вошли феллахи и девочка еле успела нырнуть под брезент, который только чудом никто не тронул. И как она пришла в ужас, увидев, что Кеннелы пересели в такси. И как из-за суеты не смогла выйти. И как уснула, пока грузовик трясся по пустыне, отправляясь в неизвестном направлении. (Направление это Вандерер определил как Кену). И что Эдну, как только она выбралась наружу, когда Мухаммеды заливали в радиатор воду, немедленно остановил какой-то старик и отвел в кофейню, где сидели местные уважаемые люди. И что эти уважаемые люди тут же дали телеграмму в Нью-Йорк, а Эдну посадили на поезд. И также то, что секретарь ее отца, первым узнавший, что девочка нашлась, тут же дал другую телеграмму — с распоряжением отправить Эдну в Александрию. И что там, в отеле, она узнала про Ральфа и едва успела на пристань. Слава богу, что феллахи купили несколько больших кожаных мешков воды и бросили их в кузов — это спасло девчонку от страшной смерти.

За прошедшую неделю коммерсант слышал о ее приключениях уже раз тридцать и давно уже слушал их, как шум ветра.

Вдруг он почувствовал, что что-то произошло. Но что? Ах да: Эдна замолчала. Саммерс, а за ним остальные, повернули головы вслед за ней. По набережной, спустившись с трапа, явно в их сторону, шла пара. Он — с застенчиво опущенными ресницами и смущенной улыбкой. Она — с гордо поднятой головой. Его бронзовое лицо было лицом бывалого путешественника. На нем были белоснежные брюки и темно-синий блейзер. Черные кудри под «морской» фуражкой трепал ветер. Пальцы уверенно лежали на пальцах спутницы. А она держала его под руку и всякий, кто посмел бы отметить, что она выше его на добрую голову, умер бы на месте, потому что это не имело никакого значения.

И тут Саммерс не только перестал верить своим глазам, но и лишился дара речи.

Бледное лицо с пронзительными серыми глазами выражало сдержанное раздражение. Синий костюм был строг и лаконичен. Длинную мраморную шею обрамляло белое гофре блузы. Словом, вся эта дама была безупречна и холодна, как тот айсберг, благодаря которому капитан Джон Смит несколько преждевременно пообещал пассажирам, что через неделю они увидят берега Америки.

— Мистер Маллоу! — закричала тетушка Элизабет и замахала зонтом. — Дорогой, смотри, он приехал!

— Да-да, — пробормотал Ральф и прочистил горло.

— Что-то не так, милый? — тетка наблюдала за этими двумя в лорнет. — Что с тобой?

— Ничего, тетя.

— Кто эта дама? Ты ее знаешь? Что ты молчишь, Ральф? Ральф?

Но ее племянник уже сделал два неуверенных шага вперед, потом еще, пошел быстрее и, наконец, остановился перед эффектной парой.

— Ты хорошо выглядишь, — тихо произнесла дама, не делая ни одного движения навстречу.

— Я… — Ральф запнулся.

— Мистер Маллоу, как хорошо, что вы навестили нас! — тетушка Элизабет обняла М.Р., как если бы они были знакомы давным-давно. — Где вы были, наш дорогой путешественник? У вас совершенно тропический загар!

— Я, э, это еще с Гвианы, — бодро сказал Маллоу. — Миссис Кеннел, позвольте представить вам…

Он посмотрел на Ральфа.

— Ну, ты может, сам представишь тете свою невесту?

— Невесту? — воскликнула тетя Элизабет. — Ральф? Что это значит? Эта дама — твоя невеста?

Эдна помрачнела. Лицо Вандерера приняло скучающее выражение.

— Старик, ну, сколько можно прятаться, — Маллоу рассмеялся. — Все равно рано или поздно пришлось бы ей сказать.

— Да, — обрел дар речи Ральф Кеннел. — Тетушка, э… э… да.

— Хватит мычать, Ральф! — возмутилась тетя Элизабет. — Почему ты не говорил мне?

— Видите ли, тетя, — Кеннел, не обращая внимания на ледяной взгляд, взял руки дамы в свои, — мисс Бэнкс — доктор. У нее такой характер — ох, если бы вы знали!

— Ты тоже не подарок, — проворчала миссис Кеннел. — Так вы говорите, душечка, вы врач?

— Она не просто врач. У нее своя практика! — похвастался Кеннел.

— Что вы говорите? — воодушевилась тетка.

— Это правда, — подтвердила доктор.

— Строгая, как учительница, — продолжал Ральф. — Безжалостная, как инквизитор. Упрямая, как дьявол. Принципиальная, как…

— Мне кажется, ты увлекся, — заметила доктор Бэнкс.

Тем временем миссис Кеннел с живейшим интересом рассматривала ее в лорнет.

— Кто ваши родители, дорогая? — поинтересовалась она.

— Моя семья из Энн-Арбор, — вежливо ответила доктор.

— Энн-Арбор! — воскликнула тетушка Элизабет. — Вы знаете, там у меня была подруга. Такая Люси Росси де Понт. Не слыхали?

— Да, я помню семью с такой фамилией, — в некотором удивлении ответила доктор. — Мне кажется, отец брал меня к ним в гости. Я была совсем маленькой.

— О! Так ваш батюшка был знаком с мистером Росси де Понт? Как его звали?

— Тетя, я хотел вам сказать, — перебил Кеннел. — Мисс Бэнкс живет очень скромно. Она ужасно гордая. До сих пор гоняет на своей старой жестянке, которую купила десять лет назад. Я уже замучился объяснять ей, что…

— Неважно, — отмахнулась тетка. — Замолчи, Ральф, ты нам мешаешь.

Она дружески взяла доктора за локоть.

— Вы действительно хотите за него выйти?

Повисла пауза. Этой паузы не планировали ни Фокс, ни Маллоу, ни Д.Э. Саммерс, и даже сама доктор Бэнкс, которую тщательнейшим образом проинструктировал Дюк относительно того, что придется импровизировать и быть готовой к любым неожиданностям, не ожидала, что растеряется.

— Возможно, если он изменит кое-что в своем поведении… — сухо начала она.

— Вы будете прекрасной парой! — не слушая, воскликнула тетя Элизабет. — Он, конечно, сделает все, что вы ему скажете. Ральф, ты слышал? Ты сделаешь все, что потребуется!

Наступила зловещая тишина. Коварное заявление тетки, которая вчера еще выражала Вандереру всяческий восторг относительно судьбы своего племянника, никто не прокомментировал.

— Боюсь, миссис Кеннел, вы будете огорчены, узнав, что именно меня не устраивает, — сказала доктор Бэнкс.

— А что же вас не устраивает?

— Его финансовые дела.

— Ах, это пустяки! — тетушка Ральфа замахала рукой в перчатке. — У нас были небольшие долги, но я уже рассчиталась. Он вполне обеспечен!

— Именно это мне и не нравится, — еще суше заметила ее собеседница. — Ваш племянник должен научиться зарабатывать на жизнь, как…

Она умолкла, подыскивая наиболее точное слово.

— Как все порядочные люди? — с улыбкой предложил Ральф.

Доктор повернулась к нему. Теперь они смотрели друг другу в глаза.

— Честно, — уточнила доктор Бэнкс.

— Какая женщина! — воскликнула миссис Кеннел. — Нет, вы видели? Вандерер, видели вы этот характер? Ах! Гордость — наша фамильная черта. Дорогая, вы мне уже нравитесь! Вы сделаете из него человека!

— Да? — пробормотал ее племянник.

— Да! — подтвердила тетка. — Пора, наконец, тебе стать серьезнее. Вандерер, правда, они удивительно подходят друг другу?

— Не знаю, — отозвался миллионер. — Что ж, господа, увидимся за обедом.

Глава тридцать пятая. Форс-мажорные обстоятельства

За обедом диспозиция была такая:

Стол у окна — лучший в ресторане отеля — Вандерер со своей дочерью;

Стол за ними, ближе к двери — мистер Маллоу и миссис Кеннел;

Стол перед ними, ближе всего к оркестру — мистер Кеннел и мисс Бэнкс.

— Ну что же, мистер Саммерс, вот вы и добились, чего хотели, — сказала доктор. — Форд разорвал контракт.

— Как? — поразился коммерсант. — Уже? Я ждал этого, но… так скоро?

— В тот же день, когда вышла газета, насколько я поняла. Прислал письмо с нарочным.

— Очень мило, очень мило.

— Мистер Маллоу читал мне это письмо. Форд ссылается на пункт «форс-мажорные обстоятельства».

Форс-мажорные обстоятельства! Этот пункт он знал наизусть. Эти слова снились коммерсанту, и разбуди его ночью — в любое время и в любом состоянии, он без запинки бы процитировал: «Контракт расторгается при возникновении обстоятельств, которые делают, полностью или частично, невозможным выполнение договора одной из сторон по обстоятельствам, не зависящим от ее вины и намерений».

— И «от себя лично» прислал отступные — пятьдесят долларов, — прибавила доктор Бэнкс.

Коммерсант прищурился.

— О! Он все-таки почувствовал себя виноватым. Видите, у меня получилось!

Доктору Бэнкс оставалось только смеяться.

— А кто был этим источником, на который ссылаются газеты? — спросила она. — Вы?

— Нет. Вы разрешите? — Саммерс, тоже смеясь, прикурил. — Это все тетушка.

И он передразнил скрипучим голосом:

— «Что это вы тут понаписали? «Некий Кеннел»? Милейший, я вам удивляюсь. Нет, вы просто болван! А может быть, мой племянник — тоже известный человек? Этого вы не допускаете? А еще репортер! Вы даже не удосужились поинтересоваться его личностью!»

— Значит, это и самом деле был поцелуй на миллион долларов? — доктор ахнула и прикрыла рот ладонью. — Боже! Да это же вы! Вы подсказали этот заголовок репортерам, чтобы сообщить Маллоу!

— Мисс Адлер! — развел руками коммерсант. — Вот не думал, что вам понадобится столько времени догадаться! Ну, конечно, я. Я знал, что Форд будет действовать быстро. Не думал, правда, что настолько, но все равно: Маллоу должен был успеть принять кое-какие меры, чтобы мы не остались совсем уж с голой… э, простите.

— Ничего-ничего. Мне кажется, сегодня можно. Кроме того, это правда. Вы избавились от Форда, но остались при этом — вот именно то, что вы сказали.

Саммерс задумчиво размешал лед в стакане с водой.

— Когда мы познакомились с Фоксом, он произнес удивительную вещь: «Делать деньги — искусство. Искусством это становится тогда, когда вы, во-первых, любите свое дело, и, во-вторых, любите деньги, которые оно приносит. В равной пропорции».

Так вот, доктор, почти двадцать лет я пытался найти ее, эту пропорцию. Но, наверное, равновесия между любовью к деньгам и любовью к своему делу не бывает. Наверное, так. Рано или поздно приходится делать выбор.

— В таких вещах не бывает равновесия, мистер Саммерс.

— В каких вещах?

Она, смеясь, покачала головой.

— Это что, — поразился коммерсант, — вы что… вы заговорили о любви?

— Ну, раз я беседую с «каирским возлюбленным дочери миллионера», — доктор любовалась лепниной на потолке, — отчего бы и мне не вставить два слова.

— Ах, так.

— Да, так. А вы думали, я буду молча любоваться на ваши подвиги?

— Ну, я… надеялся как-нибудь отбрехаться.

— Интересно, как вы собирались это сделать. Я верно понимаю, семья мисс Вандерер взяла вас в оборот?

— А вам смешно, да?

— Так вам и надо. Нечего было использовать девочку в своих целях.

— Помилуйте, Эдна — ребенок! Нельзя же относиться к этому всерьез!

— Мистер Саммерс, мне было одиннадцать лет, когда я испытала нечто подобное, и это было очень серьезно.

— Да? — коммерсант помялся. — А… а кто он был, доктор?

— Мистер Жиллет[29], — сухо ответила доктор.

Коммерсант уставился на нее.

— В чем дело? — раздраженно спросила Кларенс-Вирджиния Бэнкс.

— Ни… ни в чем, просто полюбопытствовал. Но доктор! Он же был старикан еще, когда мы с вами родились!

— Мне не хотелось бы обсуждать такие вещи.

— Ах, я понял! — коммерсант откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Вы втрескались в карточку. У девчонок это бывает.

Доктор вонзила ложку в мороженое.

— У мальчишек, полагаю, тоже.

— М-может быть, — не стал спорить коммерсант. — Правда, я никого такого не знал…

А что, да? — он наклонился ближе. — Так и было? Влюбились в карточку?

— Мистер Саммерс, давайте сменим тему.

— Надо же, а меня никогда не водили в театр.

— Тетя тоже нечасто ходила в театр. Мы не могли себе этого позволить. Это был особый случай. Мы смотрели спектакль на Бродвее.

— А что, — коммерсант еще больше понизил голос, — держали его карточку под подушкой, да? И на ночь целовали?

— Мистер Саммерс, я прошу вас!

— Ну, ладно… Знаете, я же и представить не мог, что Маллоу возьмет, и привезет вас.

Доктор удивленно приподняла бровь.

— Как? — она выпустила ложку и отодвинула вазочку с мороженым. — Вы же сами дали телеграмму!

Саммерс запнулся.

— Э-э… — протянул он. — Простите меня, доктор, отвлекся. Так что вы сказали?

— Но разве это не вы дали телеграмму?

— Естественно, я! Я имел в виду, я не думал, что вы согласитесь.

— А я, в свою очередь, не думала, что вы решитесь впутать меня в свои сомнительные дела. Мне показалось, что только крайняя необходимость могла заставить вас просить…

— Знаете, я очень волновался. Так долго придумывал, как бы вам все объяснить… я, вообразите, не помню, что сам написал!

— Вы написали: «любой ценой уговори ее приехать».

— Ах, да! — воскликнул Саммерс. — Да, конечно! И что, вы немедленно согласились?

— Вы написали, что положение отчаянное, — доктор внимательно смотрела на него. — И вы упомянули желтую лихорадку. Это правда?

Тем временем за соседним столом тетушка Ральфа кушала пирожное.

— Скажи, дорогой, — спрашивала она Маллоу, — давно это у них?

Маллоу заметил, что девчонка, глядя в его сторону, поправила очки, и улыбнулся ей. Спина Вандерера, который нарочно уселся так, чтобы дочь не видела Д.Э. Саммерса с невестой, напряглась.

— Да лет пятнадцать уже, — сказал Дюк. — С тех пор, как он встретил ее под Фриско.

Миссис Кеннел без всякой совести рассматривала обоих в лорнет.

— Гм, гм, — бормотала она. — Я ничего не знала. Что же так долго… Это все мисс Бэнкс, правда?

— Кто же еще? — весело поинтересовался Маллоу. — Больше некому. Он, понимаете ли, для нее — сомнительная личность.

По спине Вандерера было понятно только то, что он все слышит.

— Ах, так? — воскликнула тетушка Элизабет. — Мой Ральф — сомнительная личность? Да порядочнее болвана не найти на всем свете! Он воспитан лучше, чем все эти денежные мешки, вместе взятые! Он из уважаемой семьи, наконец!

— Нет, нет, миссис Кеннел. Все это ей прекрасно известно. Она, понимаете, не одобряет его род занятий.

— Гм, — пробормотала тетка. — Что ж, я ее понимаю. Но… милый, а ведь он ей очень нравится?

— И не говорите. Пятнадцать лет спокойно смотреть на него не может.

— Не была замужем?

— Еще чего.

— Гм. Гм. А ты что же?

Маллоу подскочил.

— А что сразу я?

— Что ты бабник — у тебя на лбу написано, — махнула рукой тетка. — Я спрашиваю, ты что, наблюдаешь за ними столько времени — и никому ни слова?

— Да какие уж тут слова… Он убил бы меня на месте. А она тем более. Знаете, как они ругались!

— Гм, — тетушка продолжала лорнировать двоих за столиком, — ругались?

— Как ненормальные! — подтвердил Маллоу. — Все эти пятнадцать лет. Или, вернее, она ругала его.

— Ругала его? — возмутилась тетка. — Впрочем, конечно. Это вполне естественно. Ах, как я ее понимаю!

— Пятнадцать лет, представляете? — Маллоу воскликнул это так, словно дьявольски гордился компаньоном, выкинувшим такой номер. — Они еще перед самой вашей поездкой… э-э-э… поскандалили, — он осторожно покосился в сторону Д.Э., но тот как будто его не видел, всецело занятый разговором с доктором, — а потом я приезжаю, представляете, ночью…

— Ночью?! — еще больше поразилась тетушка Ральфа. — Как — ночью?

— Миссис Кеннел, — М.Р. наклонился к ней за столом и мягко взял за руку, — вашему племяннику давно стукнуло тридцать. Она тоже уже не девочка. И я плюну в глаз тому, кто назовет вас ханжой!

— Я? — возмутилась тетка. — Я — ханжа? Никогда! Ну-ну, дорогой? Дальше что было? Той ночью?

— Миссис Кеннел, миленькая, этого-то я и не знаю! — Маллоу приложил руки к груди и почти перешел на шепот. — Я приехал, а у нее сломалась машина, и они в библиотеке, и у них такие рожи, то есть я хотел сказать, лица… Видели бы вы его глаза!

— Боже милостивый! — опять вскричала миссис Кеннел. — В нашей библиотеке?

— Ну да!

— И ты притащился к нам ночью?

— Я был пьян.

— А… я где была в это время?

Маллоу подумал.

— Это было накануне его отъезда. В Нью-Йорке?

— Ну, конечно, я была в Нью-Йорке! — тетка всплеснула руками. — Я должна была купить билеты. Ты же знаешь, ему ничего нельзя поручить. Боже! И… и что?

Маллоу откинулся на спинку стула.

— Да ничего, — сказал он. — Утром он уехал в Каир. А она осталась.

— Ах, боже мой, — бормотала тетка. — Ах, боже мой! Теперь он просто обязан на ней жениться, как порядочный человек! Пусть только попробует этого не сделать! Я заставлю его, слышите? — она взмахнула лорнетом, так, что у того подпрыгнула цепочка. — Силой приведу к алтарю!

Неизвестно, что бы еще добавила тетушка Ральфа, потому что за соседним столом повысили голос, произошло какое-то движение, отодвинули стулья, и затем, чуть не сбив с ног официанта, ее племянник выскочил в холл.

— Мерзавец! — доктор шла за коммерсантом неотвратимо, как архангел в день Страшного Суда. — Шаромыжник! Пройдоха! Авантюры — твоя натура. Твое призвание. Твоя душа, твоя плоть и кровь. Ты просто…

— Дорогая, ты всегда так хорошо меня понимала! Ай! — зажмурившись, Ральф принял пощечину.

— Негодяй! Как у тебя только хватает совести смотреть мне в глаза! — доктор Бэнкс оттолкнула его и бросилась к лифту.

Мальчишка-лифтер едва не был сбит с ног. «Бах! Бах!» — сказали двери лифта.

— И сразу по морде, — пробормотал себе под нос коммерсант, обернулся — и столкнулся с остальной компанией.

— Хм, — сказала Эдна, наблюдая, как стрелка лифта медленно ползет по циферблату, останавливаясь у цифры «три».

— Вот я и говорю, — подтвердил Маллоу.

— Ну, — мисс Вандерер философски пожала плечами, — это он заслужил.

— Вы так и будете здесь стоять? — поинтересовался коммерсант у присутствующих. — Представление окончено.

— Ну да, — Маллоу прокашлялся.

— Не дерзи мне, засранец! — рявкнул Вандерер.

— Ах, Ральф! — вскричала тетушка Элизабет. — Когда за мной ухаживал твой дядя, я тоже делала ему сцены! Так романтично!

Спустя полчаса миссис Кеннел швырнула на вазу парик, вымыла руки и сообщила в раскрытую дверь комнаты племянника: — Ну-с, mon cher ami, ак бы там ни было, нас ждут наши процедуры. Приступим.

Саммерс тяжело вздохнул, собрал волю в кулак и приготовился спустить штаны, но, к счастью, не успел этого сделать, потому что в номер вломились репортеры.

— Мой племянник еще нездоров! — заявила тетя Элизабет (парик сидел на ней чуточку криво), с неженской силой выпихивая их за дверь. — Он ничего не будет комментировать!

После этого Фокс вернулся, отломил кончик ампулы и вытянул шприцем содержимое. Закрепил иглу своими нервными пальцами.

— Готовы? Разоблачайтесь.

С трудом преодолевая нерешительность, коммерсант коснулся брюк, как вдруг в окно просунулась стриженая женская голова: — Я — Дороти Томпсон! Женщины Европы потрясены вашим поступком! Как вы…

Окно захлопнули. Жалюзи опустили. Балкон заперли.

— Миссис Кеннел, правда ли, что эта дама — невеста вашего племянника? — доносились голоса через балконную дверь.

— Когда свадьба?

В дверях показалась опять показалась голова: усатая мужская голова в шляпе, лихо сдвинутой на затылок.

— Как вы прокомментируете пощечину, которую мисс Бэнкс дала вашему племяннику? Связано ли это с инцидентом с доч…

— Без комментариев! — рявкнули оба. — Вон!

Саммерс не без удовольствия впечатал ладонь в эту радостную рожу, выпихнув обладателя рожи в гостиную и оторопел: гостиная была полна репортеров. Причем, среди них настойчиво высовывалась та стриженая, которая настаивала, что она Дороти Томпсон. По-видимому, это должно давало ей некие преимущества.

— Ральф, оставайся у себя! — приказала тетка, протиснулась мимо и просто-напросто заперла его снаружи.

Коммерсант покосился на блюдце со шприцем. Встал, прошелся по комнате. Сел, открыл книгу. Снова встал, открыл шкаф. Бессмысленно перебрал галстуки, закрыл дверцы, опять сел на кровать и закусил палец. Хлопнул себя по карманам — но сигареты остались на балконе.

Тем временем в гостиной стоял невыносимый гвалт. Хлопала дверь. Репортеры бесцеремонно сновали по номеру, задавали вопросы и пытались прорваться в запертые комнаты. Послышался слабый голос профессора. Задергалась дверная ручка.

Коммерсант тихо выругался и на всякий случай достал из ящика туалетного стола револьвер. Положил рядом.

Где-то отозвалась сонетка, за стеной, похоже открыли дверь в холл — сквозь шум прорывалось визгливое требование тетки сейчас же удалить прессу, голоса с арабским акцентом и возмущенный гам. Наконец, все стихло.

Несколько раз повернулся в замке ключ. Щелкнул замок комнаты коммерсанта. Потекла вода в ванной — Фокс мыл руки.

— Идиоты, — бормотал он, входя опять к подельнику и не обращая внимания на то, что коммерсант не сводит с его рук взгляда. — Ну, друг мой, у меня все готово.

И едва не выронил шприц. Саммерс сидел на кровати. В руках у него был револьвер.

— Вы с ума сошли, — изумленно сказал мсье Паркур. — Какая муха вас укусила? Что еще за фокусы?

Коммерсант сглотнул. Он молчал. Взгляд его был тем самым взглядом, за который дядюшка Фалвиус когда — то назвал Д.Э. «молодым головорезом».

— Положите оружие, Джейк. Это дурная шутка.

Никакого результата.

— Дайте мне ваш револьвер, — Фокс протянул руку. — Не дадите? Ну что же, — он с улыбкой положил шприц на туалетный столик, — тогда стреляйте. Раз взяли в руки оружие — стреляйте. Стреляйте, mon cher ami, и пусть вам будет стыдно за мою нелепую смерть. Или… может быть, вы намерены меня только ранить? На вашем месте я не стал бы оставлять свидетелей. Ведь я с интересом выслушаю ваши объяснения вашему компаньону. А также Вандереру. И мисс Эдне. И репортерам, которых, несомненно, заинтересует эта история. И вашей невесте, доктору Бэнкс.

— Боже мой, — непослушными губами выговорил Саммерс, не выпуская оружия. — Не… не говорите ей.

— Положите ваш револьвер.

Коммерсант перевел взгляд на свои руки, опять на Фокса, потом на шприц — и покачал головой.

Фокс закатил глаза. Прокашлялся. Сел на край кровати.

— Mon cher ami, — произнес он, — вы даже не представляете, как вы меня измучили. Четыре недели я ловлю подходящий момент и заговариваю вам зубы. Отвлекаю вас, как только позволяет моя скромная фантазия, и только что не играю с вами в ладоши. Но пусть бы это произошло два раза. Три раза. Четыре, наконец. Un peu trop, mais rien[30]. Я был снисходителен к вашей слабости. Но вот уже почти месяц вы вынимаете из меня душу. Вы меня утомили. Считаю до трех и предупреждаю: возиться с вами я не намерен. Ну, раз! — еще не передумали? — … два… три.

Фокс подождал еще секунду-две, потом повернулся и вышел из комнаты.

Хлопнула дверь номера. Коммерсант рухнул лицом в подушку.

— Ну, почему я такой идиот! — простонал он.

Прошло около четверти часа

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

— Да, я знаю, — доктор Бэнкс протерла место укола йодом — процедура прошла быстро, спокойно, без единого лишнего слова. — Я стараюсь не заставлять таких пациентов ждать.

— Полагаю, — спросил Фокс, — что передал вашего пациента опять в ваши руки?

— Конечно.

Тон доктора был, как всегда, вежливым. Тон мсье Паркура позволял предположить, что для некоторых общение с ним в ближайшее время будет не из приятных. Он учтиво склонил голову.

— С вашего позволения, мадемуазель.

Саммерс подтянул брюки. Револьвер лежал на своем месте, в ящике туалетного стола. От переживаний страшно хотелось пить, но было стыдно даже поднять глаза.

— Боюсь даже представить, как вы вели себя в госпитале, — доктор налила в стакан воду и подала ему.

— Да как все, — выдавил он, пожав плечами.

— Да?

— Да.

— Хотелось бы мне это видеть.

— Что, не верите?

— Ах да, — доктор нахмурилась, — желтая лихорадка. Должно быть, вам было не до душевных тонкостей. Мистер Саммерс, вы не замечали, что каждый раз, когда вы врете, самые незначительные затруднения превращаются в нелепую историю? Зачем вы сказали, что не были больны?

Коммерсант вернул пустой стакан на туалет. Он молчал.

— Впрочем, можете не отвечать. Боялись, конечно.

Доктор достала фонендоскоп.

— Я только не могу понять, чего. Ну, что, что я могла сделать вам страшного?

Впрочем, ответа доктор, по-видимому, не ждала. Она послушала своего пациента, посчитала пульс, попросила показать язык. Потом заставила лечь на спину, пощупала живот и сказала: — Думаю, завтра-послезавтра можно будет прекратить впрыскивания. Дневной сон пока оставьте. Диета?

Коммерсант встал, чтобы привести костюм в порядок.

— Да он измучил меня этой диетой.

— Очень хорошо.

— Послушайте, — с надеждой обернулся Джейк, — нельзя ли мне хотя бы овсяной каши? Я уже готов застрелиться при одном взгляде на толокно!

— Теоретически… — без энтузиазма в голосе начала доктор Бэнкс.

— А практически? — перебил он.

— Практически — нет.

— Но почему? — коммерсант повернулся к ней. — Вы что, издеваетесь? Это месть? Чтобы наказать меня за мое поведение? Мелко, мисс Бэнкс!

— Никакого издевательства, — покачала головой доктор. — Просто мистер… я хочу сказать, ваша тетя, тоже смотрит на вещи с практической стороны. Никакой беды не случится, если вы съедите тарелку овсянки, это правда. Но вот если вы попросите в ресторане, чтобы вам подали каши — это существенная разница. Здешний персонал наверняка отнесется к вам сочувственно, и по своей доброте добавит вам в кашу мед, орехи, фрукты или варенье — а это неизбежно повлечет за собой неприятности. Придется вам потерпеть, мистер Саммерс.

— Ладно, — Саммерс вздохнул. — Знаете, доктор, почему я вам соврал?

Они встретились глазами.

— Я хотел посмотреть, что это из этого выйдет, — нахально сказал коммерсант.

Это была вторая пощечина за вечер.

— Ого, как вы разошлись в роли моей невесты! — заметил он.

— Я вошла в роль, — мрачно ответила доктор Бэнкс прежде, чем хлопнуть дверью.

Саммерс потер горевшую щеку и не без злорадства подумал о судьбе репортеров, карауливших в холле.

Глава тридцать шестая, в которой доктор Бэнкс объясняется с Д.Э. Саммерсом

— Хотите совет? — не отрываясь от газеты, произнес Фокс, когда подельник, как ни в чем ни бывало, вошел к нему в комнату.

— Не хочу.

— Обиделись?

— Нет. Что касается укола, я сам дурак, а что касается нее… — Саммерс сел в кресло. — Знаете, тетечка, меня всегда шокировали люди, которые бегают спрашивать совета, что им делать, к другу, подруге, маменьке, тетушке или дамскому Меркурию, и потом удивляются, что у них все рухнуло. Дело двоих должно остаться делом двоих.

— Я, кажется, вторгся в некие ваши планы?

Коммерсант пожал плечами.

— Что, думали, я позвал Маллоу от собственной беспомощности? Решили подстраховаться?

— Да, ведь я не видел вашего компаньона с того самого момента, как мы встретились в поезде, — немного растерянно отозвался из-за газеты Фокс. — Я и представить не мог, что из этого застенчивого юноши вырастет такая продувная бестия! Кстати, где он?

— Осматривается, — Саммерс помялся. — Как вы догадались про нее?

Фокс опустил газету.

— Друг мой, это было слишком очевидно. С самого первого дня вы слишком часто впадали в задумчивость — хотя горели искренним интересом к делу. Вы ни разу не отправили ни одного письма сверх того, что писали компаньону, а между тем, в вашей корзине для бумаг весьма часто попадались разорванные на мелкие клочки послания — хотя в них только и было, что одна-две строки, да и те тщательно замараны. Стало быть, даже обратиться к адресату представляло для вас проблему — это с вашим-то родом занятий! Вы слишком болезненно реагировали на безобидные вопросы, которые охотно поддержал бы всякий мужчина — будь он свободен и не испытывай поистине священного трепета перед своей дамой. И даже душевный мир юной барышни интересовал вас немного слишком. Un peu trop. Вот почему девочка привязалась к вам больше, чем вы того хотели — вы слушали ее искренне. Эдна Вандерер даже не подозревала, что на ее месте вы представляете другую юную особу.

Словом, то, что она существует, я понял быстро. Дальнейшее было делом одной телеграммы. Я действительно полагал, что приезд этой дамы решит многое. И, как видите, не ошибся.

— Не ошиблись? — расхохотался коммерсант. — Старая ведьма, да вы наломали дров так, как я и сам бы не смог! Но, к счастью, я знаю, что все всегда идет наперекосяк, так что мне остается только извлечь все, что можно из этого вашего парада в посудной лавке.

Фокс посмотрел на него с иронией.

— В посудной лавке? — уточнил он.

— Да, — коммерсант в задумчивости терзал зубами заусенец. — Кстати, вы неправы насчет Эдны — мне было с ней интересно. Дети вообще интересные ребята, а Эдна еще и необычный ребенок. Вернее, она в необычных обстоятельствах.

— И тем не менее, предметом вашего любопытства была, скорее, другая маленькая девочка. Уж не ее ли мир вы хотели сравнить с миром Эдны? Поэтому постеснялись написать?

— Фокс! Вам знакома русская поговорка: «Любопытной Барбаре на базаре нос оторвали»?

— Вы сами виноваты — не захотели быть со мной откровенным! Так, значит, в моих советах вы не нуждаетесь?

— Я нуждаюсь в том, чтобы меня избавили от советов. Есть вещи, где они не нужны.

— Однако, пятнадцать лет…

— Тетечка, — оборвал Саммерс, — ваше любопытство ублаготворено достаточно, чтобы больше не совать свой длинный нос туда, куда вас не приглашали. Не вздумайте дуться.

— И не подумаю, — пробормотал уязвленный Фокс. — Теперь я могу смотреть представление из партера.

* * *

За ужином, который на сей раз был накрыт на семерых, царила странная скованность. Размышляя о ее причинах, доктор Бэнкс поймала на себе взгляд коммерсанта. Взгляд этот, одновременно ласковый и страшный, был направлен куда-то ниже ее лица.

Миссис Кеннел прокашлялась.

— Ральф, — она потихоньку пихнула племянника в бок, — будь любезен, передай мне соль.

— Да, тетя.

Ее просьба была выполнена, не глядя.

— Слушай, старик, — легкомысленным тоном позвал Маллоу, — помнишь, ты обещал показать мне крик пуэрториканского козодоя?

— Нубийского, — машинально поправил Кеннел.

— А? — напомнил о себе Маллоу, не дождавшись иного ответа.

— Что? — спросил Ральф.

— Convenances[31]! — прошипела тетка. — Convenances, Ральф!

— Кеннел! — взревел Вандерер. — Ведите себя прилично, черт бы вас побрал!

— Мистер Кеннел, — позвала Эдна, — о чем вы думаете?

Прежде, чем он ответил, прошло почти полминуты.

— Да? Вы что-то говорили, мисс Вандерер?

— Я говорю, интересно, о чем можно думать с таким лицом, как у вас! — гаркнула девочка.

Воцарилось общее молчание. Коммерсант, кажется, опять забыл, что его о чем-то спрашивали. Он не сводил глаз с доктора.

— Прошу прощения, — сказала, в конце концов там, и вышла из-за стола.

Саммерс провожал ее взглядом до тех пор, пока доктор не скрылась за дверью. Дверь закрылась. Коммерсант вскочил.

— Я… — он оглядел присутствующих, как будто только что с изумлением обнаружил, что здесь есть кто-то еще, — прошу прощения.

* * *

— Вы полагаете, можно вести себя подобным образом? — поинтересовалась доктор, когда он догнал ее у самых дверей номера. — Стоило мне согласиться помочь вам в ваших сомнительных делах, как вы распустились?

— А чего теперь-то суетиться? — отозвался коммерсант. — Я позвал, вы приехали. Можно сказать, дело в шляпе.

— Да, правда, — сказала доктор Бэнкс. — Ну, тогда счастливо оставаться, мистер Саммерс.

И она захлопнула за собой дверь номера.

Он постучал.

— Доктор? Ну, не сердитесь. Это я не нарочно, правда! Я в несколько возбужденном состоянии!

— Я это заметила, — сказала она из-за двери.

— Но ведь не мог же я вас обидеть? Вы же так хорошо меня знаете!

— Да, слишком хорошо.

— Доктор Бэнкс! Ну, простите меня! Пожалуйста, не сердитесь и дайте какой-нибудь знак, что вы не сердитесь.

— Ничего подобного, я сержусь, дело не в шляпе и вы меня оскорбили.

— Кто сегодня сказал «ляпайте что хотите, только не выдавливайте из себя слова, как индюк надутый?»

— Вы.

— Доктор Бэнкс, я же не мог вас обидеть, честное слово.

— Это вы так думаете.

— Доктор Бэнкс! Ну, неужели вы поняли мою глупость про шляпу всерьез? Или это выглядит еще ужаснее, чем мне кажется?

— И даже еще ужаснее.

— Но это все равно только слова! Слова ничего не значат! Я разошелся! Простите!

— Вы черствый, жестокий, бессердечный человек.

— Я просто глупо пошутил. Только это. Ну, простите меня!

— Вы жулик, — холодно отозвалась доктор. — И эгоист. Между нами ничего не может быть. Идите спать, мистер Саммерс.

* * *

— Что это вас так разобрало? — неприятным тоном поинтересовался Фокс, когда коммерсант вернулся к себе в номер. — Неужели одна только мысль о… гм… о том, что возможно, довела вас до такого состояния?

— А? — Джейк очнулся от размышлений. — Что такое, тетенька? Вам что-то не нравится? А где ваше пылкое желание устроить мою семейную жизнь? Вы ничего не хотите мне посоветовать? Может, вы с ней хотите поговорить? Что-нибудь ей там посоветовать. Или, может быть, мне?

Алекс что-то неразборчиво пробормотал и спрятался за газетой.

— Что, страшно даже подойти к ней? — коммерсант ехидно поднял бровь. — Не ожидал, что вас в состоянии испугать какая-то там дамочка.

— Нет, я к ней не пойду. Простите, друг мой, но я не сумасшедший. Она дракон. Сатана в юбке.

— Ирен Адлер? — с улыбкой поинтересовался Саммерс.

— Да, да. Очень точное сравнение.

Джейк рассмеялся.

— Это она сама себя так назвала. Утверждает, что это первое имя, которое пришло ей в голову.

— Ничего удивительного, что ей вспомнилась именно эта особа. С чего ей вздумалось брать себе псевдоним?

— Ну, может быть, с того, что в школе она стреляла мальчишкам в шею сапожными гвоздиками? — коммерсант закурил и теперь невозмутимо пускал дым в потолок.

Некоторое время длилось молчание.

— Это она вам рассказала? — поинтересовался Фокс.

— Да.

— Вероятно, я зря волновался, — в голове Алекса отчетливо слышалась неловкость. — Вам не нужна моя помощь. Но вы мне расскажете, при каких обстоятельствах эта особа решилась выдать себя за Ирен Адлер?

— Позже, — Саммерс барабанил пальцами по подлокотнику кресла. — Слушайте, мне все-таки нужен ваш совет. Это касается дела. Как по-вашему, чем бы я еще мог заниматься?

— Что же вы собираетесь делать?

— Просто хотел узнать ваше мнение.

— Ну, если бы вы сказали, что собираетесь, подобно Вандереру, заняться нефтью или играть на бирже, я бы сказал — не делайте этого. Если бы вы решили податься в артисты — я сказал бы, вы слишком капризны для этого. Капризны и своевольны, тогда как театральная карьера требует послушания прежде всего — и отнюдь не музам и не вдохновению, а вашему режиссеру, антрепренеру, директору, словом, разным людям. Покориться им вам не позволит характер. Так, как в свое время не позволил мне. Если бы вы решили бросить все и жить, как живут все — каким-нибудь служащим, я пожалел бы вас. Из вас вышел бы недурной репортер — но вы слишком не терпите над собой начальства. Открыть собственную газету или журнал? Стать издателем? Эта идея все еще не достигла головы вашего друга?

— Если эта идея достигнет его головы, нам понадобятся деньги. Они все равно нам понадобятся. Сейчас мы оплатим учебу его братьев, положим, сколько получится, на счет его родителей, остальное уйдет на дом. Второго Форда не будет, слово «кредит» отныне под запретом, так что…

Фокс пожал плечами.

— Подпольный бизнес также не ваша чашка чая — это довольно скучная вещь, и неизбежно заканчивается плохо. Вы хотите чего-нибудь определенного?

— Может быть.

— Je comprends[32]. Ну, что ж, это именно та материя, в которой бессильны теории. Дерзайте, юноша.

Cаммерс кивнул и вышел. Его ждал компаньон, чтобы обсудить дальнейший план действий.

* * *

На следующее утро поехали смотреть катакомбы Ком-Эль-Шукафа. Отстояли ужасающую очередь, чтобы спуститься в душную глубину по гулкой винтовой лестнице. Оценили глубину тоннеля и изображения усатых змеев на стенах. Потом были в зверинце. Потом решили играть в теннис.

Синела небесная вышина, растворяя городской гомон.

— Четыре унции колючек опунции! — кричал через весь корт Маллоу. — Удаляет трудновыводимые пятна с одежды и коров! Треска без единого волоска!

Он играл с Эдной — под мрачными прищурами Хэтфильда с напарником. Саммерс и доктор Бэнкс остались у Помпейской колонны, и Эдна с тоской бросала взгляды в ту сторону. Вандерер сидел в плетеном кресле: изучал, как обычно, биржевые сводки. Время от времени его взгляд хмуро блуждал поверх газеты. Миссис Кеннел, шевеля губами, вязала в кресле напротив — нечто воздушное и удивительно безобразное.

— Перед тем, как кануть в Лету, я желаю съесть котлету!

— Плоские шутки. Думаете, это сделает вас выше? — Эдна Вандерер подошла, снисходительно осмотрела невысокую фигуру своего соперника.

— Куда мне до этой оглобли — пожаловался Дюк. — Не ругайте меня, мисс. Меня нельзя ругать, я уже старенький. Голова стала не та — все забываю в стакане вставную челюсть.

Он сделал такое лицо, как будто и в самом деле во рту у него не осталось зубов и сказал:

— Шям-шям-шямпанского!

Все засмеялись.

— Фигляр! — Эдна ушла на свою половину и подала мяч.

Маллоу ответил. С каждой подачей девчонка злилась все больше, пока не опустила ракетку и не отвернулась, показывая, что игра окончена.

— Пойдемте лучше, погуляем, — сказала она, когда М.Р. подошел.

У Помпейской колонны, двадцать минут спустя

— Вот вы говорите, я жулик, — послышался голос Джейка.

Вандерер отступил назад и сделал вид, что внимательно рассматривает барельеф наверху колонны. Эдна присела на корточки, посвятив все внимание порхавшей бабочке. М.Р. Маллоу держал наготове сачок, а миссис Кеннел трусливо укрылась за углом стилобата[33] Помпейской колонны.

— …жулик, — сказал Джейк. — Пусть так. Я люблю шарлатанов. Я испытываю безграничную признательность ко всяким энди таккерам. Они единственные возвращают в этот ожиревший, свихнувшийся мир крупицу здравого смысла. И я с удовольствием помогаю им в этом. Вы же читали мою рекламу — я даю гражданам полную возможность раскрыть глаза. Разве это я виноват, что они видят то, что хотят видеть? Ах, это не меняет дела? А зачем его менять? Я и не собираюсь выставлять себя в каком-то там виде или свете. Да, я жулик — и это дело моей жизни. Но только попробуйте сказать, что я получаю свои деньги нечестно. Вы-то ведь никогда…? Как это не имеет значения! Что же тогда его имеет, хотел бы я знать!

Голоса вдруг зазвучали ближе — и компания была вынуждена сбиться в кучку, укрывшись за колонной.

— Рыцарь без стыда и совести, — в голосе доктора отчетливо слышалась усмешка. — Так, кажется, называет вас компаньон? Ваша опасность как раз в этом. Вы все умеете преподнести таким образом, как будто фарс, который вы устраиваете — самый естественный и даже необходимый ход вещей.

— А вы думаете, фарс не может им быть? — послышался его смех. — Да вся жизнь — фарс!

— Я думаю, что у вас хорошо подвешен язык, и вы ловкий, хитрый человек. Поэтому…

Их опять стало слышно слишком отчетливо, и компания проследовала дальше за колонну. «Все ясно, — подумал М.Р. Маллоу. — Гуляют по часовой стрелке».

— Значит, вы просто-напросто меня боитесь? — ехидно спросил голос Джейка.

— Нет, мистер Саммерс, не боюсь.

— Тогда брезгуете?

— Вероятно, это ближе к истине.

— Не пара, да? — М.Р. Маллоу просто-таки увидел, как компаньон прищурился.

— Не пара, мистер Саммерс.

— Ах, так? — раздалось чирканье зажигалки. — Ладно.

Молчание. Потом:

— Наверное, вы позвали меня сюда потому, что хотели некоего объяснения? Позвольте, я сделаю его сама. Так будет лучше.

Вандерер, следовавший впереди всех, обернулся и сделал знак вести себя тихо. Эдна замахала на него сачком, чуть не попала в глаз Маллоу, и компания, едва не повалившись друг на друга, застыла в нелепых позах.

— Полагаю, — доктор Бэнкс не могла быть еще более хладнокровной, — во всем виноват наш последний разговор. Так вот, вы заблуждаетесь. Вероятно, я показалась вам авантюристкой, подобной вам самому. Но я не то, что вы думаете. Я приехала только потому, что решила, будто вы нуждаетесь в моей помощи — это единственная причина.

— Да какая разница…

— Мистер Саммерс, вы не поняли. Я не играю в игры, принятые между мужчинами и женщинами. Я глубоко убеждена, что никакие хитрости и приемы, вся эта пресловутая «женская мудрость», не исправят дела, если нет того единственного, что должно быть между людьми и чего в действительности никогда не встречается. Я не собираюсь интриговать вас, кокетничать с вами и играть в кошки-мышки. Более того. Вы не имеете никакого представления ни обо мне, ни о моей жизни.

Саммерс поперхнулся от возмущения, но возразить ему не дали.

— Мне искренне жаль разочаровывать вас, мистер Саммерс, но я не хочу, чтобы мы оба стали жертвой вашей иллюзии.

— Иллюзии? — переспросил он.

Компания затаила дыхание. Вандерер свистел носом. Эдна сопела. Тетка шуршала своими проклятыми юбками.

— Да, иллюзии, — подтвердила доктор и голос ее звучал очень холодно. — Тот портрет, который рисует вам ваше воображение, не имеет ничего общего с реальностью. Я совсем другая. Моя повседневная жизнь подчинена определенному распорядку, который устраивает меня как нельзя лучше. Я соблюдаю диету. Я имею жесткие представления о том, как и что должно быть приготовлено, которые многим покажутся странными — и вам в первую очередь. Я ежедневно занимаюсь гимнастикой. Я принимаю холодный душ дважды в сутки. Я прихожу в ярость от любого неряшества. Меня приводит в бешенство непунктуальность, необязательность и безответственность любого рода.

Опять воцарилось молчание, затем на Вандерера неожиданно упала тень коммерсанта. Запахло табаком. В компании начался переполох, который чуть не привел к разоблачению.

— Ну и что? — спросил Джейк.

Тогда доктор сказала:

— Меня, в отличие от вас, живо интересуют цены на оливковое масло, на уксус или сосиски. Нет-нет, дело тут не в деньгах. Вас все это не интересовало даже тогда, когда вы были бедны — я ведь не ошибаюсь? У вас артистичная натура, вам скучны такие мелочи. А меня они будут интересовать даже, если завтра я стану самой богатой женщиной в мире. Я способна подолгу с интересом изучать счета за воду и электричество. Кроме того, вас шокирует, если вы увидите, как я скандалю с соседями. Вы будете неприятно изумлены, когда услышите, как я умею ругаться — хотя не переношу, когда это делают другие.

— Нашли тоже, чем удивить.

— Вам это кажется забавным? Это забавно только как абстрактный факт. Когда вы увидите это в реальности, вы измените свое мнение. Раздражительность — одно из основных моих качеств. Я также довольно злопамятна — и мстительна. Я не стану жертвовать собственными интересами ради того, чтобы выглядеть приятно в глазах кого бы то ни было. Приятно или эффектно, или драматически, как угодно — нет. Любое реноме, диктующее правила игры, для меня одинаково неприемлемо.

— Ну, это вы врете! — возмутился Д.Э.

Но почему-то никакого взрыва, извержения вулкана или иного выражения негодования, свойственного доктору в таких случаях, не последовало. Ну, разве что легкие заморозки.

— Да, — согласилась она, — я веду себя определенным образом. Но только для того, чтобы оберечься от излишних эмоций и пресечь манипуляции. Моя сдержанность — простой результат воспитания. За этим не скрывается никакая интересная особа. Более того.

Голос ее стал тише, как если бы она подошла совсем близко к собеседнику.

— Вам будет хотеться, чтобы я выкинула что-нибудь эксцентричное, скандальное, а ничего подобного я делать не собираюсь. Я — обычная женщина, мистер Саммерс. Я не Ирен Адлер.

За время этого разговора компания успела обойти колонну четырежды. Все устали. Маллоу показывал Эдне театр теней. Эдна со скептической гримасой приделала зайцу вторую пару ушей, но тут заяц превратился в муравья с такой идиотской рожей, что девчонка едва не захихикала. Маллоу погрозил ей пальцем и она вцепилась зубами в прядь волос. Этот спасительный маневр, безусловно, удался бы, если бы парочка внезапно не повернула в обратную сторону.

— Ах! — быстро воскликнула тетушка Элизабет. — Вот где вы, дорогой! Я хочу обедать.

— Э… — запнулся Джейк. — Вот, тетечка, опять. Упирается.

— Стерпится-слюбится, — отрезала тетка.

— Вы так думаете? — неуверенно спросил коммерсант.

— Ах, дорогой, я прожила жизнь, — тетушка успокоительно помахала рукой в перчатке.

— Вы ошибаетесь, — отрезала доктор Бэнкс и ушла одна.

— Какая женщина! — глядя ей вслед, сказала миссис Кеннел. — Характер! В нашем роду все женщины были с достоинством. Что ты стоишь, идиот? Ты что, вот так позволишь ей уйти?

Но коммерсант только отмахнулся и тоже хотел уйти — в другую сторону. Маллоу поймал его за рукав.

— Сэр, — сказал он, — вы все равно пойдете болтаться по улицам или торчать в номере. Почему бы вам не пойти с нами обедать? А потом можно в кинематограф. В мюзик-холл. Там как раз «Багдадский вор». А? А вечером купаться! Не все ли вам равно, где киснуть?

Саммерс пожал плечами, предложил тетке локоть и все направились в отель.

Глава тридцать седьмая, последняя, рассказывающая об одном писателе, который мог бы стать неплохим политиком

Отель «Виндзор», одиннадцать часов вечера

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

— Пусти!

— Не пущу!

— Пусти!

— Не пущу!

— «Кармен», действие четвертое, — прокомментировал М.Р. Маллоу, появляясь в дверях своего номера. — Господа, уже поздно. Многие люди спят. Я, в частности, собирался последовать их примеру. Если вы собрались убить друг друга, так нельзя ли перенести это на потом? Скажем, утром. Устроит вас утром?

— Полагаю, что мистер Саммерс распорядится своими планами самостоятельно, — сказала доктор Бэнкс, которой удалось вырвать свой локоть из рук Д.Э., и поправила лацканы жакета. — Я только попросила бы вас объяснить ему, что нет ничего опасного или неприличного в том, что я возвращаюсь домой одна.

— Вы хотите уехать? — Маллоу в халате и сетке на волосах вышел в холл.

— Да, хочу, — ответила доктор.

— Да черт возьми! — рявкнул Саммерс. — Объясни ты ей, ради бога, что ничего с ней не случится! Уедем через неделю все вместе! Я что, похож на насильника?

— Ты похож на маньяка, — спокойно сказал М.Р., оглядев растерзанного компаньона — похоже, дискуссия на тему пересечения Атлантики была бурной. — Доктор Бэнкс, еще раз: вы серьезно решили вернуться домой?

— Я уже купила билет на ночной рейс.

— А, — Маллоу осторожно поскреб затылок одним пальцем. — Но вам действительно никто не сделает ничего такого, что бы вам не понравилось. Почему бы вам не провести недельку в Александрии, раз уж я все равно вас притащил и…

— Мистер Маллоу, в моем присутствии нет никакой необходимости, — отрезала доктор Бэнкс. — Надеюсь, никто не помешает мне вернуться домой?

Двое джентльменов обменялись взглядами.

— У тебя есть наличные? — поинтересовался М.Р. — Отлично. Мисс Бэнкс, мы должны вам компенсацию за беспокойство. Я провожу вас на пароход. Только телеграфируйте из Марселя, ладно?

Доктор ушла. Маллоу одевался у себя в номере. Саммерс остался один. Он похлопал по карманам в поисках сигарет и удалился в глубокой задумчивости.

* * *

Мы, леди и джентльмены, не знаем, стоит ли рассказывать дальнейшее. Ну, конечно, М.Р. Маллоу выбрал единственно верный путь — он появлялся в компании и не давал Эдне скучать, всегда знал, где находится его компаньон, и был рядом, когда его не было. Он всякий раз сочинял смешной стишок или рассказывал анекдот. Редкий специалист так хорошо умел мастерить из салфетки верблюда или играть в веревочку. К тому же, у него тоже имелись очки — чертовски удобно, чтобы дразнить друг друга очкариком. Спустя четыре или пять дней Эдна Вандерер встретила за завтраком не М.Р, как она успела привыкнуть (Ральф теперь долго спал), а предмет своей страсти, немножко удивилась и спросила: — А где мистер Маллоу?

В обед — Д.Э. в ресторане не было, — Дюк услышал, как ее отец сказал: — Дорогая, я устал слышать: «Маллоу», «Маллоу». Маллоу то, Маллоу се. Маллоу сказал, Маллоу спросил. Я не могу ни сесть, ни встать, чтобы не услышать об этом Маллоу. А вспомни, что было неделю назад!

— Ну пап, все теперь стало другим! — попробовала спастись Эдна.

— Еще не прошло месяца, как ты говорила то же самое про его дружка.

— Это совсем другое.

— Юная леди, я хочу только одного: твоего счастья, но тебе придется принять решение. Выбирай.

— Э… э… — юная леди грызла прядь волос, — да не могу я, пап!

— Перестань тянуть в рот волосы, — отец убрал от лица ее руку. — Ты уже взрослая девочка.

От постоянного нервного напряжения у магната вскочил на переносице прыщ и он все время скашивал глаза, пытаясь его рассмотреть.

— Не знаю, дорогая. Не знаю, — продолжал он. — Ты можешь обещать, что если я устрою тебе помолвку с этим вместо того, завтра ты не захочешь вернуть все обратно?

Эдна болтала ногой.

— А если тебе опять понравится Кеннел?

— Саммерс, папа. Его фамилия Саммерс.

— А если опять Маллоу?

Эдна молчала.

— А если снова Кеннел… то есть, Саммерс?

Как раз в эту минуту Д.Э. Саммерс вошел в ресторан со своей теткой.

— Э… э… — Эдна завертела головой. — Пап, я должна принять решение немедленно?

— Полагаю, семи лет будет достаточно, — буркнул Вандерер. — Завтра вечером мы улетаем.

Ну, а за ужином мисс миллионерша прекрасно провела время в обществе обоих компаньонов, а также своего отца, миссис Кеннел и профессора, которые, впрочем, не считались. На улицах светили разноцветные фонарики. Эдна смотрела то на одного, то на другого, безостановочно вертела головой, хохотала, подскакивала на стуле и поправляла очки, а потом потребовала вести себя на местный Бродвей — бульвар Саллах Салем. Там она с видом покорительницы сердец держала под руки обоих, но долго эта чинная прогулка не продлилась: мисс Вандерер стала подпрыгивать и поджимать ноги, чтобы ее несли. Впрочем, и это длилось недолго: потом девчонка скакала спиной вперед, рассказывая всякую чепуху, стреляла в тире, каталась на карусели, смолотила три порции сахарной ваты и облила белые брюки М.Р. Маллоу лимонным соком.

— А вот у нас в школе, — сообщила она, — будет экскурсия на шоколадную фабрику!

— Лучше бы у вас в школе устроили экскурсию на мясной завод, — пробурчал М.Р., пытаясь спасти брюки при помощи платка и сельтерской.

Он почти не ел за ужином — еще страдал с дороги желудком. Но потом страдания г кончились и Маллоу уничтожил три порции мороженого, одну — сладкой ваты и какие-то липкие лимонные штуки, напоминающие твердое желе, посыпанное таким количеством сахарной пудры, что от нее не было никакого спасения. Теперь он страстно мечтал о куске ростбифа.

— Да-да, торжественный мясной парад, — быстро согласился Д.Э.

Он с интересом наблюдал за судьбой брюк. При упоминании о мясе глаза его приобрели то самое выражение — молодого головореза.

Тогда Дюк сказал:

— Впереди идут колбасы!

Джейк подумал и отбил подачу:

— Самой благородной расы.

При этом он фыркнул — ему вспомнился Засс.

— А потом идут сосиски! — добавила Эдна и запрыгала.

Стихотворение, которое сочинили М. Р. Маллоу, Д. Э. Саммерс и мисс Эдна Вандерер на бульваре Саллах Салем 30 января 1925 года

Внимание, внимание!

Нью-Йоркская мясная компания

Устраивает торжественный парад!

Посмотреть на этот парад

Сбегается стар и млад!

Впереди идут колбасы —

Благородной белой расы.

За ними идут сосиски —

От хамства у них обвисают веревки.

А потом идут сардельки —

Их любят юные фрикадельки!

А потом окорока —

Уперши руки в бока.

За ними паштет —

При нагревании то исчезает, то нет.

А за ним идут купаты —

Толсты и волосаты.

А потом идет язык —

Он английский и велик!

Завершает он парад,

Стар и млад ужасно рад!

Правда, когда пришло время отправляться в аэропорт, девчонка все-таки опять рыдала.

— Издержки, — развел руками Дюк. — Идемте, сэр, вам пора пить водичку.

* * *

— Что же, друзья мои, — сказал Фокс. — Полагаю, теперь и мы можем возвращаться домой. Мне жаль, что вы раздумали быть моими гостями, но, право же, вам действительно стоит заняться делами. Полагаю, мы еще встретимся. Не так ли?

— Да, — сказал Джейк. — Да.

— А я — то, — вымолвил Фокс, — хотел провести несколько дней дома и затем пригласить вас еще и в Вену. Мы бы сходили в Оперетту. Вам непременно надо побывать там, потому что…

Но Маллоу с профессором, в свою очередь, уверили, что очень скоро так оно и будет, три поддельных паспорта — на имя мистера Вирджила Кейна, мистера Ральфа Фрэнсиса Кеннела и миссис Элизабет Кеннел из Лондона исчезли в волнах Средиземного моря, и «Шампольон» продолжал путь.

— Эти стюарды, — заметил мсье Паркур, доставая аппарат Нейпира и устраивая его на столе в гостиной двухместной каюты, которую они заняли с профессором, — ничего не понимают в кофе. Саммерс, вы кофе не получите. Вот ваша вода.

Конец шестой книги

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Примечания

1

Спикизи — нелегальное питейное заведение

2

16 фунтов — чуть больше 7 кг

3

Джон Пирпонт Морган-младший (John Pierpont «Jack» Morgan, Jr., 1867–1943) — наследник Джона Пирпонта Моргана, основателя крупнейшего банка «Дж. П. Морган & C» (Нью-Йорк), величайшего мецената, директора Музея Метрополитен, попечителя Американского Музея Естественной истории и др., известного своими обширными коллекциями произведений искусства, которые передавал в музеи.

4

Bon (фр.) — хорошо.

5

Кое-что о тетушке Чарли

…я старый солдат и не умею говорить, но когда я вас вижу, я чувствую себя странником, который идет без конца, пока не найдет на благоухающем лугу нежную фиалку.


Пьеса английского драматурга Томаса Брэндона, которую не только Фокс, Саммерс и профессор Найтли знают и любят, также хорошо известна нам по фильму «Здравствуйте, я ваша тетя!». Называется она «Тетушка Чарли» или, как писали в русском переводе конца 19 века, «Тетка Чарлэя».

С 1911 года по 2006-й — около сорока экранизаций в разных странах по самым небрежным подсчетам. Количество театральных постановок не поддается исчислению. Словом, это вам не просто какая-нибудь тетка.

Если позволите, мы оставим Чарли Чарлэем.


Итак, «Тетка Чарлэя».

Премьера этой пьесы состоялась 29 февраля 1892 года в лондонском Королевском театре. Зал не вмещал всех желающих и через несколько недель постановку перенесли в более просторный «Roylaty». Оттуда — в знаменитный на всю Европу «Globe». Следом появился бродвейский мюзикл и, наконец, последовал взрыв: не было в мире уважающего себя театра, который обошелся бы без донны д’Альвадорец из Бразилии, где много диких обезьян.

Остановимся ненадолго на обезьянах. Дело в том, что в оригинале знаменитая фраза звучала как «…из Бразилии, откуда привозят орехи» и была популярным каламбуром, означавшим: «…откуда берутся придурки». Но когда пьесу стали переводить, игра слов пропала. Следовало придумать нечто другое. Мы не смогли узнать, кому первому пришло в голову сыграть на невежестве широких масс, как попугаи повторяющих однажды услышанные фразы, но человек этот явно был гений. В русском переводе уже «из Бразилии, где водятся дикие обезьяны». Согласитесь, что то, как темпераментно произносит эта волшебная фраза в фильме — достойная оправа бриллианту.

Небольшое разочарование для русского читателя (он же зритель): «донна Р-р-роза» на самом деле донна Люция. Мы ввернули его специально, чтобы перейти к главному.

Главное состоит в том, что мы знаем фарс о тетушке Чарли. В оригинале это водевиль.

— Водевиль? — недоуменно поднимет брови читатель. — Вы хотите сказать, с традиционным хэппи-эндом? Да ну, после «Здравствуйте, я ваша тетя!» какой еще водевиль.

Мы тоже так думали.

Но помните гениального Калягина в роли Бабса Баберлея? Помните, как беспощадно грустен взгляд этого человека? Как он оказывается философом и как счастливый финал оказывается не более, чем сном?

Мы не будем настаивать, что оригинал лучше. Тем более, в этом случае мы скажем неправду. Мы просто поговорим об оригинале.

Вспомнили, как в фильме Бабс провожает взглядом автомобиль, увозящий мисс Эллу Делэй? А взгляды, которыми обменялись эти двое? Вспомнили? Так вот, в пьесе фигурирует не нищий бродяга, а обеспеченный лорд Бабс Баберлей.

— Что? — сказали мы, когда об этом узнали. — Какой еще лорд. Зачем лорд? Кому он нужен, лорд?

И стали читать уже без всякого настроения. Потому что невозможно сделать историю острой, когда в ней фигурирует лорд с кучей денег. Даже не смешно. Забавно, но не более.


ФРЭНСИС. Донна Люция, как вы думаете, что может быть высшей утехой страннику?

БАБС. Рюмка коньяку.

БАБС: Ты, слышал, как он меня называл, а?

ДЖЭК. Да, нежная фиалка!

БАБС. И на благоухающем лугу. Мне это очень понравилось!

ДЖЭК. Почему ты ему сразу не отказал?

БАБС. Надо же мне было его немножко помучить. Я себя вел, как самая приличная дама!


Один из интересных моментов: «Кукарача», которую в фильме поет актриса Татьяна Васильева, вошла в моду в 1920-е годы — куда и перенесено действие пьесы.

«Любовь и бедность» тоже в оригинале отсутствует. Хоть это и очень жаль. Но что же тогда было в пьесе 1892-го? Вот это:


ЭННИ … О да, сыграйте нам пожалуйста что-нибудь мелодичное, печальное!

БАБС. Вы хотите сказать что-нибудь возбуждающее, бравурное? Например тарарабумбию!


Нам это знакомо, да? Мы это встречали у… у Чехова?

Точно. «Тарарабумбия, сижу на тумбе я», что звучит сначала как «убедительное слово» военного доктора в рассказе «Володя большой и Володя маленький», а затем в пьесе «Три сестры» — модная во времена fin de siècle шансонетка. Взялась она из многочисленных историй о популярной фигуре конца восемнадцатого века — Тарраре. Этот французский солдат и балаганный актер прославился не воинской доблестью и не актерским дарованием, но фантастическим обжорством. Если бы его видел Рабле! Но Рабле к тому времени уже две с лишним сотни лет, как умер, а вот публика очень любила представления эксцентричного обжоры. Не каждый день увидишь, как за один присест пожирают буквально «три подушки, две скамейки и с едою чемодан». Таррар был героем анекдотов, газетных карикатур, мюзик-холлов.

Сама тарарабумбия представляет собой, как бы сказать поприличнее, некое звукоподражение тому процессу, который неизбежен у тех, кто съел больше положенного. В шансонетках этот процесс изображался так:

«Бом-бом-тарар!» или: «Таррар-бом!»

Русский перевод одной такой песенки, который как раз и цитирует Чехов, звучал так:

Тарарабумбия,

Сижу на тумбе я,

И горько плачу я,

Что мало значу я.

Сижу невесел я

И ножки свесил я.

Тарарабумбия

Сижу на тумбе я…

Но, черт возьми, если не было бездомного Бабса, позаиствовавшего дамские юбки, чтобы спастись от полиции, откуда тогда необходимость истории с переодеванием? Почему тетушка?

А вот почему.


Оксфордское общежитие. Студент Чарлэй Уайкам, получает телеграмму от тетушки.

Тетка, бывшая когда-то бедной компаньонкой, удачно выскочила замуж за какого-то дона Педро из Бразилии, откуда привозят орехи, овдовела, получила миллионное наследство и теперь намерена навестить племянника. Да, но Чарлэй занят! Он и его друг Джэк Чесней должны успеть объясниться с Эмми и Китти до того, как те отбудут на лето в Шотландию. Где, кстати, никаких обезьян не водится, орехов тоже, зато там ужасно скучно. Но самое худшее — полковник Спеттиг (который в русском переводе превратился в Спетлайга), дядя одной и опекун другой, злодейски запрещает барышням даже думать о мужчинах. Иначе ему, понятное дело, придется дать им приданое и вообще проститься с денежками обеих.


Словом, все, как мы знаем.

Проблема заключается вот в чем: во-первых, тетушка свалилась как снег на голову как раз тогда, когда для Чарлэя и Джэка остались считанные часы — последняя возможность объясниться. Во-вторых, приличная девушка викторианской эпохи не может себе позволить беседовать с мужчиной наедине, если при ней нет компаньонки (хотя все знают, что это глупость). Какая-нибудь дама должна сопровождать девушек. Кто-то должен развлекать тетушку, пока происходит объяснение. Тем более, что старый солдат, не знающий слов любви, сурово следит за девушками и может ворваться в любой момент.

Где быстро найти даму, если вы находитесь в мужском общежитии? Только в самом общежитии. Бабс Баберлей как раз получил роль престарелой тетки в спектакле одного домашнего театра и, вообще говоря, собирался на репетицию.

Вероятно, это судьба.

Потому что Бабс — душа компании, выдумщик и хулиган, скрывает страшную тайну. Он был в Монте-Карло. Погодите, это еще не тайна. Тайна в том, что там он встретил девушку. Но опоздал — тоже упустил момент, подходящий для объяснения. Где девушка, теперь решительно неизвестно, как с ней познакомился Бабс — тоже, и чем он занимался до и после — не менее того.

А между тем, настоящая тетушка Чарлэя сообщает своей воспитаннице мисс Делэй:

«Мне удалось уладить дело о вашем наследстве, так что вы не нуждаетесь больше в моей помощи». На что мисс Делэй отказывается покинуть опекуншу, к которой очень привязалась, получает разрешение остаться и называть донну д’Альвадорец тетей. Теперь, раз уж между дамами обнаружилась привязанность не финансовая, но сердечная, тетя Люсия между прочим интересуется: дорогая, а откуда у твоего покойного отца деньги? Он же проиграл свое состояние в карты. И Элла смущенно отвечает: папа выиграл его назад во время болезни.

— А у кого же он его выиграл? — интересуется Бабс. — Как звали вашего батюшку?

Ну, вы же догадались, у кого? Тогда дальше.

Дальше оказывается, что сердечная привязанность мисс Делэй, может быть, совсем и не сердечная: Элла считает, что обязана вернуть эти деньги благородному юноше, который был так добр, что развлекал отца на смертном одре единственным способом, который мог сделать счастливыми последние часы старого игрока.

На это тетя Люсия спокойно возражает: лорд Баберлей денег назад не возьмет, он проиграл их нарочно.

А еще потом окажется, что сэр Фрэнсис Чесней, снисходительный отец, безропотно оплачивавший долги своего сына Джэка, больше этого делать не может. Джэк, кстати, не из тех, кто станет лить слезы по прожитым денежкам. И не из тех, кто огорчается из-за необходимости работать. Давайте заглянем в маленькую гостиную оксфордского общежития?


ДЖЭК. Квартирка у меня будет…

КИТТИ. Еще меньше!

ДЖЭК. Мои личные расходы…

КИТТИ. Совсем капельные!

ДЖЭК. Прислуга у меня…

КИТТИ. Сомнительно будет ли!

ДЖЭК. Вместо экипажей…

КИТТИ. Буду ездить на конке и в омнибусе.

ДЖЭК. Все это один я перенесу легко, но вы, Китти…

КИТТИ (встает). Что такое я?…

ДЖЭК (печально). Вы не можете жить в такой обстановке, вы привыкли к роскоши, вы не знаете забот…

КИТТИ. Джэк, неужели вы меня так мало знаете?

(пер. Н. Корш)


Но тетя Чарлэя уже стоит перед дверью, на которой указана фамилия: Чесней.

Двадцать пять лет тому назад некто с таким именем тоже упустил возможность объясниться.

Чувствуете теперь мораль этой сказки? Тогда вот вам еще один финал — в добавление к уже известному, филофоски глубокому:


ЛЮЦИЯ (Бабсу). Ну, а теперь как же наказать вас за то, что вы выведали ее тайну? (Показывает на Эллу).

БАБС (выходит с Эллой на середину). Я раскаиваюсь от всего сердца, и в знак этого искренно прошу у вас ее руки! (Обнимает Эллу).

ЭЛЛА. Тетя?

ЛЮЦИЯ (кивает утвердительно головой).

БАБС. Уф, наконец-то я чувствую себя опять мужчиной!

СПЕТЛАЙГ (вскакивая с кресла, в бешенстве). Вот я посмотрю, чем вы себя почувствуете, когда я посажу вас на скамью подсудимых, урод вы эдакий!

Общий смех. Занавес.


P.S. Что же касается донны д’Альвадорец, то она вскорости тоже вышла замуж.

6

Не так ли, Ральф? (фр.)

7

Да, тетушка. Не волнуйтесь, вам это вредно! (фр.)

8

«Кошачий дуэт» (Duetto buffo di due gatti) — шутливая вокальная пьеса, изображающая двух мяукающих кошек, написанная Дж. Россини для оперы «Оттело» (1816 г.)

9

«Диоксоген» — жидкость для полоскания рта.

10

«Питательная еда», или «Fatten-U» — «Fat-Ten-You-Food», популярный шарлатанский препарат для желающих приобрести округлые формы.

11

Sans doute (фр.) — несомненно.

12

Не смотри! Не смей смотреть! (фр.)

13

Если вы понимаете (фр.)

14

Не в своей тарелке (фр.)

15

Дурной пример заразителен (фр.)

16

Накладной бюст (фр.)

17

Ergo (латинск.) — итак, таким образом.

18

Où êtes-vous? Vous ne pouvez pas! Maintenant, retournez au lit! Je ne permets pas, pouvez-vous m’entendre? (фр.) — Куда вы? Нельзя! Немедленно вернитесь в постель! Я не разрешаю, вы что, не слышите?

19

Laissez (фр.) — Пустите.

20

«Малините» — Д.Э. Саммерс слишком плохо владел французским, чтобы знать слово «malignité» (злокачественные процессы), зато ему было известно слово «mal», что означает «плохо» вообще, и оно же обозначает болезнь, зло, горе.

21

28,7 Реомюра — 34,6 C

22

— Assez vous exagérez, ma tante! (фр.) — Тетушка, хватит преувеличивать!

23

Palabre (фр.) — заговаривать зубы.

24

Charlatans — шарлатаны, самозванцы, обманщики.

25

Eh bien, ici, je dirai (фр.) — Ну, хорошо, сюда, расскажу.

26

Эксцессы, выходки (фр.)

27

Comme si comme ça (фр.) — ни то, ни се, так себе, сойдет.

28

Великолепно! (фр.)

29

Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая

Уильям Жиллет (William Hooker Gillette, 1853–1937) — один из первых актеров, сделавших популярным на сцене образ Шерлока Холмса. Ему приписывается знаменитая фраза: «Элементарно, Ватсон!»

30

Немного слишком, но ничего.

31

Convenances (фр.) — приличия.

32

Je comprends (фр.) — я понял.

33

Стилобат — основание колонны.


home | my bookshelf | | Пять баксов для доктора Брауна. Книга шестая |     цвет текста   цвет фона