Book: Последнее слово



Последнее слово






Дмитрий Олегович Вострецов




Последнее слово


Речи подсудимых на судебных процессах эпохи Путина



Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»




© Дмитрий Олегович Вострецов, 2020


В этой книге собраны последние слова более 30 подсудимых, среди которых политики, студенты, чиновники, анархисты, либералы, социал-демократы, программисты, работники почты, журналисты, военные. Все эти люди столкнулись с произволом судебной и следственной системы. Последние слова этих людей являются яркой иллюстрацией современной истории России.



12+


Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero





Оглавление


Последнее слово

Егор Жуков

Дело Кировлеса (Алексей Навальный)

Последнее слово Алексея Навального на повторном суде по делу Кировлеса

Дело Ив Роше (Алексей и Олег Навальные)

Последнее слово Алексея Навального на суде

Последнее слово Олега Навального на суде

Дело группы Pussy Riot (Алёхина, Самуцевиц, Толоконникова)

Последнее слово Марии Алёхиной на суде

Последнее слово Екатерины Самуцевич на суде

Последнее слово Надежды Толоконниковой на суде

Алексей Улюкаев

Антон Носик

Константин Котов

Илья Шакурский

Егор Бычков

Игорь Сутягин

Болотное дело (Барабанов, Белоусов, Зимин, Полихович, Наумова (Духанина), Луцкевич, Савелов, Кривов)

Последнее слово Андрея Барабанова на суде

Последнее слово Ярослава Белоусова на суде

Последнее слово Степана Зимина на суде

Последнее слово Алексея Полиховича на суде

Последнее слово Александры Наумовой (Духаниной) на суде

Последнее слово Дениса Луцкевича на суде

Последнее слово Артёма Савелова на суде

Последнее слово Сергея Кривова на суде

Ильдар Дадин

Олег Сенцов

Михаил Ходорковский

Григорий Чекалин

Никита Белых

Надежда Савченко

Илья Фарбер

Григорий Пасько

Юрий Самодуров

Артём Лоскутов



Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации от 18.12.2001 N 174-ФЗ (ред. от 24.04.2020)

УПК РФ Статья 293. Последнее слово подсудимого



1. После окончания прений сторон председательствующий предоставляет подсудимому последнее слово, в том числе с использованием систем видеоконференц-связи. Никакие вопросы к подсудимому во время его последнего слова не допускаются.


2. Суд не может ограничивать продолжительность последнего слова подсудимого определенным временем. При этом председательствующий вправе останавливать подсудимого в случаях, когда обстоятельства, излагаемые подсудимым, не имеют отношения к рассматриваемому уголовному делу.





Егор Жуков

Егор Сергеевич Жуков (род. 28 июля 1998, Москва, Российская Федерация) — российский студент и политический деятель. Во время московских протестов 2019 года он стал «новым лицом инакомыслия в Москве» за свои видео на YouTube в поддержку протестующих и их лозунгов против коррупционных выборов в России, а также критики действий полиции во время митингов. 1 августа 2019 года он был арестован и обвинен в беспорядках во время несанкционированного митинга в Москве по ч. 1 ст. 212 УК РФ (организация массовых беспорядков, срок — до 15 лет). 6 декабря 2019 года он был приговорен к трехлетнему испытательному сроку.


«Судебное разбирательство, которое происходит сейчас, посвящено словам и их значениям. Мы обсуждали конкретные фразы, нюансы формулировок, способы толкования. Надеюсь, мы смогли доказать уважаемому суду, что я не являюсь экстремистом как с точки зрения лингвистики, так и здравого смысла.


Но сейчас я хочу затронуть вещь более фундаментальную, чем смысл слов. Я хочу рассказать про мотивы своей деятельности. Благо эксперт также про них высказался. Мотивы подлинные и глубинные. Те, что заставляют меня заниматься политикой. Мотивы, преследуя которые, я и записывал видео для канала «Блог Жукова».


И вот с чего я хочу начать. Российское государство сегодня позиционирует себя как последний защитник традиционных ценностей. Много внимания, как нам говорят, уделяется институту семьи и патриотизма, а ключевой традиционной ценностью называют христианскую веру. Ваша честь, мне кажется, может быть, это даже и хорошо, потому что христианская этика действительно включает в себя те ценности, которые мне поистине близки. Во-первых, это ответственность. В основе христианства лежит история про человека, который решился взвалить страдания всего мира на свои плечи. История про человека, который взял на себя ответственность в максимально возможном смысле этого слова. По сути, центральная идея всей христианской религии — это идея личной ответственности.


А во-вторых — любовь. «Возлюби ближнего, как самого себя» — это главная фраза христианской религии. Любовь есть доверие, сострадание, гуманизм, взаимопомощь и забота. Общество, построенное на такой любви, есть общество сильное. Пожалуй, наиболее сильное из всех в принципе возможных.


Для того чтобы понять мотивы моей деятельности, достаточно всего лишь взглянуть на то, как нынешнее российское государство, гордо выставляющее себя защитником христианских (а значит, и этих ценностей), на самом деле их защищает.


Перед разговором об ответственности сперва надо ответить на вопрос, что из себя представляет этика ответственного человека, какие слова он произносит себе в течение жизни. Мне кажется, такие: «Помни, весь твой путь будет наполнен трудностями подчас невыносимыми. Все твои близкие умрут, все твои планы нарушатся, тебя будут обманывать и бросать, и ты никуда не убежишь от смерти. Жизнь — это страдания, cмирись с этим. Но, смирившись с этим, смирившись с неизбежностью страдания, все равно взвали свой крест на плечи и следуй за своей мечтой. Потому что иначе все станет только хуже. Стань примером. Стань тем, на кого можно положиться. Не подчиняйся деспотам, борись за свободу тела и духа. И строй страну, в которой твои дети смогут стать счастливыми».


Разве такому нас учат? Разве такую этику усваивают дети в школах? Разве таких героев мы чествуем? Нет!


Существующая в стране обстановка уничтожает любые возможности для человеческого процветания. 10% наиболее обеспеченных россиян сосредоточили в своих руках 90% благосостояния страны. Среди них, конечно, есть весьма достойные граждане, но основная их часть, вернее, основная часть этого благосостояния, получена не честным трудом на благо людей, а банальной коррупцией.


Наше общество разделено на два уровня непроницаемым барьером. Все деньги сконцентрированы сверху. И их оттуда никто не отдаст. Снизу же, без преувеличения, осталась лишь безысходность. Понимая, что рассчитывать им не на что, и понимая, что как бы они ни старались, ни себе, ни своей семье они принести счастья не смогут, русские мужчины либо вымещают всю злость на своих женах, либо спиваются, либо вешаются. Россия — первая страна в мире по количеству мужских самоубийств на 100 000 человек. В результате треть всех семей в России — это матери-одиночки с детьми. Это мы так, хочется спросить, традиционный институт семьи защищаем?


Мирон Федоров (рэпер Оxxxymiron), не раз приходивший на мои заседания, очень верно заметил: у нас алкоголь дешевле, чем учебники. Государство создает все условия для того, чтобы между ответственностью и безответственностью россиянин всегда выбирал второе.


А теперь — про любовь. Любовь невозможна без доверия. А настоящее доверие зарождается во время совместной деятельности. Во-первых, совместная деятельность — редкое явление в стране, где не развита ответственность. Во-вторых, если совместная деятельность все-таки где-то проявляется, она тут же начинает восприниматься охранителями как угроза. И неважно, чем ты занимаешься — помогаешь ли заключенным, выступаешь ли за права человека, охраняешь ли природу. Рано или поздно тебя настигнет или статус «иностранного агента», либо тебя просто так закроют. Государство ясно дает понять: ребята, разбредитесь по своим норкам и друг с другом не взаимодействуйте. Собираться друг с другом больше двух на улице нельзя — посадим за митинг. Работать вместе по социально полезной повестке нельзя — дадим статус «иностранного агента». Откуда в такой среде взяться доверию и любви? Не романтической, а гуманистической любви человека к человеку.


Единственная социальная политика, которую последовательно проводит российское государство, — это разобщение. Так государство расчеловечивает нас в глазах друг друга, ибо в его глазах мы уже давно расчеловечены. Как иначе объяснить такое варварское отношение к людям с его стороны? Отношение, которое каждый день подчеркивается избиениями дубинками, пытками в колониях, игнорированием эпидемии ВИЧ, закрытием школ и больниц и так далее. Давайте взглянем на себя в зеркало. Кем мы стали, позволив сотворить с собой такое? Мы стали нацией, разучившейся брать на себя ответственность. Мы стали нацией, разучившейся любить.


Более 200 лет назад Александр Радищев, проезжая между Петербургом и Москвой, писал: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Обратил взоры мои во внутренность мою — и узрел, что бедствия человека происходят от человека». Где сегодня подобные люди? Люди, чья душа так же остро болит за происходящее в родном отечестве? Почему их почти не осталось? А все дело в том, что на проверку оказывается единственный традиционный институт, который подлинно чтит и укрепляет нынешнее российское государство, — это самодержавие. Самодержавие, которое норовит сломать жизнь любому, кто искренне хочет добра своей родине, кто не стесняется любить и брать на себя ответственность. В результате гражданам нашей многострадальной пришлось выучить, что инициатива наказуема, что начальство всегда право просто потому, что оно начальство, что счастье здесь, может быть, и возможно, но только не для них. И, выучив это, они начали постепенно исчезать.


По статистике Росстата, Россия постепенно исчезает со средней скоростью минус 400 000 человек в год. За статистикой не видно людей, так увидьте же их. Это спивающиеся от бессилия, это замерзающие в непрогретых больницах, это убитые кем-то, это убитые самими собой люди — такие же, как мы с вами.


Наверное, к этому моменту мотивы моей деятельности стали ясны. Я действительно желаю видеть в своих гражданах два этих качества: ответственность и любовь. Ответственность за себя, за тех, кто рядом, за всю страну. Любовь к слабому, к ближнему, к человечеству. Это мое желание — еще одна причина, ваша честь, почему я не мог призывать к насилию. Насилие развязывает руки, ведет к безнаказанности, а значит, и к безответственности. Ровно так же насилие и не ведет к любви. Все же, несмотря на все преграды, я ни на секунду не сомневаюсь, что мое желание исполнится. Я смотрю вперед, за горизонт годов и вижу Россию, наполненную ответственными и любящими людьми. Пусть каждый представит себе такую Россию, и пусть этот образ руководит вами в вашей деятельности так же, как он руководит мной.


В заключение скажу следующее: если суд все же примет решение, что эти слова сейчас произносит действительно опасный преступник, ближайшие годы моей жизни будут наполнены лишениями и невзгодами. Но я смотрю на ребят, с которыми меня свело «московское дело», — на Костю Котова, на Самариддина Раджабова — и вижу улыбки на их лицах. Леша Миняйло, Даня Конон в минуты нашего общения в СИЗО никогда не позволяли себе жаловаться на жизнь. Я постараюсь последовать их примеру.


Я постараюсь радоваться тому, что мне выпал этот шанс — пройти испытания во имя близких мне ценностей. В конце концов, ваша честь, чем страшнее мое будущее, тем шире улыбка, с которой я смотрю в его сторону».







Дело Кировлеса (Алексей Навальный)

Алексей Анатольевич Навальный (род. 4 июня 1976, Бутынь, РСФСР) — российский оппозиционный лидер, юрист, политический и общественный деятель, получивший известность своими расследованиями о коррупции в России. Позиционирует себя в качестве главного оппонента руководству России во главе с Владимиром Путиным. Создатель «Фонда борьбы с коррупцией».


Дело «Кировлеса» — уголовный процесс по обвинению А. А. Навального, работавшего в 2009 году советником губернатора Кировской области Н. Ю. Белых на общественных началах, и предпринимателя П. Ю. Офицерова в хищении имущества кировского государственного предприятия «Кировлес».


31 июля 2012 года Навальному были предъявлены обвинения по ч. 3 ст. 33, ч. 4 ст. 160 УК РФ (организация растраты чужого имущества в особо крупном размере).


18 июля 2013 года Ленинский районный суд Кирова по итогам рассмотрения дела признал Навального и Офицерова виновными и приговорил к пяти и четырём годам лишения свободы соответственно. 16 октября 2013 года Кировский областной суд заменил лишение свободы на условный срок. В 2016 году, после решения Европейского суда по правам человека, Верховный суд России отменил этот приговор и направил дело на новое рассмотрение. В феврале 2017 года Кировским облсудом приговорён повторно к 5 годам лишения свободы условно.


Последнее слово Алексея Навального на повторном суде по делу Кировлеса

«Сегодня утро начал с того, что посмотрел свое старое последнее слово по первому делу «Кировлеса». Мы посчитали сегодня, за последние четыре года — это мое седьмое последнее слово, эмоции достаточно схожи и было бы странно повторить какие-то вещи, наверное, неправильно.


Как и в прошлый раз, я хочу начать с того, что мне, как и многим, не нравится этот процесс, я, естественно, считаю его сфабрикованным, считаю его политическим. Но как человека меня особенно оскорбляет, что в этом процессе есть Офицеров, совершенно невиновный человек, который не имеет вообще отношения к моей политической деятельности, который годами вынужден ходить из одного суда в другой просто потому, что он мой знакомый. Я еще раз требую от суда оставить его в покое.

Потому что я понимаю, почему я здесь нахожусь, и все то, что делается со мной, вполне можно сделать без Офицерова.


Второе — это отчет о проделанной работе. Я, стоя здесь четыре года назад, сказал, обращаясь к суду, к обвинению для того, чтобы в вашем лице обратиться к тем, кто заказывает эти процессы. Я сказал здесь, что какой бы ни был приговор, мы не остановим нашу расследовательскую деятельность. Мы не остановим нашу борьбу с коррупцией. Мы ничего не прекратим. И сейчас я с чувством глубокого удовлетворения хочу сказать, что я постарался выполнить это обещание. И что те люди, которые работали со мной, вместе со мной выполняли это обещание.


За эти четыре года я просидел год под домашним арестом, у меня было несколько похожих судов, моего брата посадили в тюрьму, я, в основном, сидел под подпиской о невыезде. Но тем не менее мы выпустили много расследований. Мы разоблачали, как могли, возможно, можно было бы еще лучше, но как могли, все то жулье, и всю ту организованную преступную группу, которая захватила сейчас власть в России и которой вы, увы, к сожалению, подчиняетесь. От Шувалова до Сечина, от путинских родственников до путинских виолончелистов; мы показывали их богатства, мы объясняли людям, как они ограбили всю нашу замечательную страну.


Мы занимались политической деятельностью, я участвовал в выборах. Я сделал все то, о чем здесь говорил и, наверное, уже обращаясь в камеру трансляции, я хотел бы поблагодарить всех, кто поддерживал меня все это время и помогал мне выполнить это обещание. Стоя на скамье подсудимых… странное место для того, чтобы выступать с политическими заявлениями. Хотя возможно для честного человека… (судья просит перейти к сути процесса).


Это и есть суть процесса. Вы отлично знаете, что это и есть суть процесса. Суть процесса заключается в том, что, к сожалению, для многих честных людей в России и для меня скамья подсудимых становится главной публичной площадкой для выступлений. Я второй раз в жизни участвую в выборах и второй раз в жизни я говорю со скамьи подсудимых. И я отсюда хочу сказать, обращаясь в вашем лице к тем, кто инспирирует этот процесс, я все отлично понял и все отлично считал. То, что сейчас заявила прокуратура, это такое послание мне, которое звучит следующим образом: «Алексей, мы тебя еще раз вежливо предупреждаем, что тебе нельзя участвовать в политической деятельности, что ты не можешь участвовать в выборах, что такие, как ты, которые грозят нам, которые говорят о нашем богатстве, которые призывают людей не подчиняться вот той самой организованной преступной группе, этой жабе на трубе, таким, как ты, запрещается участвовать в политической деятельности, вы маргиналы, вы должны быть на обочине».


Так вот, я отвечаю на это послание: я все понял, спасибо большое, но нет. Я отказываюсь от этого щедрого предложения. Моя избирательная кампания будет продолжаться. Я считаю, что у меня есть и моральное, и юридическое право участвовать в этих выборах. Мы отменим этот приговор в ЕСПЧ и Верховном суде еще до официального старта кампании. В любом случае, согласно Конституции, любой человек, кто не находится в местах лишения свободы, имеет право участвовать в выборах. Это я вам не то что бы намекаю, какой еще есть вариант (смех в зале). Тем не менее, я буду участвовать, кампания не прекратится и не остановится, потому что я только часть этой кампании, в общем-то в каком-то смысле довольно незначительная. И более важное значение имеют все те люди, которые меня поддерживают и в интересах которых я сейчас говорю.


Последнюю вещь я хочу сказать, может быть, вам (обращается к прокурорам). Есть несколько разных целевых аудиторий моей избирательной кампании. Есть вот те самые жабы на трубе, бенефициары, несколько тысяч человек, которые получают все богатство России. С ними все понятно. Мое обращение к ним, что мы отнимем ваши миллиарды, а вас посадим в тюрьму. Поэтому они меня ненавидят, поэтому я здесь. Есть те, кто меня поддерживает. А есть такие замечательные и хорошие люди, как вы, которые все знают. В ходе этого процесса я понял, что я должен говорить вам в ходе этой избирательной кампании, с чем я должен бороться. Вы ужасно боитесь понять и узнать, что на самом деле вы сами и наша страна может жить гораздо богаче. Сама мысль и идея о том… Когда я выхожу и говорю: ребята, почему наши больницы такие разрушенные и раздолбанные? (судья пытается прервать) Это относится к сути дела! Почему наши больницы разрушены и последний раз их ремонтировали в 1975 году, хотя мы такие богатые? И вы мне говорите: нет, замолчи! Не говори этого всего! Я обращаюсь к вам и говорю: друзья мои, те три триллиона долларов от продажи нефти и газа, они же ваши, но их вывезли за границу и они превратились в виллы. А вы мне отвечаете: «Не говори так, Алексей. Мы не хотим это слышать, это обидно и неприятно. Мы лучше вообще про это забудем». А я вам буду про это напоминать.


Путин со своей бандой привел Россию к тому, что за последние 15 лет она просто в развитии, в росте экономики отстала на 20% от среднего мирового роста. Что это означает? Если бы России не делала ничего, не было бы Путина с его виолончелистами, то мы бы жили сейчас на 20% лучше. Зарплата федерального судьи сколько? 140 тысяч, правильно? (судья возражает, но не отвечает) Но могли бы получать на 28 тысяч больше. Зарплата секретаря суда, извините, сколько? Сильно сомневаюсь, что больше 30 тысяч. Зарплата пристава? Сильно сомневаюсь, что больше 35 тысяч. На эти деньги невозможно жить. И я хожу за вами и об этом говорю, но вы не хотите слушать и почему-то боитесь признаться, что мы все можем жить гораздо лучше, гораздо богаче. И все в России есть, и нефть, и газ, и человеческий капитал. В Кирово-Чепецке завод, там просто газовая труба, из которой текут деньги, это просто деньги, которые выходят из земли. Куда они деваются? Вот об этом я хочу вам всем сказать. И вы почему-то боитесь это услышать.


Я не остановлюсь. Я хочу вам всем сказать, что я вас всех очень люблю. И я понимаю, что вы вынуждены делать, понимаю, как вам неприятно, понимаю что вы не хотите слушать этого человека, который постоянно что-то напоминает, требует и вас к чему-то призывает. Не хочется выходить из зоны комфорта, лучше будем жить на 35 тысяч, платить 6 тысяч за коммуналку, и каждый раз в магазине думать: «Господи, почему все так дорого?». Но не будем делать ничего приближенного к политике. Но тем не менее нужно это сделать, и я буду продолжать вам всем это говорить. Как прокурорам, как приставам, как гражданам. Я уверен, что многие из тех, кто здесь, сейчас [находится], на выборах отдадут мне свой голос. Вы мои избиратели, и я вас в том числе приведу в прекрасную Россию будущего, где мы будем жить все вместе гораздо богаче, чем то, что сейчас нам предлагает нынешний режим.


Я не признаю приговор. Я невиновен. Этот приговор не остановит мою избирательную кампанию.»





Дело Ив Роше (Алексей и Олег Навальные)

Уголовное дело против российского политика Алексея Навального и его брата Олега, начатое Следственным комитетом РФ по заявлению генерального директора компании «Ив Роше Восток» (российского филиала Yves Rocher) в 2012 году.


Олег Анатольевич Навальный (род. 9 апреля 1983 года) — с осени 2012 года — первый заместитель генерального директора компании «EMS Почта России» — филиала ФГУП «Почта России», ответственный за автоматизацию процесса сортировки писем и посылок.


Прокуратура потребовала для Алексея Навального девять лет лишения свободы (с учетом условного срока по делу «Кировлеса» — десять лет). Для Олега Навального потребовали восемь лет лишения свободы


30 декабря 2014 года Замоскворецкий суд Москвы вынес обвинительный приговор: Алексей Навальный был приговорён к 3,5 годам условно, а Олег Навальный — к 3,5 годам колонии общего режима. 17 октября 2017 года ЕСПЧ постановил, что приговор был произвольным и необоснованным, но отказался рассматривать вопрос о политической мотивации дела. В своём последующем решении от 9 апреля 2019 года ЕСПЧ признал домашний арест Навального политически мотивированным.


29 июня 2018 года Олег Навальный освободился из ИК-5 в Орловской области.


Последнее слово Алексея Навального на суде

«Сколько раз в своей жизни человек, который не занимается чем-то криминальным и противозаконным, может произнести последнее слово? Нисколько, ноль раз. Или, может быть, если ему не повезет, случится один раз. За последние полтора года, два года, с учетом апелляций и так далее — это мое шестое, седьмое, может быть, десятое последнее слово.


Вот эту фразу — «Подсудимый Навальный, вам предоставляется последнее слово» — я уже слышал много раз. Такое впечатление, что у нас последнее слово — для меня, для кого-то, для всех наступают последние дни. Постоянно тебя требуют сказать последнее слово.


Я говорил это, но, в общем-то, вижу, что последние дни не наступают. И самое главное, что меня в этом убеждает — если бы я всех вас здесь сфотографировал, вот так вот, втроем, а лучше всех вместе, с представителями потерпевших так называемых. Это вот те люди, с которыми я общаюсь в последнее время.


Люди, глядящие в стол. Понимаете? Вы все постоянно смотрите в стол. Я с вами со всеми разговариваю, а вы смотрите в стол, постоянно, все. Вам нечего сказать. Самая популярная фраза — вы ее точно знаете — которая обращается ко мне. Следователи, прокуроры, сотрудники ФСИН, вообще кто угодно, судьи по гражданскому праву, по уголовному, говорят эту фразу чаще всего. «Алексей Анатольевич, вы же все понимаете».


Я все понимаю. Но я не понимаю одного — но вы-то почему без конца смотрите в стол? У меня нет никаких иллюзий. Я понимаю отлично, что никто из вас сейчас не вскочит, не перевернет этот стол, и не скажет: «Да надоело мне! Я сейчас выхожу!» И не встанут представители «Ив Роше» и не скажут: «Убедил нас Навальный своими красноречивыми словами!»


Человек устроен по-другому. Человеческое сознание компенсирует чувство вины. Иначе бы люди постоянно выбрасывались как дельфины. Ну невозможно прости прийти и постоянно думать. Прийти домой и рассказать своим детям, мужу: «Вы знаете, сегодня я участвовал в том, что мы сажали заведомо невиновного. Я теперь страдаю и буду страдать постоянно»


Люди так не делают, они устроены по-другому. Они либо скажут: «Ну, Алексей Анатольевич, вы же все понимаете», либо они скажут: «Нет дыма без огня», либо они скажут: «А не надо было на Путина лезть», как вот процитировали слова представителя Следственного комитета. «Если бы он не привлекал к себе внимание, не размахивал бы руками и не мешал проходу граждан, то, наверное, все бы обошлось»


Но, тем не менее, для меня очень важно обращаться именно в эту часть зала или к тем, кто посмотрит или прочитает мое последнее слово, достаточно бесполезно. Но, тем не менее, люди, смотрящие в стол, — это же, по большому счету, такое поле битвы, которая происходит между теми жуликами, которые захватили власть, и нормальными людьми, которые хотят власть изменить.


Мы же бьемся за людей, смотрящих в стол. За тех, которые пожимают плечами, ничего не делают. В условиях, когда можно просто не делать какой-то подлости, они ее делают. Известная цитата — сегодня все любят кого-то цитировать, известная книжка, «Убить дракона» — всех учили плохому, но почему же ты, скотина, оказался первым учеником?


Количество людей, смотрящих в стол, которые либо просто вынуждены делать подлость, либо — даже чаще всего — когда их никто не заставляет делать эту подлость, они просто смотрят в стол, они отворачиваются и пытаются игнорировать происходящее. И наша битва за людей, смотрящих в стол, чтобы объяснить вам еще раз, чтобы вы не смотрели, а сами себе признались: все, к сожалению, в нашей прекрасной стране, все, что происходит, основано на бесконечном вранье.


Я здесь стою и готов постоять сколько угодно раз для того, чтобы вам всем доказать, что я не хочу терпеть это вранье, я не буду его терпеть. В буквальном смысле вранье во всем, от первого до последнего слова, понимаете?


Мне говорят, что интересы русских в Туркмении — их не существует, зато интересы русских на Украине — нужно начать войну. Мне говорят, что русских в Чечне никто не обижает. Мне говорят, что не существует ничего такого. Мне говорят, что в «Газпроме» не воруют. Я приношу документ о том, что у этих конкретных чиновников есть незарегистрированное имущество, есть компании. Мне говорят, что ничего этого нет.


Я говорю, что мы готовы прийти на выборы и победить вас на выборах. Мы регистрируем партию, мы делаем многие вещи. Мне говорят: «Это все ерунда. Мы на выборах побеждаем, а вы в них не участвуете, не потому, что мы вас не пускаем, а потому, что вы неправильно оформили документы»


Все построено на вранье. На ежечасном вранье, понимаете? И чем более убедительные доказательства чего-либо приносит любой из нас, с тем большим враньем мы сталкиваемся. И это вранье просто стало механизмом, который использует государство. Оно стало сутью государственной власти, сутью ее.


Мы смотрим выступления первых лиц — там же вранье от первого до последнего слова. Вчера выступает Путин: «У нас нет дворцов». Да мы фотографируем эти дворцы в месяц по три штуки, выкладываем, показываем. «Нет у нас дворцов. Нет у нас каких-то олигархов, которые кормятся от государства». Да вот же, пожалуйста, документики посмотрите, как руководитель РЖД на кипрские и панамские оффшорные компании половину уже госкорпорации отводит.


Зачем терпеть это вранье? Зачем смотреть в стол? Извините, что я вас в какую-то философию утягиваю, но жизнь слишком коротка, чтобы в стол смотреть. По большому счету, ну а че там, в этой жизни-то? Я не успел оглянуться — мне уже почти сорок. Не успею оглянуться, и вот внуки. А потом мы все не успеем оглянуться, и мы уже лежим в постели, и вокруг нас стоят родственники, которые думают: «Скорее бы он отдал концы и освободил жилплощадь»


И в какой-то момент мы будем понимать, что не имело смысла вообще ничего из того, что мы делали, для чего мы смотрели в стол и молчали.


Смысл имеют только те моменты в нашей жизни, то время, когда мы делаем что-то правильное, когда нам не нужно смотреть в стол, когда мы можем просто честно посмотреть в глаза друг другу, просто поднять эти глаза. Вот это имеет смысл, а все остальное смысла не имеет.


Поэтому для меня, я не скрою, это болезненная ситуация. И хитрый, болезненный формат, который выбрал Кремль для борьбы со мной, когда они не просто меня пытаются посадить, а каких-то притянуть туда еще невиновных человек. Офицеров, там, с пятью детьми. И я должен смотреть в глаза его жене. У нас очень многих людей по Болотному делу посадили ни за что, просто для того, чтобы застрашить меня. Сейчас брата моего, понимаете, вот у него тоже жена двое детей, и я должен как-то вот сейчас с родителями. Они все понимают, поддерживают, я им очень благодарен.




Передайте им там всем: да они меня этим цепляют. Тем, что они вместе со мной каких-хо еще невиновных людей паровозом тащат. Но — может быть, плохую вещь скажу — но даже взятие заложников меня не остановит. Потому что все в жизни не имеет смысла, если терпеть бесконечное вранье, быть согласным со всем.


Никогда не соглашусь с той системой, которая выстроена сейчас в стране, потому что эта система направлена на то, чтобы грабить всех, кто находится в этом зале.


У нас все выстроено в таком смысле, что существует хунта, прямо в буквальном смысле хунта. Двадцать человек, которые стали миллиардерами, захватив все — от госзакупок до продажи нефти. Есть тысяча человек, которые находятся у кормушки этой хунты. Не больше тысячи. Есть несколько процентов активного населения, которому это не нравится. И есть миллионы смотрящих в стол. Я не остановлю свою борьбу с вот этой хунтой. Я буду продолжать агитировать, баламутить — как угодно — – тех самых людей, которые глядят в стол, вас в том числе всех.


Знаете, я не жалею, что позвал людей на несанкционированную акцию. Вот та акция на Лубянке, из-за которой все началось, она, прямо скажем, не удалась. Я не жалею ни секунды, что я это сделал. Я не жалею ни секунды, что направил свои действия в сторону борьбы с коррупцией, на расследования и так далее.


Адвокат Кобзев несколько лет назад, когда мы разбирали дело «Газпрома» или «ВТБ», сказал мне вещь, которая запомнилась: «Алексей, а ведь тебя точно посадят. Рано или поздно, тебя посадят».


Понятно, что человеческое сознание компенсирует это, невозможно жить постоянно с мыслью «Ой, меня посадят». Она вытесняется из головы, но, тем не менее, я отдаю себе отчет в этом во всем. Я могу сказать, что я не жалею ни об одном своем действии. Я буду и дальше призывать людей участвовать в коллективных действиях, в том числе, реализовывать свое право на свободу собраний. Я считаю, что у людей есть законное право на восстание против несправедливой, коррумпированной власти, против хунты, которая все захапала, которая триллионы долларов выкачала из нашей страны в виде продажи нефти и газа. И что мы получили от этого всего? Ничего.


В этой части я повторяю то, что я сказал в последнем слове по «Кировлесу». Мы позволили им, именно мы, глядя в стол, нас ограбить; мы позволили увезти эти наворованные деньги в Европу, мы позволили им превратить нас в скотов.


Что мы приобрели? Чем они с нами расплатились? С вами — глядящими в стол!? Да ничем! Здравоохранение у нас хорошее? Нет у нас здравоохранения! Образование у вас есть? Нет у вас образования! Дороги вам дали хорошие? Нет у вас дорог.


Вот какая зарплата у секретаря суда? Вот судебный пристав получает ну от силы 35 тысяч рублей. Вот, понимаете! Парадоксальная ситуация, когда десяток жуликов всех нас — вас — грабит каждый день. А мы все это терпим. Я это терпеть не буду.


Во-вторых, сколько нужно будет здесь стоять, в метре от этой клетки, внутри этой клетки, — я постою. Я хотел бы еще раз, завершая, сказать, что трюк удался там с моей семьей, с моими близкими. Но, тем не менее, они меня поддерживают во всем, но, собственно говоря, никто из них не собирался становиться политическими активистами. Именно поэтому нет никакой нужды сажать моего брата на восемь лет или вообще сажать. Он не собирался заниматься политической деятельностью.


Уже принесено нашей семье достаточное количество боли и страданий в связи с этим. Нет никакой нужды усугублять это все. Я уже сказал, что «взятие заложников» меня не остановит. Но, тем не менее, я не вижу, зачем власти этих заложников нужно добивать сейчас.


Я призываю всех абсолютно — это, знаете, может быть, наивно звучит, и над этими словами принято смеяться и ухмыляться — я призываю жить не по лжи.


Я хочу поблагодарить всех за поддержку. Я хочу призвать всех жить не по лжи. Я хочу сказать, что я уверен абсолютно, что изолируют меня, и посадят, и так далее. Но, как говорится, на его место придет другой. Ничего уникального и сложного я никогда не делал. Все, что я делаю, может делать любой человек. Я уверен, что и в Фонде борьбы с коррупцией, и где-то еще найдутся люди, которые будут продолжать делать то же самое, вне зависимости от решения, вот этих судов, единственная цель которых — это придание вида законности. Спасибо»


Последнее слово Олега Навального на суде

«Уважаемый суд, уважаемые коллеги и не коллеги!


Алексей посоветовал мне основательно подготовиться к своему последнему слову. Я очень долго думал, пару недель размышлял, что же мне такого сказать, но ничего не придумал — не буду подстегивать ваши ожидания. Сегодня у нас такой литературный день, когда идут ссылки на высказывания адвокатов прошлых лет. Я сейчас подумал: может, прочитать кусок Кафки из «Процесса» или прочитать речь Джулса из «Криминального чтива», но подумал, что в принципе здесь все знают, что это такое, судье это не очень интересно, а прокуроры не поймут. Поэтому я по-другому построю свое последнее слово.


Единственная причина, по которой я стою на скамье подсудимых — это политическая деятельность моего брата и его борьба с коррумпированным режимом

Начну с того, из-за чего я здесь. Понятное дело, что единственная причина, по которой я стою на скамье подсудимых — это политическая деятельность моего брата и его борьба с коррумпированным режимом, в которой он выступает борцом последовательным и непримиримым. Несмотря на то, что события двух последних лет изменили существенно наш быт, я призываю Алексея ни в коем случае не оставлять свою борьбу. Нужно понять, что его деятельность обеспечит то, чтобы мы жили в свободной и богатой стране, а не в мире пропаганды, которую государство рисует в угоду царских амбиций Карлика с черной душой. Я знаю, что Алексей не один, конечно, это сделал. Это сделало много людей, похожих на него по убеждениям. Если для этого мне лично нужно заплатить какую-то цену, я готов ее заплатить. Даже тот срок, который озвучивали прокурор, он очень смешной. Потому что то, о чем говорит Алексей, гораздо важнее. Конечно, это дело политическое. Но я бы хотел обратиться несколько к другой стороне вопроса.


Сейчас они используют это, чтобы закрыть Навального. А потом будут использовать, чтобы отжимать бизнес любых других предпринимателей.

Здесь нужно понимать, что создается прецедент. По этому прецеденту любая посредническая деятельность ставится вне закона. Мы понимаем, как это работает. Сейчас они используют это, чтобы закрыть Навального. А потом будут использовать, чтобы отжимать бизнес любых других предпринимателей. Купил банку колы в магазине — купил у преступника, потому что на заводе она стоит в два раза дешевле. Заказал через «Яндекс-такси», как же так! «Крылатский кортеж» подал машину, а не «Яндекс-такси»… Можно миллион примеров таких привести. Но вы должны понять, что это же не только по грузоперевозкам. На рынке грузоперевозок, вообще, 90% компаний — экспедиторы. У них нет своего транспорта. Сидит один диспетчер. Весь бизнес этой компании — это продажа информации: они знают, у кого есть груз, они знают, у кого есть машина, и соединяют этих людей. Такого рода бизнеса очень много в России. Вынеся это решение, — обращаюсь к вам в первую очередь, Ваша честь, –вы гигантский сектор частного бизнеса ставите под большую угрозу. Я не хочу сказать, что сейчас предприниматели не сидят по лже-обвинениям по лже-прокурорам. Конечно, сидят! Их тысячи человек сидит. Но будут десятки тысяч сидеть людей. Я, конечно, поддерживаю и передаю привет всем политическим заключенным, которые сидят за свободу слова по всей стране. Но точно также передаю привет всем незаконно осужденным за мошенничество предпринимателям. Если первые люди сделают нашу страну свободной, то вторые люди сделают нашу страну богатой. И несмотря, господа, на ваши попытки, это абсолютно неизбежно.


Я, может быть, необычно закончу свое выступление. Вы здесь цитировали кого-то. Я недавно смотрел фильм. И там есть цитата героя, она мне очень понравилась. Она имеет отношение к делу гораздо больше, чем все 127 томов к моему преступлению, больше, чем показания десятков свидетелей, больше, чем все ходатайства, которые заявили. Этот фильм называется «Стражи Галактики». Там есть такая фраза: «Я есть Грут». Вот эта фраза имеет больше смысла и объясняет мое преступление больше, чем вы все здесь сделали несколько месяцев.


Ваша честь, спасибо.»





Дело группы Pussy Riot (Алёхина, Самуцевиц, Толоконникова)

Акция, которую группа Pussy Riot назвала панк-молебном «Богородица, Путина прогони» состояла из двух эпизодов. Съёмка первого эпизода состоялась 19 февраля 2012 года в Богоявленском соборе в Елохове, второго — 21 февраля 2012 года в храме Христа Спасителя. Эти два эпизода были использованы для создания видеоролика с наложением студийной аудиозаписи. Публикация видеоролика в Интернете повлекла возбуждение уголовного дела.


26 февраля 2012 года в связи с «панк-молебном» «Богородица, Путина прогони!» участницы группы были объявлены в розыск по обвинению в хулиганстве. 3 марта 2012 года были арестованы Надежда Толоконникова и Мария Алёхина, а 16 марта — Екатерина Самуцевич.


17 августа 2012 года участницы группы были признаны виновными в хулиганстве по мотивам религиозной ненависти и приговорены к двум годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. 10 октября 2012 года Мосгорсуд оставил без изменения приговор для Толоконниковой и Алёхиной, а для Самуцевич заменил реальное наказание на условное.


23 декабря 2013 года Надежда Толоконникова и Мария Алёхина вышли на свободу по амнистии, принятой Госдумой к 20-летию российской Конституции.


Мария Владимировна Алёхина (родилась 6 июня 1988) — студентка 4-го курса Института журналистики и литературного творчества. Также бывшая участница арт-группы «Война» и её «московской фракции». Мария с декабря 2008 года участвовала в акциях Гринпис по спасению заказника «Большой Утриш», а в 2009—2010 годах — по защите озера Байкал и Химкинского леса.


Екатерина Станиславовна Самуцевич (родилась 9 августа 1982) — по окончании Московского энергетического института работала программистом в оборонном концерне «Моринформсистема-Агат» (в том числе два года участвовала в разработке программного обеспечения для подводной лодки К-152 «Нерпа»), после ухода из концерна продолжила работу программиста в качестве фрилансера. В 2009 году окончила Московскую школу фотографии и мультимедиа имени Родченко. Также принимала участие в акциях арт-группы «Война» и потом в её «московской фракции».


Надежда Андреевна Толоконникова (родилась 7 ноября 1989 года в Норильске) — студентка 5-го курса Философского факультета МГУ, замужем за художником Петром Верзиловым. Оба супруга — бывшие участники арт-группы «Война» и её «московской фракции», участвовавшие в большинстве громких акций «Войны», включая акцию 2008 года в Государственном биологическом музее имени К. А. Тимирязева, разбрасывание тараканов в здании Таганского суда в 2010 году и акцию — лауреата премии «Инновация» — рисование фаллоса на Литейном мосту напротив здания ФСБ в Санкт-Петербурге.


Последнее слово Марии Алёхиной на суде

«Этот процесс показателен и красноречив. Не раз ещё власть будет краснеть за него и стыдиться. Каждый его этап — это эссенция беспредела. Как вышло, что наше выступление, будучи изначально небольшим и несколько нелепым актом, разрослось до огромной беды. Очевидно, что в здоровом обществе такое невозможно. Россия как государство давно напоминает насквозь больной организм. И эта болезненность взрывается резонансом, когда задеваешь назревшие нарывы. Эта болезненность сначала долго и публично замалчивается. Но позже всегда находится разрешение через разговор. Смотрите, вот она форма разговора, на который способна наша власть. Этот суд — не просто злая гротескная маска, это лицо разговора с человеком в нашей стране. На общественном уровне для разговора о проблеме, часто нужна ситуация — импульс.


И интересно, что наша ситуация, она уже изначально диперсонифицирована. Потому, что говоря о Путине, мы имеем в виду, прежде всего не Владимира Владимировича Путина, но мы имеем в виду Путина — как систему, созданную им самим. Вертикаль власти, где всё управление осуществляется практически вручную. И в этой вертикали не учитывается, совершенно не учитывается мнение масс. И, что больше всего меня волнует, не учитывается мнение молодых поколений. Мы считаем, что неэффективность этого управления, она проявляется практически во всём.


И вот здесь вот, в этом последнем слове, я хочу вкратце описать мой непосредственный опыт столкновения с этой системой. Образование, из которого начинается становление личности в социуме, фактически игнорирует особенности этой личности. Отсутствует индивидуальный подход, отсутствует изучение культуры, философии, базовых знаний о гражданском обществе. Формально эти предметы есть. Но формы их преподавания наследуют советский образец. И, как итог, мы имеем маргинализацию современного искусства в сознании человека, отсутствие мотивации к философскому мышлению, гендерную стереотипизацию, и отметание в дальний угол позиции человека как гражданина.


Современные институты образования учат людей с детства жить автоматически. Не ставить ключевых вопросов с учетом возраста. Прививают жестокость, и неприятия инакомыслия. Уже с детства человек забывает свою свободу.


У меня есть опыт посещения психиатрического стационара для несовершеннолетних. И я с уверенностью говорю, что в таком месте может оказаться любой подросток, более или менее активно проявляющий инакомыслие. Часть детей, находящихся там, из детских домов.


У нас в стране считается нормой ребенка, попытавшегося сбежать из детдома, положить в психбольницу. И осуществлять лечение сильнейшими успокоительными, такими, как например аминозин, который использовался ещё для усмирения советских диссидентов в 70-е годы.


Это особенно травматично при общем карательном уклоне и отсутствии психологической помощи, как таковой. Всё общение там построено на эксплуатации чувства страха и вынужденном подчинении этих детей. И как следствие, уровень их жестокости, опять же, вырастает в разы. Многие дети там безграмотные. Но никто не делает попыток бороться с этим. Напротив, отбивается последняя капля мотивации к развитию. Человек замыкается, перестаёт доверять миру.


Хочу заметить, что подобный способ становления, очевидно, препятствует осознанию внутренних и в том числе религиозных свобод, и носит массовый характер, к сожалению. Следствием такого процесса, как я только что описала, является онтологическое смирение, бытийное смирение социализации. Этот переход или перелом примечателен тем, что если воспринимать его в контексте христианской культуры, то мы видим, как подменяются смыслы и символы на прямо противоположные. Так смирение, одна из важнейших христианских категорий, отныне понимается в бытийном смысле не как путь ощущения, укрепления и конечного освобождения человека, а напротив, как способ его порабощения. Цитируя Николая Бердяева можно сказать, что: «Антология смирения — это антология рабов божьих, а не сынов божьих». Когда я занималась организацией экологического движения, окончательно сформировался у меня приоритет внутренней свободы, как основы для действия. И также важность, вот непосредственная важность действия, как такового.


До сих пор мне удивительно, что в нашей стране требуется ресурс нескольких тысяч человек для прекращения произвола одного или горстки чиновников. Вот я хочу заметить, что наш процесс — это очень красноречивое подтверждение тому, что требуется ресурс тысяч людей по всему миру, для того, чтобы доказать очевидное. То, что мы не виновны втроём. Мы не виновны, об этом говорит весь мир. Весь мир говорит на концертах, весь мир говорит в интернете, весь мир говорит в прессе. Об этом говорят в парламенте. Премьер-министр Англии приветствует нашего президента не словами об олимпиаде, а вопросом: «Почему три невиновные девушки сидят в тюрьме?» Это позор. Но ещё более удивительно для меня, что люди не верят в то, что могут как-либо влиять на власть. Во время проведения пикетов и митингов, вот на той стадии, когда я собирала подписи, и организовывала этот сбор подписей, очень многие люди меня спрашивали. При том, спрашивали с искреннем удивлением, какое им собственно может быть дело, до… Может быть единственного, существующего в России может быть реликтового… Но какое вот им дело до этого леса в Краснодарском крае? Вот небольшого пятачка. Какое им собственно дело, что жена нашего премьер-министра Дмитрия Медведева собирается там построить резиденцию? И уничтожить единственный можжевеловый заповедник у нас в России.


Ну, вот собственно, эти люди… Вот ещё раз находится подтверждение, что люди у нас в стране перестали ощущать принадлежность территории нашей страны им самим, гражданам. Эти люди перестали чувствовать себя гражданами. Они себя чувствуют просто автоматическими массами. Они не чувствуют, что им принадлежит даже лес, находящийся непосредственно у них около дома. Я даже сомневаюсь в том, что они осознают принадлежность собственного дома им самим. Потому, что если какой-нибудь экскаватор подъедет к подъезду, и людям скажут, что им нужно эвакуироваться, что: «Извините, мы сносим теперь ваш дом. Теперь здесь будет резиденция чиновника». Эти люди покорно соберут вещи, соберут сумки, и пойдут на улицу. И будут там сидеть ровно до того момента, пока власть не скажет им, что делать дальше. Они совершенно аморфны, это очень грустно. Проведя почти полгода в СИЗО, я поняла, что тюрьма — это Россия в миниатюре.


Начать также можно с системы правления. Это та же вертикаль власти, где решение любых вопросов происходит единственно через прямое вмешательство начальника. Отсутствует горизонтальное распределение обязанностей, которое заметно облегчило бы всем жизнь. И отсутствует личная инициатива. Процветает донос. Взаимное подозрение. В СИЗО, как и у нас в стране, всё работает на обезличивании человека, приравнивании его к функции. Будь то функция работника, или заключенного. Строгие рамки режима дня, к которым быстро привыкаешь, похожи на рамки режима жизни, в которые помещают человека с рождения. В таких рамках люди начинают дорожить малым. В тюрьме — это например скатерть, или пластиковая посуда, которую можно раздобыть только с личного разрешения начальника. А на воле — это соответственно, статусная роль в обществе, которой тоже люди очень сильно дорожат. Что мне, например, всегда всю жизнь было удивительным. Ещё один момент — это осознание этого режима, как спектакля. Который на реальном уровне оказывается хаосом. Внешне режимное заведение обнаруживает дезорганизацию и не оптимизированность большинства процессов. И очевидно, что к управлению это явно не ведет. Напротив, у людей обостряется потерянность, в том числе во времени и пространстве. Человек, как и везде в стране, не знает, куда обратиться с тем или иным вопросом. Поэтому обращается к начальнику СИЗО. На воле, считай, к начальнику Путину. Выражая в тексте собирательный образ системы, который… Да, в общем можно сказать, что мы не против… Что мы против путинского хаоса, который только внешне называется режимом.


Выражая в тексте собирательный образ системы, в которой по нашему мнению происходит некоторая мутация практически всех институтов, при внешней сохранности форм. И уничтожается такое дорогое нам гражданское общество. Мы не совершаем в текстах прямого высказывания. Мы лишь берем форму прямого высказывания. Берем эту форму, как художественную форму. И единственно, что тождественно — это мотивация. Наша мотивация — тождественная мотивация, при прямом высказывании. И она очень хорошо выражена словами Евангелия: «Всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». Я, и мы все, искренне верим, что нам отворят. Но увы, пока что нас только закрыли в тюрьме. Это очень странно, что реагируя на наши действия, власти совершенно не учитывают исторический опыт проявления инакомыслия. «Но сейчас не та страна, где простая честность воспринимается в лучшем случае, как героизм. А в худшем, как психическое расстройство», — писал в 70-е годы диссидент Буковский. И прошло не так много времени, и уже как будто не было ни большого террора, ни попыток противостоять ему. Я считаю, что мы обвиняемся беспамятными людьми. Многие из них говорили: «Он одержим бесом, и безумствует. Что слушаете его»? Эти слова принадлежат иудеям, обвинившим Иисуса Христа в богохульстве. Они говорили: «Хотим побить тебя камнями, за богохульство». (Иоанн 10.33). Интересно, что именно этот стих использует русская православная церковь, для выражения своего мнения о богохульстве. Это мнение заверено на бумаге, приложено к нашему уголовному делу. Выражая его, русская православная церковь ссылается на Евангелие как на статичную религиозную истину. Под Евангелием уже не понимается откровение, которым оно было с самого начала. Но под ним понимается некий монолитный кусок, который можно разобрать на цитаты, и засунуть куда угодно. В любой свой документ, использовать для любых целей. И русская православная церковь даже не озаботилась тем, чтобы посмотреть, в каком контексте используется слово богохульство. Что в данном случае оно было применено к Иисусу Христу. Я считаю, что религиозная истина не должна быть статичной. Что необходимо понимание и моментов путей развития духа. Испытаний человека, его раздвоенности, расщепления. Что все эти вещи необходимо переживать для становления. Что только посредством переживания этих вещей человек может к чему-то придти, и будет приходить постоянно. Что религиозная истинна — это процесс, а не оконченный результат, который можно засунуть куда угодно. И все эти вещи, о которых я сказала, эти процессы, они осмысляются в искусстве и философии. В том числе, в современном искусстве. Художественная ситуация может и, на мой взгляд, должна содержать свой внутренний конфликт. И меня очень сильно раздражает вот эта «так называемость» в словах обвинения, применительно к современному искусству.


Я хочу заметить, что во время суда над поэтом Бродским, использовалось ровно то же самое. Его стихи обозначались, как так называемые стихи, а свидетели их не читали. Как и часть наших свидетелей, которые не были очевидцами произошедшего, но видели в интернете клип. Наши извинения, видимо, тоже обозначаются в собирательной обвиняющей голове, как так называемые. Хотя это оскорбительно. И наносит мне моральный вред, душевную травму. Потому, что наши извинения были искренними. Мне так жаль, что произнесено было такое количество слов, но вы до сих пор этого не поняли. Или вы лукавите, говоря о наших извинениях, как не искренних извинениях. Я понимаю, что вам ещё нужно услышать. Для меня лишь этот процесс имеет статус так называемого процесса. И я вас не боюсь. Я не боюсь лжи и фикции, плохо задекорированного обмана в приговоре так называемого суда.


Потому что вы можете лишить меня лишь так называемой свободы. Только такая существует в РФ. А мою внутреннюю свободу никому не отнять. Она живёт в слове, она будет жить благодаря гласности, когда это будут читать и слышать тысячи людей. Эта свобода уже продолжается с каждым неравнодушным человеком, который слышит нас в этой стране. Со всеми, кто нашел осколки процесса в себе, как когда-то нашли Франц Гафт, и Ги де Бор. Я верю, что имею честность и гласность, жажду правды, сделать всех нас немного свободнее. Мы это увидим.»


Последнее слово Екатерины Самуцевич на суде

«На последнем слове от подсудимого ждут либо раскаяния, либо сожаления о содеянном, либо перечисления смягчающих обстоятельств. В моем случае, как и в случае моих коллег по группе, это совершенно не нужно. Вместо этого я хочу высказать свои соображения по поводу причин произошедшего с нами.


То, что храм Христа Спасителя стал значимым символом в политический стратегии наших властей, многим думающим людям стало понятно еще с приходом на руководящий пост в Русской православной церкви бывшего коллеги Владимира Владимировича Путина Кирилла Гундяева. После чего храм Христа Спасителя начал откровенно использоваться в качестве яркого интерьера для политики силовых спецслужб, являющихся основным источником власти.


Почему Путину вообще понадобилось использовать православную религию и ее эстетику? Ведь он мог воспользоваться своими, куда более светскими инструментами власти, например, национальными корпорациями или своей грозной полицейской системой, или своей послушной судебной системой? Возможно, что жесткая неудачная политика правительства Путина, инцидент с подводной лодкой «Курск», взрывы мирных граждан среди бела дня и другие неприятные моменты в его политической карьере заставили задуматься о том, что ему уже давно пора сделать самоотвод, иначе в этом ему помогут граждане России. Видимо, именно тогда ему понадобились более убедительные, трансцендентные гарантии своего долгого пребывания на вершине власти. Здесь возникла потребность использовать эстетику православной религии, исторически связанной с лучшими имперскими временами России, где власть шла не от таких земных проявлений, как демократические выборы и гражданское общество, а от самого бога.


Как же ему это удалось? Ведь у нас все-таки светское государство, и любое пересечение религиозной и политической сфер должно строго пресекаться нашим бдительным и критически мыслящим обществом? Видимо, здесь власти воспользовались определенной нехваткой православной эстетики в советское время, когда православная религия обладала ореолом утраченной истории, чего-то задавленного и поврежденного советским тоталитарным режимом, и являлась тогда оппозиционной культурой. Власти решили аппроприировать этот исторический эффект утраты и представить свой новый политический проект по восстановлению утраченных духовных ценностей России, имеющий весьма отдаленное отношение к искренней заботе о сохранении истории и культуры православия.


Достаточно логичным оказалось и то, что именно Русская православная церковь, давно имеющая мистические связи с властью, явилась главным медийным исполнителем этого проекта. При этом было решено, что Русская православная церковь, в отличие от советского времени, где церковь противостояла, прежде всего, грубости власти по отношению к самой истории, должна также противостоять всем пагубным проявлениям современной массовой культуры с ее концепцией разнообразия и толерантности.


Для реализации этого интересного во всех смыслах политического проекта потребовалось немалое количество многотонного профессионального светового и видео оборудования, эфирного времени на центральных каналах для прямых многочасовых трансляций и последующих многочисленных подсъемок к укрепляющим мораль и нравственность новостным сюжетам, где и будут произноситься стройные речи патриарха, помогающие верующим сделать правильный политический выбор в тяжелые для Путина предвыборные времена. При этом все съемки должны проходить непрерывно, нужные образы должны врезаться в память и постоянно возобновляться, создавать впечатление чего-то естественного, постоянного и обязательного.


Наше внезапное музыкальное появление в храме Христа Спасителя с песней «Богородица, Путина прогони» нарушило цельность этого так долго создаваемого и поддерживаемого властями медийного образа, выявило его ложность. В нашем выступлении мы осмелились без благословения патриарха совместить визуальный образ православной культуры и культуры протеста, наведя умных людей на мысль о том, что православная культура принадлежит не только Русской православной церкви, патриарху и Путину, она может оказаться и на стороне гражданского бунта и протестных настроений в России.


Возможно, такой неприятный масштабный эффект от нашего медийного вторжения в храм стал неожиданностью для самих властей. Сначала они попытались представить наше выступление как выходку бездушных воинствующих атеисток. Но сильно промахнулись, так как к этому времени мы уже были известны как антипутинская феминистская панк-группа, осуществляющая свои медианабеги на главные политические символы страны.


В итоге, оценив все необратимые политические и символические потери, принесенные нашим невинным творчеством, власти все-таки решились оградить общество от нас и нашего нонконформистского мышления. Так закончилось наше непростое панк-приключение в храме Христа Спасителя.


У меня сейчас смешанные чувства по поводу этого судебного процесса. С одной стороны, мы сейчас ожидаем обвинительный приговор. По сравнению с судебной машиной, мы никто, мы проиграли. С другой стороны, мы победили. Сейчас весь мир видит, что заведенное против нас уголовное дело сфабриковано. Система не может скрыть репрессивный характер этого процесса. Россия в очередной раз выглядит в глазах мирового сообщества не так, как пытается ее представить Владимир Путин при каждодневных международных встречах. Все обещанные им шаги на пути к правовому государству, очевидно, так и не были сделаны. А его заявление о том, что суд по нашему делу будет объективен и вынесет справедливое решение, является очередным обманом всей страны и мирового сообщества. Все. Спасибо».


Последнее слово Надежды Толоконниковой на суде

«По большому счету текущий процесс идет не над тремя вокалистками группы «Pussy Riot», если бы это было так, то речь здесь не имела бы абсолютно никакого значения. Это процесс над всей государственной системой Российской Федерации, которой, к несчастью для нее самой, так нравится цитировать свою жестокость по отношению к человеку, равнодушие к его чести и достоинству. Все самое плохое, что до этого случалось в российской истории. Имитация судебного процесса приближается к стандартам сталинских «троек», к моему глубокому сожалению… И еще, кроме того, выше всего этого политический заказ на репрессии, определяющий слова, действия и решения всех троих.


Кто виноват в том, что произошло выступление в храме Христа Спасителя и последовавший за концертом процесс над нами? Виновата авторитарная политическая система. То, чем занимается группа «ПР» — это оппозиционное искусство или же политика, обратившаяся к формам, разработанным искусством. В любом случае это род гражданской деятельности в условиях подавления корпоративной государственной системой базовых прав человека, его гражданских и политических свобод. Многие люди, с которых все нулевые неумолимо и методично сдирали кожу планомерным уничтожением свобод, теперь взбунтовались. Мы искали настоящей искренности и простоты и нашли их в панк-выступлении.


Страстность, откровенность, наивность выше лицемерия, лукавства, напускной благопристойности, маскирующей преступления. Первые лица государства стоят в храме с правильными лицами, но, лукавя, грешат куда больше нашего. Мы делаем наши политические панк-концерты, потому что в российской госсистеме царит такая закостенелость, закрытость и кастовость, а проводимая политика подчинена лишь узким корпоративным интересам настолько, что нам от одного российского воздуха больно. Нас категорически не устраивает, заставляет действовать и жить политически использование принудительных и силовых методов для регулирования социальных процессов. Ситуация, когда важнейшие политические институты — дисциплинарные структуры государства, силовые органы, армия, полиция, спецслужбы и соответствующие им средства обеспечения политической стабильности, тюрьмы, превентивное задержание, механизмы жесткого контроля за поведением граждан. Нас не устраивает также вынужденная гражданская пассивность большей части населения, а также полное доминирование структур исполнительной власти над законодательной и судебной. Кроме того, нас искренне раздражает основанная на страхе и скандально низком уровне политическая культура, этот уровень сознательно поддерживают госсистемой и ее пособниками.


Посмотреть хотя бы, что говорит патриарх Кирилл, что православные не ходят на митинги. Нас раздражает скандальная слабость горизонтальных связей внутри общества. Нам не нравится манипулирование госсистемы общественным мнением, с легкостью осуществляемое благодаря жесткому контролю над подавляющим большинством СМИ со стороны госструктур, и, к примеру, беспрецедентно наглая и основанная на перевирании фактов и слов кампания против «Pussy Riot», развернутая практически во всех российских СМИ, кроме редких в данной политической системе независимых.


Тем не менее я сейчас констатирую, что, несмотря на то, что данная ситуация является авторитарной и данная политическая система является авторитарной, тем не менее я наблюдаю некоторый крах, крах этой политической системы в отношении трех участниц группы «Pussy Riot», потому что то, на что рассчитывала система, не сбылось, к сожалению для нее самой, нас не осуждает вся Россия и все больше людей с каждым днем все больше и больше верят нам и верят в нас и считают, что наше место на свободе, а не за решеткой. Я вижу это по тем людям, которых я встречаю. Я встречаю людей, и которые представляют эту систему, которые работают в соответствующих органах, я вижу людей, которые сидят в местах лишения свободы. С каждым днем тех, кто поддерживает нас, желает нам удачи, скорейшего освобождения и говорит о том, что наше политическое выступление было оправданно. Все больше и больше люди говорят нам, что изначально мы тоже сомневались в том, могли ли вы это делать, но с каждым днем все больше и больше тех, кто говорит о том, что время показывает нам то, что ваш политический жест был правильным и вы раскрыли язвы этой политической системы и ударили то самое змеиное гнездо, которое накинулось на вас, и мы…


Эти люди пытаются облегчить нам жизнь, как только могут, и мы очень благодарны им за это. Мы благодарны всем тем людям, которые выступают в нашу поддержку на воле, их огромное количество, я знаю это, и я знаю, что сейчас огромное количество православных людей выступают за нас и, в частности у суда, за нас молятся, молятся за находящихся в заточении участниц группы «Pussy Riot». Нам показывают те маленькие книжечки, которые раздают православные, с содержащейся в этой книжке молитвой о находящихся в заточении. Одно это показывает то, что нет единой группы, нету единой социальной группы православных верующих, как пытается представить сторона обвинения. Ее не существует, и сейчас все больше верующих становится на сторону защиты группы «Pussy Riot». Они полагают, что то, что мы сделали, не стоит пяти месяцев в следственном изоляторе, а тем более трех лет лишения свободы, как хочет господин прокурор. И с каждым днем люди все больше и больше понимают, что, если их политическая система так ополчилась на трех девочек, которые 30 секунд выступили в ХХС, это означает лишь то, что эта политическая система боится правды, боится искренности и прямоты, которую несем мы с собой. Мы не лукавим ни секунды, мы не лукавили ни в одном моменте на этом процессе, а противоположная сторона лукавит слишком много, и люди это чувствуют, люди чувствуют правду, в правде действительно есть какое-то онтологическое бытийное преимущество над ложью, и об этом написано в Библии, в частности в Ветхом Завете. Пути правды всегда торжествуют в итоге над путями лукавства, коварства и лжи, и с каждым днем пути правды все больше и больше торжествуют, несмотря на то, что мы продолжаем находиться за решеткой и, вероятно, будем находиться там еще очень длительный срок.


Вчера было выступление Мадонны, она выступала с надписью «Pussy Riot» на спине. То, что мы содержимся здесь, незаконно и по совершенно ложному обвинению, видит все больше и больше людей. И меня это потрясает. Меня потрясает то, что правда действительно торжествует над ложью, несмотря на то, что физически мы здесь, мы свободнее, чем все эти люди, которые сидят напротив нас на стороне обвинения, потому что мы можем говорить все, что хотим, и мы говорим все, что хотим. А те люди, которые сидят там, они говорят лишь то, что допускает им политическая цензура, они не могут говорить такие слова, как «панк-молебен», «Богородица, Путина прогони», они не могут произносить те строчки из нашего панк-молебна, которые касаются политической системы. Может быть, они считают, что нас неплохо бы посадить в тюрьму, потому что мы встаем против Путина и его системы, но они не могут этого говорить, потому что им запрещено. У них зашиты рты, к сожалению, они здесь просто куклы. Надеюсь, что они осознают это и тоже в конце концов пойдут по пути свободы, правды, искренности, потому что все это выше статичности и напускного, напускной благопристойности и лицемерия. Статичность и поиск истины всегда противоположны, и в данном случае мы на этом процессе видим сторону людей, которые пытаются найти какую-то истину, пытаются найти правду, и людей, которые пытаются закрепостить тех, кто хочет найти истину.


Человек — это существо, которое всегда ошибается, оно не совершенно, оно всегда стремится к мудрости, но никогда ее не имеет, именно поэтому родилась философия, именно поэтому философ — это тот, кто любит мудрость и стремится к ней, но никогда ей не обладает, и именно это заставляет его действовать, думать и жить в конечном счете так, как он живет. И именно это заставило нас пойти в ХХС. И я полагаю, что христианство, то, как я его поняла, изучая Ветхий Завет и в особенности Новый Завет, оно поддерживает именно поиск истины и постоянное преодоление себя, преодоление того, чем ты был раньше. Христос не зря был с блудницами, он говорил, что надо помогать тем, кто оступается. «Я прощаю их», но почему-то я не вижу этого на нашем процессе, который происходит под знаменем христианства. Мне кажется, что сторона обвинения попирает христианство.


Адвокаты отказываются от своих потерпевших, я трактую это именно так. Два дня назад адвокатом Таратухиным здесь была озвучена речь о том, что все должны понимать, что адвокат не солидаризуется ни в коем случае с теми людьми, которых он представляет. Соответственно, адвокату этически неудобно представлять тех людей, которые хотят посадить трех участниц Pussy Riot, почему они хотят посадить, я не знаю, может быть, они имеют на это права, но я лишь указываю на то, что адвокату, видимо, стало стыдно. Эти крики, направленные в его адрес: «Позор, палачи», они затронули его всячески, и я указываю на то, что правда и добро, они торжествуют всегда над ложью и злом. А также мне кажется, что какие-то высшие силы направляют речи наших противоположной стороны адвокатов, когда они раз за разом ошибаются, оговариваются, они говорят про нас «потерпевшие», это говорят практически все адвокаты, в том числе адвокат Павлова, которая настроена очень негативно, тем не менее какие-то высшие силы заставляют ее говорить «потерпевшие» про нас, не про тех, кого она защищает, а про нас.


Я бы не стала вешать ярлыки, мне кажется, здесь нет победителей, проигравших, потерпевших, подсудимых, просто нам нужно найти, наконец, контакт и установить диалог и совместный поиск истины, правды, совместно стремиться к мудрости, совместно быть философами, а не просто стигматизировать и вешать на людей ярлыки, это самое последнее, что может сделать человек. И Христос осуждал это. Сейчас здесь над нами в судебном процессе происходит надругательство. Кто бы мог предположить, что человек и контролируемая им государственная система вновь способны творить абсолютно немотивированное зло? Кто бы мог предположить, что история, в частности еще недавнего ее страшного сталинского террора, совершенно не учит, хочется рыдать, глядя на то, как приемы средневековой инквизиции воцаряются над правоохранительной и судебной системой Российской Федерации, которая наша страна. Но с момента ареста мы не можем больше рыдать, мы разучились плакать, мы отчаянно кричали на наших панк-концертах, как могли, как умели, о беззаконии начальства, властей, но вот у нас украли голос.


Весь процесс нас отказываются слышать, именно слышать, слышать — это значит воспринимать, думать при этом, стремиться к мудрости, быть философами, мне кажется, каждый человек в глубине души должен к этому стремиться, не только тот человек, который прошел какой-то философский факультет. Это не что, само по себе формально образование — это не что, и адвокат Павлова постоянно пытается упрекнуть нас в недостатке образования, для нас кажется самое главное — это стремления, стремления знать и понимать. Это то, что человек может получить сам, вне стен учебного заведения. И регалии, научные степени, они в данном случае ничего не значат. Человек может обладать огромным количеством знаний, но не быть при этом человеком… Пифагор говорил о том, что многознание уму не научает. Мы здесь, к сожалению, вынуждены это констатировать. Лишь декорации и элементы живой природы, тела, доставленные в зал суда. Если наши ходатайства после многодневных просьб, уговоров, борьбы все-таки рассматриваются, то они непременно бывают отклонены. Зато суд, к несчастью, к сожалению для нас, для этой страны, слушает прокурора, который раз за разом безнаказанно искажает все наши слова и заявления, пытаясь нивелировать. Нарушение базового принципа состязательности сторон не скрывается и носит показательный характер.


30 июля, в первый день судебного процесса, мы представили свою реакцию на обвинительное заключение. Написанные нами тексты зачитала защитник Волкова, потому что подсудимым суд категорически тогда отказывался давать слово. Это была первая за 5 месяцев тюремного заключения возможность высказаться для нас, до этого мы были в заключении, в заточении, оттуда мы не можем делать ничего, делать заявления, не можем снимать фильмы в СИЗО, у нас нет интернета, нам даже не может принести какую-то бумагу наш адвокат, потому что даже это запрещено. 30 июля мы высказались впервые, мы призвали к контакту и к диалогу, а не к борьбе и противостоянию. И мы протянули руку тем, кто зачем-то полагает нас своими врагами. В ответ над нами посмеялись, в эту протянутую руку плюнули. «Вы не искренни», — заявили. А зря. Не судите по себе. Мы говорили, как, впрочем, и всегда, искренне именно то, что думаем. Мы невероятно по-детски наивны в своей правде, но тем не менее ни о чем сказанном, в том числе и в тот день, мы не жалеем, и будучи озлословленными, не собираемся злословить взаимно, мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся. Гонимы, но не оставлены. Открытых людей легко унижать и уничтожать, но когда «я немощен, то силен».


Слушайте нас, нас, а не Аркадия Мамонтова, не искажайте и не перевирайте все, нами сказанное, и позволяйте нам вступить в диалог, в контакт со страной, которая в том числе и наша, а не только Путина и патриарха. Я, как Солженицын, верю в то, что слово в итоге разрушит бетон. Солженицын писал: «…значит, слово искренней бетона, значит, слово — не пустяк, так тронутся в рост и благородные люди и слово их разрушит бетон».


Я, и Катя, и Маша сидим в тюрьме, в клетке, но я не считаю, что мы потерпели поражение. Как и диссиденты не были проигравшими, теряясь в психбольницах и тюрьмах, они выносили приговор режиму. Искусство создания образа эпохи — не знать победителей и проигравших. Так и поэты, обэриуты, до конца оставались художниками, по-настоящему не объяснимые и непонятные. Будучи зачищенными в 1937 году. Введенский писал: «Нам непонятное приятно, необъяснимое нам друг». Согласно официальному свидетельству о смерти, Александр Введенский умер 20 декабря 1941 года, причина неизвестна, то ли дизентерия в арестантском вагоне, то ли пуля конвоя. Место: где-то на железной дороге между Воронежем и Казанью. «Pussy Riot» — ученики и наследники Введенского. Но принцип плохой рифмы для нас родной, он писал: «Бывает, что приходит на ум две рифмы, хорошая и плохая, и я выбираю плохую, именно она и будет правильной». Необъяснимое — нам друг, элитарные и утонченные занятия обэриутов, их поиски мысли на грани смысла воплотились окончательно ценой их жизни, унесенных бессмысленным и ничем не объяснимым большим террором. Ценой собственных жизней обэриуты невольно доказали, что их ощущение бессмыслицы и алогичности, как нерв в попе, было верным. Но заведя при этом художественное на уровень исторический. Цена соучастия в сотворении истории всегда непомерно велика для человека, для его жизни, но именно в этом участии и заключается вся соль человеческого существования. Быть нищими, но многих обогащать, ничего не иметь, но всем обладать, диссидентов-обэриутов считают умершими, но они живы. Их наказывают, но они не умирают.


А помните ли вы, за что был приговорен к смертной казни молодой Достоевский? Вся вина его заключалась в том, что он увлекся теориями социализма и на собрании дружеского кружка вольнодумцев, собиравшихся по пятницам в квартире Петрашевского читал сочинения Фурье и Жорж Санд, а на одной из последних пятниц прочел письмо Белинского к Гоголю, наполненное, по определению суда, внимание! «дерзкими выражениями против православной церкви и верховной власти». После всех приготовлений к смертной казни и после десяти ужасных и безмерно страшных минут ожидания смерти, как характеризовал сам Достоевский, было объявлено об перемене приговора на четыре года каторжных работ с последующим отбыванием воинской службы в армии.


Сократ был обвинен в развращении молодежи своими философскими беседами и в непризнании афинских богов. Сократ обладал связью с внутренним божественным голосом, он не был, ни в коем случае, богоборцем, о чем он неоднократно говорил. Но для кого это имело значение, коль скоро Сократ раздражал влиятельных жителей города своим критическим, диалектическим и свободным от предрассудков мышлением? Сократ был приговорен к смертной казни и, отказавшись бежать, хотя ему и предлагали, хладнокровно выпил кубок с ядом циккуты и умер.


Не забыли ли Вы, при каких обстоятельствах завершил свой земной путь последователь апостолов Стефан? «Когда научили они некоторых сказать, мы слышали, как он говорит хульные слова на Моисея и на бога, и возбудили народ, и старейшин, и книжников, и напав, схватили его и повели в синедрион, и представили ложных свидетелей, которые говорили: «Этот человек не перестает говорить хульные слова на святое место сие и на закон. Он был признан виновным и казнен побиванием камнями. Так же смею надеяться, что все хорошо помнят, какую иудеи говорили Христу: не за доброе дело хотим побить тебя камнями, а за богохульство». И наконец, стоило бы держать в уме такую характеристику Христа: «он одержим бесом и безумством». Я полагаю, если бы начальство, цари, президент и премьер, народ и судья знали и понимали, что значит: милости хочу, а не жертвы, то не осудили бы невиновных. Наше же начальство пока спешит лишь с осуждением, но никак не с милостью.


Кстати, спасибо Дмитрию Анатольевичу Медведеву за очередной замечательный афоризм, если свой президентский срок он обозначил лозунгом: «Свобода лучше, чем несвобода», то благодаря этому слову Медведева у третьего путинского срока есть хорошие шансы пройти под знаком нового афоризма: тюрьма лучше, чем побивание камнями. Прошу внимательно вдуматься в следующую мысль, она выражена Монтенем в 16-м веке, в «Опытах». Он писал: надо слишком высоко ставить свои предположения, чтобы из-за них придавать сожжению живых людей, а стоит ли живым людей осуждать, сажать в тюрьму всего лишь из-за предположений, не на чем, фактически, не основанных со стороны обвинения, поскольку мы реально не питали и не питаем религиозной ненависти и вражды, нашим обвинителям ничего не остается, как прибегать к помощи лжесвидетелей. Одна из них, Иващенко Мотильда, устыдилась и в суд не явилась, остались лживые свидетельства господ Троицкого и Понкина, а также госпожи Абраменковой. И нет больше никаких доказательств наличия ненависти и вражды, кроме так называемой экспертизы, которую суд, если он честен и справедлив, должен признать доказательство недопустимым. В силу того, что это не научный, строгий, объективный текст, а грязная и лживая бумажонка времен средневековой инквизиции. Других доказательств, хоть как-то подтверждающих наличие мотива, нет.


Выдержки из текстов интервью Pussy Riot обвинение приводить стесняется, поскольку они являются доказательством отсутствием мотива. В очередной раз приведу эту выдержку, мне кажется, она очень важна. Интервью «Русского Репортера», данное на следующий день после концерта в храме Христа: «Мы уважительно относимся к религии и к православию в частности, именно поэтому нас возмущает, что великую, светлую, христианскую философию так грязно используют. Нас несет от того, что самое прекрасное сейчас ставят раком, нас несет до сих пор от этого, и нам реально больно на все это смотреть».


Отсутствие каких-либо проявлений с нашей стороны ненависти и вражды показывают все допрошенные свидетели защиты, давшие показания по нашей личности, кроме того, помимо всех прочих характеристик, прошу учесть результаты психолого-психиатрической экспертизы, проведенной со мной по заказу следствия в СИЗО. Эксперты показали следующее: ценности, которых я придерживаюсь в жизни — это справедливость, взаимное уважение, гуманность, равенство и свобода. Это говорил эксперт, это был человек, который меня не знает, и вероятно, следователь Ранченко очень бы хотел, чтобы эксперт написал что-то другое, но, по всей видимости, людей, которые любят и ценят правду, все-таки больше. И Библия в этом права.


И напоследок мне хотелось бы процитировать песню группы Pussy Riot, потому что, как ни странно, все их песни оказались пророческими, в том числе и наше пророчество, что глава КГБ и главный святой ведут протестующих в СИЗО под конвоем, это касательно нас. А то, что я хочу процитировать сейчас, это следующие строчки: «Откройте все двери, снимите погоны, почувствуйте с нами запах свободы». Все.»





Алексей Улюкаев

Алексей Валентинович Улюкаев (род. 23 марта 1956, Москва, СССР) — российский государственный и политический деятель, доктор экономических наук.


Министр экономического развития Российской Федерации с 24 июня 2013 года по 15 ноября 2016 года. Действительный государственный советник Российской Федерации 1 класса. В 2000—2004 годах — первый заместитель министра финансов Алексея Кудрина. Соратник Егора Гайдара, был его советником в ельцинском правительстве при проведении экономических реформ 1990-х годов, а затем заместителем в институте Гайдара.


С 15 ноября 2016 года — обвиняемый в вымогательстве взятки в размере 2 миллионов долларов США у исполнительного директора компании «Роснефть» Игоря Сечина. 15 декабря 2017 года суд приговорил Улюкаева к восьми годам лишения свободы в колонии строгого режима и штрафу в 130 млн рублей. Приговор вступил в законную силу 12 апреля 2018 года.


«Я постоянно говорил о том, что я невиновен во вменяемом мне преступлении, я категорически отклоняю предъявленные мне обвинения. Подтверждаю это в своем последнем слове.


Ни одно свидетельское показание, ни один из материалов дела, документов или иных материалов, которые были изучены в ходе судебного следствия, не содержит никаких доказательств моей причастности к совершению преступления — вымогательству взятки. Более того, они неопровержимо свидетельствуют — извините, что я уподобился государственному обвинителю и использовал слово «неопровержимо», я его исключу, — оно просто свидетельствует, что против меня была совершена чудовищная и жестокая провокация.


В ходе прений я рассказывал о странностях событий 14 ноября 2016 года. Но не меньше странностей обнаруживается и в ходе самого судебного следствия. Это удивительное следствие: в нем потерпевший сначала превращается в свидетеля, а потом фактически утрачивает даже этот статус — превращается в мнимого свидетеля, который, затерявшись где-то в просторах между Ханты-Мансийском и Римом, растворился. Так же растворился, как растворился пресловутый синергетический эффект для бюджета от приобретения компанией «Роснефть» акций компании «Башнефть». Растворился, только запах серы в воздухе остался. Мнимый свидетель, притворный свидетель, какой-то подпоручик Киже.


Процесс, в котором организатор так называемого оперативного эксперимента, младший оперуполномоченный исчезает в длительной командировке, так и не дав никаких свидетельских показаний. Может, он тоже существует лишь в воображении государственного обвинителя?


Процесс, в котором важнейшие материалы следственного дела отправляются следователями за ненадобностью по принадлежности, так сказать, то есть в небытие. Тоже растворяются. Где государственный обвинитель, который в другом процессе, также в статусе государственного обвинителя, объявляет определенные действия, например использование средств частных лиц, преступлением и провокацией взятки, считает теперь это нормальным элементом оперативного эксперимента. Одним за такое действие полагается длительный тюремный срок, другим — повышение по службе. Ну что у нас, в самом деле что ли, закон что дышло?


Данный процесс вызвал очень большой интерес публики, похож на цирк. Такой немолодой, пенсионного возраста гладиатор картонным мечом отмахивается от таких вполне реальных орудий, а публика в удобных креслах за этим наблюдает, готовая палец вниз, палец вверх поднять, спрашивает, как там на суде? А что ему светит, какой срок получит? А ведь уже порядком давно было сказано: не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе. Он может зазвонить по любому из зрителей.


Теперь это стало очень легко: сумка, корзинка, плохо снятый видеоролик — три клика, и готово. Представьте ситуацию: вот есть у вас знакомый чиновник, который почему-то перестал вам нравиться. Вы приглашаете его на прогулку и говорите: «Подержи, пожалуйста, портфель, у меня шнурок развязался». И не успеет шнурок завязаться, как уже добры молодцы из кустов выхватывают, берут под белы руки этого бывшего приятеля и направляют его в следственный изолятор. Нет человека — нет проблемы. Однако ящик Пандоры открыть легко, а вот закрыть его будет значительно труднее.


Это процесс, в котором государственный обвинитель строит свое обвинение на весовых характеристиках предметов. На том, что сумка уж больно тяжела, что может быть в тяжелой сумке, как не деньги, — это точное воспроизведение аргументов, которые приводились в бессмертном романе Ильфа и Петрова «Золотой теленок». «Пилите, Шура, гирю». А если там не золото? А что же там еще, по-вашему? Что же еще, по-вашему, может быть в тяжелой сумке, кроме как деньги? Или обвинение полагает, что очки подсудимого оборудованы рентгеновской оптикой специальной?


Раз сумка тяжелая, значит, там деньги. А если сумка коричневая, а подсудимый почему-то этого не помнит, то именно это и доказывает его преступный замысел. Вышинский отдыхает, а мог бы и подарить гособвинителю свой портрет с надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя». Действительно побежденному: у того хоть царицей доказательств признание вины было, а тут только сплошное «не мог не знать» да «не мог не понимать». Это удивительный криминальный опыт чтения мыслей не только на расстоянии, но и во времени.


Ну и интересный вопрос, который здесь уже затрагивался: откуда все-таки взялись эти доллары, которые гособвинитель так и сяк раскладывал на столе?


Один из организаторов провокации, Феоктистов, показал, что $2 млн ему дал некий частный инвестор. Так это инвестиция! То есть вложить $2 млн просто так, на неопределенное время, без гарантии возврата, под нулевую ставку — это инвестиция. Какая-то прямо повесть об эффективном инвесторе. Надо бы Росстату подсказать, чтобы включил эту инвестицию в свою статистику.


И никого не заинтересовало, в отличие от аналогичных дел о провокации взяток, истинное происхождение этих денег. Не свидетельствуют ли они о существовании в «Роснефти» черной кассы, так называемой неучтенной; о незаконном обналичивании денежных средств или подобных деяниях?


Обвинение абсурдно. Доказательства абсурдны. Но во всяком абсурде, как известно, должна быть своя система. Она есть и в этом абсурде. Его краеугольный камень — это жестокость и вседозволенность провокаторов. Ну и, так сказать, материальная часть, о которой я уже говорил в прениях. Без домыслов и вымысла, только факты. Кому выгодно? Выгодоприобретатель этой чудовищной провокации очевиден. Все это надо расследовать, и все это, несомненно, рано или поздно будет расследовано. Уверен, что этим преступным действиям будет дана должная оценка.


Провокаторы потратили немало сил и средств для того, чтобы оклеветать невинного человека, заманить его в ловушку, осуществить расправу. Следствие и обвинение вместо того, чтобы разобраться в существе дела, поспешило сшить дело белыми нитками. Черное дело шито белыми нитками.


Надеюсь и верю, что суд поднимется над завесой инсинуаций и лжи и защитит попираемое право и справедливость, не позволит отнять у престарелых инвалидов-родителей их сына, единственную опору в старости, а у маленьких детей — отца, который должен поставить их на ноги и помочь идти по тернистому жизненному пути. Моей маме 85 лет, папе — 86, сыну 12 лет, дочери — 7. Трудно им будет без меня.


65 лет назад, выступая на процессе по сфабрикованному против него делу, Фидель Кастро сказал: «История меня оправдает». Могу лишь повторить эти пророческие слова. Жернова истории мелют медленно, но неумолимо. И муку хорошую делают. Уверен, что так будет и на этот раз.


В понедельник, когда я сказал, что мне было весело слушать речь государственного обвинителя, многие удивились. Кое-кто, возможно, решил, что у меня от переживаний крыша поехала. Зря, крыша на месте и еще послужит. Просто я вспомнил слова непопулярного ныне Маркса о том, что человечество, смеясь, расстается со своим прошлым. А следствие и обвинение по методике Вышинского — это, конечно, наше прошлое, позорное прошлое. И мы с ним расстаемся. Слишком медленно, правда, но расстаемся.


Хочу здесь высказать слова признательности моим товарищам, которые в эти трудные месяцы поддерживали меня и мою семью. Их немного, но они есть, эти благородные люди. Хочу поблагодарить и тех простых неизвестных мне людей, которые просто на улице во время моих прогулок подходили, желали удачи, подбадривали, передавали слова поддержки через моих родственников.


И последнее. Хочу здесь сделать заявление, что признаю себя виновным. Виновным, конечно, не в том абсурдном обвинении, которое мне с упорством, достойным лучшего применения, предъявляют государственные обвинители. Очевидно, что ничего общего с угрозами и вымогательством взятки я не имею. Я виновен в другом.


Конечно, на протяжении многих лет я как мог служил гражданам России. Старался делать свою работу как мог хорошо, приносить пользу. И дело не в полученных наградах и орденах, почетных званиях, которых было немало, а в том, что в самом деле кое-что удалось сделать на благо людей. Но как известно, для родины сделано недостаточно, если не сделано все. Того, что я делал, — недостаточно. Прискорбно мало.


Я виновен в том, что слишком часто шел на компромиссы, выбирал легкие пути, карьеру и благополучие зачастую предпочитал отстаиванию принципов. Крутился в каком-то бессмысленном хороводе бюрократическом, получал какие-то подарки, сам их делал. Пытался выстраивать отношения, лицемерил. Только когда сам попадаешь в беду, начинаешь понимать, как тяжело на самом деле живут люди, с какой несправедливостью они сталкиваются. А когда у тебя все в порядке, ты позорно отворачиваешься от людского горя. Простите меня за это, люди. Я виноват перед вами.


Я много передумал за этот год. Как ни сложись моя дальнейшая судьба, остаток жизни я посвящу отстаиванию интересов людей.


Хочу также попросить прощения у своих родных и близких за ту тревогу и боль, которые им невольно принес. Ничего, будет и на нашей улице праздник.


Ну что ж, как сказал в аналогичной ситуации Сократ, вот уже время идти отсюда. Мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить. А кто из нас идет на лучшее, это сейчас никому не ясно. Конечно, со времен Сократа много воды утекло, сейчас времена гораздо более «вегетарианские». Но тем не менее десять лет строгого режима для человека 62 лет от роду не сильно отличаются от смертного приговора.


Ну и наконец, чтобы закончить на более светлой ноте. У нас впереди Новый год. Хочу всех поздравить с наступающим Новым годом, пожелать веселого праздника, всего самого доброго, будьте здоровы, живите долго и счастливо.»





Антон Носик

Антон Борисович Носик (4 июля 1966, Москва, СССР — 9 июля 2017, посёлок Пирогово, Московская область, Россия) — российский и израильский стартап-менеджер, журналист, общественный деятель и популярный блогер. Многими журналистами и интернет-деятелями назывался одним из «отцов Рунета».

В конце 2015 года в отношении Антона Носика было возбуждено уголовное дело по части 1 статьи 282 УК РФ (возбуждение ненависти или вражды) за статью о Сирии. По версии следствия, 1 октября 2015 года Носик опубликовал в сети Интернет статью с заголовком «Стереть Сирию с лица Земли», в которой, по данным лингвистической экспертизы, были обнаружены «признаки возбуждения вражды по отношению к сирийцам, выделяемым по национально-территориальному признаку».

19 сентября 2016 года гособвинение попросило признать Носика виновным и назначить ему наказание в виде двух лет лишения свободы. 3 октября 2016 года Пресненский суд Москвы признал Носика виновным и приговорил его к штрафу в размере 500 тысяч рублей. 15 декабря 2016 года Мосгорсуд снизил штраф до 300 тысяч рублей.


«Уважаемый суд, уважаемые присутствующие,


Хочу рассказать об одном случае из советской истории, который в свое время произвел на меня очень сильное впечатление, когда я прочел о нем в мемуарах писателя Ильи Эренбурга.


Экономист Николай Николаевич Иванов до декабря 1940 года работал советским поверенным в делах во Франции. Вскоре после возвращения в Москву он был арестован за «антигерманские настроения». Арест случился в те времена, когда еще действовал пакт Молотова-Риббентропа, по которому стороны обязались прекратить враждебную пропаганду по отношению друг к другу. Чтобы доказать Гитлеру, что обязательства соблюдаются, Сталин распорядился обеспечить в СССР аресты и посадки за «антигерманскую пропаганду». Но советский дипломат Николай Иванов приговор Особого совещания — пять лет лагерей — получил в сентябре 1941 года. В Москву он смог вернуться лишь через 13 лет после вынесения приговора.


«Трудно себе это представить: гитлеровцы рвались к Москве, газеты писали о ««псах-рыцарях»», а какой-то чиновник ГБ спокойно оформлял дело, затеянное еще во времена германо-советского пакта; поставил номер и положил в папку, чтобы все сохранилось для потомства…», — напишет об этом деле Илья Эренбург в своих воспоминаниях.


Трудно не вспомнить эту историю в связи с моим сегодняшним делом. Ни для кого не секрет, что происходит сегодня в сирийском городе Алеппо. Город с населением в полмиллиона взят в осаду войсками правительства Сирии и Корпусом стражей исламской революции при поддержке российской авиации. Бомбардировке с воздуха подвергаются больницы, жилые кварталы, гуманитарные транспорты ООН. В городе нет электричества, перекрыты все пути доставки продовольствия, воды, лекарств. Официальный ультиматум властей Сирии гласит: блокада жителей Алеппо будет снята лишь после того, как боевики сложат оружие и покинут восточные кварталы города.


И в то самое время, как российские войска активно участвуют в штурме Алеппо, в столице России меня судят за поддержку действий этих самых войск. В моем уголовном деле можно прочитать заключение некоего эксперта управления по защите конституционного строя ФСБ о том, что бомбардировки Сирии, которые я поддержал больше года тому назад, являются преступлением экстремистской и террористической направленности.


И в это же самое время в городе Тюмени с июня сидит в СИЗО мой коллега, блогер Алексей Кунгуров. То же самое управление по защите конституционного строя ФСБ возбудило против него уголовное дело за пост в ЖЖ «Кого на самом деле бомбят путинские соколы», опубликованный тоже в октябре 2015 года. В отличие от меня, Кунгуров не поддерживал, а критиковал действия ВКС РФ в Сирии. И если я за свою поддержку обвиняюсь по «мягкой» 282-й статье, то Кунгурову шьют «террористическую» часть 1 статьи 205.2 УК РФ: публичные призывы к осуществлению террористической деятельности или публичное оправдание терроризма. Хотя он ни к чему такому не призывал, а всего лишь заметил, что города Хама и Хомс, которые бомбит наша авиация, расположены в сотнях километров от позиций ИГИЛ.


Впрочем, мы здесь так долго уже обсуждаем Сирию, что пришла пора поговорить про Россию.


И мне, и моим коллегам, пришедшим сегодня освещать процесс, хочется думать, что приговор по этому делу будет вынесен именно сегодня, и что аргументы из моего последнего слова будут в нем как-нибудь учтены. Но если посмотреть сюжеты, вышедшие на федеральных телеканалах «Россия-24» и «Россия-1» за прошедшую пару недель, то там телезрителям уже успели сообщить, в передачах от 20 и 27 сентября, что вопрос о моей виновности судом уже решен. И даже рассказали, как именно он решен. «Антон Носик признан судом виновным в экстремизме», — сообщила зрителям корреспондент «России-24» Анастасия Ефимова в вечернем выпуске новостей от 27 сентября. А неделей ранее в эфире программы «Вечер с Владимиром Соловьевым» гости передачи, большие гуманисты, сошлись во мнении, что совершенно зря меня приговаривают к двум годам лишения свободы, когда можно было бы ограничиться штрафом, условным сроком, исправительными и обязательными работами.


Формально коллеги, конечно, погорячились. И я, наверное, мог бы напомнить им про 49-ю статью Конституции, где сказаны хорошие слова про презумпцию невиновности. Но если посмотреть на статистику судебного департамента Верховного суда РФ, то их забывчивость станет понятна. В целом по России судами первой инстанции выносится не более 0,2% оправдательных приговоров. И каждый третий из таких приговоров отменяется по апелляции обвинения. За весь 2015 год, по всем статьям, входящим в 29-ю главу Уголовного кодекса («Преступления против основ конституционного строя и безопасности государства»), вынесено не 2 промилле, а ровным счетом ноль оправдательных приговоров. На ноль, как известно, делить нельзя.


Обвинительный уклон российского правосудия — тенденция не новая, пресса пишет об этом давно. Я очень хорошо помню, как однажды президентом России стал юрист-теоретик Дмитрий Медведев, и он собрал по этому вопросу целое совещание, на котором спросил экспертов, какой процент оправдательных приговоров выносится судами. Ему ответили: 0,7% (на дворе стояли гуманные нулевые годы). «Это не может быть правдой!» — воскликнул президент нашей великой страны.


Всякий раз, когда я задавал людям, близким к правоохранительной системе, вопрос о причине такого перекоса в судебной практике, слышал один и тот же ответ. Мне рассказывали, что у нас очень тщательно ведется предварительное следствие. Так что в суд попадают только стопроцентно доказанные обвинения.


Раньше мне трудно было проверить состоятельность этого утверждения. Зато сегодня у меня появился личный опыт, о котором стоит рассказать.


Обвинение в моем деле не предприняло ни малейшей попытки доказать, что я имел преступный умысел, как сказано во первых строках обвинительного заключения. Откуда им известно об этом умысле? Может, они представили свидетелей, с которыми я этим умыслом делился? Или перехватили какие-то мои сообщения, письма, черновики, на которых основано суждение о моем намерении подорвать основы конституционного строя России? А может, в расследовании дела участвовал опытный телепат, который залез в мою голову и прочел там преступные мысли? Я готов допустить и такое, но почему-то в двух томах моего уголовного дела нет заключения от этого ценного специалиста. Так что отмечу: субъективную сторону преступления обвинение вообще не сочло нужным доказывать. Ни в этом зале, ни на этапе предварительного следствия такой вопрос вообще не поднимался.


В статье 14 действующего УК РФ сказано, что для квалификации любого действия как уголовного преступления необходимо, чтобы оно носило характер общественно опасного деяния. В чем состоит общественная опасность поста в моем ЖЖ или моей беседы с коллегами в эфире «Эха Москвы»? На 420 листах своего уголовного дела я не нашел ни ответа на этот вопрос, ни самого вопроса. В ходе судебного следствия и прений обвинение тоже обошло его молчанием. Где те читатели и радиослушатели, в душах которых я возбудил ненависть либо вражду к национально-территориальной группе «сирийцы»? Где те «сирийцы», жизнь которых изменилась к худшему после моего поста и выступления на радио? Почему обвинение их не пригласило для дачи показаний — ни в зале суда, ни на стадии предварительного следствия? Может быть, потому что их не существует в природе? Хочу напомнить, что бремя доказывания общественной опасности моих деяний лежит на стороне обвинения. И это бремя, как все мы видели, оказалось для нее непосильным.


Меня обвиняют в том, что я опубликовал пост экстремистской направленности. Пытаются уверить суд в том, что само размещение этого поста угрожает основам конституционного строя и безопасности российского государства. Лично я так не думаю, но, допустим, что сторона обвинения в это верит. Так почему же за целый год, прошедший со времени публикации моего поста и его перепечатки в целом ряде СМИ, ни один защитник основ конституционного строя не предложил убрать этот материал из открытого доступа? Об этом можно было попросить меня, можно было обратиться с таким требованием в администрацию «Живого журнала», в Роскомнадзор, в те российские издания, где текст перепечатан. Можно было бы войти в суд с иском о признании моего поста экстремистским. Точно так же можно было потребовать от видеохостинга YouTube или от Роскомнадзора заблокировать все копии видеозаписи с «Эха Москвы», если кто-то считает, что они представляют угрозу для основ конституционного строя и безопасности РФ. Как мы знаем, ничего подобного сделано не было. Ни прокуратурой, ни Следственным комитетом, ни Департаментом по защите конституционного строя, офицеры которого еще год назад отметились в расследовании этого дела.


Думаю, я достаточно тут сказал о качестве доказательной базы, представленной обвинением. Но один эпизод просто вынужден вспомнить, раз уж заговорил про обвинительный уклон и вспомнил о презумпции невиновности. Когда уголовное дело было возбуждено, и я был еще в статусе подозреваемого, следствие заказало комплексную психолого-лингвистическую экспертизу и моего поста, и моего выступления на радио. Ее делали больше месяца, в ней участвовали трое экспертов Московского исследовательского центра, в тексте их заключения больше 40 страниц. Эта экспертиза есть в моем деле, выводы ее даже оглашались здесь прокурором.


Все три эксперта МИЦ единогласно заключили, что признаки экстремизма в моих высказываниях отсутствуют начисто. Они разобрали и пост, и эфир «Эха Москвы» по пунктам, привели развернутую аргументацию, ссылались на использованную специальную литературу. Когда я ознакомился с выводами этого исследования, то был воодушевлен наглядным свидетельством беспристрастности экспертов. Но радоваться мне пришлось недолго. Следственный комитет подшил акт экспертизы к делу и пошел искать каких-нибудь других экспертов, которые на те же самые вопросы дадут другие ответы. Я до сих пор не понимаю, в свете 49-й статьи Конституции РФ, как такое вообще возможно. Следствие само выбрало экспертов Московского исследовательского центра. Само поставило им вопросы. Оплатило, надо думать, их труды. И отказалось верить акту той экспертизы, которую само же и заказало. Мне кажется, для этого нужны были какие-нибудь весомые основания, но в деле я их не нашел. Следователь не стал спорить с данными экспертизы, он их просто проигнорировал. Хотя, казалось бы, они составляли то самое неустранимое сомнение в моей виновности, о котором сказано в Конституции.


Я уже почти все сказал, что собирался, осталось две вещи: один анекдот и одна просьба. Анекдот — потому что сегодня мои соотечественники и единоверцы во всем мире поздравляют друг друга с новым еврейским годом, с новым еврейским счастьем, и куда уж тут без еврейского юмора.


Этот анекдот мне рассказали в те самые 1980-е годы, когда трое моих учителей иврита отправились по приговору валить в Мордовии лес. Итак, разговаривают два советских судьи. Один спрашивает другого:


— Коллега, вы могли бы отправить за решетку невиновного?

— Ну что вы, ни в коем случае, я осудил бы его условно.


Из анекдота прямо вытекает моя просьба. Я прошу вас отнестись к вопросу о мере наказания со всей серьезностью. Если вы считаете, что я своей жизнью, трудом, общественной деятельностью не заслужил на шестом десятке лет клеймо уголовника — то просто оправдайте меня. А если считаете, что заслужил — не идите на поводу у Вовы Соловьева и его гостей, требовавших каких-то символических полумер, мы же взрослые и серьезные люди, не боимся ни начальства, ни друг друга, ни Мосгорсуда. Назначьте, пожалуйста, реальный срок, пусть и у Катерины Сергеевны сегодня будет праздник, не только у евреев.


Разумеется, ваша честь, я рассчитываю на беспристрастное рассмотрение моего дела. Но, с учетом статистики, о которой уже сказал раньше, оцениваю свои шансы реалистично, и сумку с теплыми вещами уже собрал. В любом случае, благодарен и вам, и моей защите, и стороне обвинения за долгое время, потраченное на рассмотрение этого простого, как мне кажется, дела.


Спасибо за внимание.»





Константин Котов

Константин Александрович Котов родился 22 февраля 1985 года, гражданский активист, активно помогающий политзаключённым; работает программистом, живёт в Москве.


Осуждён к 1 году 6 месяцам колонии общего режима по обвинению в совершении преступления, предусмотренного ст. 212.1 УК РФ («Неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования»). Котов не признал себя виновным, отметив, что обвинения против него не подтверждаются ни одним объективным доказательством. Находится под стражей с 12 августа 2019 года.


«Виновным я себя не признаю, меня осудили лишь за участие в мирных и публичных протестных акциях. Обвинение в нарушении общественного порядка — в том, что я якобы мешал движению пешеходов и транспортных средств — основано на лжи сотрудников полиции и Росгвардии. Они не подтверждаются ни одним объективным доказательством. Я якобы преследовал цель создания реальной угрозы конституционно охраняемым правам и свободам человека. Это неправда. Я выходил на улицу, в том числе требуя соблюдения Конституции Российской Федерации.


Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность — статья 22. Каждому гарантируется свобода мысли и слова — статья 29. Именно свободы были лишены Азат Мифтахов, ребята и девушки, которых сейчас судят по делам так называемого «Нового Величия» и «Сети».


Также я просил неравнодушных граждан прийти и защитить свое право на честные и свободные выборы, ведь носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации, в моей стране, является ее многонациональный народ, как сказано в третьей статье Конституции. Мое право на протест, право открыто и громко заявлять свое требование, гарантируется 31-й статьей Конституции: «Граждане Российской Федерации имеют право собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирование». Аналогичные слова написаны в 11-й статье Европейской конвенции о правах человека, которую Российская Федерация ратифицировала.


За все это, за то, что я выступал фактически в полном соответствии с конституцией, мне дали четыре года колонии. Я считаю, что не я, а следствие и суд презирают конституционно охраняемые ценности. Я не уверен, что эти люди при погонах и с юридическим образованием хоть раз полностью читали основной закон страны. По сути меня задерживали и возбуждали административные дела, которые потом превратились в уголовные, только из-за того, что акции в которых я принимал участие, были не согласованы с властью.


Да, я знаком с федеральным законом 54 и процессом согласования, который в нем прописан. И вместе с ЕСПЧ я считаю этот закон противоречащим конституции и конвенции о защите прав и свобод. Тем не менее, я всегда пытался выполнять его требования до последнего. Я пытался согласовать мероприятия против пыток и сфабрикованных ФСБ уголовных дел. Правительство Москвы нам в этом отказало немотивированно и произвольно. Тем не менее, мы провели данное мероприятие в форме народного схода у здания ФСБ.


Я считаю, что на сегодняшний день фактически созданы условия, когда невозможно согласовать никакое реально протестное мероприятие: ни пикет на 10 человек, ни шествие по центру города десятков тысяч человек. В этой ситуации люди имеют право выйти. Не они нарушают закон, а власть, запрещающая им поднять свой голос против несправедливости.


Подводя итог сказанному: политически мотивированное дело в отношении меня должно быть прекращено. Я требую полного оправдания, если у суда на это хватит смелости. И еще: никто и никогда не должен быть судим и приговорен по моей статье. В правовом и цивилизованном государстве ее быть не должно. Петиция за ее отмену набрала больше 100 тысяч подписей. Надеюсь их голоса будут услышаны.»





Илья Шакурский

Илья Александрович Шакурский родился 10 апреля 1996 года, антифашист и левый активист из Пензы, студент факультета физико-математических и естественных наук Педагогического института им. В. Г. Белинского Пензенского государственного университета. Приговорён к 16 годам колонии строгого режима, штрафу в размер 50 тысяч рублей и ограничению свободы на срок в 1,5 года по обвинению в совершении преступлений, предусмотренных ч. 1 ст. 205.4 («Создание террористического сообщества», до пожизненного лишения свободы), ч. 1 ст. 222 («Незаконное хранение оружия и боеприпасов», до 4 лет лишения свободы), ч. 1 ст. 222.1 («Незаконное хранение взрывчатых веществ», до 5 лет лишения свободы) УК РФ. Под стражей с 18 октября 2017 года.


«Честно говоря, мне не хочется, чтобы мое последнее слово имело форму манифеста, мольбы или анализа судебного процесса.


Я хотел бы обратиться ко всем как к присутствующим, в первую очередь к людям, не имеющим каких-то должностных полномочий, никакого статуса, чтобы мнение всех присутствующих исходило в первую очередь с точки зрения человечности.


Я не святой человек, я не идеальный человек. За всю свою жизнь я себе мог позволить себе громкие высказывания, заблуждения, я мог даже оскорбительно выражаться, хулиганить, потому что я обычный парень, я обычный парень, обычный пацан.


Я не являюсь вегетарианцем, но то же время я не являюсь тем, кем меня представляло все это время следствие. Я не являюсь жестоким террористом. Я не являюсь боевиком. Я не являюсь тем, кто ради своей выгоды готов лишать жизни людей и совершать какие-то запредельные поступки.


За то время, которое я нахожусь в заключении, мне удалось пообщаться с разными людьми, сторонниками ФСИН, полицейскими, конвоем. Я понимаю, что есть и плохие люди, есть и хорошие люди, они есть везде.


Среди этих людей, против которых, по версии следствия, я должен был совершать преступления, и которых, по версии следствия, люто ненавидел, я среди них встретил таких же ребят, ничем не отличающихся от меня.


Они слушают такую же музыку, ходят в такие же развлекательные заведения. Я не могу представить, как я мог бы лишать их жизни только ради оружия или из-за того, что просто они носят форму.


Вообще, если бы мне задали такой вопрос — готов ли я убить человека ради мира на земле, я бы с уверенностью ответил, что нет.


Я знаю, что я не имею никакой власти над жизнью человека. Я также знаю, что мира невозможно добиться через пролитие крови.


Кто-то, может быть, подумает, что я лицемер, что я говорю это только ради того, чтобы избежать наказания или выставить себя в хорошем свете. Но лицемерие — это скорее когда человек говорит о том, о чем он не думает на самом деле. Я же в своем последнем слове искренен.


Те условия, в которых я находился последние два года, отсутствие возможности быть рядом с близкими мне людьми — это и так более чем суровое наказание за что бы ни было.


В то же время я все чаще думаю о том, что мне предстоит, если я получу срок. Срок действительно серьезный. Я уже представляю, что из себя представляют данные места, в которых мне предстоит находиться, и все думаю о том, что будет в дальнейшем происходить.


Дело в том, что люди, которые осознают, за что они несут наказание, они в заключении чувствуют себя иначе, чем те, кто постоянно задает себе вопрос «за что?». Люди, которые совершили, допустим, убийство, грабеж…. Они понимают, что они совершили ошибку, и они понимают, за что они несут наказание.


Но что в дальнейшем буду чувствовать я? И этот постоянный вопрос «за что?», на который нет ответа, он будет снова и снова зарождать ненависть внутри, которая будет постоянно пытаться поглотить меня полностью. И мое нахождение в заключении — ничто иное, как борьба с этой ненавистью и борьба постоянная. И это, поверьте, наиболее тяжелое испытание, которое мне предстоит, потому что я все-таки хочу остаться собой.


Но если все заключается только в том, что находится в моей голове, то что называется моими взглядами, то мне хочется сказать следующее. В детстве нас учат не врать.


На судебных заседаниях мы неоднократно видели, как взрослые люди нагло оговаривают, врут и знают о том, какие это может принести последствия. Они понимают, что от их слов зависит жизнь других. И тем не менее они продолжают врать. Я вот смотрю на них, они врут. Я не знаю, как к этому относиться.


Мы растем, начинаем более осознанно жизнь проживать. Нас учат помнить наших предков и героев, которые защитили нас от всемирного зла под названием фашизм. Мы все это осознаем, впитываем в себя. И после этого я здесь нахожусь — убежденный антифашист — и выслушиваю показания «закрытого» человека, который является откровенным нацистом [Во время процесса суд заслушал показания секретного свидетеля, который, по версии защиты, принадлежит к радикальным националистическим кругам. Он давал показания из другого помещения по аудиосвязи].


Стоит отдать ему, конечно, должное, он нашел более гуманный способ борьбы с антифашистами: теперь они уже не стреляют в затылок, а дают лживые показания под маской. Наверное, сейчас, он будет радоваться, думать, вот, я его переиграл, обманул.


К тому же нас с раннего детства учат главному религиозному учению — «возлюби ближнего своего». Здесь в голову приходит то, что происходило со мной. Я не знаю, я не могу еще найти в себе силы не то что возлюбить, просто нормально относиться к тем людям, которые применяли насилие ко мне. Они не просто побили меня, не просто меня наказали. Это издевательство, это садизм. Я не могу найти в себе силы понять этих людей.


Потом мы начинаем обучаться в школе, изучаем литературу, историю, которые учат нас мудрости, опыту, который приобретался через многие поколения. И во многом классики литературы повлияли на мои взгляды, в том числе мои земляки Лермонтов, Куприн.


А также [эти взгляды сформировал] Лев Николаевич Толстой. Я бы хотел процитировать его о том, что свобода, равенство и братство «как были, так и остались и останутся истинными и до тех пор будут стоять как идеалы перед человечеством, пока не будут достигнуты».

По сути, этих же принципов всегда придерживался я. Я не вижу в них ничего преступного и запретного.


Мои взгляды не заносились мне в голову агентами иностранных государств, какими-то вербовщиками, политическими деятелями… Это мнение формировалось с помощью воспитания, учебы, развития.…


Но, может, это проблема, литературным языком выражаясь, отцов и детей? Это проблема непонимания поколений, когда, возможно, наши какие-то действия, убеждения не поняты более взрослым поколением, поэтому они пугают, кажутся преступными, слишком вызывающими? Может быть, да.


Может быть, мы иногда ведем себя настолько вызывающе, что это вызывает неодобрение. Но опять же никто из нас никогда не переступал грань дозволенного, никто из нас даже не собирался переступать эту грань.

Мне хочется, во-первых, попросить прощения у своих родных, у своей семьи за то, что уже долгое время меня нет рядом с ними. И за то, что, возможно, мне еще предстоит отсутствовать долгое время…


Мне хочется сказать спасибо всем без исключения, кто верил мне все это время, помогал мне и поддерживал. Во многом благодаря этой поддержке, я все это время держусь и остаюсь человеком».





Егор Бычков

Дело Егора Бычкова — уголовное дело и последовавший за ним судебный процесс по обвинению руководителя нижнетагильской организации «Город без наркотиков» Егора Бычкова и двух сотрудников фонда в похищении, незаконном удержании и истязании пациентов реабилитационного центра для наркозависимых.

Рассмотрев дело, Дзержинский районный суд Нижнего Тагила признал Бычкова виновным в похищении человека и незаконном лишении свободы и приговорил его к трём с половиной годам лишения свободы в колонии строгого режима. Его помощник Александр Васякин был осуждён на четыре года тюрьмы, а третий фигурант дела, Виталий Пагин, был осуждён на полтора года условно с испытательным сроком 3 года.

Дело вызвало широкий общественный резонанс: в защиту Бычкова выступили многие журналисты, правозащитники и блогеры, а его друзья создали сайт в его поддержку, который заявляет, что дело против Егора — попытка «системы наркоторговли, в которую вовлечены и бандиты, и прокуроры, и сотрудники МВД, и многие другие», уничтожить того, кто бросил ей вызов.

3 ноября 2010 года при рассмотрении кассационной жалобы Свердловский областной суд заменил 3,5 года лишения свободы в колонии строгого режима на 2,5 года условно. Егора Бычкова освободили в зале суда.


«Уважаемый суд! Уважаемые участники процесса! Мое выступление — это последняя возможность четко и коротко обозначить свою позицию по данному уголовному делу.


Я считаю, что все озвученные прокуратурой обвинения не нашли подтверждения в том уголовном процессе.


Остановлюсь на некоторых моментах меня поразивших.


На стадии предварительного следствия были проведены дополнительные допросы потерпевших, главной целью которых было указать, что договоры на пребывание в Центре подписывались недобровольно, под давлением. Это, кстати, сами потерпевшие и свидетели в суде опровергали. Если принять логику прокуратуры, то заключение каких бы то ни было договоров — действие бессмысленное. Ставил подпись, не ставил, желал находиться в Центре, не желал — все это не имеет значения. Получается, из Гражданского кодекса вообще нужно убрать понятие «договор» — потому что это понятие превращается в НИЧТО простым желанием следователя Колганова написать в протоколе допроса: «Подписывал под давлением».


Не стоит забывать, что инициаторами реабилитации потерпевших были родители, просившие и умолявшие спасти их детей. Это родители приходили в офис, оформляли договора, платили деньги. Считаю это существенным моментом, который нужно учитывать.


Стоит отметить вопиющие факты давления со стороны следствия в адрес потерпевших и свидетелей. Чего только стоят угрозы подкинуть наркотики священнику Геннадию Ведерникову. Факты этого сильнейшего давления свидетельствуют о том, что это дело направлено отнюдь не на защиту прав потерпевших, а носит репрессивный характер, с целью любыми путями пресечь деятельность Фонда.


Стоит отметить, что ни один потерпевший сам не обратился в прокуратуру. Их искали, убеждали, пугали, забирали из дома по указанию прокуратуры.


Напомню, что потерпевших доставляли в суд судебные приставы. Почему они сами не являлись? Допустим, меня бы «похитили», «истязали», «били». Я, естественно, захотел бы наказать своих обидчиков. Почему я должен прятаться, если речь идет о восстановлении справедливости? А что же потерпевшие? Их собирали целый год. Один из них, Лебедев, сбежал прямо из здания суда перед допросом. Только вдумайтесь: не подсудимый, а ПОТЕРПЕВШИЙ, для защиты чьих интересов и проводится этот процесс.


Доставленные в суд принудительно потерпевшие заявляли, что никаких претензий не имеют и не хотят наказания подсудимым. Вопрос: кому нужен этот процесс, если тем, чьи права, казалось бы этот процесс должен защитить, т.е. потерпевшим, он не нужен? Для любого здравомыслящего человека понятно, что здесь защищаются отнюдь не права наркоманов, а интересы людей, имеющих доход с наркоторговли.


Вернусь к тому факту, что двое потерпевших, Разумов и Лебедев, не ушли во время первой прокурорской проверки. По мнению прокуратуры, «боялись преследования со стороны Фонда». Абсурд. Если, как утверждает прокуратура, их похитили, истязали и били, они должны были бы без раздумий уйти из Центра. Но они этого не сделали. Логично сделать вывод, что они не Центра боялись, а, наоборот, сотрудников прокуратуры. Если бы обвинение было правдой, любой из нас, находясь на месте этих реабилитантов, непременно покинул бы Ребцентр. О каком удержании может идти речь, если даже сотрудники милиции, несколько часов уговаривающих реабилитантов проехать с ними, не смогли забрать этих реабилитантов с собой.


Если бы была цель их удерживать, наверное, мы хотя бы решетки на окна поставили, железные двери, и, ясное дело, не вывозили бы их на футбол, купание, шашлыки, баню, спортзал.


У всех, кто наблюдал за этим процессом, вызывали печальную улыбку те попытки прокуратуры хоть как-то натянуть свою позицию. Чего только стоит попытка опровергнуть неопровержимое, для всех очевидное, а именно сам факт работы и существования Фонда. О несостоятельности обвинения говорит и много других фактов:


— Это откровенное хамство и угрозы со стороны обвинения.


— Заявление об изменении меры пресечения в связи с тем, что я пишу о процессе в своем интернет-блоге.


— Допрос статистов, участвовавших в опознании, признанным недопустимым доказательством. Вообще абсурд. По логике гособвинителя получается, что можно, в нарушение УПК, принципиально не приглашать адвокатов на следственные действия, даже в отношении несовершеннолетних. К чему утруждать себя работой и следовать букве закона, когда можно просто привести в суд статистов.


— Допрос понятой, (смысл участия которой — своей независимостью и беспристрастностью подтвердить законность следственного действия). А прокуратура вызывает в суд понятую, которая полтора года проходила практику в той же Дзержинской прокуратуре и исполняла поручения всех следователей и, естественно, после практики получила положительную характеристику.


— Допрос сотрудника Дзержинского НОН (приглашенный прокуратурой с целью опровергнуть факт совместной работы с Фондом). Всех, кроме прокуратуры, смутило то обстоятельство, что этот сотрудник начал работу уже после возбуждения уголовного дела и прекращения активной деятельности Фонда. Подтвердить отсутствие совместной работы гособвинитель с данным свидетелем пытались заявлением, что бывшее руководство НОН не сообщало о совместной работе. Конечно, не сообщало, потому что прошлое руководство отдела по наркотикам Дзержинского РОВД отбывает наказание в местах лишения свободы. И неудивительно за что — за наркотики.


— Ходатайство о допросе сектаната, охранявшего в суде потерпевшего Разумова. Сектанта той самой тоталитарной секты, один из ребцентров которой в пригороде Тагила закрывали сотрудники ФСБ.


— Обман стороной обвинения Общественной палаты РФ (о сотрудничестве Фонда с правоохранительными органам), который мы расцениваем как фальсификацию доказательств и служебный подлог.


И многое-многое другое…


Если бы наша вина была очевидной, всей этой бесполезной шелухи, только дискредитирующей Дзержинскую прокуратуру, не было бы.


Или утверждение гособвинителя: «Нет оснований не доверять словам потерпевших». Простите, а что, у прокуратуры есть основания не доверять словам священника? А тем, чья жизнь состоит из обмана, преступлений, наркотического угара — им, по мнению прокуратуры, стоит доверять? Парадокс. Поподробней остановлюсь на личности потерпевших. Все они наркоманы. А кто такой наркоман? Это человек, который врет, грабит, ворует, убивает, а сам кайфует. Большинство наших потерпевших ранее судимы: кражи, грабежи, наркотики, вымогательства, изнасилования. Один потерпевший вообще признался, что продавал наркотики, в том числе сотрудникам милиции. И показания этих сомнительных личностей ложатся в основу нашего обвинения. Ситуация дикая. К примеру, потерпевший Самсонов утверждал в суде, что бросил наркотики за неделю до Ребцентра, однако, выяснилось, что уже через несколько месяцев после закрытия Центра, Самсонов получил свою третью судимость (за хранение наркотиков). Потерпевший Демин вообще находился в Федеральном розыске за совершение преступления. И только усилиями данного суда его доставили в этот процесс. В сопровождении сотрудников милиции и избитого. С большой долей вероятности можно предположить, что в обмен на показания против Фонда, ему пообещали помочь положительно для него решить вопрос по его делу. Конечно, «нет оснований не доверять словам потерпевших». Некоторые потерпевшие в суде поясняли, что на следствии давали показания в состоянии наркотического опьянения, и что эти показания не достоверны. Странно, что прокуратуру не смущают эти обстоятельства и она готова доверять человеку в состоянии наркотического опьянения, нежели тем показаниям, которые давались непосредственно в суде.


Все эти потерпевшие, как и любые другие наркоманы, опасны для общества. Прокуратура защищает преступников, хотя общество, как раз наоборот, нуждается в защите от этих «потерпевших». И задача прокуратуры защищать жителей нашего города от этих людей. А вместо этого, в течении двух лет, вся страна наблюдает этот преступный фарс.


К вопросу об истязаниях. Не буду долго останавливаться на этом вопросе. Адвокат Удеревская подробно обосновала несостоятельность обвинения по данной статье. Обвинение строилось на нелепом утверждении: «Наркоманы испытывали чувство голода». Во-первых, у нас полстраны испытывает чувство голода. Во-вторых, потерпевшие до Ребцентра кроме героина ничего не ели. В-третьих, потерпевшие на питание не жаловались, поправлялись, проще переносили абстинентный синдром. А целесообразность этой диеты подтвердили врачи.


Еще один упрек со стороны гособвинения: «Наркоманы испытывали страдания в связи с резким прекращением приема наркотиков». Т.е. нас обвиняют в том, что мы не давали наркоманам колоться. Если бы мы их обеспечивали героином, они бы кайфовали, а употребив наркотики они бы точно не задумывались о чувстве голода и следовательно, в истязаниях нас не обвинить. Абсурд!


Большинство наших потерпевших с утра до ночи ползает по подъездам, не едят и не умываются. А гособвинитель задает им вопросы про раздельное питание. Прокурору не приходит в голову мысль, что при любом питании, если они будут продолжать колоться, они умрут со дня на день.


Если больного диабетом оставить без инсулинового шприца — он умрет. Если наркомана оставить без шприца — он выздоровеет.


И еще. Когда они колются, прокуратуру абсолютно не волнует, умрут эти люди или нет. Ее не волнует, что они кушают в этот период. И не является ли истязанием такой их образ жизни для них самих и для их близких родственников.


Ситуация с разгромом Ребцентра напомнила мне о спасении утопающих. Когда утопающего вытаскивают из воды, его же за волосы тянут. Если спроецировать на нашу ситуацию, получается следующее. Человека спасают от неминуемой гибели единственно возможным способом. Появляется прокуратура и говорит: — Мы вас посадим. — За что? Мы же его спасали? — Да, но вы же его за волосы тянули!


Существование Ребцентра и Фонда не выгодно только наркоторговцам и коррумпированным сотрудникам милиции. Наркоторговцы аплодируют прокуратуре. Ни одним наркоторговцем так не занимались, как занимаются нами. Если бы силы, направленные на нас, были бы направлены на наркоторговцев, их бы давно не было.


То, что прокуратура запросила для меня 12 лет лишения свободы — это общественно-опасное событие, подрывающее гражданскую инициативу и институт общественных организаций. Прокуратура добивается того, что больше никто и никогда в этом городе не захочет противостоять наркоторговле и наркомании. Ведь никто не хочет за проявление своей гражданской позиции сидеть в тюрьме.


Также хочу отметить, что мы, подсудимые, более 2-х лет находимся на подписке о невыезде и за это время не совершили никаких правонарушений. Чего не скажешь о потерпевших.


Я не понимаю, чем я опасен для общества и почему меня надо посадить на 12 лет. Или прокуратура борьбу с наркотиками считает опасным для общества?


Предположим, Фонд продолжил бы свою работу. За прошедшие 2 года, которые мы провели в прокуратуре и в суде, было бы проведено огромное количество операций против наркоторговцев, вследствие чего, как это и было на пике нашей работы, в городе снизилась бы смертность от передозировок и количество уличных преступлений. Я считаю, что заглушить деятельность Фонда — это преступление со стороны прокуратуры. Я считаю, что прокуратура совершила общественно-опасное деяние. Что сделано: Фонд не работает, реабилитировать по-прежнему негде. Наркомания и преступность в городе процветает.


Безусловной победой прокуратуры является то, что я больше никогда не буду заниматься реабилитацией наркоманов. С уверенностью заявляю, что Реабилитационного Центра Фонда «Город без наркотиков» в Тагиле не будет никогда. Пусть реабилитацией занимается государство, за что так ратует прокуратура. Пусть занимаются сектантские ребцентры, коих развилось огромное множество. Потому что мне хватило за последние 2 года ощутить на себе всю мощь государственной машины по борьбе с гражданскими инициативами.


Отмечу, что общественное мнение по этому процессу абсолютно однозначно: «преследование Фонда инициировано коррумпированными сотрудниками правоохранительных органов, отстаивающих интересы наркоторговцев. И возбуждено это дело вследствие эффективной работы Фонда». А это очень важный момент. Ведь даже президент Медведев призывает учитывать и опираться на общественное мнение.


Ваша честь! Я надеюсь на независимость и непредвзятость суда. Надеюсь, что суд учтет все обстоятельства дела и вынесет справедливое решение.»





Игорь Сутягин

Игорь Вячеславович Сутягин (род. 17 января 1965 года, Москва) — российский и британский учёный, военный аналитик, старший научный сотрудник Королевского объединённого института оборонных исследований (RUSI), бывший сотрудник Института США и Канады РАН, кандидат исторических наук. В 2004 году, несмотря на то, что не имел оформленного допуска к секретным материалам, был осуждён по статье 275 УК РФ (государственная измена). В 2010 году, проведя в заключении почти 11 лет, в результате обмена осуждёнными между Россией и США был освобождён и оказался в Великобритании.


«Если честно, говорить мне сегодня грустно. Вот уже 2 года и 2 месяца я — совершенно невиновный человек — сижу за решеткой. Соседи по камерам и сотрудники СИЗО называют меня «политическим» и, в очередной раз посмотрев телевизор и почитав газеты, комментируют: «Н-да, сидишь ты ни за что…» А я все сижу и надеюсь, что хоть кто-нибудь да возьмет на себя труд начать разбираться в этом деле.


Признаюсь, в такой ситуации с нетерпением ждал речи гос. обвинителя. Надеялся, что после года судебного разбирательства он в чем-то разберется, откажется от абсурдных обвинений — хотя бы от самых абсурдных из них! — да просто конкретизирует, в чем же, собственно, он меня обвиняет. Как сказал в начале процесса председательствующий: «Вот прокурор выступит с речью, тогда и узнаете, в чем вас обвиняют, и будете защищаться.» «Поздновато, пожалуй», — подумал тогда я, но речи прокурора все равно ждал.


Как оказалось, напрасно! В речи государственного обвинителя я вновь услышал все те же — и даже еще дополнительно новые — необъяснимые обвинения. Вот, к примеру, Олег Борисович утверждает, что я-де «осознавал общественно-опасный характер» обзоров прессы, которые я делал для Кидда и Локк. Уж больше полутора лет я задаю один и тот же вопрос — и никак не могу уяснить логику подобного обвинения:

«На каком же, скажите, этапе работа эта становится «общественно-опасной»?

— На этапе приобретения газет?

— Или на этапе их чтения?

— Или когда я делаю какой-то вывод из прочитанного?

— Или когда я рассказываю о своем выводе кому-то?


Насколько я знаю из Конституции, ни одно из этих действий не является противоправным, то есть опасности для общества, по признанию самого же общества, не несет. Как же тогда одновременно эти же действия могут являться «общественно-опасными»?


Если Конституция верна, и ее статья утверждает, что эти действия опасности для общества не представляет, что я понимаю и с чем согласен — то как же тогда я мог бы одновременно «осознавать» «общественно-опасный» характер этих безопасных, по признанию общества, действий? Шизофренией я не страдаю, что установлено экспертами — а без нее две взаимоисключающие точки зрения в голове уместиться не могут. В таких условиях логика обвинения здесь совершенно непонятна. Скорее всего, она просто неверна. А значит, неверно и основанное на ней утверждение о моей виновности.


Однако, далее обвинение развивает эту лишенную логики мысль и прямо переходит к утверждению, что я будто бы осознавал, что совершаю шпионаж. (О, Господи! Шпионаж в форме чтения газет! И. Сутягин здоров. Кто же тогда здесь сумасшедший?!) Тут, правда, как снежный ком растут вопросы. Осознавал, говорите, шпионскую деятельность? А что же тогда блокнотики-то со «шпионской» информацией не выбрасывал и даже с собой их носил? Что же тогда прямо из дома и с работы по «шпионским» своим делам названивал? Что же это о «шпионстве» своем родным и друзьям рассказывал? И так далее — им несть числа, вопросам… Это я, наверное, тоже очень своеобразные предпринимал «меры конспирации», о которых говорил прокурор.


Правда, одновременно прокурор говорил и о том, что мое «мышление характеризуется высокой способностью к анализу, установлению логических связей». Хотя, если я и в самом деле так здорово устанавливаю логические связи, то, наверное, мог бы установить связь между хранением «шпионской» информации и возможным обвинением в шпионаже — это, конечно, если я, как говорил прокурор, «осознавал общественно-опасный характер своих действий».


Связь такую я не установил, блокнотики и газеты мирно лежали у меня дома, а теперь — на судейском столе. Тут уж что-то одно: либо хвалебная характеристика моим способностям неверна, либо тезис обвинения ошибочен. Но моя нормальность и логичность вроде бы уже установлена и вроде не вызывает сомнений ни у прокурора, ни у суда.


Значит, вывод гос. обвинителя об «осознании» ошибочен. Нестыковка с фактами получается, некая произвольность в их изложении и толковании.


Вообще, нестыковок в этом деле много. В одном только постановлении о предъявлении обвинения я, помнится, указал их больше сотни — на 13 страниц постановления!


Но я погрешил бы против истины, если бы сказал, что сторона обвинения не пыталась до передачи дела в суд хотя бы часть нестыковок убрать. Пытались! Правда, несколько вольным путем. Я уж не буду говорить о внесении в официальный документ, каким является обвинительное заключение, заведомо ложных сведений. Такие «шалости» со стороны следователя уголовно наказуемы, так что я думаю, что суд или участвующий в деле прокурор с ними разберется. Тем более, что прокурор наверняка не забыл, как он, руководствуясь обвинительным заключением, уверял суд, что в протоколе написано одно — а суд, огласив протокол, обнаружил там нечто совсем другое.


Подобное — привычная в данном деле практика. Но были и другие, более радикальные методы.


Вы помните, на странице 44 обвинительного заключения среди вещественных доказательств, которыми следствие доказывает свое обвинение, упомянута некая таинственная ПЯТАЯ записная книжка, которой нет в деле? Тогда я хочу напомнить вам и о своей записной книжке, куда я занес домашний адрес Кидда и Локк — я вручил ее следователю при обыске, а в суде показывал страничку из нее, с адресами Кидда и Локк (подтвержденный, кстати, Интерполом).


Так вот, у меня нет ни малейшего сомнения в том, что любой следователь неизбежно ссылался бы на эту книжку. Как же, куда уж более явное подтверждение знакомства с Киддом — его домашний адрес в моем блокноте! Вот и следователь Х., ведший мое дело, ссылался — на странице 44.


Но одновременно следователь Х. Понимал, что этакое доказательство напрочь разрушает доводы о том, что Кидда и Локк невозможно отыскать. Их попросту недопустимо найти, иначе обвинение рухнет. Поэтому книжку с адресами из дела убрали, а в неизвестно когда составленном протоколе ее осмотра следователь М. с понятыми М. и И., также работающими в ФСБ, указали, что «никаких записей, относящихся к делу, в книжке нет». Что ж с того, что они там есть! И нестыковочка исчезла. Была — и нету. Убрали.


Если бы не упоминание об этой пятой книжке, которое забыли стереть со страницы 44…


В результате таких «произвольных» методов ведения предварительного следствия и предъявленное мне обвинение носит какой-то «произвольный» характер.


При этом, чтобы упредить возможные возражения гос. обвинителя, я сразу же подчеркну, что слово «произвольный» я произвожу не от слова «произвол», как естественно было бы ожидать с учетом обстоятельств дела, а от слов «составленный в вольной манере».


А как, скажите на милость, защищаться от такого «произвольного» обвинения?


Как вообще защищаться, если в своей речи прокурор обвиняет меня в совершении действий, которые даже не упомянуты ни в постановлении о предъявлении обвинения, ни в обвинительном заключении, ни при изучении дела в суде? Что это — обвинение без предъявления обвинения?


Как защищаться — и от чего?! — если в сентябре 2000-го года дело прекращено за отсутствием состава преступления — а в ноябре 2001-го прокурор вновь обвиняет меня по тому же пункту? Ладно, я не имею права задавать вопросы прокурору; но суд просил его объяснить, каким образом предъявлено обвинение по действиям, которые, как установило следствие, состава преступления не образуют! Ответа не последовало… Такое обвинение мне не понятно! Я не совершал преступления, я не виновен — это признало даже следствие ФСБ! — но меня все равно обвиняют. ПОЧЕМУ?!


Как защищаться, как еще доказывать свою невиновность в условиях, когда обвинение абсолютно абсурдно, но обвинитель решительно не желает этого замечать?!


Вообще, следствие, похоже, потому и бежит от конкретики в обвинении, что она губительна для обвинения и, если вдруг прорывается где-то, разрушает взлелеянный ФСБ миф о моей виновности. Нужен пример? Пожалуйста! Прокурор утверждает: «Сутягин раскрыл составляющие гос. тайну сведения о тактико-технических характеристиках двигателя Р**.» И в подтверждение своих слов приводит цитату (замечу, из статьи Солонина), где эти сведения, по его мнению, раскрываются: «Двигатель Р** относится все-таки к «IV+» поколению, хотя он и очень хороший».


Ну и где же тут, позвольте узнать, ТТХ? А в их отсутствии в чем же состоит моя вина? Ее нет! За что же тогда меня судят — и требуют осудить?!


Вполне естественно, наверное, что в таких условиях, когда просто-напросто отсутствует само событие, которое следствие в обвинении называет преступлением, я рассчитываю на полное свое оправдание.


Вот так вот из-за стремления уйти от конкретики — а значит, и правды, и появляются до того расплывчатые формулировки обвинения, что под них можно подвести все, что угодно. И опубликованное в «Красной звезде» название завода — «Калугаприбор» — превращается в речи прокурора в «сведения о предприятиях, работающих по лицензии с инофирмами». В первом случае моя невиновность очевидна всем, но гос. обвинителя такое положение не устраивает, и он многозначительно намекает на выдачу сведений о производственных мощностях, номенклатуре изделий, бизнес-планах… Ну и в чем же меня — в такой вот «произвольной» форме — все-таки обвиняют?


А конкретики очень хотелось бы! Странно должен выглядеть приговор, которого добивается обвинение: «Работал на иностранную разведку, а на какую — не скажем, потому что сами точно не знаем». Эксперт НИЦ ФСБ полковник С. с ходу назвал пять разных военных разведок — и пояснил, что действуют они независимо. Ну и в сотрудничестве с какой же из пяти меня обвиняют? Уж это-то обстоятельство, как я понимаю, нужно было установить — и дать хотя бы знать обвиняемому!


Я напрасно добиваюсь вот уже больше года, чтобы мне наконец сообщили детали выдвинутого против меня обвинения. Но этого так и не произошло. Меня так и судили без предъявления конкретного обвинения — и сказанное выше лишний раз это подтверждает. Или же невиновного можно обвинять вообще в чем заблагорассудится?


Вообще, складывается такое впечатление, что в этом деле больше всего сторона обвинения боится говорить правду. Потому что если ее произнести вслух, моя невиновность станет слишком очевидной, а этого следствие, похоже, не может допустить ни при каких условиях.


Но как можно открыто в здравом уме и ясной памяти всерьез утверждать, что я по заданию американской разведки собирал сведения о том, что США в своем штате Аляска собирается развернуть свою американскую систему противоракетной обороны? Неужели же американская разведка об этом еще не знает? Газеты об этом пишут последние пять лет. Но газет в разведке, видимо, не читают…


Кстати, об американской разведке. В своей речи прокурор утверждает: «Сутягин в силу своего образования и жизненного опыта осознавал, что имеет дело с разведкой». Я понимаю, что краткость — сестра таланта, но мне непонятно, какие факты позволяют сделать это заявление. В средней школе, на физфаке МГУ и в аспирантуре по специальности «всеобщая история» меня не учили выявлять иностранных разведчиков. За 37 лет своей жизни к контрразведывательной деятельности по выявлению разведчиков меня ни разу не привлекали ни по работе, ни в свободное от работы время — так что опыта в этой области я не имею никакого — ни жизненного, ни профессионального.


О каком же тогда образовании и опыте говорит государственный обвинитель? А без них — где же здесь прямой умысле, твердое понимание того, что речь идет о чужой разведке — то есть те факторы, которые закон почему-то считает непрепенной частью состава преступления, в котором меня обвиняют? А без этих факторов, без этой важнейшей составной части — где же здесь состав преступления?


Речь прокурора не только не прояснила, а еще больше запутала предъявленное обвинение. Поэтому я обращаюсь к суду: Если Вы все-таки уступите тому давлению, которое, насколько я могу видеть, исподволь, косвенно, а может быть, и открыто, оказывает на Вас сторона обвинения, добиваясь непременного вынесения обвинительного приговора, то выполните хотя бы требования закона, укажите те — нет, не словеса, а объективные факты, которыми вы будете подтверждать прозвучавшее ранее абсурдное утверждение об образовании и жизненном опыте. (Только, ради Бога, не надо ссылаться на показания эксперта НИЦ ФСБ С., заявившего, что «Сутягин мог научиться выявлять чужих разведчиков, прочитав несколько документов»! ) А то ведь предложенная прокурором бездоказательная краткость — это хоть и короткая, но чересчур простая дорога, чтобы бездоказательно объявить невиновного виноватым…


Кстати, о фактах и доказательствах. Как подметил в своей речи адвокат Гаврюнин, в советской юридической практике 30-х — 50-х годов господствовало убеждение в том, что «бремя доказывания утверждение лежит на утверждающей стороне». Я, конечно, не знаю, действует ли это правило и сейчас или же суды руководствуются все-таки зафиксированной в Конституции презумпцией невиновности. Но, так или иначе, а я, не ожидая от следствия проявления объективности, сам отыскивал и предоставлял следствию доказательства своей невиновности — книги и газеты, которыми я пользовался. Все они были предоставлены прокуратурой в суд.


Часть из этих книг, лежавших перед судом, оказалась на английском языке. Понимая, что объективности ради участники процесса нуждаются в переводе, выполненном абсолютно посторонним человеком, я попросил пригласить для исследования англоязычных доказательств переводчика.


Каково же было мое удивление, когда участвующий в процессе гос. обвинитель в очень решительной форме выступил — против вызова в суд переводчика! И это при том, что и состав суда, и сам гос. обвинитель английским языком не владеют! Если бы я не знал прокурора лично, я был бы убежден, что он попросту пытается воспрепятствовать исследованию им же самим представленных в суд доказательств. (Иными словами, по ходу судебного следствия прокурор понял, что представленные им доказательства подтверждают не мою вину, а, напротив, мою невиновность!) Однако, я лично знаком с Олегом Борисовичем уже больше года, поэтому его реакция была мне совершенно непонятна.


…Правда, было в той ситуации еще одно грустное обстоятельство: суд-то ведь для исследования доказательств переводчика тоже не вызвал… Впрочем, вероятно, этому есть и другое объяснение: по-видимому, суду с этим делом и моей невиновностью и так уже все понятно.


Пару слов я хотел бы сказать и о «доказательствах», представленных следствием в подтверждение обвинений в мой адрес.


Тут вопрос сложный. ФСБ в печати и на телевидении нагнетает атмосферу, сообщая различные ужасы об исследуемом здесь деле и стараясь, по-видимому, повлиять на общественное мнение и мнение членов суда. Но дело в том, что одновременно ФСБ раскрывает информацию по сути обвинения — а я в итоге уже устал отвечать на вопросы соседей по камерам: «Где кирпич?»


Да-да, именно кирпич, но не простой, а фигуральный, с дырочкой внутри для упрятывания секретов и передачи их ночью вражеским шпионам, как в фильмах. Иными словами, где доказательства того, что всю ту — и именно ту информацию, которую следствие указывает в обвинении, и в передаче которой, собственно, и обвиняют — что именно ее-то я действительно и передавал?


Поняв, что дальше доверять посулам следствия объективно во всем разобраться уже нельзя, я отыскал-таки нужные материалы и установил, что пересказывать Кидду и Локк статью о СПРН я не мог — а прокурор все равно утверждает, что я ее пересказывал. Ну а где доказательства? Чем гос. обвинитель доказывает установленность того факта, который он указывает как эпизод обвинения? Где кирпич-то?


Я утверждаю, что невиновен, следствие возражает — но где доказательства антитезы? Тут прямо получается какое-то творческое развитие юридической теории: «Обязанность доказывания невиновности лежит на обвиняемом, а обвинение доказывать необязательно». Если этот тезис неверен — тогда где кирпич?


Насколько я понял, закон требует, чтобы показания обвиняемого сторона обвинения подтверждала «иными доказательствами». На мой взгляд, таких иных доказательств предъявленного мне обвинения –; а обвиняют-то меня в сборе, хранении и передаче сведений! — в ходе судебного следствия сторона обвинения не представила.


Ну как, в самом деле, собранный из разноцветных половинок неизвестно откуда взявшийся в деле тайваньский компьютер, который следствие выдает за изъятый при обыске мой компьютер американского производства — как он подтверждает пункт из обвинения, гласящий, что я знакомил Кидда, скажем, с вырезкой из «Известий», в которой говорилось о ракете Х-31? Как этот же и другие такие же пункты доказывают таможенные декларации, банковские справки, расписки друзей о получении денег в долг и тому подобные вещи, представленные гос. обвинителем в качестве «иных доказательств» предъявленного мне обвинения?


Ну а уж вопрос о доказывании собственно виновности, умысла — он вообще у стороны обвинения остается далеко в стороне! Виновность моя просто постулируется априори, без доказательств, применяется прием объективного вменения…


Но я все-таки надеюсь, что суд подойдет к решению этого вопроса по-иному — и признает отсутствие моей вины, умысла. Действительно, это какие же замысловатые доказательства необходимо привести, чтобы подтвердить умысел вменяемого вроде И. Сутягина на причинение ущерба внешней безопасности России путем ознакомления иностранцев с публикациями периодической печати?! Вот и следствие не приводит никаких доказательств существования такого дикого умысла — потому что его нет, не было и попросту не могло у меня быть!


Но отсутствие доказательств вины — не есть ли свидетельство отсутствия вины, доказательство моей невиновности?


Вообще из всего судебного следствия и особенно завершающей речи прокурора у меня сформировалось твердое убеждение, что следствие и сторона обвинения в целом обвиняют меня в сборе и хранении сведений, но доказать стремятся совсем другой факт — то, что я ездил за границу и располагал деньгами. (Неужели же вновь, как еще совсем недавно, это является преступлением?!) Доказывать же выдвинутое против меня обвинение сторона обвинения по какой-то причине и вправду считает необязательным. (Но ведь не могут же быть правдой слова, сказанные в припадке откровенности начальником следствия калужского УФСБ Калашниковым: «С судом мы обо всем договорились!»!!! ) В отсутствии «кирпичей» следствие сложило где-то в стороне от сути обвинения домик из кубиков — и объявило обвинение доказанным. Не сумев доказать не то что вину, а просто событие инкриминируемого мне преступления, гос. обвинитель призвал осудить невиновного.


Я же, будучи невиновным, прошу принять единственно верное решение — оправдать меня.


В самом деле, а какой еще приговор может быть вынесен — если, конечно, поступать по совести — в условиях, когда событие преступления не доказано, наличие состава преступления не определено, а виновность мою даже и не пробовали доказывать, потому что нельзя доказать существование несуществующего?


В совещательной комнате вам предстоит отвечать именно на эти три вопроса. И, если у вас не еще определенного решения по поводу их доказанности, я очень прошу вас, определяя это свое решение, вспомнить про отсутствующие в деле кирпичи, про путающихся в своих заключениях экспертов, про обвинение в умысле совершить гос. измену путем чтения газет…


Я прошу вас вспомнить обо всем этом — и оправдать меня.


Я не совершал преступления, в котором меня обвиняют, потому что я не мог этого сделать. Но я прекрасно понимаю, что даже в условиях полной моей невиновности обвинительный приговор суд все равно может мне вынести.


Один из моих защитников назвал это дело «заказным». Я бы назвал его иначе — конъюнктурное. Свой вопрос о том, когда же моя деятельность, по мнению ФСБ, становится «общественно-опасной», я задал однажды заместителю начальника областного управления ФСБ Д. Он ответил очень прямо: «Ты становишься опасен в момент, когда, прочитав газету, делаешь вывод из прочитанного. И потому ты должен сидеть!»


Вот в этом и кроется, по-моему, вся суть этого непомерно раздутого, но очень простого дела. Сегодня для госбезопасности по конъюнктурным соображениям опасен любой думающий человек, и это прозвучало предельно откровенно. Но решать свои проблемы ГБ традиционно, как я успел заметить, предпочитает чужими руками. Поэтому вас и попросили закрыть глаза на грубо выдранные из дела доказательства и фальсифицированные протоколы, признать подложные документы подлинными, а неизвестно откуда взявшиеся компьютеры изъятыми при обыске. Сделать все это — и со спокойной душой признать невиновного — виновным.


У вас ЕСТЬ возможность поступить именно таким образом. В конце концов, не зря же бытует грубоватая поговорка: «Тем, кто любит колбасу и уважает закон, не следует видеть КАК делается то и другое».


Но у вас есть и другая возможность. Вы можете не подписывать приговор, которого от суда добивается обвинение, а, как того и требует Конституция и Закон, истолковать все сомнения в мою пользу — и оправдать меня. Неужели у вас нет никаких сомнений в обоснованности целый год звучавшего здесь абсурдного обвинения?!


Я тешу себя надеждой, что суд, вынося приговор, будет решать вопросы правосудия, обоснованности предъявленного обвинения, а не руководствоваться политической или какой-то другой целесообразностью, конъюнктурой…


…Мои родные обратились ко мне с просьбой: «Знаешь, на тот случай, если суд все-таки, не смотря ни на что, объявит тебя виновным — найди какие-нибудь слова, напиши дочкам… Не хотелось бы, чтобы они уже в этом возрасте потеряли веру в правду и справедливый суд…»


Такие слова я, конечно постараюсь найти — я хочу, чтобы мои дети ВЕРИЛИ нашей стране. Но я, в свою очередь, прошу вас: избавьте меня от необходимости оправдывать суд в глазах десятилетних девочек!»





Болотное дело (Барабанов, Белоусов, Зимин, Полихович, Наумова (Духанина), Луцкевич, Савелов, Кривов)

«Болотное дело» — расследованное Следственным комитетом Российской Федерации уголовное дело о массовых беспорядках (ст. 212 Уголовного кодекса (УК РФ)) и случаях насилия в отношении представителей органов правопорядка (ст. 318 УК РФ), по мнению следствия, имевших место во время акции протеста — т. н. «Марша миллионов» 6 мая 2012 года — на подходе колонн протестующих, двигавшихся по Большой Якиманке, к месту заключительного митинга на Болотной площади. Было задержано около 400 демонстрантов, в отношении более чем 30 человек возбудили уголовные дела. Дело известно как крупнейшее уголовное дело против участников протестного движения в России 2011—2013 годов. Оно неоднократно критиковалось за различные судебные и правовые нарушения законов РФ. Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) неоднократно присуждал ряду обвиняемых и осуждённых компенсации за нарушения их прав в ходе следствия и судебных разбирательств. Ряд обозревателей оценили процесс как политический.


Андрей Барабанов. Родился 25 июня 1990 года, художник. Арестован 28 мая 2012 года. Обвинялся по ч. 2 ст. 212 УК РФ (участие в массовых беспорядках) и ч. 1 ст. 318 (применение насилия в отношении представителя власти). Суть обвинения — бил ногой сотрудников ОМОН и срывал с них шлемы. Признал вину по ст. 318, по ст. 212 не признаёт, заявляя, что на Болотной площади не было массовых беспорядков.

24 февраля 2014 года решением Замоскворецкого районного суда города Москвы Андрей Барабанов был приговорён к трём годам и семи месяцам лишения свободы. 25 декабря 2015 вышел на свободу.


Ярослав Белоусов. Родился 30 июля 1991 года, студент МГУ, женат, имеет сына. Член Национал-демократической партии. Арестован 9 июня 2012 года, находился в СИЗО-5 «Водник». Обвинялся по ч. 2 ст. 212 УК РФ (участие в массовых беспорядках) и ч. 1 ст. 318 (применение насилия в отношении представителя власти).

24 февраля 2014 года он был осуждён на 2 года и 6 месяцев лишения свободы в колонии общего режима; 11 июня 2014 года Мосгорсуд сократил ему срок до 2 лет и 3 месяцев (тем самым Ярослав избежал этапирования в колонию, досиживая срок в СИЗО). Был выпущен на свободу 8 сентября 2014 года.


Степан Зимин. Родился 18 января 1992 года, студент РГГУ, востоковед, анархист. Был арестован 8 июня 2012 г., находился в СИЗО-5 «Водник». Обвинялся по ч. 2 ст. 212 УК РФ (участие в массовых беспорядках) и ч. 1 ст. 318 (применение насилия в отношении представителя власти). Суть обвинения — кинул в сотрудника ОМОН куском асфальта, в результате чего сломал ему палец. Медицинские эксперты пришли к выводу, что палец не мог быть сломан в результате попадания тяжёлого предмета: повреждения соответствуют скручиванию.

24 февраля 2014 года Замоскворецким районным судом Москвы приговорён к 3,5 годам заключения в колонии общего режима. 22 июня 2015 года стало известно, что Зимин выйдет из колонии досрочно. Освобождён 22 июня 2015 года.


Алексей Полихович. Родился 29 августа 1990 года, служил во флоте, на момент задержания — сотрудник страховой компании и студент заочного отделения РГСУ. Был арестован 26 июля 2012 года, находился в СИЗО-2 «Бутырка». Первоначально обвинялся только по статье 212 УК РФ (участие в массовых беспорядках), однако в декабре, на следующий день после пресс-конференции Владимира Путина, где тот заявил, что рукоприкладство в отношении полицейских недопустимо, к ней добавилась ч. 1 ст. 318 (применение насилия в отношении представителя власти).

Арест Алексея Полиховича был продлён до 24 ноября 2013 года, в феврале 2014 года он был приговорён к 3,5 годам лишения свободы. Своей вины не признал. 30 октября 2015 года, за три месяца до истечения срока наказания, был выпущен на свободу из исправительной колонии №6 в Рязанской области.


Александра Наумова (Духанина). Родилась 24 августа 1993 года, студентка МГУ, анархистка. Задержана 27 мая 2012 г., находилась под домашним арестом. Обвинялась по ч. 2 ст. 212 УК РФ (участие в массовых беспорядках) и ч. 1 ст. 318 (применение насилия в отношении представителя власти). Суть обвинения — бросала в полицейских камни и пустую бутылку. Повреждения потерпевших — покраснение кожи и физическая боль.

26 июля 2013 года Александра Духанина вышла замуж за Артёма Наумова, с которым познакомилась всего за две недели до ареста, и взяла фамилию мужа. Невесту отпустили из-под ареста до 17 часов, и в ЗАГСе её не сопровождал конвой, обычно доставляющий её в суд.

24 февраля 2014 года Замоскворецкий районный суд города Москвы приговорил Александру Наумову к трём годам и трём месяцам условного заключения.


Денис Луцкевич. Родился 11 апреля 1992 года, студент, бывший морской пехотинец. 6 мая пострадал от полицейских дубинок, что было зафиксировано на фотографиях. Был арестован 9 июня 2012 г., находился в СИЗО-5 «Водник». Обвинялся по ч. 2 ст. 212 УК РФ (участие в массовых беспорядках) и ч. 1 ст. 318 (применение насилия в отношении представителя власти; максимальный срок наказания — 13 лет). Суть обвинения — сорвал шлем с сотрудника ОМОН, кидал куски асфальта, основания — показания потерпевшего, Алексея Траерина, якобы получившего черепно-мозговую травму средней степени тяжести.

24 февраля 2014 года решением Замоскворецкого районного суда города Москвы Денис Луцкевич был приговорён к 3,5 годам заключения в колонии общего режима. Освобождён 8 декабря 2015 года.


Артём Савёлов. Родился 14 мая 1979 года. 6 мая 2012 г. первый раз в жизни пришёл на митинг, оказался в месте прорыва оцепления. Был задержан, согласно протоколу, выкрикивал лозунги «долой полицейское государство» и т. п. Согласно свидетельству знакомых и других людей, разговаривавших с ним, очень сильно заикается, не в состоянии произнести длинную фразу. Арестован 9 июня 2012 г., находился в СИЗО-4 «Медведь». Обвинялся по ч. 2 ст. 212 УК РФ (участие в массовых беспорядках) и ч. 1 ст. 318 (применение насилия в отношении представителя власти).

24 февраля 2014 года решением Замоскворецкого районного суда города Москвы Артём Савёлов был приговорён к двум годам и семи месяцам лишения свободы. Артём Савёлов вышел на свободу 31 декабря 2014 г.


Сергей Кривов. Родился 8 сентября 1961 года, женат, отец двух несовершеннолетних детей, имеет на попечении мать-инвалида. Гражданский активист, член РПР-ПАРНАС, до своего ареста неоднократно выступал в поддержку «узников 6 мая».

Арестован 18 октября 2012 года, находился в СИЗО-1 «Матросская тишина». Обвинялся по ч. 2 ст. 212 УК РФ (участие в массовых беспорядках) и ч. 1 ст. 318 (применение насилия в отношении представителя власти; максимальный срок наказания — 13 лет). Суть обвинения — отобрал дубинку у полицейского и ударил ею этого полицейского, повреждением является синяк на тыльной стороне руки. На видеозаписи не видно ни того, что Кривов отобрал дубинку, ни ударов с его стороны.

После суда 14 декабря 2012 года, по итогам которого ему продлили арест до 6 марта 2013 года, Кривов объявил голодовку, требуя своего освобождения. 24 февраля 2014 года решением Замоскворецкого районного суда города Москвы Сергей Кривов был приговорён к четырём годам колонии общего режима. Был освобождён 15 июля 2016 года.


Последнее слово Андрея Барабанова на суде

«Уважаемый суд! Я два года нахожусь под стражей. За это время я повзрослел, переоценил себя и переосмыслил свою жизнь. Я стал иначе смотреть на вещи, усвоил множество важных уроков. Если раньше я мог позволить себе легкомысленное отношение к близким, то теперь понимаю, насколько они мне реально дороги. Сложно переоценить их поддержку, мне очень повезло в жизни. Жаль, что столько времени я нахожусь вдали от родных, что принес огромные переживания своей семье. Стараюсь отгонять плохие мысли, но в заключении бывает сделать это очень трудно. Я отгорожен от мира, это очень плохо влияет на психику. В заключении, в случае чего, я не смогу прийти на помощь близким. Мы все делаем ошибки в жизни, и такие, из-за которых страшно страдаешь. Я не причинил никому вреда, но несмотря на это уже двадцать первый месяц сижу за решеткой по обвинению в массовых беспорядках и применению насилия в отношении представителя власти. Хотя никакого насилия я не причинил.

За это время я потерял бабушку. Она просто не смогла дождаться меня. Я до сих пор не могу принять это. За время, проведенное по стражей, я видел большое количество очень разных людей. Среди них были плохие и хорошие, добрые и злые, нервные и спокойные. Сюда вообще попадают очень разные люди, люди разных социальных групп и возрастов. Этот опыт заставил меня многое пересмотреть, поменять отношение к людям. Я стал проще и отзывчивее. Взаимопомощь может сделать жизнь лучше.

Смотря на себя прежнего, я вижу вредный эгоизм, чрезмерный индивидуализм и максимализм. Я многому научился, много думал. Но дольше находиться здесь нельзя. Я волей-неволей теряю навыки и способности, пропадают социальные связи. Чем дальше, тем сложнее мне будет возвращаться в обычную жизнь. Тюрьма забирает очень важные дни, я теряю здоровье, а ведь это важнейшая ценность, которую, потеряв, уже не вернешь. Уже чуть было не потерял глаз, и только благодаря помощи замечательных людей получилось частично восстановить зрение. Я не человек тюрьмы, мне есть что терять, есть куда стремиться.


Мне очень дорого время, которое уходит. Понимаю, что тяжело будет реабилитироваться. Я хочу учиться и работать, помогать близким людям. Я не политический активист, не состоял ни в каких движениях и партиях, пришел туда с моей гражданской женой Екатериной выразить свою гражданскую общечеловеческую позицию по поводу несправедливости. Меня волнуют процессы, происходящие в стране, в частности, выборы и подсчет голосов. Я считаю, что вправе выразить свое мнение на этот счет.


До этого акции протеста были мирными, люди спокойно приходили, ничего экстраординарного не происходило. Пришедшие на митинг были мирно настроены, не знаю, зачем была создана эта эскалация. Для меня произошедшее было крайне дико. Не знаю, по какой причине произошедшее там назвали массовыми беспорядками. Люди должны влиять на происходящие в стране события и делать это активно. Мы не предполагаем, как можем изменить жизнь к лучшему благодаря общему взаимодействию. Но делать это нужно мирными методами, всегда стараться идти на конструктивный диалог.


Я хочу жить в стране, где соблюдаются права человека, а не только декларируются, где не нужно постоянно бороться с органами подавления свободной воли. Очень горько, когда заявляются вроде положительные инициативы, а при применении выходит ровно наоборот. Конечно, хуже, если инициатива изначально вредная, а, к сожалению, так чаще всего и получается в последнее время. Это пагубно для будущего. Мы должны раздвигать границы, открывать их, а не строить непреодолимую стену. Мне бы очень хотелось жить в гуманном обществе, по-настоящему гуманном и честном. Пока же законодательство устроено, чтобы карать, и в очень редких случаях и моментах этот тренд приостанавливается, и то не на долгое время. Если уж проводится амнистия, то пусть распространяется на широкие круги заключенных, а не на тех, кому грозит небольшой срок лишения свободы. Этим только обозляешь людей. В тюрьме сходят с ума от одного упоминания этого заветного слова. Я не прошу всех отпускать, а просто проявить милосердие, дать людям надежду и шанс.


Впоследствии количество преступлений только уменьшится, это подтверждено мировой практикой. Я очень личностный человек, дорогие люди для меня безмерно важны, хочу помочь им делом, а не висеть тяжким грузом, да еще и изводя их нервы. Проходят самые важные годы, а я вижу решетку и ГСУ напротив.


Все иллюзии давно разбиты. Никогда не отрицал тот факт, что действия против сотрудников полиции противозаконны, понимаю, что за все несется ответственность. Но двух лет лишения, проведенных в СИЗО вполне достаточно. Я не причинил боли Круглову Ивану, не желал этого и не пожелаю впредь. Не знаю, кому выгодно было представлять все события 6 мая в таком свете, что якобы люди совершали противозаконные действия, которые привели к массовым беспорядкам. Надеюсь на понимание. Прошу назначить милосердное наказание.


Отбытого в СИЗО считаю вполне достаточно для меня и для ребят, находящихся на скамье подсудимых. Проведенное в нем время крайне тяжело отразилось на мне. Ваша честь, прошу назначить наказание, не превышающее срок отбытого в СИЗО.»


Последнее слово Ярослава Белоусова на суде

«Все материалы дела свидетельствуют о моей невиновности. Я не совершал никаких преступлений 6 мая 2012 года, не мог совершить их. Не имел умысла, более того — не имел даже мысли. На Болотной площади в тот день я находился ввиду своих научных интересов, заключающихся в изучении виртуальных коммуникативных путей интернета, их связи с массовыми акциями. Все акции, которые были посещены мной до этого и изучены, — о них информация содержится в моей курсовой работе.


Информация об этой акции также должна была войти в мой будущий диплом. Если бы я совершил что-либо преступное, то сказал бы об этом непременно на предварительном следствии или в суде, потому что я никогда не ставил перед собой цели ввести кого-то в заблуждение.


Что касается всего остального: осуществлять насилие в отношении кого-либо я не мог и не имел даже никаких мыслей. Я вообще считал недопустимым кидать какие-либо предметы, легкие либо тяжелые, в представителей власти. Но, тем не менее, мы видим, что потерпевший — представитель ОМОН Филиппов — имеет повреждение головы, голени, предплечья. По сути эти повреждения свидетельствуют, что ему были нанесены некоторые удары. Люди, которые их наносили, они не проходят по делу, они в принципе не найдены.


Кто меня задерживал? Задерживали четыре человека: три были в форме ОМОНа, один в темно-серой форме. Этих людей я запомнил, они видны на фотографиях. Задержание происходило на Болотной площади. Антиправительственных лозунгов я не выкрикивал, да и вообще в тот день я не слышал, чтобы они выкрикивались. В цепочке я оказался, постоял в ней около получаса, потому что создалась ситуация: люди могли упасть или быть задавленными, потому что осуществлялись задержания, люди шарахались. Покинуть Болотную площадь в тот момент не было никакой возможности. Если бы были другие обстоятельства, была бы возможность уйти, — естественно, можно не сомневаться, я бы это сделал.


Что касается представленного инцидента, я заявил еще 31 июля 2013 года на заседании в Мосгорсуде, когда увидел на видео себя со спины, — я поднимаю предмет и выкидываю его на несколько метров вперед. В тот момент я был без очков, но зрение позволило мне разглядеть, что предмет упал на асфальт. Да и вообще, о каких противоправных действиях можно говорить, если у меня имеется семья — жена, сын. Как это могло входить в мои планы, если я осознаю всю ответственность за такие действия? Поэтому прошу суд признать меня невиновным, закончить уголовное дело и вынести оправдательный приговор.»


Последнее слово Степана Зимина на суде

«Уважаемый суд, уважаемые участники процесса! Спасибо за то, что на протяжении почти восьми месяцев, а именно столько длится наше судебное разбирательство, уделяете нам столь повышенное внимание. Долго думал, что же все-таки сказать в последнем слове, я решил ограничиться только фактами и доказательствами по вменяемым мне статьям, поскольку лирических рассуждений и отступлений было достаточно.


Безусловно, в ходе следствия и судебных заседаний у меня сформировалось мнение по поводу всего происходящего. Я предпочту оставить его при себе. Сразу оговорюсь, что я не надеюсь на оправдательный приговор — не потому, что считаю себя как-то причастным к данным статьям Уголовного кодекса, ни в коем случае. Просто практика такова, что наша судебная система выносит оправдательные приговоры количеством менее половины процента, и я не думаю просто, что попаду в это число. Итак, я обвиняюсь в двух преступлениях (часть 2 статьи 212, часть 1 статьи 318 УК). Однако виновным себя не считаю.


Мне вменяется то, что я якобы бросил кусок асфальта, который попал в сержанта полиции Куватова и тем самым причинил ему боль, не опасную для его жизни и здоровья.


Причем данный эпизод служит доказательством государственного обвинения по двум статьям. Куватов неоднократно допрашивался и каждый раз его показания отличались от предыдущих. В итоге он заявил, что от удара куском асфальта у него образовался перелом пальца, что полностью опровергается заключением судебно-медицинской экспертизы, проводившейся два раза. Перелом пальца был получен в ходе вытягивающе-скрученного внешнего воздействия. Что полностью исключает сценарий с камнем. Показания Куватова не подтверждают его коллеги по группе задержания — Кувшинников и Литвинов. Хочу упомянуть сотрудника ОМОН Шубича, который допрашивался в качестве свидетеля. В своих

показаниях он говорит, что видел, как сержанту Куватову вывернули палец металлическими барьерами.


В момент вышеописанного эпизода я уже находился в автозаке на пути в отделение. Я подтверждаю свое присутствие на площади, также не исключаю, что Куватов и его группа задержания задерживала меня на санкционированном митинге. Только вот никакого насилия в отношении сотрудников полиции на Болотной площади я не применял. Даже мне, не обладающему юридическим образованием, после ознакомления со всеми материалами дела и сопоставив все факты, становится понятным, в результате каких обстоятельств была получена травма моего потерпевшего. В остальном все мы прекрасно видели и слышали на многочисленных видеозаписях и показаниях свидетелей со стороны защиты о чрезмерной

жестокости и жесткости действий ОМОНа на площади. Нас судят за массовые беспорядки с

применением насилия, хотя главным источником насилия на этом массовом мероприятии были сами сотрудники полиции. По моему мнению, полная картина произошедшего суду представлена, и, на мой взгляд, препятствий для вынесения единственно верного и справедливого решения нет.»


Последнее слово Алексея Полиховича на суде

«Политическая речь и письмо в большой своей части — оправдание того, чему нет оправдания… Поэтому политический язык должен состоять по большей части из эвфемизмов, тавтологий и всяческих расплывчатостей и туманностей», — Джордж Оруэлл, эссе «Политика и английский язык», 1946 год.


Сегодня я постараюсь быть особенно лаконичным. Я не стану нагружать и тем более расщеплять ваше сознание так, как некоторые умышленно нагружают уголовное дело и расщепляют состав преступления в угоду политическому заказу. Я постараюсь быть кратким и четким, и противопоставлю краткость и четкость многословности и бессмысленности обвинительной машины.


Кредо англоязычных политиков, выведенного Оруэллом, сегодня в России является девизом

Следственного комитета. Только у следователя не политический язык, а доказательства по нашему делу.


Работники СК оказались мастерами по сокрытию правды в ловком жонглировании цитатами из УПК, клише из УК и реальными событиями, к нам никакого отношения не имеющими. Обилие носителей информации, видеоматериалов, обилие мусора со дна обводного канала, создает обманчивое впечатление объективности и полноты. Фактически это попытка перевести количество (60 томов уголовного дела) в качество (массовые беспорядки 6 мая на Болотной площади). Многое остается не разъясненным, упущенным из поля зрения, как раз полноты картины событий и нет. Есть желание видеть только то, что удобно видеть.


Именно по этой причине СК и прокуратура дружно не замечают один характерный момент, который мы все прекрасно видели. О нем говорил Дмитрий Борко (общественный защитник Александры Наумовой). Фаер прилетает от митингующих в сторону полиции, падает вблизи, его хватает омоновец и закидывает обратно в толпу. Это ярчайший образ и демонстрация поведения правоохранителей 6 мая. В корне неправильно представлять их действия как строгое следование законности и своим инструкциям.


В столкновении инструкции, бумажки с настоящей жизнью всегда выигрывает жизнь, какая бы точная инструкция ни была. На Болотной омоновцы считали неуместным и несвоевременным предъявлять удостоверения, объяснять характер нарушения при задержании. А в остальном? Действовали ли все без исключения полицейские правомерно? Вопрос риторический.


Мы наблюдали неправомерные избиения мирных демонстрантов очень четко. Без разницы,

насколько избирательно ваше восприятие и сколько звезд у вас на погонах, — нельзя избиение ногами и дубинками лежащего на асфальте человека назвать задержанием. Говорить, что подобные действия полиции не имеют отношения к предмету доказывания, — значит, врать и снова расщеплять событие.


Это лукавство преследует две цели. Во-первых, создается иллюзия правомерности действий полиции априори — благодаря тому, что критической оценки этих действий не дается. Во-вторых, поведение демонстрантов насильно лишается естественного контекста («бутылочное горлышко», давка, немотивированное насилие полицейских, неясность происходящего) и помещается в искусственный контекст (преступный умысел, беспорядки, погромы и поджоги). Наши деяния трактуются на этом фоне, сконструированном СК.


Брошенный лимон, удержание барьеров, мифические антиправительственные лозунги

квалифицируются как участие в массовых беспорядках, хотя в тексте 212 статьи УК РФ подобного нет. К определению наличия или отсутствия преступления у нас подходят творчески. Закидывание ярославского ОМОНа пластиковыми креслами на стадионе называют вандализмом, а действия, совершенные при разгроме овощебазы в Бирюлеве, более агрессивные, чем мои, хулиганством. При этом не происходит привязки к совокупности происходившего вокруг. Опрокидывание урны на фоне разбитых витрин и перевернутых машин в Бирюлеве не становится паззлом для массовых беспорядков.


Почему же в нашем случае эфемерная угроза общественному порядку материализуется в тысячах страниц уголовного дела? Потому что нас преследуют не с целью оценить наши поступки справедливо.


На самом деле очень многие могли оказаться на нашем месте, что бы они ни делали 6 мая на Болотной.


Мы взяты в заложники властью у общества. Нас судят за болезненное ощущение чиновников от гражданской активности 2011—2012 годов, за фантомы полицейских начальников. Нас сделали персонажами спектакля наказания общества. По обвинению в участии в массовых беспорядках и применении насилия к представителю власти считаю себя невиновным.»


Последнее слово Александры Наумовой (Духаниной) на суде

«Сначала я думала, что все это дело — какая-то дикая ошибка и нелепость. Но теперь, послушав речи прокуроров и узнав те сроки, которые они нам всем просят, я поняла, что нам всем мстят. Мстят за то, что мы там были и видели, как все было самом деле. Кто устроил давку, как избивали людей, неоправданную жестокость. Мстят за то, что мы не прогнулись перед ними и не покаялись в несуществующей вине. Ни на следствии, ни здесь, в суде. Еще мстят за то, что я не стала помогать им в их вранье и отказалась отвечать на их вопросы. Наверное, это тяжкая вина, и она тянет на так называемые шесть лет колонии. Других-то достойных такого наказания не осталось, одни мы остались: настоящих преступников ведь они боятся, чужих, кто им мешал, посадили, а своих не трогают. Ваша честь, Вам решать, как за счет наших судеб помочь им стать еще более счастливыми, получить новые должности, звездочки и награды. Но все же за что шесть лет? Какие такие «не менее восьми прицельных бросков» я совершила? Откуда они взялись? В кого именно я целилась и попала? В восемь разных полицейских?


Или восемь раз в тех двоих, которых мне приписали? Тогда сколько раз и в кого из них? Где ответы на все эти вопросы? Они же должны сначала все подробно описать и доказать, а потом уже сажать в тюрьму, все-таки шесть лет жизни, не развлечение же. А то получается даже не ложь, а лживая демагогия без фактов и игра человеческими жизнями. А если бы у них было не восемь видео, а 88, тогда они бы сказали, что и бросков было 88?


Есть два потерпевших от меня и моего так называемого насилия омоновца, вы их видели. По

размерам они примерно как двое-трое таких, как я, да еще и в броне. Один из них вообще ничего не почувствовал, а второй вреда от меня не получил и не имеет претензий. Это что, и есть мои массовые беспорядки и насилие, за которые мне сидеть шесть лет? Да еще про квас забыла — бутылка одна, наверное, лет на пять тянет, а восемь прицельных бросков — на остальной год. Ну пусть тогда так и скажут, я хоть буду знать цену кваса. А еще пусть скажут, где начинаются и кончаются мои массовые беспорядки и где начинается насилие в отношении представителей власти? И чем одно отличается от другого? Я так ничего и не поняла: какие поджоги, погромы, уничтожение имущества? И где там я? Что я громила? Что поджигала? Что уничтожала? С кем в сговор вступала? Чем это все доказано? Короче говоря, четыре года по 212-й статье — они просто за то, что я там была? Присутствие на изначально

мирном митинге — это и есть мои массовые беспорядки, в которых я участвовала? Другого-то нет ничего! Посмотрите на всех нас. Мы не убийцы, не воры, не мошенники. Сажать нас всех на некий срок в тюрьму будет не то что несправедливо — это будет подло.


Мне многие предлагали покаяться, извиниться, сказать то, что хотели услышать следователи, но я не считаю нужным каяться и уж тем более извиняться перед этими людьми. У нас в стране принято, что эти люди абсолютно неприкасаемые, в то время как известно много случаев с их стороны крышевания наркобизнеса, проституции, изнасилований. На днях, кстати, такое и произошло в Липецкой области с пятнадцатилетней девушкой.


Фабула обвинений, которые нам всем вменяются, — это просто смешно, она абсурдна и основывается лишь на показаниях омоновцев. А что получается — если у человека погоны есть, он априори честен и свят? Ваша честь, Вы за восемь месяцев процесса получили от стороны защиты такие доказательства в пользу невиновности всех нас, что если Вы всех сошлете в лагерь, Вы искалечите жизни и судьбы ни за что!


Неужели власть настолько сильно стремится показушно нас наказать, что готова на такое пойти?


Отпускать с условным сроком чинушу, насильника или полицейского за алкоДТП — это нормально: ведь они неприкасаемые, свои. А мы посидим, в конце концов, кто мы такие, даже не богачи. Но я почему-то уверена, что я даже в тюрьме буду свободнее, чем многие из них, потому что моя совесть будет чиста, а те, кто останется на свободе, продолжая свою так называемую охрану порядка и свободы, будут жить в вечной клетке со своими пособниками.


Я умею признавать свои ошибки, и если бы мне правдой и фактами рассказали и доказали, что я сделала что-то противоправное и незаконное, я бы это признала. Но никто так ничего и не объяснил: одно сплошное вранье и грубая сила. Силой можно душить, тащить, сажать — и все это со мной уже делали. Но силой и враньем нельзя ничего доказать. Вот и никакую мою вину никто не доказал. И я уверена в своей правоте и невиновности.


Закончить я хотела цитатой из сказки Джанни Родари «Чиполлино».

— Бедный ты мой отец! Тебя засадили в каталажку как преступника, вместе с ворами и бандитами.

— Что ты, что ты, сынок, — ласково перебил его отец. — Да ведь в тюрьме полным-полно честных людей!

— А за что же они сидят? Что плохого они сделали?

— Ровно ничего, сынок. Вот за это-то их и засадили. Принцу Лимону порядочные люди не по нутру.

— Значит, попасть в тюрьму — это большая честь? — спросил он.

— Выходит, что так. Тюрьмы построены для тех, кто ворует и убивает, но у принца Лимона все наоборот, воры и убийцы у него во дворце, а в тюрьме сидят честные люди.»


Последнее слово Дениса Луцкевича на суде

«Уважаемый суд! В своем последнем слове я хочу сказать следующее. Выдвинутое мне обвинение строится на противоречивых и взаимоисключающих показаниях сотрудников ОМОНа, беспристрастность которых вызывает большое сомнение. Тот факт, что все омоновцы поголовно вспоминали о своих жертвах на вторых и последующих дачах показаний, не может не вызывать сомнения в их верности. Так, во время суда не было предоставлено ни одного доказательства, доказывающего, что я совершил все эти действия, в которых меня обвиняют. Напротив, все рассмотренные в ходе суда видеоматериалы и показания свидетелей защиты со стопроцентной уверенностью говорят о том, что я невиновен.


Моя позиция — это не упрямство и не политический пиар, я думаю, что честный, порядочный человек не должен признаваться в том, чего он не совершал, даже если это и облегчит его участь.


Уважаемое государственное обвинение требует 5—6 лет реального срока для невиновных молодых и перспективных ребят. Я хочу сказать, что это ужасно, не знаю, чего здесь больше — жестокости или нелепости. Но кажется, и то и другое доведено до последней степени. Прекрасно осознавая этот факт, гособвинение пытается удалить нас от природы, семьи, работы — то есть от всех естественных и нравственных благ жизни человеческой, людей, все преступления которых заключаются в их жизненной позиции. Завершая, хочу сказать, что правда всегда победит, даже если погибнет в бою.»


Последнее слово Артёма Савелова на суде

«Государственное обвинение и а-ля потерпевшие, мягко говоря, оговаривают. Прошу оправдать.»


Последнее слово Сергея Кривова на суде

В сокращении. Полная версия последнего слова доступна по адресу https://memohrc.org/uploads/files/1232.pdf.


«На основе показаний, данных самими полицейскими начальниками об их действиях и намерениях 6 мая 2012 года, можно сделать следующие выводы:


1. Площадь митинга не только была уменьшена относительно февральской акции, на которой все желающие не смогли уместиться на Болотной площади, и занимали мосты, противоположную сторону Обводного канала и соседние улицы, но это решение, принятое заранее, еще и было скрыто от организаторов.


2. Проход на набережную, без всяких на то оснований, был сильно заужен цепочкой полицейских, за которой было более 100 метров свободного пространства, но которой было приказано стоять именно здесь и давить на толпу митингующих. Ни в какие переговоры с представителями общественности полицейские начальники принципиально не вступали.


3. Руководство МВД очень четко представляло себе оперативную обстановку — и общее число участников до начала шествия (не менее 30 тыс.), и вместимость Болотной набережной без сквера (17 тыс), и количество людей у сцены в момент образования пробки (2,5 тыс. человек) и действовало так как действовало не по ошибке или незнанию ситуации, а по логичному, заранее разработанному плану. Части этого плана хорошо стыкуются между собой, как вырубленный из монолита пазл. Даже машины со следователями Следственного комитета России прибыли на место действия заранее. И прибыли они, я замечу, не к сцене, а именно к «Ударнику».


4. После неминуемого в сложившейся ситуации разрыва цепочки, выстроенной из восемнадцатилетних солдат, не имевших защитного обмундирования, был дан приказ задерживать всех «прорвавшихся», и тут же на этом основании принято решение считать мероприятие досрочно прекращенным. Люди, в месте их основного скопления, об этом даже не догадывались и не понимали, за что их начали задерживать и избивать.


5. Для ужесточения «беспорядков» среди полицейских были распущены различные слухи о тяжких повреждениях среди полицейских и приказано действовать максимально жестко. Еще до начала акции с полиции были сняты жетоны с номерами для их обезличивания и обеспечения их безответственности. А наиболее активные подразделения, а именно ЦСН, действовали в шлемах со скрытыми под забралами лицами.


6. Задержание под любым предлогом лидеров оппозиции, без которых митинг и не мог состояться, тоже вполне естественное решение для срыва митинга. И чем очевидно противозаконнее это было сделано, тем лучше! Тем более шансов вызвать массы на ответные действия. Но у сцены полиции вызвать мордобоя не удалось. Не повелись оппозиционеры на слабость подставленных им 100 слабо экипированных курсантов. А провокаторов, видимо, уже не осталось. Ресурсы у власти ограничены.


В результате хорошо спланированной операции руководством МВД была успешно выполнена задача по срыву митинга против инаугурации власти в стране с шайкой преступников во главе с Путиным В. В. Главным бенефициаром организуемых «беспорядков» и срыва массовой акции являлся именно Путин и группа лиц из его ближайшего окружения.


Целью оппозиции являлось проведение максимально массового мероприятия и выражение своего протеста против действий кремлевской организованной преступной группировки. Уже после митинга событие можно было направить по тому или иному сценарию, но срыв митинга до его начала, очевидно, противоречил интересам оппозиционно настроенных граждан.


[опущен сделанный Кривовым подробный анализ представленных в суде доказательств]


1) Лидеры оппозиции к прорыву не призывали.


2) За 40 минут до разрыва цепочки поворот на Болотную набережную с Малого Каменного Моста стал практически не проходимым для масс демонстрантов.


3) Полиция от переговоров уклонялась. Для урегулирования ситуации ничего не предпринимала. Наоборот, своими действиями инициировала конфликты, которые без агрессивных действий полиции просто не возникли бы.


4) Разрыв цепочки был спровоцирован стихийным движением масс, давлением, оказываемым на них, с задних рядов и движением цепочки полицейских с фронта.


5) В момент разрыва к полицейским противоправные действия не применялись. Никаких бросков не производилось.


6) Выдавленные за оцепление люди не были агрессивно настроены. Они отошли не далее 30 метров, остановились и общались между собой.


7) Конфликты были инициированы жесткими немотивированными задержаниями, проводившимися с грубыми нарушениями закона «О полиции».


8) Неадекватная агрессия омоновцев вызвала закономерный гнев и отпор со стороны митингующих.


9) Результатом возмущения толпы действиями ОМОНа стали броски в полицейских различных предметов и физическое сопротивление их противоправным действиям. Люди защищались сами и защищали знакомых и незнакомых им лиц от орды фашистов, брошенной на разгон мирной, согласованной массовой акции.


10) Никакого оружия и заранее принесенных для этого предметов, кроме одной бутылки с зажигательной смесью у демонстрантов не было. Сопротивление граждан сотрудникам полиции было невооруженным.


11) Руководство МВД умышленно доносило до рядовых бойцов провокационную информацию для возбуждения у них избыточной агрессии к митингующим. Полицейские были умышленно обезличены отсутствием у них нагрудных знаков.


12) Повреждения митингующих носили массовый характер и на порядок превосходили повреждения экипированных и вооруженных спецсредствами полицейских.


Подводя итог из вышеперечисленного, можно утверждать, что руководство МВД заранее планировало и стремилось к подобному развитию событий с целью:

— спровоцировать разрыв ограждающей цепочки полицейских;

— прикрывшись этим фактом, начать демонстративно жесткое подавление митингующих;

— инициировать тем самым массовые беспорядки;

— сорвать до его начала митинг против нелегитимного захвата власти Путиным;

— представить несогласных с политикой власти экстремистами и на их примере продемонстрировать населению страны, что с ним будет в случае активизации гражданами страны борьбы с режимом, захватившим государственную власть.


[ниже даны фрагменты анализа и сопоставления показаний полицейских А. И. Алгунова и Д. А. Моисеева, якобы пострадавших от действий Кривова]


На допросе в суде Алгунов утверждает, что мужчина в синей куртке при нанесении ударов стоял к нему лицом к лицу, а Алгунов при этом держался руками за вертикальные трубы барьера. И как в такой ситуации может прийти в голову человеку наносить удары слева левой рукой меж прутьев барьера по тылу правой кисти Алгунова? Это практически невозможно, или, по крайней мере, абсолютно неудобно.


<…>


Уже масса противоречий и вопросов. На видео хорошо видно, что Кривов присел на корточки у лежащего на асфальте мужчины и к нему не прикасается. Тем более Кривов не тянет лежащего ни за руки, ни за ноги, и не хватает Моисеева за одежду. Далее из слов Моисеева непонятно — каким образом, если задерживаемый лежал на асфальте, а Кривов хватал Моисеева за одежду, как Моисеев мог отойти от несущих задержанного полицейских и направиться к Кривову. Он, же рядом у лежащего уже находился! Кроме того, Моисеев взялся правой рукой за предплечье левой руки Кривова, что видно на видео.


Читаем далее:


«Я пытался объяснить ему, что мы выполняем свою работу и наши действия законны, а его поведение уже содержит признаки административного правонарушения. В ответ на это мужчина стал оскорблять меня, как сотрудника полиции, а затем замахнулся на меня пытаясь нанести удар руками в область груди, я отошел назад. Поэтому он не смог меня ударить».


Замечания. Весь «диалог» продолжался 5—10 секунд (все видно на видео и частично слышно). Сказать за это время то, что говорит Моисеев просто физически не возможно. Кривов на Моисеева не замахивается, а Моисеев от него не отстраняется. Это все фантазии.


Далее слова Моисеева:


«Сразу после этого, этот же мужчина стремительно приблизился ко мне и обеими руками толкнул меня. От этих действий я кратковременно потерял равновесие, но на ногах удержался. Совершив толчок, мужчина забежал в толпу и скрылся из видимости. Я вернулся в цепочку и продолжал несение службы».


Первое. Кривов в этот момент «стремительно приближаться» ниоткуда не мог, так как стоял рядом с Моисеевы и удерживался им.


Второе. Моисеев здесь ничего не говорит об ударе, он говорит только о толчке. В какое место был толчок — он тоже не говорит. Также Моисеев ничего не говорит о боли.


Третье. Никакой потери равновесия по выражению лица и действиям рук и ног Моисеева нет и в помине. Туловище и голова вообще не меняют своего положения. Только руки в локтях отходят назад при отстранении Кривова от Моисеева. А центр равновесия, как известно, находится в голове, а не в локтях.


Четвертое. Мужчина в синей куртке никуда не убегал и не куда не скрывался, а отступив на несколько шагов, остался в зоне видимости Моисеева, который и не пытался больше с ним контактировать.


<…>


Установленные [следователем] Ермиловым «факты», изложенные в постановлении [о признании Моисеева потерпевшим], не имеют никаких ссылок на чьи либо показания или какие-либо документы. Они ничем не обоснованы, не мотивированы, а, следовательно, и незаконны. На основании чего, следуя ч.3, ст.7 УПК данное постановление уже является недопустимым документом.


Далее на основании этих «фактов» и учитывая, что Моисееву причинен физический вред, Ермилов признает Моисеева потерпевшим. Откуда Ермилов взял физический вред, также непонятно. Судебной экспертизы не проводилось, хотя согласно ст. 196 УПК РФ ее назначение является обязательным, если необходимо установить характер и степень вреда причиненного здоровью.


Таким образом, признание физического вреда и признание Моисеева потерпевшим сделано незаконно.


Если предположить, что и Ермилов и Моисеев совместно принимали участие в составлении и подписи постановления о признании Моисеева потерпевшим от Ступака, а следом был допрос Моисеева как потерпевшего, то почему, подписываясь под тем, что Ступак совершил против него преступление, Моисеев в последующем допросе неоднократно называет своего обидчика неизвестным ему мужчиной в синей куртке?


Фамилия Ступак Ю. В. в допросе 04 октября 2013 года, который последовал якобы сразу за подписанием Постановления о признании потерпевшим, ни разу не используется ни Моисеевым, ни опрашивающим егоследователем Ермиловым М. В. Чудеса!


Посмотрим, что знает о постановлении о признании себя потерпевшим Моисеев Д. А., который «расписался» и за то, что это постановление ему объявлено, и за то, что он 04 октября 2012 года получал именно его копию. Изучим протоколы допроса Моисеева на судебных слушаниях.


В первый день допроса (15.08.13) Моисеев уходит от ответа на прямые вопросы:

« — Следственная группа, при признании потерпевшим, оформляет соответствующий документ. Вы такой документ подписывали? Копии его получали? М:- Все копии, который нужные мне были, я получил».


Далее:

« — Вы читали постановление о признании вас потерпевшим? Вы согласны с ним?

М: Я много каких бумаг читал, и сейчас какая из них, вспомнить не могу. Не могу вспомнить множество бумаг, которое я читал.


— Вы не можете ответить, что написано в постановлении о признании вас потерпевшим?

М: Если прочитаю, то мог бы сказать.

— Вы знаете, кто такой Ступак Ю. В.?

М: — Нет».


[Судья пытается остановить цитирование, говоря, что якобы Кривов не имеет право это делать. Кривов обращает внимание судьи, что она не вправе его прерывать. Судья говорит, что он якобы не вправе «обращать внимание». Судья спрашивает есть ли у него что-то еще и Кривов говорит, что хорошо, он сокращает конец своего выступления.]


Аналогично словам сказанным относительно Алгунова, прошу суд критически отнестись к словам Моисеева, который, как только что было доказано, в составе преступной группы следователей: Елисеева А. А., Ермилова М. В., Дондукова (?) Г.И., занимался фабрикованием уголовного дела против Кривова С. В.. Это следует из, имеющихся в деле, видео показаний свидетеля Конаковой Т. М., где видно, что Кривов С. В. никаких насильственных действий не совершал.

[резюмирующая часть выступления Кривова, которую он несколько сократил под давлением судьи]


6 мая 2012 года в районе Болотной площади я препятствовал совершению насилия и других противоправных действий со стороны сотрудников полиции и мне и в страшном сне не могло присниться, что вину за чьи-то противоправные действия, в первую очередь полицейских, могут вменить мне, да еще и в качестве уголовного преступления!


По словам стороны обвинения, сказанным в прениях я, якобы, фактически признал вменяемые мне действия.


Специально для обвинения я повторяю. Со своей стороны я придерживался ненасилия. Я оказывал противодействие и воспрепятствование насилию, которое оказывалось полицейскими. Это насилие закономерно вызвало естественное возмущения мирных граждан. Если обвинение не видит разницы, то это их проблема. Именно такая версия событий подтверждается показаниями свидетелей, видевших меня на площади. Свидетель Трусевич О.Г на допросе в суде показывала, что Кривов вместе с другими митингующими уговаривал пробегающих полицейских, чтобы они не применяли насилие, уговаривал подождать, ничего не делать. Свидетель Харитонов Н. И. показывал, что Кривов, как нормальный человек даже с полицейскими разговаривал человеческим языком: «Вы что, ребята с ума сошли, ведь именно государство избивает своих граждан! — вот так примерно за жизнь он с ними разговаривал».


Никакой вины я не признаю, повторяю это специально для обвинения. Виновен тот, кто видел насилие, примененное к невиновным людям, и ничего не сделал, чтобы их защитить. Я по прежнему настаиванию на обвинении руководства МВД и других силовых структур, которые организовали срыв законного митинга и избиение протестно-настроенных к нелегитимной власти граждан. В том числе произошло избиение меня и других подсудимых по Болотному делу. При возбуждения уголовного дела по событиям на Болотной следствием скрыт важный факт. Тот факт, что — что 6 мая 2012 года политическое руководство страны, действую осознанно и преследуя свои политические цели, нарушая конституционные права граждан сорвало проведение крайне нежелательного и опасного для власти мероприятия, организованного для выражения протеста против нелегитимных выборов. Ими были организованы беспорядки, вину за которые перенести режим решил, естественно, на своих оппонентов — граждан требующих соблюдения в стране Конституции, выборного законодательства, прав и свобод, гарантированных Европейской Конвенцией по правам человека.


Жесткие и необоснованные избиения 6 мая 2012 года вынудили граждан с целью защиты своего здоровья оказывать сопротивление полицейским, выполнявшим преступные приказы. Действия оппозиции правящая верхушка пыталась представить как действия хулиганов, нападавших на мирных сотрудников полиции. Хотя именно последние вели себя как фашисты на территории оккупированной ими страны. Путин заявляет, что он этому не верит, фактов не видит. А зачем ему видеть? Зачем признавать очевидные факты тому, чья цель — перевалить свою вину со своей головы — на головы оппонентов. Я этот суд не признаю. Он назначен президентом, де факто — одной из сторон конфликта. Такой суд не может быть свободен и объективен. Все федеральные судьи назначаются лично президентом и входят в силовую вертикаль [судья ОСТАНАВЛИВАЕТ и обращает внимание Кривова на то, что это «не имеет отношения к рассматриваемому делу»], включающую законодательную, исполнительную и судебную власти. Нет никакого разделения властей, как этого требует ст. 10 Конституции России. Об этом я заявлял на предварительных слушаниях, оглашая отвод суду.


Я думаю, что люди, следящие за процессом, имели возможность неоднократно убедиться в правильности моего мнения. Федеральные судьи, назначенные Путиным в содружестве между собой….


[судья: «Я вас ПРЕРЫВАЮ, раз вы не слушаете моих замечаний, и объявляю об окончании процесса. Оглашение приговора состоится 21 февраля». ]


[Далее текст, который не был произнесен в суде, но был написан в конспекте последнего слова]


и координированной работе со Следственным комитетом выполняют указания режима по давлению на общество для сохранения текущего нелегитимного правления.


Инакомыслие приравнивается ими к уголовному преступлению и осуждается по сфабрикованным уголовным делам. По словам самого Путина, то есть нынешнего Гаранта Конституции, у нас политических заключенных нет. Просто есть люди, которые осуждены и отбывают сроки не за то, за что их формально осудили. Это его слова. Действительно, в чем проблема то? Хорошо, что весь этот спектакль заканчивается. Европейский суд в Страсбурге рассмотрит, в отличие суда Замоскворецкого, дело по существу и вынесет справедливое решение.


Текущий процесс — чисто технический этап по сбору доказательств перед реальным объективным судом. И те доказательства в виде фотографий и прочих документов, которые необоснованно и противозаконно были отвергнуты Замоскворецким судом, будут представлены Европейскому суду, хотя и того, что на сегодняшний день присутствует в уголовном деле, более чем достаточно, чтобы оправдать подсудимых и признать виновность сотрудников полиции.

Преследование сегодняшних подсудимых с самого начала было необоснованно и противозаконно!


В течение всего процесса судебных слушаний нарушались права подсудимых:


а) В Мосгорсуде чинились препятствия в общении подсудимых и защитников в зале суда.


б) Председательствующая отказывала без мотивировки в праве заявлять ходатайства и делать заявления подсудимым и их защитникам.


в) Настойчивое требование заявить ходатайство неоднократно кончалось удалением из зала якобы за нарушение порядка. Кривова удаляли из зала около пяти раз, в результате чего пропустил часть допросов свидетелей,


г) Председательствующая не приобщила к уголовному делу ни одной фотографии стороны защиты, несмотря на то, что на допрос приходили сами фотографы, приносили сделанные ими фотографии, а также фотоаппаратуру, которой они были сделаны, и фотофайлы со всей служебной информацией и показывали на допросе, где и когда ими были сделаны фотографии. Но суд и это не убеждало, что фотографии были сделаны на Болотной площади в ходе событий 6 мая 2012 года. Что абсолютно необоснованно.


д) Протоколы заседаний фальсифицировались. Я подал замечания на более чем 12 протоколов заседаний суда, которые содержали не просто неточности, а умышленное искажение процесса в принципиальных вопросах. Мои замечания либо игнорировались, либо были отклонены. Часть из них была мне возвращена без приобщения к уголовному делу.


е) Допрос потерпевшего Алгунова был прерван, когда со стороны защиты только один подсудимый и два защитника смогли задать вопросы.


ж) 21 ноября 2013 года, когда Кривов на 63-й день голодовки по состоянию здоровья отказался участвовать в судебном заседании, врач прибывшей бригады скорой помощи не был допущен председательствующей суда даже для осмотра Кривова.


з) Несмотря на ходатайство Кривова на предварительных слушаниях с просьбой об ознакомлении с материалами уголовного дела начиная с 63-го тома и далее, которых он не видел, Кривов с ними так и не был ознакомлен.


и) Три заявления о преступлениях, сделанные Кривовым в зале суда были председательствующей проигнорированы. Никаких действий по ним судом выполнено не было. Заявления о преступлениях полицейских со стороны свидетелей Захарова В. Н., Орлова О. П. и других также игнорировались судом.


к) Несмотря на еженедельные заявления об ознакомлении с протоколами судебных заседаний и объявленную голодовку, Кривова ознакомили с протоколами только спустя 1,5—2 месяца, хотя, согласно УПК, протоколы изготавливались в течение нескольких дней после заседаний.


л) Три отвода суда и два отвода секретаря суда, поданные Кривовым начиная с 22 августа 2013 года были судом проигнорированы, а не рассмотрены в соответствии с УПК. Тоже происходило и с ходатайствами об отводе, который подавал адвокат Макаров В. Г. Даже письменные тексты отводов к материалам дела не приобщались.


м) Три мои попытки сдать в письменном виде текст заявления об отводе судьи от 5 сентября 2013 года кончились безуспешно.


31 декабря 2013 года на массовом мероприятии был задержан и помещен под стражу мой защитник, эксперт Тверского отделения движения «За права человека» Сергей Евгеньевич Мохнаткин. Таким образом нарушены ст. 45 и 46 Конституции России.


По совокупности вышеперечисленные действия суда и следственного комитета нарушают ст 2,3,4,5,6,1,11,14 и дополнительный протокол к Европейской конвенции по правам человека.»





Ильдар Дадин

Ильдар Ильдусович Дадин (род. 14 апреля 1982, Железнодорожный, Московская область, РСФСР) — российский оппозиционный гражданский активист, первый осуждённый в России за неоднократное нарушение правил проведения митингов и пикетов.


Широкая известность пришла к Дадину после того, как в начале 2015 года в его отношении было возбуждено первое в России уголовное дело по введённой в Уголовный кодекс РФ в 2014 году статье 212.1, предусматривающей уголовную ответственность за неоднократное нарушение порядка проведения митингов. В декабре 2015 года Дадин был приговорён к 3 годам лишения свободы. В сентябре 2016 года Дадина отправили отбывать наказание в исправительную колонию в Карелии, откуда он через своего адвоката сообщил, что его подвергли пыткам и избиениям сотрудники колонии и лично её начальник. Письмо было опубликовано в СМИ и привлекло общественное внимание. В ФСИН заявили, что видеозаписи с камер наблюдения были уничтожены из-за истечения сроков хранения. Два обследования независимыми врачами не выявили повреждений на теле Дадина от побоев. После этого инцидента Дадин был переведён в колонию в Алтайском крае.


24 января 2017 года Конституционный суд РФ потребовал пересмотра приговора Дадину. Суд отказался признать статью 212.1 УК РФ противоречащей Конституции (как того просил Дадин), но предложил российскому парламенту внести в неё изменения, пояснив, что уголовная ответственность может применяться только в том случае, если действия митингующего повлекли за собой вред гражданам, общественной безопасности или конституционно охраняемым ценностям. 22 февраля приговор в отношении Дадина был отменён Президиумом Верховного суда России, уголовное дело прекращено, за Дадиным признано право на реабилитацию. 26 февраля Дадин вышел на свободу, пробыв в местах лишения свободы 1 год и 2 месяца.


«Я хочу обратиться к инквизиторам путинским. Меня люди часто называют идеалистом, я об этом сегодня уже адвокатам своим говорил. Но я считаю себя не только идеалистом, но и прагматиком. И более того, я думаю, что меня можно считать в какой-то мере реалистом. Потому что я умею соотносить факты и видеть предполагаемый исход, по крайней мере наибольшую его вероятность. Я видел по фактам, как людей, абсолютно невиновных ни в чем, которые просто выражали свою точку зрения, правду по поводу оккупации фашистской Россией Крыма, по поводу войны России с Украиной, по поводу бомбежки мирных граждан Сирии, которая прикрывается борьбой с ИГИЛ, а на самом деле давят мирный народ, сопротивляющийся режиму Асада, убившему полмиллиона мирных граждан Сирии.


Так вот, я видел, что этих людей сажают. Я понимал, что меня тоже посадят. Здесь, анализируя факты, что Савченко, одной из самых достойных дочерей Украины, дали, мне тут ребята сказали, то ли 22, ну в общем больше 20 лет… Даже в моей камере есть рашист убежденный имперский, у него фашизм головного мозга, он понимает преступления нашей власти, но абсолютно поддерживает фашистскую агрессию, захват Крыма, войну с оппозицией в Сирии (он понимает, что воюют не с ИГИЛ, а с оппозицией). Тем не менее, увидев запись, как Савченко на Майдане останавливает каких-то агрессивных людей своим телом, потому что она против насилия тоже… Так вот даже этот убежденный рашист сказал: ну я не верю, что, как представляет пропаганда фашистско-путинская, что она убийца, злобный маньяк. Даже этот рашист говорит: это ложь, я не верю, что она такой злостный убийца.


Так вот, понимая, что такого достойного человека посадили незадолго до моей посадки — татарина [Рафиса Кашапова] на два или три года посадили только за то, что он осудил фашистскую оккупацию Крыма, — то есть просто людей сажают за правду; зная, что другого учителя где-то в южной области посадили за то, что он поддерживал борьбу порядочных украинцев за свою свободу, что в его отношении велось уголовное дело только за стихи [Александра Бывшева не посадили, а приговорили к обязательным работам], я прекрасно понимаю, что у вас есть приказ- ну не Путина лично, а путинского режима — посадить меня, я знаю, что приговор останется без изменений. Но я этого не боюсь, потому что я живу по совести.


Многие люди не понимают. «Чего ты достиг этим — тем, что ты сидишь? Ты ничего не достиг». Они не понимают, что я уже сейчас человек. Они путают главное и второстепенное. Главное — это быть человеком сейчас. Посадка, смерть физическая — это не так страшно, как смерть нравственная. Как молчать, когда палачи убивают людей. Как молчать, когда наши летчики-налетчики убивают на самом деле мирных граждан, детей Сирии, прикрывая все это доблестными войнами с ИГИЛ, верят лживой пропаганде — хотя, я думаю, они-то прекрасно знают, кого они бомбят.


Я к чему это сказал? Один человек очень мне близкий не понимает главного — почему я здесь нахожусь. Я здесь нахожусь не потому, что там эта статья 212.1 законна или незаконна, — это все второстепенно. Я здесь нахожусь, потому что я говорил правду, потому что я поступал по совести, потому что я был против убийств. Потому что я понимал, что любые отговорки людей, которые даже считают, что они непричастны к убийствам, совершаемым бандитской мафиозной группировкой Путина («мы за него не голосовали, мы не причастны к этому, мы в сторонке») … Они не понимают, что если вы родились здесь, вы имеете к этому отношение. Вы моральную ответственность несете, даже осуждая. Пока вы не выходите, не заявляете прямо палачам: «Вы палачи, которые должны быть нашими слугами, обслуживающим персоналом, которые нами наняты, не должны совершать этих страшных преступлений»… Пока ты молчишь, пока ты в фейсбуке прячешься за аватарками, что-то высказываешь, это разговор на кухне, это как советские диссиденты… не диссиденты, а советская интеллигенция. Как мне рассказывал учитель истории, который все понимал о преступлениях советского чекистского подлого режима, о страшных преступлениях кровавого режима, но ничего не делал, говорил на кухне. В отличие от европейской интеллигенции, которая, когда ее права нарушаются, ударяла кулаком по столу и выходила отстаивать свои права.


Потому что пока ты молчишь, на кухне осуждаешь, толку от этого нет. Ты являешься пусть и пассивным, пусть осуждающим этот фашизм — но пока ты не вышел и не заявил, ты его соучастник. И не надо говорить, что только большинство, улюлюкающее фашизму Путину, является соучастником. Вы тоже являетесь соучастниками, пока что вы не вышли, не заявили фашистам: «Фашисты! Палачи! Мы вам запрещаем это делать. Потому что мы родились здесь. Мы россияне». Хотим мы этого или нет, мы несем ответственность за преступления, которые производит наша страна.


Можно сказать, что прямой юридической ответственности вы за это никакой не несете, но тем не менее как минимум косвенную юридическую ответственность вы несете в связи с тем, что в соответствии со статьей 3 Конституции РФ единственным носителем суверенитета и источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ. Мы власть. Мы позволяем палачам убивать людей. Мы, получается, не заявляем нашим слугам: «Не делайте этого, вы не имеете права», — не хватаем их за руку. Не заявляем об этом прямо, явно. Мы кричать об этом должны: «Прекратите убивать». Потому что мы несем ответственность за те преступления, которые совершают наши так называемые слуги. Потому что мы власть, мы, и мы позволяем это совершать.


Далее. Ответ тому человеку, который хотел мне сказать, что не надо говорить об Украине, не надо надевать футболку с «Тарасом Бульбой» [на футболке изображен украинский казак, которого один из оперативников в справке назвал Тарасом Бульбой], не надо отвлекать внимание от статьи, мы работаем чисто над правами человека в России. Я хотел этому человеку объяснить: права человека в России неотделимы от тех преступлений, которые совершает наша страна, жизнь — это высшая ценность. И когда мы молчим, боясь за свою шкурку, когда наша страна убивает тысячи украинцев, сейчас убивает граждан Сирии, мы ответственны за это. Наши права неотделимы от тех преступлений, которые совершаются нашей страной.


Статья 212.1 — это лишь один из рычагов, чтобы запугать человека. Можно ударить по голове, как одного журналиста, не вспомню сейчас его фамилию. Можно 30 ударов ему нанести дрыном. Можно убить человека. А статья 212.1 — это лишь один из способов. И если я буду молчать, не буду заявлять фашистам путинским: «Прекратите, я вам не позволю совершать эти преступления. Я есть. Учитывайте мое мнение. Не делайте этого», — только этим показывая, что я не являюсь соучастником, — тогда я соучастник. Это лишь один из рычагов. И если я ему подчиняюсь, то все, я являюсь соучастником. Если я боюсь сказать правду только потому, что я испугался этой фашистской незаконной антиконституционной репрессии, то все, они сломали меня. Они нашли на меня рычаг.


Поэтому не молчать. Если я считаю правильным носить футболку, если я считаю, что там достойный человек, я буду ее носить. Я считаю не только правом, но и обязанностью заявить палачам моей страны, которые занимают высшие государственные должности: «Не смейте убивать людей из соседней страны». Я буду об этом заявлять.


Я понимаю, что у меня будет три года без изменений, что суд наплевал на Конституцию (это с самого начала было видно, как суд нарушал нормы УПК), что ему плевать, что есть приказ и я буду дальше сидеть.


Ребята! Друзья! Хочу обратиться к вам. Не переживайте сильно. Я готов к этим трем годам. Разве это сравнится с тем, что делает наша страна: отрывает руки, ноги, пробивает головы, мозги… Если посмотреть фото, видео, что делает российская власть путем наших вооруженных сил… Это мелочь. Три года — это е-рун-да! Я не боюсь, мне здесь вообще приемлемо. Моя совесть спокойна, потому что я не молчу. Поэтому за меня не беспокойтесь. Поступайте по совести. Не становитесь соучастниками фашизма, не находите себе оправданий. Мирно и без оружия отстаивайте свои права. Да, за это могут посадить. Но я вам абсолютно твердо заявляю: да, здесь есть некоторые проблемы, возможна угроза жизни. Но я сплю ночью спокойно. Мне здесь нормально. Не с той точки зрения, что меня разлучили с любимой, мне тяжело от этого. Но зато меня не мучает совесть. Я чувствую, что я человек. И те люди, которые в камере не понимают меня, думают: «А чего ты достиг? Ты сидишь», — они не понимают: я своей цели уже достиг! Да, я повторяюсь…


Моя цель не избежать тюрьмы, моя цель человеком остаться. Наши люди понимают это, я уверен. Поэтому будьте спокойны. Воспримите этот фашистский антиконституционный приговор с насмешкой. Не доставляйте им удовольствия от вашего отчаяния. Ведите себя достойно. Мы победим в любом случае, потому что правда на нашей стороне.


Я говорю: всех этих преступников, которые сажают людей по заведомо неправосудным приговорам, позже такие люди, как мы, привлечем. Пусть они не надеются, что по преступлениям средней тяжести (заведомо неправосудный приговор) истекут сроки давности и они избегут ответственности. Нет. Будьте уверены. Мы добьемся отмены сроков давности. Мы привлечем их. За каждый неправосудный приговор.


Я не боюсь этих инквизиторов. Я знаю, что правда на моей стороне. Что закон на моей стороне. Что Конституция на моей стороне. А они ее нарушают. Вот уйду я сейчас и буду сидеть в колонии. Я ее не боюсь. Поэтому, ребят, не переживайте. Любимая, Насть, не плачь, все будет хорошо. Все равно мы победим, потому что сила в правде, а не в фашистах и не в палачах. А у честных людей совесть будет спокойна, что они не были соучастниками палачей и не являлись сами палачами.


Завершая. Коротко. К палачам, к инквизиторам. Вы можете меня посадить. И я знаю, что вы меня посадите. Я этого не боюсь. Но виновными в этом случае будете вы, а не я. И это очевидно всем честным, порядочным людям.»





Олег Сенцов

Олег Геннадиевич Сенцов (укр. Олег Геннадійович Сенцов, род. 13 июля 1976, Симферополь) — украинский кинорежиссёр, сценарист и писатель.

Весной 2014 года после присоединения Крыма к Российской Федерации был задержан российскими правоохранительным органами в Крыму по подозрению в терроризме. В августе 2015 года приговорён к 20 годам колонии строгого режима по обвинению в организации диверсионной группы «Правого сектора» и проведении террористических актов на территории Крыма. Сенцов не признал себя виновным в инкриминируемых ему преступлениях, заявил о применявшихся к нему пытках и назвал дело политическим и сфабрикованным. Ряд международных правозащитных и кинематографических организаций выступили в поддержку Сенцова.

7 сентября 2019 года был освобождён в рамках обмена удерживаемыми лицами между Россией и Украиной и вернулся на Украину.


«Я не буду вас ни о чем просить. Суд оккупантов не может быть справедливым по определению, ничего личного, ваша честь. Я про другое хотел сказать. Понтий Пилат, был такой персонаж, он когда посидел на Луне, много думал… Когда его простили, он шел по лунной дорожке с Га-Ноцри и говорил ему: «Ты знаешь, ты был прав, самый страшный грех на земле — это трусость». Так написал великий русский писатель Булгаков. И я ним согласен, трусость самый главный, самый страшный грех на Земле.


Предательство — это такая частная форма трусости. Большое предательство начинается иногда с маленькой трусости, как, например, с Чирнием. Когда тебе надевают мешок на голову, немножко бьют и через полчаса ты готов отречься от всех своих убеждений, оговорить себя в чем угодно, оговорить других, лишь бы тебя перестали бить.


Я не знаю, чего могут стоить твои убеждения, если ты не готов за них пострадать и умереть. И я очень рад тому, что Гена Афанасьев смог перешагнуть себя. Оступился, но в конце концов понял и сделал очень мужественный поступок. Я был удивлен этим и рад за него, что он будет жить дальше и ощущать себя человеком, который не струсил. Ему продолжают угрожать, бьют ногами, но уже всё: шаг сделал в правильную сторону — назад не вернешься. Я очень за него рад.


Я уже год пребываю в вашей прекрасной стране, смотрю ваш телевизор, программы «Вести», «Время». Очень хорошие передачи. Ваша пропаганда хорошо работает. Я верю, что большая часть населения России верит тому, что им говорят. Что Путин самый молодец, что в Украине фашисты, что Россия делает все правильно и кругом враги. Но я также понимаю, что есть более умные люди, как вы здесь, власть предержащие. Вы прекрасно понимаете, что нет никаких фашистов в Украине, что Крым забрали незаконно, а ваши войска присутствуют на Донбассе. Даже я, находясь здесь в тюрьме, понимаю, что войска на Донбассе есть.


У нас весь изолятор набит «ополченцами», которых туда отправляли как героев на танках с вашим оружием. Они там воюют, думают, что их тут ждут. Возвращаются, беря с собой боеприпасы, а их принимают на границе и дают им сроки. Они удивляются: «Как, за что? Мы же, вроде как, герои, нас туда провожали». Не понимают, что работает поезд в одну сторону. Даже здесь в тюрьме я знаю. Здесь в тюрьме я общался с ГРУшником вашим, которого по другому преступлению судят. Он участвовал в захвате Крыма. 24 марта они на кораблях прибыли в Севастополь. Он как раз ту часть блокировал, которую я снабжал и вывозил. Судьба такая, да, интересная? И его же бригада участвовала в Иловайском котле, которая разбила украинских военнослужащих. Это факты, которые лежат на поверхности. Если ты не зажмуриваешься, ты их видишь. Вот стоят, например, ваши трубодуры режима. Они неглупые парни, они все знают, но продолжают врать, находя какое-то оправдание: надо корить детей, надо что-то делать. А зачем растить новое поколение рабов, ребята?


Еще есть третья часть населения России, которая прекрасно знает, что происходит, которая не верит в байки вашего агитпропа, которая прекрасно понимает, что происходит на Земле, какие ужасные преступления совершает ваше руководство. Но эти люди почему-то боятся. Они думают, что ничего нельзя изменить, что все будет как есть, систему не сломаешь, ты один, нас мало, нас замуруют в тюрьму, убьют, уничтожат… И сидят тихо, как мыши.


У нас тоже была преступная власть, но мы вышли против нее. Нас не хотели слышать — мы стучали в мусорные баки. Нас не хотели видеть — мы поджигали покрышки. В конце концов мы победили. То же самое произойдет у вас рано или поздно. В какой форме, я не знаю. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, я хочу, чтобы вами не правили преступники».


[После этого Сенцова перебили и предложили не говорить «обо всем». ]


Единственное, что я могу вам пожелать, этой третьей, информированной части населения России, это научиться не бояться.»





Михаил Ходорковский

Михаил Борисович Ходорковский (род. 26 июня 1963, Москва, РСФСР) — российский предприниматель, общественный и политический деятель, публицист.


В 1997—2004 гг. был совладельцем и главой нефтяной компании «ЮКОС». Арестован российскими властями по обвинению в хищениях и неуплате налогов 25 октября 2003 года. На момент ареста был одним из богатейших людей в мире, его состояние оценивалось в 15 млрд долларов. В 2005 году был признан российским судом виновным в мошенничестве и других преступлениях. Компания «ЮКОС» подверглась процедуре банкротства. В 2010—2011 годах по новым обвинениям был приговорен к 14 годам колонии; с учётом последующих обжалований общий срок, назначенный судом, составил 10 лет и 10 месяцев, фактически отбытый срок — 10 лет и 2 месяца, так как в декабре 2013 года Ходорковский был помилован президентом Путиным.


7 декабря 2015 года стало известно, что Следственным комитетом России Ходорковскому заочно предъявлено обвинение по уголовному делу об убийстве мэра Нефтеюганска Владимира Петухова, совершённом в 1998 году. Ходорковский объявлен российскими правоохранительными органами в международный розыск, однако их запрос Интерпол отклонил.


«Уважаемый суд! Уважаемые присутствующие!


Сегодня для меня очередная возможность оглянуться назад. Я вспоминаю октябрь 2003 г. Последний мой день на свободе. Через несколько недель после ареста мне сообщили, что президент Путин решил: я должен буду «хлебать баланду» 8 лет. Тогда в это было сложно поверить.


С тех пор прошло уже семь лет. Семь лет — достаточно большой срок, а в тюрьме — особенно. У всех нас было время многое переоценить и переосмыслить.


Судя по смыслу выступления прокуроров: «дайте им 14 лет» и «наплюйте на прежние судебные решения», за эти годы меня опасаться стали больше, а закон уважать — еще меньше.


В первый раз они хоть озаботились предварительно отменить мешающие им судебные акты. Теперь решили — и так сойдет, тем более отменять теперь потребовалось бы не два, как в прошлый раз, а 60 судебных решений.


Я не хочу сейчас возвращаться к юридической стороне дела. Все, кто хотел что-то понять, — давно всё поняли. Я думаю, признания вины от меня никто всерьёз не ждет. Вряд ли сегодня кто-нибудь поверит мне, если я скажу, что похитил всю нефть своей собственной компании.


Но также никто не верит, что в московском суде возможен оправдательный приговор по делу ЮКОСа.


Тем не менее, я хочу сказать о надежде. Надежда — главное в жизни.


Я помню конец 80-х годов прошлого века. Тогда мне было 25. Наша страна жила надеждой на свободу, на то, что мы сможем добиться счастья для себя и для своих детей.


Отчасти надежда осуществилась, отчасти — нет. Наверное, за то, что надежда осуществилась не до конца и не для всех, несет ответственность всё наше поколение, в том числе — и я.


Я помню и конец прошлого десятилетия. Тогда мне было 35. Мы строили лучшую в России нефтяную компанию. Мы возводили спорткомплексы и дома культуры, прокладывали дороги, доразведывали и разрабатывали десятки новых месторождений, начали освоение Восточно-Сибирских запасов, внедряли новые технологии, в общем, — делали то, чем сегодня гордится «Роснефть», получившая ЮКОС.


Благодаря значительному увеличению добычи нефти, в том числе и в результате наших успехов, стране удалось воспользоваться благоприятной нефтяной конъюнктурой. У нас у всех появилась надежда, что период потрясений, смуты — позади, что в условиях достигнутой огромными трудами и жертвами стабильности мы сможем спокойно строить новую жизнь, великую страну.


Увы, и эта надежда пока не оправдалась. Стабильность стала похожа на застой. Общество замерло. Хотя надежда пока живет. Живет даже здесь, в зале Хамовнического суда, когда мне уже почти 50 лет.


С приходом нового Президента, а с того времени прошло уже больше двух лет, у многих моих сограждан тоже вновь появилась надежда. Надежда, что Россия все же станет современной страной с развитым гражданским обществом. Обществом, свободным от чиновничьего беспредела, от коррупции, от несправедливости и беззакония.


Ясно, что это не могло случиться само собой и за один день. Но и делать вид, что мы развиваемся, а на самом деле, — стоять на месте и пятиться назад, пусть и под личиной благородного консерватизма, — уже невозможно, и просто опасно для страны.


Невозможно мириться с тем, что люди, называющие себя патриотами, так отчаянно сопротивляются любому изменению, ограничивающему их кормушки и вседозволенность. Достаточно вспомнить судьбу поправки к ст.108 УПК РФ — арест предпринимателей или чиновничьи декларации о доходах. А ведь именно саботаж реформ лишает нашу страну перспектив. Это не патриотизм, а лицемерие.


Мне стыдно смотреть, как некоторые, в прошлом — уважаемые мной люди, пытаются оправдать бюрократический произвол и беззаконие. Они обменивают свою репутацию на спокойную жизнь в рамках сложившейся системы, на привилегии и подачки.


К счастью, такие — не все, и других всё больше.


Я горжусь тем, что среди тысяч сотрудников ЮКОСа за 7 лет гонений не нашлось тех, кто согласился бы стать лжесвидетелем, продать душу и совесть.


Десятки человек испытали на себе угрозы, были оторваны от родных и близких, брошены в застенки. Некоторых пытали. Но, теряя здоровье и годы жизни, люди сохранили то, что сочли для себя главным, — человеческое достоинство.


Те, кто начинал это позорное дело, — Бирюков, Каримов и другие, — тогда презрительно называли нас «коммерсантами», считали быдлом, готовым на всё, чтобы защитить свое благополучие, избежать тюрьмы.


Прошли годы. Кто оказался быдлом? Кто ради денег и из трусости перед начальством врал, пытал, брал заложников?


И это они называли «государевым делом»!


Мне стыдно за свое государство.


Ваша честь, я думаю, мы все прекрасно понимаем — значение нашего процесса выходит далеко за пределы наших с Платоном судеб, и даже судеб всех тех, кто безвинно пострадал в ходе масштабной расправы над ЮКОСом, тех, кого я оказался не в состоянии защитить, но о ком я не забываю, помню каждый день.


Спросим себя: что сегодня думает предприниматель, высококлассный организатор производства, просто образованный, творческий человек, глядя на наш процесс и полагая абсолютно предсказуемым его результат?


Очевидный вывод думающего человека страшен своей простотой: силовая бюрократия может все. Права частной собственности нет. Прав у человека при столкновении с «системой» вообще нет.


Будучи даже закрепленными в законе, права не защищаются судом. Потому что суд либо тоже боится, либо является частью «системы». Стоит ли удивляться, что думающие люди не стремятся к самореализации здесь, в России?


Кто будет модернизировать экономику? Прокуроры? Милиционеры? Чекисты? Такую модернизацию уже пробовали — не получилось. Водородную бомбу, и даже ракету, сделать смогли, а вот свой хороший, современный телевизор, свой дешевый, конкурентный, современный автомобиль, свой современный мобильник и еще кучу современных товаров — до сих пор не можем.


Зато научились красиво демонстрировать производимые у нас чужие, устаревшие модели и редкие разработки российских изобретателей, которые если и найдут где применение, то не у нас, за границей.


Что случилось с прошлогодними президентскими инициативами в области промышленной политики? Похоронены? А ведь они — реальный шанс слезть с сырьевой иглы.


Почему похоронены? Потому, что для их реализации стране нужен не один Королев, и не один Сахаров под крылом всемогущего Берии и его миллионного войска, а сотни тысяч «королёвых» и «сахаровых», защищенных справедливыми и понятными законами и независимыми судами, которые дадут этим законам жизнь, а не место на пыльной полке, как в свое время — Конституции 1937 года.


Где эти «королёвы» и «сахаровы» сегодня? Уехали? Готовятся уехать? Опять ушли во внутреннюю эмиграцию? Или спрятались среди серых бюрократов, чтобы не попасть под каток «системы»?


Мы, граждане России, патриоты своей страны, — можем и должны это изменить.


Как сможет Москва стать финансовым центром Евразии, если наши прокуроры в публичном процессе прямо и недвусмысленно, как 20 или 50 лет назад, призывают признать стремление к увеличению производства и капитализации частной компании — преступно-корыстной целью, за которую надо сажать на 14 лет?


Если по одному приговору компания, заплатив налогов больше всех в стране, ЮКОС заплатил больше всех в стране, кроме Газпрома, — оказывается, недоплатила налоги, а по второму, который здесь предлагается принять, — очевидно, что предмета для налогообложения вообще не было, потому что его украли!


Страна, которая мирится с тем, что силовая бюрократия в своих интересах, а вовсе не в интересах страны, держит по тюрьмам, вместо и вместе с преступниками, десятки, если уже не сотни тысяч талантливых предпринимателей, управленцев, простых граждан, — это больная страна.


Государство, уничтожающее свои лучшие компании, готовые стать мировыми чемпионами, государство, презирающее своих граждан, государство, доверяющее только бюрократам и спецслужбам, — это больное государство.


Надежда — главный движитель больших реформ и преобразований, она залог их успеха. Если она угаснет, если сменится глухим разочарованием, — кто и что сможет вывести нашу Россию из нового застоя?


Я не преувеличу, если скажу, что за исходом этого процесса следят миллионы глаз по всей стране, по всему миру.


Следят с надеждой, что Россия все-таки станет страной свободы и закона, где закон будет выше чиновника.


Где поддержка оппозиционных партий перестанет быть поводом для репрессий.


Где спецслужбы будут защищать народ и закон, а не бюрократию от народа и от закона.


Где права человека не станут больше зависеть от настроения царя. Доброго или злого.


Где, наоборот, власть будет действительно зависеть от граждан, а суд — только от права и от Бога. Если хотите — называйте это совестью.


Я верю, так — будет.


Я совсем не идеальный человек, но я — человек идеи. Мне, как и любому, тяжело жить в тюрьме, и не хочется здесь умереть.


Но если потребуется — у меня не будет колебаний. Моя Вера стоит моей жизни. Думаю, я это доказал.


А Ваша, уважаемые господа оппоненты? Во что Вы верите? В правоту начальства? В деньги? В безнаказанность «системы»? Я не знаю, вам решать.


Ваша Честь!


В Ваших руках гораздо больше, чем две судьбы. Здесь и сейчас решается судьба каждого гражданина нашей страны. Тех, кто на улицах Москвы и Читы, Питера и Томска, иных городов и поселков рассчитывает не стать жертвой милицейского беззакония, кто завел свой бизнес, построил дом, добился успеха и хочет, чтобы это досталось его детям, а не рейдерам в погонах, наконец, — тех, кто хочет честно исполнять свой долг за справедливую зарплату, не ожидая ежеминутно, что будет под любым предлогом уволен коррумпированным начальством.


Не в нас с Платоном дело, во всяком случае — не только в нас. Дело в надежде для многих наших сограждан. В надежде на то, что суд завтра сможет защитить их права, если каким-то очередным бюрократам-чиновникам придет в голову эти права нагло и демонстративно нарушить.


Я знаю, есть люди, я называл их в процессе, которые хотят оставить нас в тюрьме. Оставить навсегда! В общем, они это особо не скрывают, публично напоминая о существовании «вечного» дела ЮКОСа.


Почему не скрывают? Потому что хотят показать: они — выше закона, они всегда добьются того, «что задумали». Пока, правда, они добились обратного: из нас — обычных людей они сделали символ борьбы с произволом. Это получилось. Это не наша заслуга — их. Но им необходим обвинительный приговор, чтобы не стать «козлами отпущения».


Я хочу надеяться, что суд с честью выдержит их психологическое давление. А давление будет, мы все знаем, как и через кого оно будет происходить.


Я хочу, чтобы независимый суд стал реальностью и буднями моей страны, чтобы слова о «самом справедливом суде в мире», рожденные в «совке», перестали столь же иронично звучать сегодня. Чтобы мы не оставили в наследство нашим детям и внукам опаснейшие символы тоталитаризма.


Ваша Честь, я готов понять, что Вам очень непросто, может быть, даже страшно, я желаю Вам мужества.


Все понимают, что Ваш приговор по этому делу — каким бы он ни был — станет частью истории России. Более того, он будет ее формировать для будущих поколений. И Вы это понимаете лучше многих. Все имена останутся в истории — и обвинителей, и судей — так же, как они остались в истории после печально известных советских процессов.»





Григорий Чекалин

Григорий Александрович Чекалин (род. 26 декабря 1982, Можайск, Московская область) — заместитель прокурора, юрист 2-го класса, известен своим открытым обращением к президенту со свидетельством о фальсификации материалов уголовного дела, заключённый по обвинению в лжесвидетельстве.


4 декабря 2007 года Чекалин выступил в суде с показаниями по уголовному делу о поджоге торгового центра «Пассаж». В показаниях он утверждал, что материалы уголовного дела фальсифицированы, а подсудимые невиновны. В апреле 2008 года по собственному желанию уволился. В 2008 году Чекалин стал директором юридической фирмы «Правеж».


В октябре 2009 года в отношении Чекалина возбудили уголовное дело по статье 307 УК РФ.

12 ноября 2009 года Чекалин выступил с обращением к президенту России Дмитрию Медведеву в видеоролике, выложенном на YouTube. В обращении Григорий Чекалин говорил о нарушениях в ходе дела о ТЦ «Пассаж», из-за которых к пожизненному заключению были приговорены невиновные Коростелев и Пулялин.


1 февраля 2010 года Чекалин был арестован по обвинению по ст. 307 ч. 2 УК РФ [4], 4 февраля был освобождён под залог. 3 декабря 2010 года Сыктывкарский городской суд Республики Коми признал Григорий Чекалина виновным в даче ложных показаний. По решению суда Чекалин приговорён к 1 году 6 месяцам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении. 2 марта 2011 года Григорий был направлен в колонию-поселение в Республике Коми. 10 июля 2012 года Григорий Чекалин был условно-досрочно освобождён.


«Уважаемый суд, участники процесса и представители средств массовой информации. В соответствии с положениями УПК РФ я, как подсудимый, имею право, перед удалением суда в совещательную комнату, на последнее слово. Но я считаю, что сказанное в этом процессе слово будет для меня далеко НЕ последним!!!


Хочу сообщить Вам, что созданный средствами массовой информации мой образ героя, бросившего вызов системе, явно приукрашен. Я не считаю себя героем, мне претит этот образ. Мне 27 лет и я самый обычный человек, такой, каким меня воспитали мои родители. Я вырос в многодетной семье и в 16 лет уехал из дома получать высшее образование в Питер. Там я был предоставлен сам себе, учился, зарабатывал себе на жизнь и в 20 лет начал работать в прокуратуре города Ухты старшим следователем. В 21 год я стал следователем по особо важным делам, в 24 — заместителем прокурора города. И дело не в моих связях или деньгах. Мои родители самые обычные люди, мама — фельдшер скорой помощи, а отец простой рабочий на заводе. Я привык в этой жизни всего добиваться сам, своим усердием и умом. Мой дед несколько десятков лет проработал следователем в милиции и его личный пример во многом предопределил мою судьбу и отношение к службе Закону.


Я до сих пор строго соблюдаю присягу прокурорского работника, торжественно данную мной в 2003 году:


Посвящая себя служению Закону, я торжественно поклялся:

— свято соблюдать Конституцию Российской Федерации, законы и международные обязательства Российской Федерации, не допуская малейшего от них отступления;

— непримиримо бороться с любыми нарушениями закона, кто бы их ни совершил, добиваться высокой эффективности прокурорского надзора и предварительного следствия;

— активно защищать интересы личности, общества и государства;

— чутко и внимательно относиться к предложениям, заявлениям и жалобам граждан, соблюдать объективность и справедливость при решении судеб людей;

— строго хранить государственную и иную охраняемую законом тайну;

— постоянно совершенствовать свое мастерство, дорожить своей профессиональной честью, быть образцом неподкупности, моральной чистоты, скромности, свято беречь и приумножать лучшие традиции прокуратуры.


Сознаю, что нарушение Присяги несовместимо с дальнейшим пребыванием в органах прокуратуры».


Для большинства моих бывших коллег эти слова пустой звук, но для меня они стали смыслом жизни. Я до сих пор ни на шаг не отступил от этой клятвы и буду следовать ей всю свою жизнь.


Все вы стали свидетелями так называемого «уголовного преследования» в отношении меня, организованного прокуратурой Республики Коми. Я не отделяю Следственный комитет от прокуратуры, потому что работают и там и там все мои знакомые, бывшие коллеги. Об абсурдности обвинения и недоказанности наличия в моих действиях состава преступления Вам стало известно из моих прений, которые я предоставил суду в письменном виде. Оправдательный приговор самому себе — это не издевка над правосудием. Оправдательный приговор самому себе — это то, как я вижу всю абсурдность этого фарса прокуратуры Республики Коми обзываемого уголовным преследованием, неспособность правоохранительных органов Республики Коми даже на более профессиональную месть.


Поверьте, я не хотел загнать суд в угол и не оставить председательствующему шанса на вынесении обвинительного приговора. Это не так. Я знаю, что обвинительный приговор мне был вынесен еще задолго до возбуждения в отношении меня этого уголовного дела. Это случилось в тот самый момент когда 04.12.2007 года я, будучи действующим заместителем прокурора города Ухты, явился в суд и сообщил известные мне факты фальсификаций доказательств в уголовном деле о поджоге ТЦ «Пассаж». Именно в тот самый день государственный обвинитель Овчинников уже знал, что пройдет время, и он будет поддерживать обвинение от имени государства, предъявленное подсудимому Чекалину.


В силу многих факторов я не склонен верить в то, что по настоящему делу будет постановлен справедливый приговор. Все дело в том, что оценка ложности или недостоверности моих показаний дана не каким-нибудь городским или районным судом. Случилось так, что такие выводы сделал Верховный суд Республики Коми. Тем самым именно Верховный суд РК не оставил выбора судье Печинину А. Н. На повестке дня остались лишь два вопроса, — квалификации моих действий и назначения наказания.


Вы спросите меня, откуда у меня такая уверенность в том, что меня однозначно осудят, ведь стороной защиты были представлены веские доказательства, опровергающие позицию обвинения. А я Вам отвечу: Вы же видели, с какой легкостью г-н Овчинников обошел все не складывающиеся в его картину обвинения моменты в своих прениях? Видели и слышали. Тогда о чем тут говорить. Ведь при написании оправдательного и обвинительного приговора суд, выносящий подобные решения, сначала должен определиться с двумя вопросами — виновен или невиновен. Вот после того как суд сделал для себя один из этих выводов, он начинает писать приговор. Если суд считает подсудимого виновным, то на уже существующее убеждение о виновности накладывается анализ доказательств, свидетельствующих о совершении преступления, а все остальное отметается как ненужный хлам. В случае решения о невиновности все происходит с точностью наоборот. По своем опыту могу сказать, что даже доказательства стороны защиты могут быть расценены судом как указывающие на совершение преступления и это ни для кого не секрет.


Все мы видели позицию суда, который дважды отказывал стороне защиты в оказании содействия для обеспечения явки бывших и действующих сотрудников УФСБ по РК. Мотивом отказа в удовлетворении ходатайств служило, по мнению суда, то, что указанные лица не смогут сообщить суду сведения, имеющие отношение к предъявленному мне обвинению. Но в Вашем присутствии был допрошен генерал Пиюков, полковник Тырин, которых суд не хотел видеть за трибуной для допроса. Неужели у кого-то из присутствующих здесь остались сомнения в том, что эти свидетели сообщили суду сведения, полностью подтверждающие мои показания о фальсификации доказательств и имеющие прямое отношение к предъявленному мне обвинению. А представьте себе, что свидетель Пиюков не явился бы сам в суд для допроса. Чтобы было тогда? Узнали ли бы Вы все, что на самом деле происходило и происходит в прокурорских кулуарах? Узнали ли бы вы все, что позиция УФСБ по РК по выявлению фальсификаторов была согласована с Генеральной прокуратурой? Конечно нет!!!


Вы только представьте себе, как много интересного нам мог поведать г-н Басманов, которого Шуклин пытался долгое время уволить. Именно из-за этого в 2007 году Басманов больше полугода сидел на больничном. А потом, после своего назначения на должность руководителя Следственного комитета, стал мстить Шуклину. Ведь никто не опроверг мои слова о том, что именно Басманов был больше всех заинтересован в моем допросе в суде только для того, чтобы потом иметь возможность подвести Шуклина под увольнение. А о личном контроле за расследованием и судебным рассмотрением дела о «Пассаже» Торлопова, мы вообще все хорошо осведомлены. Но, увы, ни следствие, ни суд почему-то не позволили стороне защиты допросить их.


Благодаря средствам массовой информации процесс в отношении меня стал действительно одним из самых гласных в Республике Коми и я благодарен им за это. Уголовное дело в отношении меня станет одной из лакмусовых бумажек, посмотрев на которую общественность сможет оценить действительность принципа независимости суда, — независимости от прокуратуры, Следственного комитета и Правительства Республики Коми. Позиции стороны обвинения и защиты в прениях сторон опубликованы многими печатными изданиями. В Интернете есть полный текст моих прений. И приговор в отношении меня тоже будет представлен для всеобщего обозрения.


Как мне несколько раз в беседах говорил г-н Овчинников, нужно уметь «отделять котлеты от мух» в деле о поджоге ТЦ «Пассаж». По моему убеждению, сам он так и не смог или не захотел этому научиться. Сможет ли суд разобраться в этой сложном процессе сепарации «котлет» от «мух», — мы с Вами обязательно увидим.


Так что же является в этом процессе «мухами», а что «котлетами». «Котлеты» — это те показания, которые я дал об известных мне фактах фальсификации. Именно те показания, которым сейчас суд должен дать оценку, а «мухи» — некие абстрактные причины молчания работника прокуратуры Чекалина Г. А., его личные отношения с братьями Махмудовыми, месть прокуратуры, политические игры вокруг поджога «Пассажа» … Этот список можно продолжать до бесконечности. Но суд в этом процессе обязан абстрагироваться от всего перечисленного, взять в руки самый настоящий сепаратор и дать ответ на один вопрос — есть ли в моих действиях состав преступления, совершил ли я уголовно-наказуемое деяние.


Давая показания в суде, я говорил о причинах моего «молчания» в ходе досудебного производства о ставших мне известными фактах фальсификаций основных доказательств причастности Коростелева и Пулялина к поджогу ТЦ «Пассаж». Мне кажется, судом доподлинно установлено, что мое молчание никак не было связано с моей корыстной заинтересованностью в исходе дела. Просто постарайтесь поставить себя на мое место. Представьте себе, что вы работаете следователем в прокуратуре, и на ваших глазах идут разговоры о необходимости фальсификаций доказательств. Обращаю Ваше внимание именно на то, что «идут разговоры», а не совершаются фальсификации на Ваших глазах. Если бы следователь Власенко или кто-нибудь другой из следственной группы при мне подделал бы хоть один протокол, я бы сразу же сообщил об этом вышестоящему прокурору. Но на тот момент я не был уверен в том, что совершены подделки протоколов следственных действий.


Поймите одно, вопросы фальсификации доказательств как само собой разумеющееся обсуждались на совещаниях при прокуроре города Ухты Санаеве. Я настаиваю на этом и только благодаря попустительству Санаева, а не моему «молчанию», фальсификации были совершены. И вот представьте себе такую ситуацию, — при мне и прокуроре города ставится вопрос о необходимости подделки протокола допроса свидетеля Хозяинова. Прокурор города реагирует на это как на обычный вопрос повестки дня. Я знаю о том, что прокуратура Республики Коми требует скорейшего направления дела в суд. И тут я заявляю о том, что слышал на совещании, но не уверен в том, что подделка совершена. Где гарантии того, что подделанный протокол допроса свидетеля Хозяинова не «потерялся» бы таким же образом, как Евсеев изъял его копию из КНД, или таинственным образом не исчез как файл этого допроса из рабочего компьютера Надуева. В итоге меня бы обвинили в том, что я разваливаю дело в чьих-то интересах, Хозяинов бы все равно опознал Пулялина и ничего бы не поменялось. Фальсификации бы продолжились, но уже никто бы не посмел заявить о том, что они имеют место.


Именно поэтому, когда дело было на столе у судей Верховного суда РК и «добропорядочные» следователи и прокуроры уже не имели доступа к его материалам, чтобы исправить свои подделки и фальсификации, я и сообщил суду об известных мне фактах. Как итог — фальсификации подтвердились, суд пришел к выводу, что в деле нет ни одного доказательства, подтверждающего причастность Коростелева и Пулялина к поджогу. Частное определение выглядело как обвинительное заключения для Власенко и нескольких работников милиции. Но, увы, в нашей республике место юстиции по-прежнему занимает политика! И как доказательство этому оправдательный приговор и частное определение было отменено. По чьей протекции я могу только догадываться, но тот общественный резонанс, который вызвал оправдательный приговор, могла погасить только его отмена.


О роли ФСБ в этом деле можно много рассуждать, но и недооценивать ее нельзя. Поверьте, меня меньше всего интересует, были ли нарушены сотрудниками ФСБ требования закона «О прокуратуре»; меня не интересует, почему именно осенью 2007 года, а не в 2006 году, ими все таки были задокументированы факты фальсификаций, ставшие известными от меня. Мне важен тот факт, что еще до моего допроса в суде заместитель Генерального прокурора России Гуцан знал о том, что работник прокуратуры города Ухты Чекалин пойдет в суд давать показания о фальсификациях доказательств, задокументированных и подтвержденных сотрудниками УФСБ по Республике Коми. Так задайтесь вопросом — почему меня никто не остановил? Значит, это было нужно Генеральной прокуратуре! А зачем это было нужно Генеральной прокуратуре? Затем, чтобы снять неудобного для всех прокурора республики Шуклина! А зачем снимать Шуклина? Потому что он полез туда, куда лезть не стоит — в «Желтый дом» и Госсовет! Неужели в «Желтом доме» и Госсовете работают не честные люди? … Этот вопрос я оставлю без ответа. У каждого даже мало-мальски адекватного жителя республики уже давно не осталось на этот вопрос второго ответа!!!


Давайте на секундочку представим себе, что я никогда не был допрошен в суде по делу Пулялина и Коростелева. Что изменилось бы? Я отвечу Вам — ничего!!! Суд под председательством Кунтаровского все равно бы вынес оправдательный приговор, а суд под председательством Никитина — обвинительный. Я бы продолжал работать в прокуратуре и наверняка в должности прокурора города или района. Никто бы и не знал, что свидетель Хозяинов никогда не мог опознать Пулялина, что протокол его допроса подделан и имеются сомнения в подлинности еще целого ряда доказательств. Пулялин и Коростелев точно также бы отбывали наказание и никому в республике не было бы дела до этих молодых парней. Ни у кого бы не возникло сомнения в их причастности к поджогу.


А что же сделал я, наплевав на свою карьеру? Я дал всем Вам шанс объективно оценить работу следствия в деле о поджоге ТЦ «Пассаж». Я дал всем Вам шанс самим убедиться в неоднозначности позиции следствия, прокуратуры и суда о виновности Пулялина и Коростелева. Я вместе с Евсеевым открыл глаза общероссийской общественности на беспредел правоохранительных органов Республики Коми. Но я не считаю себя жертвой! Я сделал сознательный выбор и буду следовать ему чего бы мне это не стоило!


Ровно за месяц до моего допроса в суде 04.12.2007 года прокуратурой Республики Коми я был выдвинут в номинанты ежегодной премии за гражданское мужество в противостоянии преступности. Я проникся идеей организаторов премии, а слова скульптора Георгия Франгуляна, создавшего символ премии запали мне в душу: «Сквозь мрачные тона нашей реальности прорываются золотые нити — это и есть наши с вами благие поступки. Замысел премии мне очень близок по духу, это настоящая награда людям, сделавший сознательный выбор в пользу добродетели, решившимся на ПОСТУПОК».


Поверьте, если бы сейчас вернуть все назад и вновь оказаться возле зала судебного заседания 04 декабря 2007 года, я бы не развернулся, а вышел за трибуну, расписался в том, что предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний, и сообщил суду все то же самое. Я ни секунды не жалел и не жалею о своем поступке. Я знаю, что могу лишиться свободы, но уверенность в том, что я буду страдать за правду, вселяет в меня силы.


Ваша честь! Заканчивая свою речь, я хочу сообщить, что Вы обязаны избегать всего, что могло бы умалить авторитет судебной власти, достоинство судьи или вызвать сомнение в Вашей объективности, справедливости и беспристрастности. Реалии современной Российской юстиции таковы, что для вынесения правосудного приговора помимо перечисленных качеств судья должен обладать настоящим мужеством. Мужеством, которое не позволит ему пойти на поводу у коррумпированных чиновников, и постановить по делу единственно возможное справедливое решение. Ваша честь, я желаю Вам мужества и прошу помнить, что от Вашего решения зависит не только моя свобода, но и жизни двух невинно осужденных двух молодых людей!!!»





Никита Белых

Никита Юрьевич Белых (род. 13 июня 1975, Пермь, РСФСР) — российский политик, экономист. Губернатор и председатель правительства Кировской области с 15 января 2009 по 28 июля 2016.


24 июня 2016 года Никита Белых был задержан в Москве, в ресторане торгово-офисного центра «Lotte Plaza» на Новом Арбате, при получении меченых 100 тысяч евро. По версии Следственного комитета, деньги (в общей сложности 600 тысяч евро) полагались губернатору «за совершение действий в пользу взяткодателя и контролируемых им АО „Нововятский лыжный комбинат“ и ООО „Лесохозяйственная управляющая компания“, а также за общее покровительство и попустительство по службе при осуществлении правительством Кировской области контроля за ходом реализации предприятиями инвестиционных проектов и ведении предпринимательской деятельности на территории Кировской области».


25 июня 2016 года Следственный комитет России предъявил Никите Белых обвинение в получении взятки в особо крупном размере [57]. В тот же день Басманным судом города Москвы он был арестован на два месяца. Спустя месяц после возбуждения уголовного дела, 28 июля 2016, уволен с должности губернатора президентом РФ Владимиром Путиным в связи с утратой доверия.


1 февраля 2018 года приговорён судом к 8 годам лишения свободы в колонии строгого режима и штрафу свыше 48 млн рублей. В июне 2018 года этапирован в колонию в Рязанской области.


«Уважаемый суд, уважаемые присутствующие. Это уже 33-е заседание. 582 дня я нахожусь под стражей. Это 13 тысяч 968 часов, 838 тысяч минут. Каждую из этих минут я думаю, как это произошло, кому выгодно представить меня нарушителем, почему следствию и гособвинению выгодно руководствоваться презумпцией виновности. Я не хочу сейчас досконально возвращаться к юридической стороне дела, все, кто хотел что-то понять, давно уже поняли. Я думаю, признания вины от меня никто всерьез не ждет. Однако после прений с моей стороны было бы неправильно не остановиться на некоторых моментах, которые прозвучали от прокуроров. Я не испытываю иллюзий по поводу мнения государственного обвинения, однако почему-то полагал, что будет создаваться видимость обеспечения законности и обоснованности обвинений.


Итак, по нескольким моментам. Еще раз хочу остановиться на дате 5 марта 2014 года. Почему я считаю эту тему принципиально важной? Во-первых, эта дата четко указана в обвинении. Во-вторых, якобы в этот день произошло некое формулирование требования взятки, с обозначением — за что, с упоминанием акций, крупных купюр и иных деталей «вымогательства».


Дальше нигде, ни в каких переговорах, записях мы не видим ни требований, ни связки с проблемными предприятиями, ни иных элементов причинно-следственных связей. Тем более нужно отметить, что ни в чем, что мы читали, слушали, изучали, нет даже намека на вымогательство. Да, есть просьба, и я это подтверждаю, связанная с участием в благотворительных проектах. Эта просьба озвучивается через три дня после большого совещания в Кирове по этому поводу. И в рамках этой просьбы, без привязки к проблемам предприятия — мы даже не обсуждали проблемы фирмы на встрече в Риге, мы обсуждали тему Ларицкого, проблемы залогового имущества области, — а Зудхаймер и обвинение считают, что все требования о взятке были сформулированы ранее, именно на встрече 5 марта 2014 года.


Проблема заключается в том, что этой встречи просто не было. Просто не было никаких контактов с этим человеком в этот день. Не было темы для встречи, поскольку все решения уже были приняты ранее и обсуждать с Зудхаймером было абсолютно нечего, не было времени для встречи 5 марта — это день между командировками, когда я ночью предыдущего дня прилетел в Киров, а вечером 5 марта улетел.


Весь день — а мы исследовали график этого дня — был расписан поминутно. Зудхаймер не заходил в этот день в правительство, мы это точно установили по базе посетителей, которая сразу была изъята и от нас никак не зависит. Из тех графиков, которые мы изучали, видно, что встречи с Зудхаймером не было, иначе это было бы зафиксировано в рабочем графике. Мы с вами видели все другие, даже 15-минутные встречи, все фиксируется в рабочем графике, в том числе фиксировались 15-минутные встречи с Зудхаймером в другие периоды. Телефонные соединения, которые мы в суде также тщательно проверили, которыми пользовались я и Зудхаймер, указывают, что мы даже не созванивались в этот день. ФСБ сама установила, и мы этот документ изучали, что Зудхаймер заходил в правительство только 15 мая 2014 года. Посещения здания правительства ни 5 марта, ни примерно в этот период не происходило.


Интересно, что прокуроры в прениях ссылаются на то, что он в этот день — это установлено по транспортным документам — прилетал в Киров. Возможно. Прилет человека в областной центр с населением полмиллиона человек вряд ли может свидетельствовать о том, что он обязательно встречается в этот день с главой региона. Если я прилетаю в Москву, это не означает, что я обязательно встречаюсь с президентом или председателем правительства РФ.


Вспоминается старый советский анекдот, когда человека в деревне арестовывают за самогоноварение. Когда он говорит, что не варил самогон, ему говорят, что самогонный аппарат есть и этого достаточно. На что он отвечает: «Пусть тогда арестовывают за изнасилование». Его спрашивают: «Вы кого-то изнасиловали?» Он говорит: «Нет, но аппарат имеется».


То есть факт прилета человека в Киров считается убедительным доказательством с точки зрения обвинения, не подкрепленным никакими другими данными: ни бюро пропусков, ни данными ФСБ, ни рабочим графиком, ни анализом телефонных соединений, — это не принимается во внимание — считается, что встреча была.


По поводу проверки показаний на месте Зудхаймера. Фраза обвинения, что такое невозможно выдумать, не выдерживает никакой критики.


Зудхаймер неоднократно бывал у меня в кабинете, и показать, как мы с ним якобы разговаривали, причем с ошибками — я сидел за столом, за которым я никогда не сидел, — не так сложно. Я понимаю, если Зудхаймер указал бы, что я его встречал в красном фраке с виолончелью, и при обыске в кабинете обнаружили бы красный фрак и виолончель — такое выдумать было бы сложно. Описать стандартную рабочую встречу в кабинете, где человек был неоднократно, не является невозможным, разве что с точки зрения прокурора.


Вообще вся ситуация по этому эпизоду мне напоминает диалог из «Двенадцати стульев» Остапа Бендера с поэтом Изнуренковым:


«Вы зачем казенного поэта обидели?» — «Я его не обижал». — «А он пришел обиженный».


«Вы встречались с Зудхаймером?» — «Я не встречался с Зудхаймером». — «А он в Киров прилетал».


Вообще показания Зудхаймера, которые следствие и обвинение считают «последовательными и не противоречащими», заставляют поднять протокол его допроса здесь 15 ноября 2017 года. Ваша честь, я процитирую, я думаю, вы хорошо помните этот разговор.


«Должен ли Никита Юрьевич сидеть в тюрьме? Я скажу: не должен». «Почему?» — задается вопрос. «Это добрый и некриминальный человек. Если вы таких садить будете, у вас тюрем не хватит».


И вот эти показания человека, который написал заявление и который в показаниях обвиняет меня в совершении особо тяжкого преступления, считаются обвинением последовательными и не противоречащими друг другу.


Еще раз остановлюсь на датах, касающихся первого эпизода, относящегося к началу 2012 года. Следствие, понимая, что оно никакой даты доказать не может, указало в обвинении целый период: март — май 2012 года. Поставили расплывчатую формулировку и, как говорит мой адвокат, уклонились от обязанности установить время преступления.


Так сложились обстоятельства, что Ларицкий, как и Зудхаймер, не проживал в городе Кирове — к счастью или сожалению для Кирова. Поэтому сопоставление графиков Щерчкова, моего, сопоставление данных по социальным сетям, которыми я много лет активно пользовался, с учетом поминутного графика перелетов Ларицкого на частном самолете, позволяет определить только три даты, когда встреча и передача денег Ларицкого Сысолятину и Щерчкову чисто теоретически возможна и когда, по мнению следствия, в вечернее время при работе моей с почтой мне якобы были переданы деньги. Мы это также исследовали.


Эти три даты: 15 марта 2012 года, когда я находился в командировке в Набережных Челнах, чему имеется множество свидетелей; 16 апреля 2012 года, в этот день я улетел в командировку, поэтому не работал с почтой в вечернее время; и 21 марта 2012 года, день, в который тоже не было вечерней работы с почтой, достаточно традиционной для моего графика, в связи с тем, что в этот день был юбилей одного из моих заместителей, на который я уехал после совещания с руководством города и самим Щерчковым. Участвовал в этом юбилее, чему много свидетелей, в том числе сам юбиляр. Что важно, после этого Щерчков уходит в незапланированный отпуск на девять дней. Во все остальные дни Ларицкий или не был в городе, или улетал утром, что противоречит показаниям свидетелей.


Отдельно хочу остановиться на показаниях свидетелей, а точнее, на отношении к этим показаниям со стороны гособвинения, озвученном в прениях. Прокуроры сказали, что к показаниям в суде Ахмадуллина, Мамедова, Лебедева, Галицких и других надо критически относиться. Я напомню, что это все свидетели обвинения. Некоторых из них я лично не знаю либо пересекался с ними исключительно на рабочих совещаниях, где они вели протоколы или были обычными рядовыми участниками совещания.


Следствие и обвинение само заявило этих свидетелей, с точки зрения следствия и прокуроров они должны были подтверждать обвинение. Эти свидетели давали на суде соответствующие подписки об ответственности за дачу ложных показаний и предоставление заведомо ложных сведений. Возможно, обвинение считает, что страх перед следствием должен быть выше, чем страх перед судом, считая таким образом, что следствие — более важный этап, уровень и элемент процесса, чем судебное заседание.


Свидетели поясняли, почему появилась существенная разница в показаниях. Обвинение посчитало некоторые из этих объяснений смешными и некорректными. Пусть суд оценит, насколько смешными и некорректными являются эти пояснения. На мой взгляд, тому есть несколько причин. Сами формулировки вопросов на следствии, которые изначально исходили из презумпции виновности и крайне однобокого понимания вопросов в целом. Классический пример — когда в показаниях представителя департамента экономического развития на следствии задается вопрос: «Действовал ли губернатор в интересах предприятий?» Тот в суде подтверждает, что действовал в интересах предприятия и в интересах области — потому что на следствии его не спрашивали, действовал ли губернатор в интересах области.


Ссылка на какие-то внутренние ограничения, предположения, что они стали давать показания на основании каких-то особых теплых товарищеских отношений, просто невозможна. Некоторых из этих свидетелей я лично даже не знаю, по работе мы никогда не пересекались. Предполагать, как это сделала во время судебного следствия прокуратура, что они мстят за то, что их выгнали из правительства, сложно — некоторых не выгоняли, а, наоборот, они пошли на повышение.


Более того, я и защита считаем, что как раз на эти показания свидетелей в ходе судебного следствия и надо опираться. Это важные источники показаний, и на них изначально было построено обвинение. В судебном следствии была возможность задавать вопросы и стороне защиты, и стороне обвинения. У нас не было с ними очных ставок, поэтому в судебном порядке мы просто проверили их показания, с учетом того, что задавались вопросы и судом тоже.


Конечно, показания в суде более объективны и именно на них надо опираться. Это касается и допросов представителей Министерства промышленности и торговли РФ, когда на следствии спрашивалось, а направлял ли губернатор какие-то сопроводительные письма в адрес министерства о поддержке проектов? Да, направлял. На вопрос, который следствие не задавало, а задавали здесь, в суде, — направились ли письма от других регионов, — представитель Минпромторга говорит: да, это была обычная практика. Даже от Кировской области такие письма носили не единичный характер.


Хочу обратить внимание на тех свидетелей обвинения, на которых обвинение особенно акцентирует внимание. Трое из них — Ларицкий, Сысолятин и Щерчков — находились, а некоторые до сих пор находятся под уголовным преследованием, в том числе не связанным с рассматриваемым уголовным делом. Говорить о последовательных и непротиворечивых показаниях Щерчкова, на мой взгляд, просто абсурд. Первые четыре показания, которые он давал на следствии, противоречат друг другу. То он ничего не знает вообще, то просто передал пакет, в который не заглядывал, то он заглядывал в пакет, то он передавал от меня просьбу Ларицкому и принимал деньги и так далее.


Все остальные свидетели, на которых ориентируется уважаемая прокуратура, находятся в зависимом от Зудхаймера положении, они этого не скрывают — Якубук, Рыжков и Цуканов получают заработную плату, работают у него. И несмотря на наличие противоречий — кто давал указание записывать разговоры, чья это была инициатива, — на все заседания они ходят с одним и тем же адвокатом.


Показания этих лиц странны не только по своим конкретным формулировкам, но и по самой логике. Совещание 25 февраля 2014 года, к которому мы неоднократно возвращались и в ходе судебного следствия, и в ходе исследования материалов, и в ходе прений, на котором присутствовали Якубук и Цуканов, они это подтвердили. Они получили протоколы совещаний. Но искаженную информацию о том, что решили и что обсуждалось на совещании, Зудхаймеру якобы передает Рыжков, который на заседании не присутствовал. А не Якубук, его близкий друг и партнер, которого с Зудхаймером связывают многолетние отношения.


Но обвинение считает, что тут нет никаких противоречий и странностей.


Я не хочу подробно останавливаться на личном деле комсомольца Зудхаймера, хотя, судя по тому, как он проникает в здание, не оставляя следов, правительства и связывается по телефону без оставления следов, он скорее агент Штази.


Показания, которые он дает, противоречат тому, что мы видим в документах. Историю про внезапно обнаружившуюся дочку в Казахстане, которую при всех показаниях — а их было более десяти — в личных данных он, в отличие от других дочерей, не упоминает, хотя дает подписку об уголовной ответственности за достоверность предоставляемых данных, о его платежах за возбуждение уголовного дела, за прекращение уголовного дела в размере $10 млн, о которых он говорит, про решения арбитражных судов, которые однозначно трактуют действия Зудхаймера как умышленные и направленные на вывод активов за пределы российской юрисдикции, про его членство в совете директоров, в котором он то ли был, то ли не был с 2010 года, про его деятельность в компании Remigal, которая сыграла определенную роль в отношениях с правительством и НЛК, про другие противоречия, которые обвинение считает незначительными… Мне кажется, правильно ставит вопрос мой защитник: кому суд должен верить в этой ситуации?


Вообще вся ситуация со свидетелями выглядит очень показательной. Следствием был заявлен, а обвинением утвержден 151 человек в качестве свидетелей обвинения. Но после того, как свидетели стали давать показания, которые, видимо, не устраивали версию обвинения, допросив менее 15% — 21 человека из заявленного списка, — обвинение неожиданно прекратило допрашивать свидетелей. Почему? Ответ, мне кажется, очень простой: они не подтверждают ту версию обвинения, на которой настаивает прокуратура. В этом вся проблема.


Несколько слов буквально о приоритетных инвестиционных проектах. Всем пришлось погрузиться в эту тему, было исследовано большое количество материалов. Только вот выводы о том, что отношение к этим проектам было какое-то особое, — я имею в виду НЛК и УК «Лесхоз» — подтверждения не нашли. Сделать это было просто: надо было изучить материалы, касающиеся прохождения всех других приоритетных инвестпроектов. Сравнить время, замечания, объем переписки по этим проектам с федеральными структурами, вызвать свидетелей с других предприятий, выполняющих интересы других предприятий, реализующих другие приоритетные инвестпроекты, — обвинение не стало вызывать их. А нам очень хотелось задать им вопросы. Мы со своей стороны вызвали собственников и представителей предприятий, реализующих приоритетные инвестпроекты, и они показали, что ситуация была одна у всех и в части отбора участков, и при согласовании и утверждении заявок, и в части нарушений, которые возникали при реализации проектов. Так в чем, собственно, заключались преференции, в чем было особое отношение? Даже формулировки обвинений «радуют» своей конкретностью. «Довольно быстро согласовали». «Довольно быстро» — это как? Какие это сроки и чем они отличаются от сроков по другим предприятиям?


Мы, ваша честь, видели, как исследовали материалы, что часть документов из дела просто выкинута. Некоторые протоколы совещаний по другим компаниям просто отсутствуют. Мы обращали внимание, что просто пропущены страницы. Очевидно, в тех материалах была информация об одинаковом подходе к реализации проектов всеми предприятиями. Еще про свидетелей, которые здесь допрашивались. Обвинение либо их не допрашивает, либо крайне критически относится к их показаниям. Я еще раз акцентирую внимание на показаниях Вершинина, Усенко — показаниях, данных не только в ходе судебного следствия, но и во время предварительного расследования, которым я обещал, что деньги на счетах благотворительных фондов будут до конца 2016 года, причем просил руководителя фонда Усенко заключать договоры, которые предполагают финансовые обязательства, исходя из того, что деньги на счет фонда до конца июня поступят.


Попытка обвинения представить несоответствие моих расходов моим доходам ничем не подтверждается. Более того, мы представили подробные расчеты, касающиеся имеющихся в моем распоряжении денежных средств, мои текущие расходы, связанные с моим проживанием в городе Кирове, мое личное потребление, все мои расходы в деле. Никаких слухов не подтвердилось, в том числе и по рапортам ФСБ.


Где эти взятки, которые я якобы получал? Что на них было приобретено? У Щерчкова — новый автомобиль, у меня — декларация и расходование средств на благотворительность в размерах, значительно превышающих размеры взяток якобы в этот период, официально проведенных и зафиксированных на счетах фондов.


Что касается отношения к событиям 24 июня 2016 года как к провокации — еще раз отмечу, что никаких подтверждений на видеоматериалах, на аудио, которые мы исследовали в суде, что я воспринимал подарок, который был мне подарен со словами «С днем рождения, Никита Юрьевич», как денежные средства, не нашлось.


Также мы установили, что с весны по мне велась работа ФСБ — еще до того, как мы в Риге стали обсуждать с Зудхаймером финансовые вопросы, связанные с участием его и его предприятий в благотворительных, социальных и культурных проектах, которые реализовывались в Кирове.


Хотел бы перейти к более общим, но от этого не менее важным вещам. Что касается моей работы на протяжении семи с половиной лет в качестве губернатора Кировской области. Должен сказать, что мне абсолютно не стыдно за свою работу. Это не означает, что все было сделано или делалось идеально. Естественно, что-то не получалось, были ошибки, но не ошибается только тот, кто ничего не делает.


А я делал. Работал по 12–14 часов в сутки, вы видели графики. Более 200 дней неиспользованного отпуска — все показания свидетелей в этом точно единодушны. Все, что я делал, было направлено не на достижение каких-то личных, корыстных целей. Вообще, для зарабатывания денег точно нет смысла идти работать губернатором Кировской области. У меня есть опыт предпринимательской деятельности, и достаточно успешный, чтобы не нуждаться удовлетворять свои личные запросы и потребности, которые достаточно скромны.


Моей целью было показать, что власть может быть другой, нежели ее воспринимает значительная часть населения. Что власть может быть открытой, демократической, направленной на решение задач населения, общественных институтов и бизнеса.


Поэтому я старался вести деятельность, принимать решения максимально открыто и прозрачно, после многочисленных обсуждений, с учетом всех мнений и позиций. Любой человек — и это не фигура речи — мог обратиться ко мне со своими вопросами и проблемами на улице, в магазине, в соцсетях — где угодно. Конечно, это не значит, что все проблемы могут быть решены. Существует огромное количество ограничений — бюджетных, нормативных, прочих. Но, как и главный герой романа Кена Кизи, я могу с уверенностью, а главное — с удовлетворением сказать: «Я хотя бы попробовал это сделать, черт побери».


Наверное, кому-то это не нравилось. Кому-то интересно поддерживать миф о том, что все чиновники — мздоимцы и думают исключительно о том, как поживиться за счет других. Эти мифы из той же серии, что все правоохранительные и надзорные органы крышуют оргпреступность, суды получают решения по звонку сверху. Эти мифы и другие позволяют легко управлять настроениями людей, решать тактические задачи, на самом деле закладывая мину замедленного действия под государственный фундамент.


По моему глубокому убеждению, развитие государства возможно только при наличии взаимного доверия, уважения и совместной работы населения, гражданских институтов, предпринимательского сообщества и власти. Именно поэтому значительная часть моей деятельности была направлена на повышение активности и развитие самосознания всех участников процесса. Этому посвящены проекты поддержки местных инициатив, открытый народный бюджет, вовлечение бизнеса в развитие территорий, на которых они работают, благоустройство, культурные проекты, создание комфортной среды проживания — этих направлений были десятки.


Путин считает странными действия Белых, получившего валюту от бизнесмена в ресторане

Именно поэтому я занимался благотворительной деятельностью, вкладывая собственные средства. Да, я это делал публично, но не с целью пиара. Поверьте, для пиара можно потратить деньги более эффективно. А для того, чтобы подавать пример другим и призывать других к подобной деятельности, начинать надо с себя. С той же целью я участвовал в субботниках, сдавал нормы ГТО, организовывал донорское движение — чтобы дать ответ на вопрос: а готовы ли вы сами делать то, к чему призываете?


Любая мысль о преследовании мной корыстных интересов представляется нелогичной и абсурдной. Коррупционная суть — как беременность: нельзя быть чуть-чуть беременным и нельзя быть чуть-чуть коррупционером. Ты либо ставишь общественные интересы выше своих, либо нет. Промежутков не существует. Можно один раз обмануть много людей или много раз обманывать одного человека, но нельзя постоянно обманывать большое количество народа.


Поверьте, берет ли кто-то взятки или нет, предпринимателям и народу известно, шила в мешке не утаишь. Тем более удивительным кажется, что о взятках заявляет предприниматель, который не живет в регионе, не любит ездить в Киров и Россию, а предпринимательское сообщество, постоянно работающее в регионе и живущее там, — а среди них много иностранных инвесторов — ничего об этом не знает. Эксперты специализированных институтов развития: АСИ, других структур, проводящие анонимные опросы бизнеса по инвестиционному климату, тоже ничего об этом не слышали.


Странно все это и странно, что гособвинению это не кажется странным. Видимо, кто-то считает, что это не нужно, что не так надо работать. Ну, как говорили римляне, я сделал что мог, кто может — пусть попробует сделать лучше.


Я искренне желаю процветания Вятскому краю, жителям и бизнесу Кировской области. Очень благодарен тем людям, которые прислали мне письма и телеграммы со словами благодарности за работу, со словами поддержки, кто не отвернулся от меня в этой ситуации, в которой я оказался. Спасибо им за это.


Меня очень сильно лично задело, что в прениях прокуратура заявила, что мои действия дискредитируют государственную власть. Марина Георгиевна и Светлана Сергеевна, как умные дамы, — а я действительно считаю их умными дамами — не могут не понимать, что это их действия дискредитируют государственную власть. Но, как они сами сказали, работа у них такая.


Как известно, существуют две конкурирующие теории, объясняющие неприятные и трагические эксцессы, происходящие в жизни: теория заговора и теория хаоса, ее иногда называют «теория бардака». Я не сторонник заговоров, я просто надеюсь, хочу надеяться, что суд разберется в этом хаосе. Сейчас у меня одно желание и одна мечта — быть рядом с людьми, которых я люблю и которые любят меня, быть рядом с женой, заниматься своими сыновьями — а сейчас у меня их четверо, и они в таком возрасте, когда важно лично заниматься воспитанием. Я действительно много им недодал, близким людям, моей семье, и это моя ошибка. Так получилось. Так расставил приоритеты еще в молодом возрасте: сначала работа, потом все остальное. А поскольку работа занимала все время, в графиках и режимах не хватало места для тех, кто в этом нуждался важнее всего. И что бы дальше не произошло, я должен эту ситуацию исправить. Для всего этого нужно здоровье, которое за последнее время сильно поистрепалось. В меня вкололи столько капельниц и уколов, сколько не было за всю прошедшую жизнь. А мне уже 42 года. Я понимаю, что это купирование проблемы, а не полноценное лечение.


Благодарю вас, ваша честь, за то, что при организации судебного процесса вы шли мне навстречу в трудных ситуациях, связанных с моими болячками, иначе последствия могли быть более печальными. Я прошу извинить меня тех, кто ждал сегодня политических заявлений, — я не хочу этого делать. Я хочу одного: чтобы суд разобрался в ситуации и принял справедливое решение. В заключение своей речи прошу уважаемый суд, ваша честь, прошу вынести справедливое решение по моему делу и полностью меня оправдать.»





Надежда Савченко

Надежда Викторовна Савченко (укр. Надія Вікторівна Савченко; род. 11 мая 1981, Киев) — украинский государственный и политический деятель. Герой Украины (2015).


Бывшая военнослужащая Вооружённых сил Украины, капитан Вооруженных сил Украины. Штурман-оператор вертолёта Ми-24 3-го отдельного полка армейской авиации Вооружённых сил Украины. Савченко получила известность после того, как при неясных обстоятельствах оказалась в российском СИЗО.


9 июля 2014 года представитель Следственного комитета РФ Владимир Маркин сообщил, что Управление по расследованию преступлений, связанных с применением запрещенных средств и методов ведения войны СК РФ, предъявило Н. Савченко обвинение в пособничестве в убийстве журналистов ВГТРК Игоря Корнелюка и Антона Волошина. По версии следствия, участвуя в боевых действиях на востоке Украины в составе батальона «Айдар», она определила координаты группы журналистов и передала их украинским силовикам. В дальнейшем с использованием этих координат был произведён миномётный обстрел, от которого погибли журналисты. В. Маркин уточнил, что Н. Савченко обвиняется в совершении преступления, предусмотренного ч. 5 ст. 33, п.п. «а, б, е, ж, л» ч. 2 ст. 105 УК РФ (пособничество в убийстве двух и более лиц в связи с осуществлением служебной деятельности, общеопасным способом, по мотивам политической ненависти, совершенное группой лиц). Он также пояснил, что обвинение предъявлялось Савченко в присутствии адвоката и переводчика, а о факте задержания посольство Украины в России было уведомлено сразу же.


Осуждена Донецким городским судом Ростовской области и приговорена к 22 годам лишения свободы. Помилована указом президента РФ от 25 мая 2016 года.


Текст по публикации https://www.svoboda.org/a/27587743.html и отличается от сказанного в суде.


«Я не признаю ни вины, ни приговора, ни российского суда. В случае обвинительного приговора — апелляции не будет. Я хочу, чтобы весь демократический цивилизованный мир понял, что Россия — это страна третьего мира с тоталитарным режимом и диктатором-самодуром, в которой плюют на права человека и международное право.


Абсурдной является ситуация, когда те, кто похищают людей — подвергают их пыткам, потом еще и делают вид, что имеют право их судить! О каком справедливом суде здесь может идти речь?! В России нет суда и следствия! Здесь есть фарс кукольных марионеток Кремля. И я считаю абсолютно лишним тратить время своей жизни на то, чтобы брать в нем участие!


Поэтому апелляции не будет, а будет следующее: после приговора я продолжаю голодовку еще на десять дней, пока приговор вступит в силу, и это независимо от перевода на украинский язык, потому что им они тоже умеют очень долго тянуть время. Через десять дней я объявляю сухую голодовку, и тогда у России есть не более десяти дней, чтобы возвратить меня в Украину, откуда похитили! И меня не волнует, каким образом они будут это обосновывать! Я слышала о довольно неплохих способностях Петра Алексеевича Порошенко в дипломатии. Я надеюсь, что его дипломатических способностей хватит на то, чтобы договориться в России с одним идиотом, ведь он обещал моей матери, что я еще на майские праздники 2015 года буду дома.


И пока за меня будут торговаться, жизнь меня будет покидать и Россия меня все равно вернет в Украину — живой или мертвой, но вернет!


И все эти десять дней под воротами СИЗО будет день и ночь стоять моя сестра, и будет ждать — выпустят меня или вынесут. И если вы ее посадите, на ее место придет и станет моя мать, ей 77 лет, вы и ее посадите? Тогда на ее место станет моя подруга, мой друг, а за ними украинец за украинцем! И запомните — всех вам сюда не запихнуть! А пока мои соотечественники будут стоять, простые, честные и порядочные россияне с ближайших домов начнут им подносить горячий чай, бутерброды и теплые одеяла, потому что каждый из них понимает, что завтра на моем месте может оказаться ребенок каждого из них в этой тюрьме всех народов под названием Россия!


А вот так начинаются Майданы! А оно вам нужно?! Вы же этого боитесь как огня! Поэтому Кремлю лучше вернуть меня в Украину чем скорее и живой!!!


А всему миру с демократическими ценностями лучше вовремя усвоить уроки истории и вспомнить, что в свое время Европа была толерантна с Гитлером, а Америка не была достаточно решительной и это привело к Второй Мировой Войне. Путин — это тиран с имперскими замашками, комплексами Наполеона и Гитлера вместе взятых! А медведь человеческого языка не понимает, он понимает только язык силы. Поэтому, если мы не станем более решительными и не определим вовремя правильные приоритеты, то будем скоро иметь Третью Мировую Войну!


И я, теперь уже как политик не подам руки России на политической арене. Очень не с руки подавать руку тому, кто держал тебя в наручниках, а твой народ в кандалах. Но принимая каждое свое политическое решение, я всегда буду думать, как оно отобразится на простом народе, как в Украине, так и в России. Потому что в России, несмотря ни на что, все же есть много честных, добрых и порядочных людей


[Часть добавленная на суде]

Суд украл у меня неделю жизни, и у вас теперь есть только неделя на вынесение решения. И, возможно, я до этого решения доживу. Вы можете сделать красиво и признать свою ошибку, но вину свою вы, конечно, не признаете. Вы можете зачитать приговор прямо сейчас, или завтра, или максимум через неделю. Если вы решите объявить, что приговор будет через две недели, или в конце апреля, или через полгода… Хотите показать свою силу — показывайте. Но помните, что мы играем на эту жизнь, ставки высокие, и мне в этом случае нечего терять. Я продолжу сухую голодовку, если приговор будет вынесен позднее, чем через неделю. Я все сказала, я приговора ждать не буду.»





Илья Фарбер

Дело Ильи Фарбера — резонансное судебное разбирательство по обвинению учителя Ильи Исааковича Фарбера, директора дома культуры тверской деревни Мошенка, в злоупотреблении должностными полномочиями и получении взятки.


Московский художник Илья Фарбер приехал с семьей в деревню Мошенка Осташковского района Тверской области летом 2010 года. Устроился учителем рисования, литературы и музыки в сельскую школу, занимался организацией концертов и праздников в Доме Культуры. В 2011 году был назначен директором упомянутого ДК.


В 2011 году глава сельской администрации Любовь Валеева попросила Илью Фарбера помочь с ремонтом, который проходил в то время в Мошенском ДК. Этот ремонт и стал причиной последующего судебного процесса.


Летом 2012 года Фарбер был осуждён Тверским областным судом на 8 лет лишения свободы в колонии строгого режима со штрафом 3,2 млн руб.


После отмены приговора Верховным судом России дело Фарбера рассматривал летом 2013 года Осташковский городской суд, который также пришёл к выводу о виновности подсудимого в злоупотреблении должностными полномочиями и получении взятки и приговорил его к семи годам и одному месяцу колонии строгого режима, а также к штрафу в 3,1 млн. рублей.. 11 декабря 2013 года Тверским областным судом в апелляционной инстанции обвинение в злоупотреблении служебным положением с И. Фарбера было снято, срок по обвинению в получении взятки был уменьшен до трёх лет содержания в колонии строгого режима, штраф снижен до трёх млн рублей.


31 декабря 2013 года решением Московского районного суда Твери Фарбер был освобожден по УДО (по отбытии более 2/3 срока; провел в предварительном заключении 2 года и 4 месяца). 10 января 2014 года Фарбер вышел на свободу.


«Меня обвиняют в получении взятки в 132 тысячи 600 рублей. Ха-ха. Нет ни одного доказательства, что это взятка была. Но мне всячески дают понять: заднего хода у этого катка нет. Меня все равно закатают.


Но я до сих пор под впечатлением прокурорского запроса к суду приговорить меня к 7,5 годам строго режима. Я не понимаю, и мне кажется никто, кроме прокурора, не понимает, чем обосновано это наказание. Думаю, прокурор также не понимает. Рационального объяснения этому сроку нет. За эти 7,5 лет вырастут мои дети. Я считаю, это вредительством просто. Срок настолько кровожадный, что ему удивляются даже убийцы, с которыми я сижу в СИЗО.


7,5 лет — это срок больше чем убийцам, больше чем скинхедам, торговцам наркотиков, участникам разбоев, грабежей, насильников, которые порой 5 лет условно получают. Они все выйдут на свободу раньше чем я. Мне уже кажется, что на мне какая-то красная лампочка мигает «Социальная опасность», из-за которой меня нельзя к людям допускать. Срок 7,5 лет в моем случае — это дикость. При этом перед тем, как запросить этот срок, прокурор сам сказал, что у меня есть дети…


Прокурор не стал утруждать себя даже тем, чтобы что-то анализировать и сделать какие-то выводы из выступлений свидетелей, он просто прочитал статью из «Википедии» о том, что взятки брать вредно. Это логично, потому что лето. Всем хочется гулять, купаться, а не работать.


Ровно два года назад было тоже лето, и я тогда занимался ремонтом клуба, чуть ли не ночевал в нем, и ожидал Горохова, когда тот привезет материалы и деньги…


Если бы прокурор не читал статью из «Википедии», было бы видно, что он совсем ничего не делал на процессе, кроме того, что читал обвинительное заключение, составленное следователем Савенковым и содержащее грубые ошибки.


Так, Горохов, на основании показаний которого мне предъявили обвинение, сначала был потерпевшим, а когда следствие разобралось, что я не вымогал у него деньги, что Горохов меня оговорил, то с меня сняли обвинение в вымогательстве взятки, а с Горохова сняли статус потерпевшего. И иного статуса ему присвоено не было, показаний он больше не давал. Но почему-то обвинительное заключение следователь составил на основании показаний Горохова как свидетеля. А кроме показаний Горохова ничего больше, чтобы говорило о совершении мною преступления, в материалах дела нет. Даже косвенных доказательств в деле нет.


Горохов представил следствию запись со своего диктофона, на которой только тишина и слышны чьи-то шаги. Но Горохов утверждает, что на этой записи слышно, как он передал мне 150 тысяч рублей. Но на записи этого нет. И нигде нет этих доказательств. Свидетелей этому нет. Но мне упорно вменяют это преступление. Причем, Горохов говорит, что через несколько дней он мне дал еще 150 тысяч рублей. Правда, в этот раз записи с тишиной он не предоставил…


Со всеми словами о том, как опасно брать взятки — я согласен. И я обращаю все эти слова, прежде всего, к прокурору. Я и без «Википедии» смогу рассказать, как опасно брать взятки и это будет убедительнее. Не только взятки опасно брать, но и не считать себя вообще за человека. Отказаться от себя и слепо исполнять советы, приказы своего руководства — это опасно. Это подражание фемиде в повязке в плохом смысле. Людям без погон и людям в погонах это совсем противопоказано. Потому что позор удесятеряется.


И мне стыдно за нашу прокуратуру. За прокурора мне стыдно. Стыдно перед зрителями, перед судом, перед моими защитниками.


Знаете, когда я работал в подмосковной школе учителем, мы со школьниками иногда ходили в походы и собирали мусор в лесу. И мы с детьми хотели создать организацию по сбору мусора по всей России, а потом и по всей планете. И каждый раз мне было стыдно, что этот мусор есть, который разбрасывают взрослые. И сейчас мне также стыдно за прокуратуру, за следователя, за весь Следственный комитет, за наше государство… Мне стыдно за всех них перед детьми.


Мне кажется, всем порядочным взрослым стыдно.


Сегодня мне страшно. Надо что-то сказать, глядя детям в глаза. Ведь дети о нас думают лучше, чем мы есть.


Я объясняю своим детям — дать мне 7,5 лет тюрьмы хотят дяди из областной прокуратуры.


А вот чтобы я был на свободе — хотят уже мои дети и мои ученики.


И вот мне бы хотелось, чтобы судья сделал выбор в пользу детей. Потому что у детей настоящие желания, а у взрослых дядь из областной прокуратуры — не настоящие. Они просто хотят прикрыть свою ошибку. И это желание преступно. Лучше был они попросили прощения. Они бы детям подали хороший пример этим самым.


….


Все участники моего процесса войдут в историю. Все. Есть такой список Магнитского, который ограничивает перемещения по миру преступников за их нарушения закона, а также ограничивает количество их имущества. Чтобы возник этот список, нужно было, чтобы человека замучили насмерть в тюрьме. Меня еще насмерть не замучили. Я надеюсь, мне не придется умирать, чтобы был список Фарбера. Но все равно будет известна фамилия заказчика моего дела, заказчика, который где-то маячит и никак его не рассмотреть. Но он есть.


….


Ошибкой первого процесса было то, что на суд выделили прокурора-антисемита, который испытывая ко мне очевидную личную неприязнь, постоянно указывал на мою национальность присяжным и требовал для меня 9 лет строго режима.


Я думаю, что этот повторный процесс также двигается не в том направлении.


Наши приговоры с Навальным похожи. А когда я прочитал про суд над ребятам по болотному делу, то подумал, что, наверное, меня судят в том числе, и за это дело тоже


Потому что сейчас, наверное, такое время в России что судят именно тех, кто хочет что-то изменить.


Ребята с Болотной пытались изменить что-то через взрослых людей, через обращение к власти. Я пытался через детей. Я объяснял уже, что ремонтируя клуб, я был бескорыстен. Я хотел сделать лучше. Лучше детям, их родителям, гостям, которые будут приезжать к нам в клуб.


И нас всех — и меня, и ребят с болотной — судят нелепо, показательно, стремясь упрятать на большой срок.


Печально. Все это говорит о незаметно наступившем тоталитарном режиме.


Учитывая это, ждать оправдательного приговора по-моему делу смешно и наивно.


Хотя я рад, что это все сейчас в нашей стране происходит, потому что когда-нибудь какой-нибудь процесс может быть станет последней капелей, которая повлияет на восприятие мира, жизни людей нашей страны.


Хотелось бы очень, чтобы меня отпустили к детям, хотелось бы, чтобы прокуратура и следователь извинились, перед тем как их уволят и внесут какой-нибудь в список и самих осудят за их преступления. Хочется, чтобы они все попросили прощения. И не передо мной. Перед страной. Перед детьми. Чтобы бы дети это видели, как сильные просят прощения.


А пока мне смешно слышать, как ОМОН, прокуроров, судебных приставов, следователей и прочих называются силовиками. Если бы меня спросили малыши, почему их называют силовиками, я бы ответил что с иронией: «Это не силовики, а слабовики, боящиеся потерять свое место, не получить звания и т.д.». Они все не того боятся. Надо бояться жить не по совести. И в тюрьме, конечно, находятся они, а не мы — те, кого судят неправедно. Нам боятся нечего. Нам только стыдно. Стыдно и парням с болотной, и Навальному, и Офицерову и всем, кто что-то понимает в этой жизни. Стыдно за беспомощность свою перед детьми.


Но мне всегда думается, что есть шанс. Я знаю, что справедливый приговор вынести по моему делу трудно, это требует мужества от судьи. Многие люди забывают смотреть на небо, многие забывают смотреть на своих детей, многие забывают думать о том, что думают их дети. Не все помнят о том, что дети все видят, все понимают и воспитываются нашими поступками. Мне хочется, чтобы судья не забывал, что дети верят, что ему хватит мужества вынести справедливый приговор. Есть много вариантов. Можно вынести условное наказание. Даже 7,5 лет судьей могут быть определены как условный срок. Можно вынести реальный срок но с отсрочкой, чтобы я все таки успел на ранней стадии — моему младшему ребенку меньше 3 лет — побыть с ними хотя бы несколько лет. Можно назначить меньше срок… Можно учесть, что я два года до приговора нахожусь в СИЗО — самых строгих условиях, которые только есть. С людьми которые совершают еще большие преступления, чем убийства. Мне не разрешали видеться с родными год. Письма не пропускали. Сажали в карцер. Мотали по разным камерам… Только если ты признаешь вину, сам следователь может тебе дать мобильный, чтобы ты поговорил с мамой. Я не признавал свою вину…


Вот это суду тоже можно учесть и решить, что достаточно над мной издеваться.


Я прошу подумать над моими словами. Не воспринимать их как формальность. Я не знал, дадут ли мне вообще последнее слово, поэтому я не готовил его, и уж тем более — не пересказывал «Википедию». Я говорю то, что думаю, то что у меня в сердце.


Я специально не говорил про состояние здоровья. Потому что в СИЗО я видел, как поднимаются по лестнице в камеру слепые, или как человека вносят в камеру без обеих ног, или рук… И у сокамерников его и у всей администрации СИЗО глаза на лоб выскакивают и обсуждать все начинают — ЧЕМ он может совершить преступления?


Еще я видел, как из СИЗО выносят на носилках и грузят спешно в машину человека. Не потому, что надо ему оказать быстро помощь, а потому что надо, чтобы он не умер на территории СИЗО…


Наши тюрьмы созданы как раз по принципу ослабления человека, вытягивания из него здоровья. Или людей унижают физически, или словесно. Все это ослабляет даже сильного человека.


А сильнее делает только любовь.


Я долго думал, зачем все это нужно. Потом догадался: наши тюрьмы нужны нашей несчастной власти в таком виде — чтобы сажать сильных. Потому что сильный человек составляет этой власти конкуренцию. И с помощью тюрем власть славно борется со своими конкурентами.


Я все думаю, в чем власть видит меня конкурентом. Я ведь стал директором сельского клуба, потому что больше никто не хотел им стать. Мне говорили некоторые в селе, как я мог приехать с фамилией Фарбер в деревню и занять пост директора клуба и заниматься с детьми?..


21 век на дворе. Я, конечно, не воспринимал это всерьез. Потому что в селе Мошенка были другие люди — это родители учеников моих. Они не приезжали на этот суд. Потому что они занимаются делом. А суды — этим людям кажется, что они ни на что не влияют. У них огород, скотина, которыми надо заниматься, у них дети… Поэтому я когда читаю в статьях что, все население Мошенки было против меня, — это неправда. Сами дети не были против меня. А будущее за детьми. Поэтому я с ними и занимался мусором. Потому что ребенок собирающий мусор, не совершит безобразие.


Через несколько минут или часов мне будет оглашен приговор. Как я понимаю, он уже составлен. То, что мне дали последнее слово — это просто ради соблюдения формальности.


Мне бы хотелось, чтобы суд вспомнил о детях. Что дети верят в справедливость, они отказываются верить в несправедливость, для них мир рушится, когда она наступает.


Я прошу вынести приговор если не оправдательный, то такой, который может отпустить меня к моим детям.


Спасибо.


И я хочу сказать, что это не последнее мое слово.»





Григорий Пасько

Григорий Михайлович Пасько (род. 19 мая 1962 года) — советский и российский военный журналист, член Союза журналистов России (1986) и Союза писателей России (1997).


23 ноября 1997 года арестован, ему инкриминировалась статья 275 УК РФ («Государственная измена»): сообщалось, что при вылете в Японию у журналиста были изъяты документы, предварительная оценка которых показала, что они содержат составляющие государственную тайну сведения.


20 июля 1999 года военный суд Тихоокеанского флота приговорил Пасько по части 1 статьи 285 УК РФ («Злоупотребление служебным положением») к трем годам лишения свободы в колонии общего режима и освободил из зала суда от отбывания наказания в связи с амнистией.


Военная коллегия через полтора года отменила приговор флотского суда от 20 июля 1999 года. Дело было направлено на новое судебное рассмотрение в тот же суд в ином составе судей.


25 декабря 2001 года Тихоокеанский флотский военный суд в закрытом судебном заседании признал Пасько виновным в государственной измене в форме шпионажа и приговорил к лишению свободы сроком на четыре года с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Отбыв в заключении в Уссурийской колонии более полугода, Пасько был освобождён условно-досрочно.


Последнее слово оглашено в суде 16 июля 1999 года.


«Настоящее уголовное дело — это не дело по статье о государственной измене: в судебном разбирательстве о ней речь практически не велась. Все, о чем говорили участники процесса, в том числе все свидетели, касалось исключительно моей профессиональной деятельности журналиста.


В нашей стране свобода слова гарантирована законами. Однако, свобода человека, который произнес или опубликовал это слово, не гарантирована ничем и зависит от произвола негодяев. Я в этом убедился на личном опыте.


Говорят, история повторяется дважды: первый раз — как трагедия, второй — как фарс. Но и фарс может стать трагичным. История шпиономании периода тридцатых годов была трагедией нашего народа. Сегодня та же история наследников НКВД, начавшаяся как фарс, может вылиться в трагедию — трагедию безвинно осужденного человека.


Только суд — независимый, бескорыстный и справедливый — может положить конец разыгравшейся трагедии. Есть ли у нас такой суд?


Александр II сказал Председателю Петербургского окружного суда А.Ф.Кони по делу об убийстве Верой Засулич градоначальника Трепова: «…Правительство вправе ждать от суда и от вас особых услуг». Анатолий Федорович ответил царю: «Суд постановляет приговоры, а не оказывает услуги».


Я прошу уважаемый суд по настоящему делу постановить приговор. ФСБ и прокуратура ТОФ уже и так достаточно погрязли в услугах.


В последнем слове я позволю себе еще раз обратить внимание суда на те обстоятельства, которые, по моему мнению, игнорированию не поддаются, даже при чьем-то большом желании.


В российской доктрине уголовного права обосновалось мнение, что преступление должно считаться совершенным при наступлении последствий. Из материалов уголовного дела, незаконно возбужденного в отношении меня, отчетливо видно, что мои журналистские взаимоотношения с японскими коллегами не нанесли ни малейшего ущерба России и не могли нанести, потому что, во-первых, я ничего противозаконного не совершал, а, во-вторых, экологическая тематика журна-листских исследований законодательством РФ засекречиванию не подлежит.


Более того, если бы следствие велось объективно и всесторонне, можно было бы собрать достаточно доказательств причастности моих публикаций и фильмов к выделению Японией 25 млн. долларов на строительство плавучего завода по очистке ЖРО на ТОФ.


В обвинительном заключении столь часто употребляются слова «государственная тайна», что они уже, по крайней мере, со стороны обвинения утратили свой изначальный смысл. Закон РФ «О государственной тайне» трактует гостайну как защищенные государством сведения в области военной, политической, экономи-ческой и иной деятельности, распространение которой может нанести ущерб безопасности России. Если при-менить данное определение к материалам, которые были якобы изъяты у меня на квартире, то, во-первых, сведения, содержащиеся в них, защищены государством не были, так как не содержали грифов секретности.


Во-вторых, сведения, содержащиеся в документах, не относятся ни к одному виду деятельности, перечисленному в определении понятия «государственная тайна». В-третьих, в деле нет ни одного Указания на какой-либо ущерб безопасности России, но даже на то, что данные сведения были распространены, переданы или стали кому-либо известны.


На протяжении судебного разбирательства мы имели возможность убедиться в том, что следствием и затем прокуратурой ТОФ были грубо нарушены основополагающие требования российского законодательства — ряд статей Конституции Российской Федерации. К ним относятся: неприкосновенность частной жизни (ст. 12), презумпция невиновности, состязательность и равноправие сторон (ст.12), презумпция невиновности, освобождение обвиняемого от обязанности доказывания, толкование неустранимых сомнений в пользу обвиняемого (ст. 49), недопустимость доказательств, полученных с нарушением закона (ст. 50); привилегия против самообвинения, свидетельский иммунитет (ст. 51) и другие.


Свыше двухсот процессуальных документов настоящего уголовного дела содержат свидетельства того, что они добыты незаконным путем. В их числе документы, изъятые у меня на таможне, и протокол обыска на квартире. Уже своевременное исключение из материалов дела только двух этих документов должно было положить конец произволу в отношении невиновного человека. Но произвол продолжается прямо-таки с маниакальным психозом, что в очередной раз свидетельствует: лица, незаконно возбудившие уголовное дело и заключившие в тюрьму невиновного, фабриковавшие материалы дела и еще практически вводившие в заблуждение органы правосудия, должны нести уголовную ответственность за содеянное.


О многочисленных фактах фальсификации доказательств я привел суду все необходимые письменные показания с конкретным Указанием томов, листов дела и статей УПК РСФСР и УК РФ. Суд не только вправе, но и обязан принять меры по фактам нарушения законности.


Однако даже сфальсифицированные доказательства не содержат ни одного факта, доказывающего мою виновность. Из ст. 49 Конституции РФ видно важное положение, вытекающее из принципа статьи: «не доказанная виновность обвиняемого по своим правовым последствиям приравнивается к ДОКАЗАННОЙ НЕВИНОВНОСТИ».


Оказывая на меня всяческое психологическое и физическое давление на этапе предварительного следствия, сотрудники ФСБ очень хотели услышать от меня признание моей виновности. Произнося последнее слово я решил доставить такое удовольствие стороне обвинения. Да, я виноват: в том, что честно выполнял долг журналиста; в том, что являюсь патриотом своей Родины — России, стремился способствовать привлечению иностранных инвестиций в страну для решения экологических проблем; в том, что не заметил, как в нашей стране закончилась гласность и усохли ростки демократии; в том, что недооценил подлость и цинизм, мстительность и беззаконие со стороны КГБ-ФСБ, сотрудничать с которыми я все время отказывался; в том, что забыл о существовании таких человеческих качеств как трусость, злость, зависть, тупоумие, холуйство, присущих некоторым представителям ФСБ и прокуратуры ТОФ, и не только ТОФ; в том, что выполняя свой долг журналиста, мешал своими публикациями в СМИ творить беззаконие действительным врагам и изменникам Родины, пустившим по ветру богатства страны либо не препятствовавших этому.


Я «виноват» в том, что не оговорил себя, не признал виновность, не струсил перед угрозами физической расправы. Я виноват в том, что я есть и что я еще жив.


Я еще и еще раз обращаю внимание суда на абсурдность и бездоказательность обвинений в мой адрес. Вся эта категоричность обвинительных утверждений, вся эта напыщенная и крикливая чушь нужны стороне обвинения только для того, чтобы замаскировать их юридическую ничтожность и преступную сущность.


За всеми многочисленными нарушениями законности со стороны ФСБ и прокуратуры отчетливо видны циничные повадки людей, которым в этой жизни все сходит с рук в силу одной лишь их принадлежности к так называемым правоохранительным органам. Они были стопроцентно уверены в том, что какой-то там журналистишко испугается их и оговорит себя: ведь, по их мнению, не может не испугаться, поскольку в советском человеке страх перед органами сидит в генах. Этот страх сильнее всего, ибо он, как писал кто-то, «давит изнутри, как бы от имени бессчетных жертв репрессий всех поколений».


Это уголовное дело войдет в историю российской юриспруденции как проявление рецидива НКВД-КГБ сталинского режима, как попытка возродить в России политический сыск, цензуру, страх, гестаповские методы и беззаконие во всех их бесчеловечных проявлениях; как беспрецедентный факт фальсификации всех без исключения доказательств при четком осознании стороной обвинения своих противоправных действий. Обвинительный приговор в любой его форме только подтверждает факты существования беззакония в нашем государстве.


Оправдательный приговор единственно справедливый в этом деле — занес бы фамилии судей в учеб-ники юстиции, как создавших прецедент проти-востояния натиску беззакония и произвола со стороны органов ФСБ и прокуратуры и проявивших не только мудрость и мужество, но и оставшихся на позициях профессиональных долга, чести и порядочности.


Я призываю суд не допустить торжества беззакония, обезопасить меня и общество от такой госбезопасности, которая издевается над российскими законами и международными законодательными актами, всячески попирая права человека и дискредитируя как саму себя, так и наше государство в его стремлении к демократии.»





Юрий Самодуров

Юрий Вадимович Самодуров (род. 27 сентября 1951, Москва) — российский гражданский активист, публицист и общественный деятель, кандидат геолого-минералогических наук (1985).


Организовал первую инициативную группу «За увековечение памяти жертв политических репрессий " (впоследствии «Мемориал»), выдвинул первую её программу — добиться от Верховного Совета СССР решения признать необходимым увековечить память жертв политических репрессий в СССР и поручить обществу «Мемориал» (по его просьбе) под руководством избранного гражданами Общественного совета создать посвященный жертвам политических репрессий национального значения музей, архив (с именами всех жертв политических репрессий), библиотеку и памятник, бывший директор-организатор Музея и общественного центра им. А. Д. Сахарова (1996—2008).


В 2004 году в Таганском суде Москвы прошли слушания по делу о выставке «Осторожно, религия!», прошедшей в Музее и общественном центре имени Андрея Сахарова. Прокурор требовал для Самодурова трех лет лишения свободы. В марте 2005 года федеральный судья Владимир Прощенко вынес приговор, признав Самодурова виновным в разжигании религиозной вражды и приговорив его к штрафу в сто тысяч рублей.


За проведение в Музее и общественном центре имени Андрея Сахарова в 2007 году выставки «Запретное искусство-2006» (куратор Андрей Ерофеев) в 2010 году снова был приговорен Таганским судом к штрафу в сто пятьдесят тысяч рублей (прокурор снова требовал для Самодурова трех лет лишения свободы).


Последнее слово оглашено в суде 3 марта 2005 года.


«Ваша честь! Как обвинительный, так и оправдательный приговор по делу о выставке «Осторожно, религия!», организаторов которой прокуратура обвиняет в публичном оскорблении религиозного чувства православных верующих, вызовет возмущение у значительного числа людей, и можно с уверенностью сказать, что «точку» в этой истории Таганский суд, к сожалению, не поставит.


Не стремясь предугадать, каким будет решение суда, я как директор Музея и центра имени Андрея Сахарова буду говорить только о наиболее принципиальных и общественно-значимых аспектах данного уголовного дела.


Но прежде чем говорить об этих аспектах, хочу сказать о том, что касается меня как частного лица.


I


Поскольку обвинение в определенной мере затрагивает мою личную репутацию и честь, сообщаю суду, что никогда в жизни я не подталкивал, не науськивал и не провоцировал кого бы то ни было — будь это частное или должностное лицо, группа лиц или общественная организация — к религиозной или национальной неприязни, ненависти и вражде в отношении к какому-либо другому человеку или группе лиц. Подобные намерения и шаги мне даже во сне не снились. Может быть, смешно это говорить, но я до сих пор по-настоящему не рассердился ни на публику, которая в коридорах суда шипела мне и моим коллегам в спину: «Жид!», «Мы вас будем потихоньку уничтожать!», «Холокоста на вас нет!», ни на свидетелей обвинения, которые разгромили выставку, а затем с молитвенником в руке врали суду. Пожалуй, я не подам руку только г-же Лочагиной, г-ну Шаргунову и неизвестной мне Анне Сергеевой, за то, что последняя пишет и публикует дурно пахнущие антисемитские эпистолы, а первые — явно поощряют ее труды. Я несколько раз был в Чечне. Моя главная идея и цель во время поездок заключались в том, чтобы несмотря на то, что там происходит, препятствовать появлению необратимой неприязни у чеченцев к русским военнослужащим и вообще к русским и русской культуре и наоборот (хотя российским военнослужащим и чеченским боевикам, пытавшим и уничтожавшим людей или торговавшим ими, я никогда не прощу их преступлений).


Я упоминаю об этих обстоятельствах, потому что трудно придумать более неподходящее для меня обвинение чем то, что цель выставки «Осторожно, религия!», которую я сознательно принял и одобрил, якобы была направлена на разжигание религиозной и национальной вражды. То же самое относится к моим коллегам. Обвинять Людмилу Василовскую и Анну Михальчук в намерении вызвать религиозную ненависть и национальную вражду у кого бы то ни было к кому бы то ни было — оскорбительно для их человеческого достоинства и абсолютно нелепо.


II


Поскольку обвинение в разжигании межрелигиозной и межнациональной ненависти и вражды предъявлено мне как должностному лицу, хочу как директор, отвечающий за организацию работы Музея и центра имени Андрея Сахарова, еще раз объяснить суду, с какой целью Музей и центр имени Сахарова провел выставку «Осторожно, религия!» и почему ее разгром для меня и всех сотрудников был полной неожиданностью. Цель выставки «Осторожно, религия!», которая проходила в светском учреждении культуры, вдали от мест религиозного почитания, — заключалась в том, чтобы дать художникам возможность свободно выразить их собственное отношение к религиозности, религии, церкви и т. п. сюжетам. Так как участников выставки было около 40 и большинство из них выросло в семьях с моральными и ценностными установками христианской культуры, спектр точек зрения в их работах получился таким, который, по сути, существует в российском обществе, — преобладал интерес к христианству, варьирующий от полного принятия Русской Православной церкви до весьма критического отношения к определенным аспектам ее деятельности. Интересно, что ни одна из работ не выражала принципиального, атеистического неприятия веры в Бога (хотя и этого можно было ожидать, поскольку участие в выставке было свободным для всех желающих и ограничения и требования у куратора выставки были только к качеству работ в плане их художественной выразительности).


Часть представленных на выставке экспонатов, особенно те, фотографии которых после разгрома неоднократно публиковали СМИ («Не сотвори себе кумира» или «Фото недорого», автор А. Зражевская; «Вначале было слово», автор А. Дорохов; «Coca Cola. This is my blood», автор А. Косолапов), вызвала негодование многих православных верующих и священнослужителей в связи с тем, что христианские религиозные символы использовались художниками не для выражения веры в Бога (прошу прощения за передачу сути дела столь обыденным образом), а свободно применялись и свободно интерпретировались ими для выражения своего личного отношения к тем или иным аспектам религиозного сознания и аспектам взаимоотношений светских и религиозных институтов. Т.е. по замыслу и характеру работ эта была выставка светского, а не религиозного искусства.


Поскольку на выставке «Осторожно, религия!» не было ни одной работы — за это в меру своего понимания их смысла я могу поручиться, — в которой вера в Бога представлена как что-то негативное, нелепое, несовременное, вредное, глупое и т. п. (хотя закон допускает публичную демонстрацию вдали от мест религиозного почитания и таких произведений!), — разгром выставки оказался для всех сотрудников музея и для всех ее участников полной неожиданностью. В последовавшей за этим разгромом кампании против Музея и центра имени Андрея Сахарова — цель выставки «Осторожно, религия!» была представлена, как издевательство Музея и центра имени Андрея Сахарова, его директора и участников выставки над верой в Бога, что совершенно абсурдно (что касается названия выставки, запятая, а не двоеточие после слова «осторожно» и перед словом «религия» достаточно ясно и недвусмысленно передают замысел куратора и Музея — показать различное отношение к религии, существующее в разных группах российского общества -как позитивное, так и негативное).


Когда в СССР церковь и верующие подвергались гонениям и притеснению со стороны государства по атеистическим мотивам, сочувствие правозащитного сообщества и большинства граждан (мое собственное в том числе) конечно же было на стороне верующих. В то же время я не хочу жить в клерикальном государстве, в котором понятие религиозного греха и религиозно обоснованных норм и запретов стали бы частью законодательства именно в качестве таковых (не важно — будут это нормы шариата или православия). При этом я рассматриваю веру в Бога как одну из вечных форм человеческого сознания, а религию, церковь как практически вечные, влиятельные, необходимые значительной части любого общества и существующие при любом государственном строе гражданские институты, хотя не всеми одинаково воспринимаемые и далеко не всем дорогие и нужные.


И верующие и не верующие в Бога люди, священники, депутаты, прокуратура, суд легко и четко различают и обычно не применяют критерии и оценки из сферы религиозных догматов и сакрального, религиозного искусства — к произведениям и выставкам, смысл которых заведомо иной. Если же происходит наоборот — как это случилось с экспонатами выставки «Осторожно, религия!», — причина лежит не в искусстве, не в художниках, не в Музее и не в религии, а за их пределами.


В обвинительном заключении и в материалах дела я не встретил ни одной ссылки ни на одну норму права, запрещающую или регламентирующую показ в стенах светского учреждения культуры, каким является Музей и общественный центр имени Андрея Сахарова, художественных произведений, в которых религиозные символы или аллюзии на них представлены в ином контексте и облике и наделены иным смыслом и значением, чем религиозный, в частности, тот, который мы видим на православных иконах и к которому привыкли.


Не задевая и не желая оскорбить чью бы то ни было веру в Бога (издеваться над верой в Бога мне даже в голову не может придти), я считал и считаю допустимым свободное использование и свободную интерпретацию в сфере современного нерелигиозного искусства различных религиозных символов, образов, сюжетов, даже если это по тем или иным причинам неприятно кому-либо из верующих. Такова логика и законы существования интеллектуальной и политической свободы в светском государстве, а миссия светского учреждения культуры — Музея и центра имени Андрея Сахарова (равно как и других светских музеев и галерей) заключается наряду с прочим в защите светского характера государства. Я считаю Музея и своей как директора ошибкой, но никак не правонарушением, что на афише выставки «Осторожно, религия!» не была помещена надпись: «Художники в своих работах свободно интерпретируют религиозные символы. Просим тех, кто не готов к этому, воздержаться от посещения выставки». Впредь Музей и центр имени Андрея Сахарова будет при необходимости всегда помещать на афишах такие надписи.


III


Теперь буду говорить только о принципиальных и общественно-значимых аспектах данного уголовного дела.


Конституция и законодательство Российской Федерации не устанавливают правовых запретов и ограничений на использование и интерпретацию в искусстве религиозных символов и образов. Облик и смысл художественных произведений, созданных с использованием религиозных символов и сюжетов, может резко противоречить Библии, церковным нормам, рамкам религиозного искусства и вообще религиозному сознанию.


Часть верующих, не говоря уже о православных священниках, вполне искренне воспринимает подобные выставки, спектакли, фильмы, книги т. д. как оскорбительные для себя лично и даже как намеренно направленные на оскорбление чувств всех верующих, а потому не принимает подобное положение вещей и борется с ним, используя все доступные средства. Ярким примером служит состоявшаяся в середине февраля с.г. в Екатеринбурге публичная, с вынесением на улицу икон, акция православных священников и прихожан, требовавших запретить показ в городском театре балета «Распутин», так как представленные на сцене в балетных костюмах персонажи — Николай II и члены его семьи — причислены Русской Православной церковью к лику святых. При этом священники ссылались на то, что подобное оскорбление с точки зрения религиозного сознания образов святых является, по их мнению, уголовным преступлением (!). Уместно вспомнить, что во времена Пушкина духовная цензура официально не дозволяла поэтам печатать в стихах словосочетание «божественная ножка» и т.п., поскольку полагала, что термин «божественный» нельзя публично использовать в профаном контексте. С другой стороны, светский характер российского государства и, безусловно, секулярный в целом характер современной российской культуры, ее обширные связи с европейской секулярной культурой, а также сама логика существования всех видов современного искусства (кино, балет, театр, литература, изобразительное искусство и т.д.), которое стремится к преодолению всех и всяческих границ и бросает вызов традиционным обычаям, запретам, идеям, практикам — делает абсурдным «патриотическое» намерение нескольких депутатов Госдумы ввести в законодательство нормы по защите религиозной символики наряду с государственной.


Таким образом, проблема использования в светском искусстве религиозных символов и аллюзий обладает всеми признаками общественно-политического конфликта по значимым для его участников идеологическим вопросам. Пусковым механизмом для оформления конфликта и самого вопроса послужило уголовное преследование организаторов выставки «Осторожно, религия!», которое было инициировано ее разгромом, осуществленным группой православных верующих, фактически получивших на свой шаг одобрение у священника, и последовавшим за этим разгромом обращением Госдумы к Генеральному прокурору России с просьбой «незамедлительно провести проверку по факту разжигания религиозной вражды организаторами выставки «Осторожно, религия!». Высокопоставленные представители Московской Патриархии тоже назвали эту выставку преступлением. Естественно, что после такого письма из Госдумы дело было доведено прокуратурой до суда. Естественно, что общественно-политическая и идеологическая подоплека конфликта приобрела в прокуратуре форму обвинения организаторов выставки в совершении уголовного преступления по статье 282 УК РФ. О характере конфликта говорит также то обстоятельство, что государственные обвинители, свидетели обвинения и защиты, сами подсудимые почти не тратили в суде силы и время на доказательство или опровержение инкриминируемых подсудимым в обвинительном заключении намерений и деяний («предварительный сговор + для проведения в Москве выставки, + концептуальная направленность которой состояла в + выражении + унизительного и оскорбительного отношения +»), а вели в судебных заседаниях жаркие дебаты по принципиальному вопросу — можно ли в России показывать выставки, спектакли, фильмы, издавать книги, которые, по свидетельству священников и верующих, оскорбляют их религиозное чувство, притом, что сами музейщики, режиссеры, художники, авторы честно думают и говорят, что заведомо не имеют цели и намерений чьи-либо религиозные чувства оскорбить, но допускают и понимают, что их произведения могут восприниматься какой-то частью верующих, может быть большей частью, как оскорбительные и неприемлемые с точки зрения религиозного сознания.


Освещающие конфликт журналисты — около 400 (!) публикаций за два года, религиозные и светские общественные организации и сотни граждан, выступивших с публичными заявлениями о желательности или наоборот недопустимости суда над организаторами выставки, тоже больше всего спорили и спорят и писали и пишут об этой проблеме.


Я полагаю, что разрешение идейного и общественно-политического конфликта о «правильном/неправильном» и «допустимом/недопустимом» изображении и использовании в искусстве религиозных символов, образов и аллюзий на них не может быть предметом уголовного разбирательства. Вероятно, единственный выход — хотя и сложный и долгий и, к сожалению, тоже небесконфликтный — знакомство российской общественности с произведениями современного религиозного и светского искусства, в которых узнаваемые, но совершенно непривычные российскому глазу религиозные сюжеты и образы могут вызвать резкое неприятие у части зрителей, в том числе православных верующих, если они полюбопытствуют на такие выставки пойти. Если представители церкви или часть граждан при этом сочтут, что какой-либо фильм, спектакль, выставка задевают их религиозные, национальные или патриотические чувства, они имеют право и могут обратиться в суд с гражданским иском о компенсации им морального ущерба и/или запрете демонстрации фильма, постановки, выставки, продажи книги. Такие иски следует рассматривать как нормальный и правомерный способ предъявления соответствующих претензий к авторам художественных произведений и к сотрудникам учреждений культуры. Именно подобные иски, а не обвинения в уголовном преступлении являются в европейских странах, к которым относит себя Россия, последним по резкости способом разрешения конфликтов в сфере культуры между религиозным сознанием (религиозными догматами) и нерелигиозным сознанием.


Представляется, что этот долгий и небесконфликтный путь — единственно реальный для развития русского национального сознания. По мнению пользующихся авторитетом как в религиозных, так и в светских кругах русских философов Николая Бердяева и Григория Федотова формула русского национального сознания принципиально дуалистична и только внутренняя напряженность его полярностей дает русскому сознанию развитие и движение — необходимое условие всякой живой жизни. С такой точки зрения действия Госдумы, действия прокуратуры, а также действия представителей церкви и тех граждан, которые требуют уголовного наказания для организаторов выставки «Осторожно, религия!», направлены не на продолжение, а на прекращение спора религиозного и нерелигиозного в русском национальном сознании и, соответственно, не на его развитие, а на его омертвение. Ни верующим, ни Московской Патриархии, ни Госдуме, ни прокуратуре, ни суду — такой результат их усилий, надеюсь, не нужен.


В качестве примеров выставок, которые учат религиозной терпимости и демонстрируют совершенно непривычные российскому зрителю образы Бога, я мог бы назвать очень большую фотовыставку «Тело Христово», которая была показана в Гамбурге с декабря 2003 по апрель 2004 г. (я ее видел), или выставку «100 взглядов на Бога», показанную в Лондоне с ноября 2004 по январь 2005 г., или выставку современного религиозного искусства (живопись, скульптура) в кафедральном соборе в Лилле (Франция), которую я видел в апреле 2004 г.


Понятно, что проводить такие выставки в России следует не для того, чтобы порадовать атеистов и обидеть православных, католиков, протестантов, иудеев, а для того, чтобы познакомить российскую общественность (в этой сфере, естественно, очень консервативную) с возможностями современного искусства говорить о самых сложных вещах — как люди представляют себе Бога, как воспринимают религию и церковь — и притом говорить необычным, нетрадиционным, «неправославным» или вообще нерелигиозным художественным языком.


Хочу отметить, что прокуратура, к счастью, не осмелилась предъявить обвинение (скандал был бы слишком велик и для суда непосилен!) более чем тридцати художникам — из числа участников выставки «Осторожно, религия!» — чьи работы были оценены выбранными следствием экспертами как направленные на разжигание национальной и религиозной розни и оскорбление национального и религиозного чувства. Ограничившись их допросами как свидетелей, следствие и прокуратура сделали вывод, что художники не виновны — они просто передали свои работы в Музей и центр имени Андрея Сахарова.


Не стремясь предугадать решение Таганского суда по делу о выставке «Осторожно, религия!», я считаю целесообразным назвать несколько главных общественно-значимых последствий как обвинительного, так и оправдательного приговора:


1) Обвинительный приговор противоречит статьям 13, 14, 28, 29, 44 Конституции РФ и ст. 6 Федерального закона о свободе совести и религиозных объединениях. Оправдательный приговор — соответствует этим конституционным нормам.


Cт.13 (пп.1,2) Конституции гласит: «В Российской Федерации признается идеологическое многообразие, никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной»; ст.14 (п.1): «Российская Федерация — светское государство. Никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной»; ст.28: «Каждому гарантируется свобода совести, свобода вероисповедования, включая право исповедовать + любую религию или не исповедовать никакой, свободно выбирать, иметь и распространять религиозные и иные убеждения и действовать в соответствии с ними», ст.29 (п.1,3,4,5): «Каждому гарантируется свобода мысли и слова; Никто не может быть принужден к выражению своих мнений и убеждений или отказу от них; Каждый имеет право свободно передавать, производить и распространять информацию любым законным способом +; Гарантируется свобода массовой информации. Цензура запрещается». Ст. 44 (п.1, 2) Конституции гласит: «Каждому гарантируется свобода литературного, художественного, научного, технического и других видов творчества, преподавания +; Каждый имеет право на участие в культурной жизни и пользование учреждениями культуры, на доступ к культурных ценностям». Примечание: выставка «Осторожно, религия!» вызвала ненависть и вражду у группы верующих только к самим ее участникам и организаторам и на ней не было ни одного агитационного или пропагандистского плаката, текста и т. п. материалов, поэтому проведение выставки не нарушает опущенный нами пункт 2, статьи 29 Конституции: «Не допускается пропаганда и агитация, возбуждающие социальную, расовую, национальную или религиозную ненависть и вражду. Запрещается пропаганда социального, расового, национального, религиозного или языкового превосходства».


Cт.6 Федерального закона о свободе совести и религиозных объединениях гласит: «Проведение публичных мероприятий, размещение текстов и изображений, оскорбляющих религиозные чувства граждан, вблизи объектов религиозного почитания запрещается». За нарушение данной нормы, кстати говоря, предусматривается не уголовная, а административная ответственность (ст.5.26 КоАП). Из этого следует, что если какие-либо выставки и спектакли и т. п. оскорбляют религиозные чувства какой-то группы граждан, закон не запрещает их проведение в учреждениях культуры, расположенных не бок о бок с местами и объектами религиозного почитания.


2) Обвинительный приговор противоречит ст.19 Всеобщей Декларации прав человека. Оправдательный приговор — соответствует этой статье. Данная статья гласит: «Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное беспрепятственное выражение их; это включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ».


3) Обвинительный приговор означает, что российское государство и Московская патриархия объявляют о начале строительства «религиозного забора» между Россией и остальной Европой в сфере свободы совести и права на свободное распространение, получение и обмен информацией и идеями, что негативно скажется на репутации нашей страны. Оправдательный приговор — направлен на закрепление и развитие в России религиозной терпимости к инаковерующим и инакомыслящим.


4) Обвинительный приговор — серьезный юридический и политический шаг по превращению православия в государственную религию и по размыванию в нашей стране принципа отделения церкви от государства. Обвинительный приговор организаторам выставки означает, что российское государство в лице его судебного органа объявляет о государственной, карательной защите ортодоксального религиозного сознания в его конфликте с менее ортодоксальным или вообще нерелигиозным сознанием по вопросу о «правильном/неправильном» и «допустимом/недопустимом» изображении и использовании в искусстве религиозных символов, образов и аллюзий на религиозные темы. Тем самым государство в неявной форме уравнивает государственную и православную символику, что, безусловно, явится шагом на пути превращения православия в государственную религию. Оправдательный приговор означает, что суд правомерно защитил принципиально светский характера российского государства.


Хочу назвать также несколько общественно-значимых, характерных особенностей данного судебного процесса.


1) Представители государственного обвинения предъявили в качестве доказательств вины подсудимых показания свидетелей обвинения, которым нельзя доверять как свидетелям, и заключение экспертов, которым нельзя доверять как специалистам по современному искусству. Вызванные прокуратурой и допрошенные в суде в качестве лиц, испытавших моральные страдания при посещении выставки, свидетели обвинения оказались именно теми людьми, которые ее разгромили и все до одного солгали суду, что незнакомы друг с другом и пришли на выставку, чтобы ее осмотреть, что находились они в выставочном зале и осматривали экспонаты от тридцати минут до часа, в то время как установлено, что они приехали на выставку с целью ее разгромить и пробыли в зале менее 10 минут, занимаясь только порчей экспонатов. Искусствоведческий раздел экспертизы, положенный в основу текста обвинительного заключения, написан специалистом по современному искусству, которая сама сказала в суде, что с 1993 г. она не была ни на одной выставке современного искусства, поскольку эти выставки ей страшно не нравятся и ей до сих пор не ясно — искусство ли это. Другие разделы искусствоведческой экспертизы написаны специалистами по древнерусскому искусству.


2) Характерен нескрываемый антисемитский настрой подавляющего большинства людей, которые во время процесса постоянно приходили в судебные заседания, чтобы услышать и, вероятно, поддержать государственное обвинение. Представители прокуратуры объективно находились в процессе на стороне такого рода людей, которые открыто и публично говорят и пишут о своей ненависти к евреям, о необходимости их выдворения или уничтожения. Характерно, что приглашенный прокуратурой в качестве свидетеля обвинения представитель русской православной церкви оказался — вот ведь совпадение! — священником того самого храма Благовещения в Петровском парке, прихожане которого на следующий день после того, как батюшка дал показания в суде, разгромили в Москве 15 февраля 2005 г. Центр русской духовности, в Хуторском переулке, принадлежащий Церкви Божией Матери Державной (известный в народе как Богородичный центр). В суде священник свидетельствовал главным образом о том, как тяжко были оскорблены религиозные чувства его прихожан выставкой «Осторожно, религия!» (похоже, что так же тяжко, как существованием Богородичного центра).


3) Письма протеста против неправомерности возбуждения уголовного дела и суда над организаторами выставки «Осторожно, религия!» направили в Таганский суд и СМИ многие отечественные и зарубежные общественные организации: Русский ПЕН-центр, Движение «За права человека», «Мемориал», Институт Прав человека, Internatonal League for Human Rights, Human Rights Watch, Committee of Concerned Scientists (США) и др., кроме того, аналогичные письма направили в суд православные верующие (письмо подписали около 50 человек) и лица, работающие в сферах образования, науки, культуры (под письмом около 400 подписей). Выраженная в этих обращениях и письмах позиция, как и позиция подсудимых, заключается в том, что в светском государстве неправомерно превращать в предмет уголовного обвинения и суда конфликты из-за произведений искусства, которые с точки зрения религиозного сознания вызывают негативную оценку религиозных и иных общественных организаций и граждан. Эту позицию высказали в своих показаниях суду авторитетные специалисты религиоведы и культурологи: доктора философских наук — Ю. Левада, А. Пелипенко, Д. Фурман, И. Яковенко, авторитетные специалисты по современному искусству: Л. Бажанов (художественный руководитель Государственного центра современного искусства), А. Ерофеев (зав. Отделом современных течений Третьяковской галереи), Евгения Кикодзе (искусствовед, член Ассоциации искусствоведов России и Международной ассоциации современного искусства), Е. Деготь, Н. Абалакова, А. Сосна (директор Зверевского центра современного искусства). Аналогичное заключение прислал в суд Н. Гиренко, ныне покойный, наиболее квалифицированный в России эксперт по уголовным делам о возбуждении межрелигиозной и межнациональной розни.


4) Суд принципиально практически не ограничивал ни представителей государственного обвинения, ни подсудимых и их защитников, ни свидетелей обвинения и защиты в постановке и обсуждении в судебных заседаниях значимых по мнению участников процесса вопросов и с согласия представителей прокуратуры разрешил защите вести полную аудиозапись всех судебных заседаний. Все аудиозаписи в последующем расшифровывались и ставились на сайт Музея и центра имени Сахарова www.sakharov-center.ru. Таким образом, процесс по делу о выставке «Осторожно, религия!» был абсолютно открытым, что выгодно отличает его от других, получивших известность в нашей стране судебных процессов.


На суде, в печати и в частных разговорах говорили, что в Музее имени Сахарова выставке «Осторожно, религия!» — не место и что Сахаров был бы против нее. Хочу привести слова самого Сахарова: «Я подхожу к религиозной свободе как части общей свободы убеждений. Если бы я жил в клерикальном государстве, я, наверное, выступал бы в защиту атеизма и преследуемых иноверцев и еретиков» («Воспоминания», т1., стр.471, М., 1996).


В 1990 г. я, будучи в первый раз за границей, с горечью и восторгом увидел книги религиозных писателей, имена которых я слышал, но в России эти книги купить было нельзя, они были запрещены. Одну из них я тогда прочел, это была замечательная книга «Святые древней Руси» Григория Федотова. Ее теперь свободно можно купить в Москве, причем в разных изданиях. Вот — одно из них. Я не хочу, чтобы другие книги, например, каталоги выставок «Тело Христово», «Сто взглядов на бога» и т. п. — вот они — снова оказались в Москве вне закона и под запретом цензуры, теперь уже православной.


В заключение хочу привести запомнившуюся и яркую оценку вызванных выставкой «Осторожно, религия!» событий, как они видятся зарубежному наблюдателю. Профес-сор Уолтер Рейч, бывший директор музея Холокост в Вашингтоне написал в мае 2004 г. в одной из крупных американских газет (Waschington Post), что «подсудимые по делу о выставке „Осторожно, религия!“ играют роль канарейки в шахтном стволе русской истории» (когда-то канарейки служили индикаторами рудничного газа — их помещали в шахтные выработки и они оставались в живых и пели до тех пор, пока концентрация газа не начинала угрожать жизни людей).


Надеюсь, Ваша честь, что Ваше решение и приговор Таганского суда по уголовному делу о проведении в столице светского государства, в светском учреждении культуры, расположенном вдали от мест религиозного почитания, художественной выставки, вызывающей негативные чувства и оценки с точки зрения религиозных догматов, будет настолько недвусмысленным и правовым, что его, при необходимости, подтвердит Европейский суд — высшая судебная инстанция всей Европы, в том числе России.»





Артём Лоскутов

Артём Александрович Лоскутов (15 сентября 1986, Новосибирск, СССР) — российский художник, один из организаторов ежегодных шествий «Монстрация» в Новосибирске и фестиваля некоммерческого кино «Киноварь», режиссёр и оператор фильма «Нефть в обмен на ничего» (2011), соавтор фильма «Русская зима» (2015). Лауреат государственного конкурса в области современного искусства «Инновация» (2010).


15 мая 2009 года Лоскутов был задержан сотрудниками Центра по противодействию экстремизму. При досмотре у Лоскутова был найден пакет с 11 граммами марихуаны. 18 марта 2010 года Дзержинский районный суд огласил приговор по делу и оштрафовал Лоскутова за хранение марихуаны на 20 тыс. руб.


14 декабря 2010 года стало известно о возбужденном против Лоскутова уголовном деле по обвинению в оскорблении представителей власти (ст. 319 УК РФ).


В июне 2012 года мировые суды Железнодорожного и Центрального районов Новосибирска признали Лоскутова виновным по части 2 статьи 5.26 КоАП (нарушение законодательства о свободе совести, свободе вероисповедания и о религиозных объединениях — оскорбление религиозных чувств граждан либо осквернение почитаемых ими предметов, знаков и эмблем мировоззренческой символики) и приговорили его к штрафам в размере 500 руб. каждый в связи с тем, что он разместил на рекламных стендах в центре Новосибирска изображения, стилизованные под православные иконы, с призывами освободить арестованных участниц группы Pussy Riot.


Последнее слово было оглашено в суде 15 марта 2010 года.


«Я не буду касаться юридической стороны обвинения, потому что адвокат в своей речи уже доказал полную несостоятельность обвинения, и я согласен с ним по всем пунктам защиты.


Скажу другое: расправа надо мной готовилась уже давно, и я об этом знал. 1 мая 2008 года сотрудники УБОПа, тогда ещё не переименованного в Центр Э, попытались похитить нескольких участников мирного, праздничного, согласованного с городской администрацией шествия Монстрация, на котором уже несколько лет сознательные молодые и немолодые люди создают свою собственную историю, предъявляя адекватные требования к нашей абсурдной реальности. В тот день участников Монстрации, незаконно доставленных на Октябрьскую, 86, сотрудники УБОПа перефотографировали, переписали паспортные данные, и пообещали в случае повторного участия в Монстрации, «обнаружить у каждого из них наркотики», цитирую со слов Александры Поповой, допросить которую, несмотря на неоднократные ходатайства защиты, суд постеснялся.


В апреле 2009 интерес сотрудников УБОПа, теперь уже называющихся борцами с «экстремизмом», под которым подразумевается любая критика действий власти, разоблачение коррупции чиновников, борьба с произволом милиции, и даже использование цитаты Максима Горького «Права не дают — права берут», так вот, интерес сотрудников Центра Э к участникам Монстрации возобновился. Под вымышленными, возмутительными и не имеющими никакого отношения к реальности предлогами, Олег Трофимов, допрошенный в суде, названивал в мой университет, моей матери, и требовал повлиять на меня, чтобы я явился «на беседу», ссылаясь на некие имеющиеся у него заявления о том, что, якобы, я «состою в сатанистской секте, жгу кошек и собак». Я осознавал незаконность этих вызовов, но чаша моего терпения переполнилась, и дабы остановить это безумие, 1 мая я пришёл на так называемую беседу в Центр Э, к Сергею Миллеру, допрошенному в суде. В беседе Миллер обозначил своё личное негативное отношение к Монстрации, и недвусмысленно сказал, что в уголовном кодексе много статей, которые, при желании, могут быть применены к участникам Монстрации и, особенно, к её организаторам, к числу которых он относит, в первую очередь, меня. На этом мы расстались.


В этот момент уже было вынесено постановление областного суда о прослушивании моего телефона. Мотивировкой было указано то, что я «являюсь лидером преступной группы, которая намеревается организовать массовые беспорядки, сопровождающиеся насилием, погромами магазинов и офисов, поджогами и порчей имущества, а также оказанием возможного сопротивления представителям власти, вынашиваю намерения перекрыть движение наземных видов транспорта в период проведения майских праздников». В моих действиях якобы усматривались признаки состава преступления, предусмотренного ч.1 ст. 212, ч.1 ст. 268 УК РФ.


Утром 15 мая, когда все майские праздники уже закончились, а никаких беспорядков так и не произошло, Миллер неожиданно позвонил мне и вновь попытался вызвать «на беседу». Прислать необходимую в таких случаях повестку он отказался, отказался и обозначить цель данной встречи. Я совмещал работу в университете с учёбой, в тот день у меня была назначена предзащита дипломной работы, и пропускать её без уважительных причин я не собирался, о чём и сообщил Миллеру, на что получил выглядящую абсолютно реальной угрозу быть задержанным в течение дня подчинёнными Миллера: «ты дерзкий, я за тобой машину пришлю с собаками» — пообещал он. Своё слово Миллер сдержал, и вечером того же дня я был похищен сотрудниками Центра по противодействию экстремизму. К слову, вечер пятницы это очень удобное для похищения время: на работе меня никто не потеряет ещё как минимум пару дней, а собрать необходимые характеристики для слушания по мере пресечения за выходные практически невозможно. Всё должно было пройти максимально бесшумно и незаметно.

В суде Миллер утверждал, что к похищению и заведению уголовного дела не имеет никакого отношения, однако очевидно, что его прямой подчинённый Трофимов уже после заведения дела собирал на меня характеризующие данные, приобщённые к делу на слушаниях о выборе меры пресечения, в том числе распечатки неких текстов и фотографий неизвестного происхождения, под которыми стоит его подпись и фамилия, опрашивал моих соседей, вызывал на «беседы» родителей свидетелей защиты, приходил на такую «беседу» и ко мне в СИЗО. При этом в рапорте, который являлся основанием для заведения дела, указано, что, по оперативной информации, я якобы распространял наркотические вещества в несуществующем вузе. Информация, очевидно, придумывалась в то утро настолько оперативно, что даже перечитать её времени не хватило. Белые нитки, которыми шито это дело, впрочем, предстают взору внимательного зрителя на всём протяжении шитья.


Напомню суду об откровенных фальсификациях. Например, протоколы допроса Беляцкой дознавателем Голиковой. В материалах на арест, л.д. 21—22 — в протоколе нет подписи дознавателя. В материалах уголовного дела, л.д. 42—43 — в протоколе появляется чья-то подпись, но это определённо не подпись Голиковой, цвет ручки и толщина линии очевидно отличаются от всех остальных записей этого протокола.


Дальше, выдуманная оперативниками Центра Э девушка, которая якобы передала мне пакет с марихуаной у метро «Красный проспект». Она появилась в фантазиях оперативников с единственной целью — придать законность моему задержанию на улице Гоголя. Оперативник Крутиков, допрошенный в суде, утверждает, что преследовал её после «передачи пакета» и потерял из виду в метро. Фактически же Крутиков присутствовал при моём задержании на Гоголя и при досмотре на проспекте Дзержинского, что подтверждается, помимо моих показаний, например, показаниями Беляцкой, Шаталина, Египко и даже показаниями понятых.


Дальше, служебная машина ВАЗ 2114, на которой меня увезли с места задержания, и о которой вдруг забыли упомянуть оперативники, утверждая, что ушли оттуда мы все пешком, т. к. ВАЗ якобы сломался. Лгут они вот по какой причине: я сидел в наручниках на заднем сиденьи, зажатый между двумя оперативниками. В такой обстановке проще простого воспользоваться моментом неразберихи и подбросить в мою сумку что угодно, в отличие от рассказанной ими истории. Наличие ВАЗа подтверждается как минимум теми же свидетелями, что и наличие Крутикова. При этом прокурор имеет смелость утверждать, что показания оперативников последовательные и взаимодополняющие.


Дальше, оперативники врут о моей сумке, говоря будто бы это был рюкзак, затягивающийся верёвкой и имеющий сложные застёжки. Сумка моя — от противогаза, соответственно расстёгиваться она должна моментально, это необходимое для такой сумки условие. Более того, она и в застёгнутом состоянии имеет свободный доступ внутрь, то есть можно просунуть, например, кулак, не расстёгивая сумку, а это гораздо удобнее для подброса, в отличие от выдуманной затягивающейся верёвки и невероятно сложных застёжек, которые определённо несовместимы с необходимостью иметь быстрый доступ к противогазу.


Следующая фальсификация: Лазарев, утверждающий, что следил за мной от метро «Красный проспект» до самого момента задержания, отрицает тот факт, что Беляцкая осматривала мою сумку и вообще что-либо из неё доставала. Удивительно, но при таком раскладе в моей сумке должны быть мешки для вещей, наличие которых подтверждают моя мать, свидетели Ноздрюхина, Барсукова, Беляцкая — эти мешки я вёз для перевоза вещей, остававшихся в квартире на Гоголя. Если я не передавал их Беляцкой, то куда они делись? Как в сумке оказались наушники и кофта, надетые на мне при выходе из метро — их наличие подтверждает оперативник Крутиков. Сумка имеет достаточно небольшой размер и все эти вещи в неё не вошли бы одновременно, именно поэтому я попросил Беляцкую подержать мою сумку, пока я снимаю кофту и наушники, и заодно переложить себе мешки, чтобы освободилось место. Учитывая, что Беляцкая, помимо перекладывания мешков, доставала со дна сумки ещё и значки, не заметить пакет с наркотиками, размером с кулак, она бы не смогла.


Дальше, момент вытряхивания вещей из сумки при досмотре. 30 секунд это не «несколько секунд». Лазарев вытряхивал вещи 30 секунд, эти мои показания подтверждают понятые, при этом он закрывал сумку спиной и был одет в куртку с длинными рукавами, хотя на улице стояла жара. Вещи из легко открывающейся сумки выпадают за две секунды. Совершение полуминутных манипуляций с сумкой сложно объяснить чем-то кроме необходимости подбросить в выпавшие вещи пакет с марихуаной.

Оперативников при досмотре было не двое, как утверждают Лазарев и Борников, их было четверо: ещё Крутиков и Рыбалкин, это подтверждают и понятые. Я фактически был один против четверых оперативников и двух специально привезённых понятых (которых оперативники постоянно называли «зверями»). Уследить за действиями четверых оперативников куда сложнее, чем за действиями двух, поэтому они врут о том, что я мог спокойно контролировать ситуацию.


И наиболее очевидная фальсификация — это время появления понятых. Задержан я был в 19:00, это подтверждается звонком Беляцкой в милицию, совершённым как раз в это время. По показаниям оперативников, от места задержания до места досмотра они вели меня пять минут, потом минут 15—20 искали понятых. Однако, судя по протоколу, досматривать меня начали в 19:05. Получается, как минимум 15—20 минут я досматривался без понятых?


Дознаватель Лебедева выполняла прямые указания прокурора о направлении дела в суд, т.е. она даже и не думала искать доказательств моей невиновности, хотя её должность обязывает к этому. Лебедева заняла обвинительную позицию. Лебедева снимала почти все вопросы защиты в очных ставках. Кроме того, вспоминая о фальсифицированных подписях Голиковой в протоколе допроса Беляцкой, становится очевидным автор фальсификаций.

Защите не удалось, из-за специфической односторонней позиции суда в исследовании доказательств, доказать вчистую мою невиновность. Ходатайства о графологической экспертизе подписей Тольского и Елагина были неоднократно отклонены. Ходатайства о запросе детализации телефонных соединений Тольского и Зацепина с указанием базовых станций, чтобы определить точное время их появления, были неоднократно отклонены. Опровержение оплаты телефона в «Практике» и вообще захода Тольского, Зацепина и Соловьёвой в «Практик», что указывало бы на ложь понятых о том, каким образом они появились в месте досмотра, также стало невозможным из-за отклонения всех ходатайств защиты, связанных с этим. Речь идёт о неприобщении видеозаписи с камеры наблюдения, детализации счетов, списка телефонных номеров, оплаченных через единственный терминал в «Практике» в тот день и так далее. Адвокат указал, что из-за позиции судьи Никитиной он не может профессионально осуществлять мою защиту, т.е. доказать мою невиновность.

Теперь по поводу того, что наркотики, в хранении которых я обвиняюсь, были не мои. Прокурор утверждает, что если их подбросили, то я должен был написать об этом в протоколе. А что, если бы написал — был бы невиновен? Тем более, Тольский, Зацепин и даже Лазарев прямо указали, что я говорил о том, что этот пакет не мой. С момента задержания и я, и защитник просили о проведении дактилоскопической экспертизы пакета. Почему так долго принимали решение об экспертизе, почему отпечатков не нашли — всем понятно. Но почему отсутствие моих отпечатков не является для прокурора доказательством невиновности, хотя все сомнения должны трактоваться в мою пользу? Или презумпция невиновности уже отменена, вместе с Конституцией? Я не брал этого пакета в руки. Наркологическая экспертиза показала, что я не употребляю никаких наркотиков вообще. Кроме того, напомню, я совмещал учёбу с работой, в день выхода из СИЗО я защитил диплом с оценкой «хорошо», совместимо ли это с наркоманией?

В январе на канале НТВ вышел фильм Катерины Гордеевой «Мы не овощи». Фильм о людях, которые не могут мириться с несправедливостью. Этот фильм рассказывал и о моём судебном процессе. Прокурор озвучил такую позицию, что свидетели защиты выгораживают меня, помогают мне уйти от ответственности. Но он, видимо, забывает, что среди этих свидетелей есть абсолютно не знакомые со мной Антонина Прошкина, Данил Шаталин, Илья Египко — люди, которые заинтересованы лишь в справедливости. Они не поленились и не побоялись прийти в суд и дать честные показания, потому что их возмутила откровенная несправедливость, свидетелями которой они стали. Эта несправедливость возмутила и сотни людей, выходивших на акции поддержки не только в Новосибирске, но и в Барнауле, Туле, Москве, Мурманске, Нижнем Новгороде, Санкт-Петербурге, Берлине, Лейпциге, других городах. Эти люди не только подписывали обращения, проводили пикеты, представления, писали песни, снимали фильмы, но даже объявляли голодовки, а это, задумайтесь на минуточку, риск собственной жизнью. Я был в тюрьме, но я был счастлив, зная, сколько достойных людей поддержали меня, от школьников и студентов до Нобелевских лауреатов.

Всей России, да и ведь не только России, известно, что попытки приписать мне какие бы то ни было преступления с самого начала обернулись откровенным фарсом, и даже свидетели обвинения фактически дали показания в мою пользу.

Для чего же потребовались все эти провокации и грубые процессуальные нарушения, эта клевета и ложные бездоказательные обвинения? Для чего понадобился этот суд? Только для того, чтобы наказать меня? Нет, тут «принцип», своего рода «философия». За предъявленным обвинением стоит другое, непредъявленное. Осуждая меня, власти преследуют здесь цель скрыть собственные преступления.


Я не сомневаюсь, что единственно правильным и единственно законным был бы оправдательный приговор. Я знаю закон. Но я знаю также и судебную практику, и сегодня, в своём последнем слове, я ничего не прошу у суда.


Все знают, что я невиновен в том преступлении, в котором меня обвиняют. И потому я не намерен просить снисхождения. Позор для меня и моей страны, если по сути законным считается прямой, неприкрытый обман суда прокурором. Беда, если вся страна убеждена, что суд действует под влиянием чиновников и властей.


Вы можете дать мне условный срок или отправить в колонию, но я уверен, что никто из честных людей меня не осудит.

Приговор, да и сам суд — это и невольное признание значимости того, что я делал и говорил. А в будущем моя реабилитация так же неизбежна, как и сегодняшнее осуждение.


Сколько пророков убьют торгаши и тираны — столько раз на земле будет гибнуть Сократ. В новом рождаясь гении и пророке, что разглядит и достоинства, и пороки в мире своём — и поведает людям о них речью живой — будь то проповедь, будь то стих.»



home | my bookshelf | | Последнее слово |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу