Book: Сопутствующие потери



Андрей Лазарчук

Сопутствующие потери

Техникам и пилотам 3-й отдельной эскадрильи БПЛА Новороссии посвящается

Треньк клювом по проволоке. Тррреньк!

Иван Дмитриевич отложил книгу (Gary Marcus Kluge, The Haphazard Construction of the Human Mind), взял зубную щётку, подошёл к клетке. Воронёнок топтался на жёрдочке. Повернул и наклонил голову, требовательно уставился чёрным глазом. — Кар-р-роший!

— Хороший, — согласился Иван Дмитриевич и, просунув щётку между прутьями, почесал ему шейку. Глаз закатился. — Х-ха… Ка-а… Кар! — Хороший, — повторил Иван Дмитриевич. Задумался.

Воронёнку уже пора было давать имя, а имя никак не приходило. Во́ ронам имена не придумывают, имена должны возникать сами. Имя определяет всю будущую судьбу этой непростой птицы. Иногда имена появлялись моментально, а иногда — вот как сейчас — сильно задерживались… Это, в общем, ничего не значило, рано или поздно имя придёт. Но как-то неловко общаться с птицей, никак её не называя.

— Подожди меня, — сказал Иван Дмитриевич и вышел в лоджию. Открыл створку окна, высунулся в тёплую сухую ночь, набил табаком трубку, раскурил. Затянулся, поёжился от удовольствия.

Дом стоял на окраине, окна выходили на юг, почти сразу отсюда начинались дачи. Так что огней было всего ничего. Глаза понемногу привыкали к темноте, и вот уже видны стали звёзды…

…А ещё (он знал, что этого нет на самом деле, слишком далеко, но воображение рисовало) горизонт вспыхивал далёкими зарницами. Будто бы погромыхивало, и тянуло пороховой гарью и гарью сгоревшего тола…

Придерживая рукой забившееся сердце, Иван Дмитриевич вернулся в комнату. Воронёнок смотрел пристально.

— Будешь Искра, — сказал Иван Дмитриевич. — Искра.

— Исс-крра, — повторил воронёнок.

* * *

Все последние годы отпуска ему были в тягость. Хотелось в аудиторию, в лекционный зал, в библиотеку, просто в свой уютный, хоть и спартанский кабинет. Дышать книжной пылью, слышать скрип и стук рассохшегося паркета коридоров, вбивать в головы студиозусов основы знаний. Студиозусы год от года становились в массе своей глупее и глупее, но при этом наглели по экспоненте. Это был вызов, и пока что Иван Дмитриевич с ним справлялся. Хотя и знал, что рано или поздно всё кончится скандалом и увольнением. На участившиеся вопросы «Чому не державною мовою?» терпеливо отвечал на украинском, что до тех пор, пока не будет создан адекватный понятийный тезаурус, будет преподавать так, как считает нужным, поскольку в противном случае не гарантирует полной взаимной коммутации. Оппоненты слегка терялись. Ректор его защищал, но Иван Дмитриевич знал, что Потылица не всесилен и на него давят и сверху, и с боков, и снизу, со стороны студенческих патриотических объединений. Он сразу сказал Потылице, что готов уйти в любой момент и что не будет в обиде, и именно поэтому ректор готов был держать его до последнего. Чтобы в критический момент скормить толпе и эффектно, и эффективно.

Хорошо, что пока никто не знал про Вику с девочками. Но узнают рано или поздно.

Вика была племянницей, девочки-близняшки, Таня и Даша, внучками — единственными родными людьми. Они жили там, где вспыхивали зарницы. Иван Дмитриевич много раз просил её приехать к нему или перебраться в Россию. Но Вика была такая же упёртая, как он сам. Здесь наш фронт, дядя, говорила она, куда я от учеников? Она была учительницей истории, и Иван Дмитриевич понимал, что здесь, в Городе, она преподавать не сможет.

* * *

Серёжка Полторак снова сбежал из дому. Он сбегал примерно раз в полгода. А что оставалось делать, когда жизнь повторялась как дурной сон: мать приводила очередного мужика, и тот рано или поздно начинал Серёжку учить правильно себя вести? Учили все одинаково…

Хорошо было сбегать весной или осенью. Дачи в основном стояли пустые, а вскрывать нехитрые замки он умел давно. Один из «батьков», весь синий от татуировок, показал ему, как это делается, а у Серёжки оказались способности. Кстати, неплохой был мужик, руки не распускал, и, может быть, всё бы у них срослось, но однажды он ушёл из дома попить пива с друзьями — и больше не вернулся. Мать так и не смогла узнать, куда он делся. Да, может, не особо и узнавала — привела другого, и всё. Вот тот был козлина…

Сейчас, летом, прятаться на дачах куда труднее, народу много. Пришлось пробираться через заросшую сухую балку и лесополосу в заброшенную часть дачного посёлка. Была такая. Почему её забросили, Серёжка не понимал, но тут было как под Чернобылем: пустые дома, сплошной бурьян, изломанные больные деревья с пожелтевшими листьями. Домов, наверное, с полсотни на двух улочках. И — никого.

Он только начал осматриваться, когда навстречу ему из кустов вышла большая неопрятная собака. Наклонила голову, молча показала клыки. Серёжка вытащил из кармана пистолет, медленно поднял. Собака какое-то время смотрела на него, потом что-то поняла, поджала хвост и исчезла. Больше не появлялась.

Пистолет он с месяц назад вытащил у пьяного, валявшегося в гаражах. Спрятал на всякий случай — вдруг пригодится? Сепары нападут, а он без оружия. Вот — пригодился.

Некоторые домики были грубо взломаны. Туда он даже не входил. Наверняка ничего нет, да ещё и насрано по углам. Находил запертые, возился с замками, пробирался внутрь, осматривался при свете фонарика. Обязательно лез в подвал.

В четвёртом по счёту домике он решил поселиться. В подвале было полно банок, за домом нашёлся колодец со старинным ручным насосом, в шкафчике возле продавленной кровати-раскладушки лежали затхлые, но чистые простыни. Что ещё нужно человеку? Электричество. Ладно, чего нет, того нет. Обойдёмся…

Серёжка распаковал рюкзак, спрятал две буханки хлеба в кухонный шкафчик на стене — от мышей. Сел за стол, подпёр руками подбородок. Он был уставший и почти счастливый.

* * *

Часов в семь вечера Иван Дмитриевич начал собираться. Удочки в чехле, ящик со всяческими рыболовными принадлежностями, складной стульчик, старая брезентовая плащ-палатка, проволочный садок, термос, помидоры, бутерброды… Набор был надёжный и никогда не вызывал подозрений у проверяющих. Да и сам облик Ивана Дмитриевича склонял к доверию: лет семьдесят на вид, аккуратная седая шевелюра, академическая бородка, круглые подслеповатые очочки, старая «вратарская» кепочка, советских времён штормовка… и всё это трясётся в голубеньком ушастом «запорожце». Единственный предмет, который выбивался из тщательно проработанного образа, — десятидюймовый планшет, китайский ноунейм; впрочем, из всех программ там были только карты с отмеченными рыбными местами. Ну большие карты, всю область охватывающие, так их других и нет в природе. В общем, никогда к планшету патрули не цеплялись.

В девять он подъехал к даче Никиты. Никита двадцать с лишним лет назад был его аспирантом, и отношения у них до сих пор были «сенсей — кохай» — хотя Никита, конечно, продвинулся куда дальше, особенно в практическом применении их исследований. Сейчас он работал в фирме, которая разрабатывала проекты для армии и нацгвардии; там он колдовал над филинами и голубями, прекрасно зная, что это тупиковые пути. Но стоило произнести вслух волшебные слова «ночное зрение» или «киевская княгиня Ольга», как на филинов-разведчиков и голубей-поджигателей отваливали нехилые такие суммы. Собственно, из этих сумм они с Иваном Дмитриевичем и финансировали собственную программу. Красть в наше время было куда безопаснее, чем получать деньги со стороны…

Никита ждал его на крыльце, уже полностью экипированный — в шляпе, видавшем виды широком плаще и резиновых сапогах. Они обнялись и пошли в сарай, к вольерам.

— Как Машка? — спросил Иван Дмитриевич.

— Ничего нового, — сказал Никита. — То получше, то похуже. Эскулапы твердят: «Покой, покой…» А где я ей возьму этот покой? Не завезли покой в наше сельпо…

Машку, Марию Никитичну, Никита поднимал в одиночку с шести лет. Не женился. Машка блестяще закончила универ и начала работать в одесской лаборатории — тоже зоопсихология, но с морским уклоном. Платили гроши, но была хорошая перспектива уехать в Италию к профессору Канестрини — уже шла вполне серьёзная переписка. Но второго мая Машку чудом спасли из горящего дома, и с тех пор в ней что-то всерьёз надломилось; она была не борец, и на Куликово поле пошла тогда просто за компанию… Никита перевёз её в Город, держал при себе лаборанткой, таскал по врачам — без всякого результата: Машка оставалась вялой, безвольной, ничем не интересовалась, ничего не хотела, только сидела, уткнувшись в телевизор, а потом плакала ночами.

Трое воронов были готовы сегодня: Гром, Невермор и Красавец. Это была одна генетическая линия, но разные поколения — в каком-то смысле дед, отец и сын. Младшему, Красавцу, было три года, а старшему, Грому, — пять. Все были в прекрасной форме и встретили Ивана Дмитриевича весёлым покряхтыванием — передразнивали, мерзавцы.

Он их погладил, поговорил за жизнь, рассказал анекдот про ворону и обезьяну — вороны вежливо похохотали, потом умолкли. Догадывались, что им предстоит. В деле из них участвовал только Невермор, но что знает один ворон — знают все вороны.

— Ну, ребятушки, подходи по одному…

На спину птицам крепился маленький приборчик размером с сотовый телефон — приёмник и GPS-навигатор. Возле ушей на пластырь — крошечные наушники. Вороны знали — постукивает в правом уже — доверни направо, в левом — налево. В обоих — возьми выше. Постукивания сменяются шорохом — ищи внизу место и садись. Резкий зуммер — разожми когти. Всё.

Иван Дмитриевич ввёл координаты, где птицы должны его ждать. Окраина дачного посёлка рядом с целью. Когда был прошлый большой пожар, это место накрыло какой-то едкой химией, которая посушила деревья и сделала землю непригодной. Дома стояли брошенные, и даже одичавшие собаки, которых за последние годы расплодилось великое множество, там не жили. Никита, когда вёл разведку и наблюдение, пару раз сидел в одном из домиков двое-трое суток — и потом неделю не мог откашляться, развивалось что-то вроде астмы.

Когда птиц отправили в полёт, Никита вдруг сказал:

— А, может, я с вами поеду? Что-то вы неважно выглядите, товарищ доцент.

Иван Дмитриевич пристально посмотрел на него — главным образом на плащ и сапоги.

— Ты, я вижу, заранее подготовился? Почему?

— Голос у вас больной был. По телефону.

— Нет, Никита, ничего плохого не чувствую. Ну спина болит — так она всегда болит. Давай не будем менять план на ходу, не люблю я этого.

Никита хотел возразить, по глазам было видно, но передумал.

Зашёл в сарай, долго возился, вернулся со свёртком в руках.

— Давайте прятать. Они загораются только от очень сильного удара. Перевозить можно без опаски. Никаких батареек, никаких предохранителей…

— Это хорошо, — сказал Иван Дмитриевич, откручивая гайку, удерживающую спинку заднего сиденья. Там был тайник. Так себе тайник, конечно, будут искать — найдут…

Весь расчёт строился на том, что искать не станут.

Без батареек и предохранителей… наконец-то додумались, умные головы. Он вспомнил, как позапрошлый раз чуть не загубил всю операцию, про батарейки начисто забыв. От позора его спасла только внезапно испортившаяся погода, летний шквал с градобоем — вылет пришлось перенести на сутки, а потом он нащупал батарейки, три запаянные в полиэтилен «кроны», в глубине бокового кармана. Он никому не сказал об этом, но до сих пор, когда вспоминал, чувствовал, как поджимаются пальцы на ногах… Рвануло тогда знатно, больше суток шли непрерывные взрывы, а потом бухало ещё с неделю. Говорили про тысячу вагонов одних только снарядов для реактивных установок…

Никита уложил тяжёлый свёрток в нишу, Иван Дмитриевич поставил на место спинку и привинтил её, потом завалил сиденье рыбацким скарбом.

— Присядем, — сказал он.

Сам он сел на краешек сиденья «запорожца», Никита — на чурбачок у стены сарая. Неплохо было бы покурить, но последний год организм курево отвергал. Сидели просто так.

— Да, — сказал Никита, — а возьмите-ка водки. Как-то не совсем правильно — рыбак без водки.

— А есть?

Никита кивнул, встал и быстрым шагом направился к домику. Взять, что ли, его, подумал Иван Дмитриевич и тут же решил: не надо. Никита был слишком эмоционален, неуравновешен, с каждым успехом его внутреннее торжество росло, росла и вражда — и он мог просто не сдержать это в себе, чем погубил бы на проверке и их обоих, и по цепочке — ещё восьмерых. Дальше цепочка уходила за линию фронта и за границу…

На свой счёт Иван Дмитриевич был спокоен. С одной стороны — проверено, — он как никто умел играть запуганного интеллигента-пенсионера. С другой, даже если он где-то оступится, и его возьмут, он и первых допросов не переживёт. Это добавляло хладнокровия. С третьей стороны, он не испытывал вражды к этим дурным парням в камуфляже и с автоматами — он просто выполнял тяжёлую работу по ликвидации опасных предметов. Примерно как сапёр.

Никита вернулся, в руках у него была початая бутылка «Хортицы». Иван Дмитриевич положил её в пакет с помидорами и бутербродами.

— Это ты хорошо придумал, — сказал он. — Надо не забыть на будущее. Ну ладно…

Они обнялись, Иван Дмитриевич завёл мотор (чёртова тарахтелка), подождал, пока он прогреется (по идее не обязательно, но он всегда так делал — может, поэтому машинка и каталась уже полсотни лет), махнул Никите на прощание в открытое окошко — и тронулся. Сразу же пришлось включить тусклые желтоватые фары…

По прямой до места было сорок пять километров.



* * *

Серёжка проснулся от звука мотора. Казалось, прямо сквозь домик ломится трактор. По стене мазнуло пятно света, потом звук стал удаляться. Разъездились, гады, подумал Серёжка, повернулся на другой бок — раскладушка заскрипела — и попытался снова уснуть. Но почему-то не получалось. Болела голова и першило в горле. Ну вот, простыл, подумал он. Совсем же не холодно.

Он поворочался ещё какое-то время, потом встал и попил воды. Воду он накачал вечером из колодца. Сначала шла совсем ржавая, потом нормальная. Но всё равно сильно отдавала железом. Завтра надо придумать, как кипятить воду. В доме печки не было, была только за домом под навесом. Можно было бы разжечь её, но выходить совсем не хотелось. Нет, не так: выйти можно было, но ничего не хотелось делать. Вот совсем. Немного знобило.

Накинув старый, пахнущий плесенью пиджак, висевший у входа, Серёжка сел на крылечке. Было тепло и душно — и настолько тихо, что слышно было, лишь как шуршит в ушах кровь.

Огромные набрякшие звёзды смотрели на него сквозь сухие истончённые ветви.

* * *

Вороны спустились беззвучно, поэтому звуки их приземления на жестяной капот, на багажник на крыше, шаги, царапанья когтями, хлопанья крыльев для сохранения равновесия — всё это в первый миг было таким громким, что Иван Дмитриевич вздрогнул и машинально заозирался. Но никого, конечно, поблизости не было. Какой идиот будет бродить среди ночи в полумёртвом лесу?

Он похвалил птиц, погладил, скормил кулёк сырых креветок — якобы наживку. Креветок они очень любили и даже изобразили ссору за место в очереди. Сами же потом и посмеялись. Но Иван Дмитриевич чувствовал, что птицы нервничают. Им тут было не комфортно. Ему тоже.

— Ну что, мальчики, — сказал он наконец. — Займёмся делом?

Все согласно закивали, а Невермор попытался отдать крылом честь.

Иван Дмитриевич с трудом вытащил свёрток из тайника, развернул. Бомбы походили на ломы с маленькими лепестками оперения. Каждая в двух местах была обмотана полосками кожи — чтобы удобнее было держать в когтях.

Вороны пристально посмотрели на бомбы, переглянулись и отпустили какие-то нелестные замечания.

— Ладно, ладно, — сказал Иван Дмитриевич. — Всё проверено.

Он включил планшет, вывел карту, нашёл объект — в полутора километрах отсюда. Ввёл координаты в навигаторы воронов.

— Давайте по очереди, — сказал он. — Гром — первый.

Гром подлетел, вцепился когтями в бомбу, которую Иван Дмитриевич держал на вытянутых руках, забил крыльями и в свете фар с натугой пошёл сначала по прямой, набирая скорость, потом выше, выше, выше…

— Невермор, — сказал Иван Дмитриевич.

* * *

Когда все трое скрылись в темноте, Иван Дмитриевич скомкал тряпку, в которую были завёрнуты бомбы, чтобы выбросить её по дороге, завёл мотор и развернулся. Новая точка встречи была в десяти километрах. Там он снимет с воронов навигаторы и пустит их в свободный полет. Они ночь, а может и завтрашний день, порезвятся на воле, потом прилетят к Никите…

Сворачивая с колеи на грунтовку, он бросил взгляд на часы. Всё, отбомбились. Ничего не происходило. Но это не считается, прошлый раз взрываться начало через час. Пока разгорится, пока огонь дойдёт до снарядов.

А может, ошиблись ребята с этими бомбами. Сейчас бомбы казались ему совсем несерьёзными.

Против полуметра бетона… да ну… Но вроде как испытывали. Так Никите сказали — шьёт, мол, насквозь.

Ладно, мы своё дело сделали, можно возвращаться. Он ехал, поглядывая на часы. Пять минут… десять… Вот сейчас будет поворот, а там дальше пруд рыбохозяйства, где он и должен как бы рыбачить… Точка встречи.

Вдали завыла сирена.

Иван Дмитриевич притормозил, посмотрел налево.

Сначала там просто глухо бумкнуло и сверкнуло — как от далёкой электросварки. А через несколько секунд всё озарилось ослепительно ярко, и видно было, как разлетаются и исчезают редкие облака — и мгновенно вспухает белый огненный шар, забирая полнеба.

«Запорожец» подпрыгнул — и тут ударило по ушам, вдавило перепонки в мозг, зазвенело. Ивану Дмитриевичу показалось, что машинка не опустилась на дорогу, а продолжает висеть в воздухе, покачиваясь, держась на этом звоне.

Потом пришёл звук.

* * *

Проклятый трактор проехал снова. Сквозь кусты и забор Серёжка увидел только фары. Разъездился…

Он сплюнул вязкую слюну и подумал, что надо бы всё-таки вскипятить чайник. Это просто: взять дрова — вон лежит кучка, — сунуть их в печку, настрогать немного стружек, поджечь. Нагреть воды, разболтать в ней варенье — вечером вытащил из подвала две пыльные банки. Выпить. Ну чего тебе стоит?

Не-а.

Посидев ещё сколько-то времени, он встал и поплёлся в дом.

В этот момент где-то совсем близко завыла сирена. Потом звонко захлопало — будто рвались брошенные в костёр патроны.

Серёжка подошёл к пыльному окну, стал всматриваться в темноту. Да, что-то горит…

Потом всё стало ослепительно-белым, и Серёжка перестал быть.

* * *

Теперь там полыхало и гремело, и летели искры, как из исполинского разворошённого костра. Было светло. Иван Дмитриевич зарулил к пруду, выскочил из машины, не глуша мотор и не выключая фары. Земля под ногами ходила из стороны в сторону, словно под слоем дёрна волновалось разбуженное болото.

Ну где же вы?..

Подсвеченная сзади багровым, с неба свалилась тень. Это был Невермор. Он забил крыльями у ног Ивана Дмитриевича, что-то сказал. Иван Дмитриевич сунулся на колени, содрал с ворона навигатор, сунул в карман. Руки стали липкими. Ворона следовало отпустить, но… Но. Он поднял ставшую вдруг очень тяжёлой птицу, отнёс в машину. Поискал рану. Вот она, под крылом. Схватил тряпицу, которой протирал стёкла изнутри, обмотал. Вроде держится…

— Не бойся, — сказал он. — Сейчас приедем домой. А где остальные?

Впрочем, можно было не спрашивать…

Невермор лежал тихо, тяжело дыша и изредка подстанывая на ухабах и ямах.

Снова долбануло страшно, строенным ударом, вспыхнуло ярче яркого, брызнули тени — чёрные на оранжевом. Иван Дмитриевич инстинктивно сжался, втянул голову в плечи. Что-то с визгом пронеслось над машиной, взбило высоченный чёрный столб на обочине. В зеркальце было видно, как из пламени тянутся огненно-дымные щупальца, загибаются к земле. Одно такое щупальце он увидел в боковом окне — оно обогнало его, скрылось за деревьями и там расплескалось мгновенным пламенем. Ещё два протянулись над головой, врезались в какие-то постройки неподалёку от дороги…

Он гнал как мог, выжимая последнее из древнего мотора. Мотор кричал и бился, но тянул. Встречные машины стояли, сбившись к обочине, мимо них с сиренами и огнями проскакивали пожарные и полицейские. Потом потянулись военные грузовики.

До города оставалось всего ничего, когда Невермор длинно и горестно выдохнул — и затих. Иван Дмитриевич, обмирая, положил на него руку. Ворон не дышал, и сердце его не билось.

— Как же ты так, а? — спросил Иван Дмитриевич.

Он свернул на первую попавшуюся грунтовку, отъехал с километр. Тут были кусты, на ними угадывалось поле. Достав из-под сиденья лопатку, он вышел, выкопал в кустах неглубокую могилу. Перенёс туда Невермора, аккуратно закопал. Из ветки сложил звёздочку, воткнул в изголовье.

— Спасибо тебе, сынок, — сказал Иван Дмитриевич. — От девчонок моих спасибо… да ото всех, кого ты… кого вы сегодня спасли. Многих спасли…

Потом он посидел за рулём. Казалось, что беззвучно льёт дождь, стекая по стёклам. На самом деле это он плакал — не сознавая того.

Его остановили на въезде в город, проверили документы, спросили, откуда едет — он сказал. Военный покачал головой, поинтересовался, не надо ли врача. Иван Дмитриевич сказал, что сначала доберётся до дому, а там как пойдёт. Он уехал. Военный какое-то время смотрел ему вслед, потом занялся другой машиной.

* * *

Дома Иван Дмитриевич вспомнил про водку. Налил половину чайной кружки и выпил как воду, не почувствовав вкуса. Воронёнок Искра забился в угол клетки, что-то шептал. Внезапно Иван Дмитриевич осознал, что если бы Невермор не умер по дороге, если бы он не закопал его в придорожных кустах, то на посту всему бы пришёл конец. Его пробило смертным холодом. Нельзя нарушать план… Нельзя. А как тогда?..

Он вспомнил, что до сих пор так и не включил смартфон. Никита будет психовать… Пальцы плохо слушались. Машинка запустилась, экранчик засветился, и тут же раздались трели мессенджера. Это была Вика.

— Да, девочка, — сказал Иван Дмитриевич. — Ты что не спишь?

— С тобой всё в порядке? Я звоню, звоню…

— Извини. Отключил звук, решил поспать. Что случилось?

— У вас там что-то сильно взрывается.

— Нет, ничего не слышно, всё спокойно. У вас как?

— Как обычно. На окраинах погромыхивает, до нас не долетает. У тебя правда всё хорошо? Голос очень усталый.

— Коллега умер. Ты его не знаешь. Вот я и расстроился.

— Сочувствую, дядя. Ладно, тогда давай спать. Что-то я вдруг перепугалась…

— Да, надо спать. Спокойной ночи.

Он прервал связь.

Написал Никите: «Если не лёг посмотри я кажется забыл у тебя папку с черновиком синяя можно утром». Писать можно было что угодно, главное, без запятых и точек. Через пять минут Никита ответил: «На виду нет может на даче завтра позвоню».

Иван Дмитриевич отключил на смартфоне звук, оставил его заряжаться — и тут вспомнил про навигатор в кармане. Ещё один прокол… старый ты стал совсем, позывной «Дронт»…

Он не лёг, пока не разобрал приборчик, смешал электронику с другими запчастями в ящике стола, а корпус и крепление сжёг на сковороде под вытяжкой. Потом постоял под душем — вода шла еле тёпленькая — и, облачившись наконец в пижаму, лёг и вернулся к недочитанным «Несистемным конструкциям человеческого сознания». Так и уснул, и ему ничего не снилось. А может, и снилось, но он не запомнил.

* * *

Пожар продолжался три дня. Вывезли население из окрестных поселков, наглухо перекрыли шоссе. Иван Дмитриевич и Никита зашли в магазин купить водки — там устало толпились помятые невыспавшиеся военные, громко и злобно ругающие матом начальство, которое загнало сто вагонов снарядов сепарам, а чтобы покрыть недостачу — устроило пожар и сожгло пять тысяч вагонов. Никита хотел узнать подробности, но Иван Дмитриевич утащил его за рукав.

Они посидели на берегу, молча помянули погибших воронов.

— Теперь, если что — только на следующий год, — сказал Никита.

Иван Дмитриевич кивнул. Подрастали ещё четверо хорошо обученных, но они были слишком молоды и пока слабоваты физически — тренировать их и тренировать. И этим придётся заняться сильно позже, когда всё уляжется…

На четвёртый день вечером Иван Дмитриевич включил телевизор, прошёлся по каналам. Пожар на артиллерийском складе обсуждали везде, орали друг на друга, рассказывали о москалях, которые использовали космический лазер, и о сепарской диверсионной группе, загнанной на отходе в балку и уничтоженной до последнего человека. О возможных хищениях и поджоге тоже упоминали, но как-то намёками, вскользь.

Иван Дмитриевич приглушил звук и пошёл на кухню что-нибудь съесть. Когда он вернулся, на экране телевизора была большая фотография мальчишки лет тринадцати-четырнадцати. Потом фотография сменилась показом, как спасатели на фоне зарева разбирают завал, как на носилках несут прикрытое простыней тело, как рыдает растрёпанная женщина.

Куда-то делся воздух. Иван Дмитриевич нашарил пульт, включил звук.

— …жертвой террористов стал тринадцатилетний Сергей Полторак…

Пульт вдруг стукнулся об пол. Это был какой-то совсем отдельный от всего остального звук — пожалуй, единственный звук во внезапной ватной тишине. В глазах стремительно темнело. Иван Дмитриевич отступил назад, наткнулся на клетку. Понял, что её нужно открыть. Левой руки как будто не было. Не с первого раза открыл правой. Воронёнок метался, открывал клюв, пытался докричаться — напрасно. Иван Дмитриевич шагнул к окну, ударил кулаком в стекло. Медленно потекли осколки. За открывшейся пробоиной было жёлтое небо и угольно-чёрный круг солнца.

Три ворона медленно слетели сверху. Они смотрели на него и ждали.

— Не бойся, — сказал Невермор.




home | my bookshelf | | Сопутствующие потери |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу