Book: Пески Марса (Перевод Н.И. Яньков)



Пески Марса (Перевод Н.И. Яньков)

Артур Кларк

Пески Марса

Предисловие

Мой первый роман «Пески Марса» был написан в конце 1940—х годов, когда Марс казался гораздо дальше, чем сейчас. Перечитывая его снова по прошествии многих лет, я приятно удивляюсь тому, как мало он устарел на фоне бурного развития космической эры. Правда, есть несколько технических концепций, которые немного устарели (читатели могут попытаться, ради развлечения заметить их); и есть, пожалуй, гораздо больше объяснений научных основ, чем это необходимо в наше просвещенное время. Очень мало в романе того, что я бы изменил, если бы писал эту историю сегодня.

Это один из первых научно-фантастических романов о Марсе, который отказался от романтических фантазий Персиваля Лоуэлла, Эдгара Райса Берроуза, К. С. Льюиса и Рэя Брэдбери (четверо джентльменов, которыми я очень восхищаюсь). К 1940-м годам было уже ясно, что атмосфера планеты слишком разрежена, чтобы поддерживать существование высших животных земного типа. Увы, никаких марсианских принцесс быть не могло, и когда люди доберутся до Красной планеты, они уже не смогут ходить по ее поверхности без приспособлений для дыхания. Поэтому главная проблема, с которой я столкнулся при написании этого романа, заключалась в том, чтобы сделать Марс интересным и захватывающим, несмотря на все эти ограничения, или, если возможно, из-за них.

Блестяще успешная миссия «Маринер»[1] показала, что атмосферное давление на Марсе даже ниже, чем обычно предполагалось; возможно, нам понадобятся там скафандры, а не просто дыхательные маски. Кроме этого и открытия обширных кратеров — в картине планеты не произошло никаких серьезных изменений.

Прежде всего, вопрос о марсианской жизни все еще полностью открыт. В своей известной работе «Поиск жизни на Земле с километровым разрешением» Карл Саган и его коллеги использовали метеорологические спутниковые фотографии, чтобы показать, что «Маринер IV» не мог бы обнаружить жизнь даже на хорошо населенной Земле. Еще меньше он мог бы сделать это на Марсе, где мы не знаем, что ищем. Нам придется приземлиться, прежде чем мы сможем сказать, есть ли кто-нибудь в соседнем доме.

И даже тогда мы не сможем однозначно ответить на этот вопрос довольно долго, ведь площадь суши Марса больше, чем у Азии, Африки и Америки вместе взятых; его исследование займет десятилетия, если не столетия.

Тем не менее, многие тайны, которые мучили поколения людей, теперь близки к разрешению. Сколько лет исполнилось этой книге? Когда она станет вдвое старше, роботы-исследователи будут разбросаны по всему Марсу. А некоторое время спустя, люди будут готовиться к ним присоединиться.

Артур К. Кларк.

Лондон, Август 1966.


Глава 1

— Значит, ты в первый раз поднимаешься наверх? — сказал пилот, лениво откинувшись на спинку кресла, так что оно раскачивалось взад-вперед в карданных подвесках. Он небрежно сцепил руки на затылке, но это ничуть не успокоило его пассажира.

— Да, — сказал Мартин Гибсон, не отрывая глаз от хронометра, который отсчитывал секунды.

— Я так и думал. Ты никогда не не описывал взлет правильно — вся эта чепуха об обмороке при ускорении. Зачем? Это плохо сказывается на нашем бизнесе.

— Мне очень жаль, — ответил Гибсон. — Но я думаю, что речь идет о ранних рассказах. Космические путешествия тогда еще не начались, и мне пришлось напрячь все свое воображение.

— Может быть, — неохотно согласился пилот. (Он не обращал ни малейшего внимания на приборы, а до взлета оставалось всего две минуты.) — Забавно, я думаю, испытать то о чем ты так часто писал.

Это прилагательное, — подумал Гибсон, — вряд ли было бы тем, которое он сам употребил бы, но он понимал пилота. Десятки его героев и злодеев — смотрели, загипнотизированные безжалостными секундными стрелками, ожидая, когда ракеты швырнут их в бесконечность. И вот теперь — как это всегда бывает, если долго ждать — реальность догнала вымысел. Тот же самый момент лежал всего в девяноста секундах в его собственном будущем. Да, это было «забавно» — прекрасный пример литературной справедливости.

Пилот взглянул на него, понял его состояние и ободряюще улыбнулся.

— Пусть тебя не пугают твои собственные истории. Представляешь, я как-то раз на спор стартовал стоя, хотя это было чертовски глупо — так делать.

— Я не боюсь, — заявил Гибсон, привлекая к этому излишнее внимание.

— Гм, — сказал пилот, взглянув на часы. — Тогда не цепляйся так за сиденье, это всего лишь берилловый марганец, ты можешь его согнуть.

Смутившись, Гибсон расслабился. Он знал, что реагирует на воображаемые опасности, но они казались такими реальными.

— Конечно, — сказал пилот, все еще непринужденно, но теперь, как заметил Гибсон, не отрывая глаз от приборной панели, — было бы не очень удобно, если бы это продолжалось дольше нескольких минут ... а, запустились топливные насосы. Не волнуйся, при вертикальном старте  происходят забавные вещи, да пусть сиденье качается, как ему нравится. Закрой глаза, это должно помочь. (Слышишь, как включились стартовые двигатели?) Нам требуется около десяти секунд, чтобы набрать полную тягу — на самом деле это ничего не значит, кроме шума. Тебе просто придется с этим смириться. Я СКАЗАЛ, ЧТО ТЫ ПРОСТО ДОЛЖЕН СМИРИТЬСЯ С ЭТИМ!

Но Мартин Гибсон ничего подобного не делал. Он уже грациозно скользнул в бессознательное состояние хотя ускорение еще не превысило ускорения в скоростном лифте.

Он пришел в себя через несколько минут и через тысячу километров, чувствуя себя совершенно пристыженным. Солнечный луч падал ему прямо в лицо, он понял, что защита иллюминатора отодвинулась в сторону. Несмотря на яркость, свет не был невыносимо слепящим, так как только часть его просачивалась сквозь хорошо тонированное стекло.

Мартин посмотрел на пилота, склонившегося над приборной доской и что-то деловито записывающего в бортовой журнал. Все было очень тихо, но время от времени раздавались странно приглушенные звуки — почти миниатюрные взрывы, — это привело Гибсона в замешательство. Он тихонько кашлянул, возвещая о своем возвращении в сознание, и спросил пилота, что это такое.

— Двигатели нагрелись до пяти тысяч градусов и теперь быстро остывают. Ты сейчас хорошо себя чувствуешь?

— Я в порядке, — искренне ответил Гибсон. — Можно, мне встать?

После обморока его психологическое состояние было довольно неустойчивым, хотя он и не осознавал этого.

— Как тебе будет угодно, — с сомнением произнес пилот. — Но будь осторожен — придерживайся за что-нибудь надежное.

Гибсон почувствовал удивительное возбуждение. Настал момент, которого он ждал всю свою жизнь. Он же в космосе! Было очень жаль, что он пропустил взлет, но ведь об этом можно и умолчать.

С расстояния в тысячу километров Земля все еще казалась очень большой и вызывала что-то вроде разочарования. Причина была очевидна. Он видел так много фотографий и фильмов, сделанных из космоса, что удивления не было — он точно знал, чего ожидать. Там были неизбежные движущиеся полосы облаков. В центре диска четко обозначались границы между сушей и морем, и было видно бесконечное количество мельчайших деталей, но ближе к горизонту все терялось в сгущающейся дымке. Без сомнения, метеорологи пришли бы в восторг, увидев внизу анимированную карту погоды, но большинство метеорологов все равно находились на космических станциях, откуда открывался еще лучший обзор. Вскоре Гибсон устал от поисков городов и других творений человека. Да… все эти тысячи лет человеческой цивилизации не произвели никаких заметных изменений в панораме внизу.

Тогда Гибсон начал искать звезды и пережил второе разочарование. Они были там, немногие сотни и бледные-бледные, всего лишь призраки тех ослепляющих мириадов, которые он ожидал увидеть. Во всем виновато было темное стекло иллюминатора; подчинив себе солнце, оно лишило и звезды всего их великолепия.

Только одно оказалось совсем таким, как ожидалось. Ощущение парения в воздухе, возможность перебросить себя от стены к стене оттолкнувшись пальцем, оказались именно такими восхитительными, как он и надеялся — хотя помещение было слишком тесным для каких-либо амбициозных экспериментов. Невесомость стала очаровательным, сказочным состоянием, — теперь, когда появились лекарства для мобилизации органов равновесия и космическая болезнь осталась в прошлом. Он был рад этому. Как страдали его герои! (Его героини тоже, надо полагать, но ни одна никогда не была упомянута.) Вспомнился первый полет Робина Блейка в полной версии «Марсианской Пыли». Когда он его описывал, то находился под сильным влиянием Д. Х. Лоуренса. (Интересно было бы когда-нибудь составить список авторов, которые в то или иное время не оказали на него никакого влияния.)

Не было никаких сомнений, что Лоуренс великолепно описывал физические ощущения, и Гибсон совершенно сознательно решил победить его на его собственном поле. Он посвятил целую главу космической болезни, описывая каждый симптом, начиная от тошнотворных предчувствий, которые иногда можно было отбросить, до вулканических катаклизмов последних стадий и окончательного, милосердного истощения.

Эта глава была шедевром абсолютного реализма. Очень жаль, что его издатели настояли на ее удалении. Он вложил много труда в эту главу, пока он писал ее, он действительно жил этими ощущениями. Даже сейчас… 


— Это очень странно, — задумчиво произнес врач, когда почти бесчувственного автора вынули из шлюза. — Хорошие результаты анализов и сделаны все обычные предполетные инъекции. Это должно быть психосоматическое заболевание. 

— Мне все равно, что это такое, — горько пожаловался пилот, следуя за кортежем в самое сердце Первой Космической Станции. — Все, что я хочу знать — это кто будет убирать мой корабль?

Никто, казалось, не был склонен отвечать на этот крик души, и меньше всего Мартин Гибсон, который лишь смутно сознавал, что в поле его зрения проплывают белые стены. Затем, медленно, появилось ощущение нарастающего веса, и  ласковое тепло начало пробираться сквозь его конечности. Вскоре он полностью осознал окружающее. Он находился в больничной палате, и батарея инфракрасных ламп омывала его восхитительным, изнуряющим теплом, которое проникало сквозь его плоть до самых костей. 

— Ну, как? — спросил врач-офицер.

Гибсон слабо улыбнулся.

— Мне очень жаль, что так вышло. Неужели это может повторится?

— Я не знаю, ПОЧЕМУ это случилось. Это очень необычно, наши лекарства еще никогда не подводили. 

— Думаю, что это моя собственная вина, — сказал Гибсон извиняющимся тоном. — Видите ли, у меня довольно сильное воображение, я начал думать о симптомах космической болезни — очень ярко и живо их себе представлять — и прежде, чем я понял, что произошло…

— Немедленно прекрати! — резко приказал доктор. — Или придется отправить тебя обратно на Землю. Если твое воображение не перестанет забавляться, то при подлете к Марсу, через три месяца, от тебя почти ничего не останется.

  Дрожь пробежала по измученному телу Гибсона. Но он быстро приходил в себя, и ночной кошмар последнего часа уже уходил в прошлое.

— Со мной все будет в порядке, — сказал он. — Выпустите меня из этой муфельной печи, прежде чем я сварюсь.

Слегка пошатываясь, он поднялся на ноги. Здесь, в космосе, казалось странным снова иметь нормальный вес. Затем он вспомнил, что Станция вращается вокруг своей оси, а жилые помещения расположены на внешней окружности, и центробежная сила создает иллюзию гравитации.

«Великое приключение», — с грустью подумал он, — началось совсем не хорошо. Но он твердо решил не возвращаться домой с позором. Это был не просто вопрос гордости: его репутация и влияние на читателей будут подорваны. Он поморщился, представив себе заголовки:

«ГИБСОНА ПРИЗЕМЛИЛИ! КОСМИЧЕСКАЯ БОЛЕЗНЬ ОБРАЩАЕТ В БЕГСТВО АВТОРА-КОСМОНАВТА.»

Даже степенные литературные еженедельники будут пинать его ногами, а что касается «Таймс»… Нет, это было немыслимо!

— Хорошо, у нас есть двенадцать часов до старта космолета, — сказал врач. — Я отведу тебя в секцию нулевой гравитации и посмотрю, как ты там справишься, прежде чем  допустить  тебя к полету.

Гибсон решил, что это хорошая идея. Он всегда считал себя вполне здоровым, и до сих пор ему никогда всерьез не приходило в голову, что это путешествие может оказаться не только неудобным, но и опасным. Можно было смеяться над космической болезнью, пока сам ее не испытал. Но после всего случившегося ему уже не казалось что это пустяк.

Внутренняя станция — «Космическая Станция Один», как ее обычно называли, — находилась чуть более чем в двух тысячах километров от Земли и совершала оборот вокруг планеты за два часа. Первая стартовая площадка человека к звездам. Она оказывала глубокое влияние на экономику межпланетных путешествий. Все рейсы на Луну или планеты начинались отсюда; громоздкие атомные корабли плавали рядом с этим форпостом Земли, пока грузы из родительского мира загружались в их трюмы. Служба регулярных рейсов ракет на химическом топливе связывала станцию с планетой, поскольку по закону ни один атомный двигатель не мог работать в радиусе тысячи километров от поверхности Земли. Даже этот запас прочности многие считали недостаточным, поскольку радиоактивный выброс от взрыва ядерной двигательной установки мог покрыть это расстояние менее чем за минуту.

«Космическая Станция Один» с годами разрасталась. Конструкторы — авторы ее первоначального проекта — не узнали бы сейчас свое детище. Вокруг центрального сферического ядра располагались обсерватории, лаборатории связи, уникальные воздушные системы и лабиринты научного оборудования, в которых мог разобраться только специалист. Но, несмотря на все эти дополнения, главной функцией искусственной Луны по-прежнему оставалась заправка кораблей, на которых человек бросал вызов огромному безлюдью Солнечной Системы.

— Ты совершенно уверен, что сейчас чувствуешь себя нормально? — спросил доктор, пока Гибсон экспериментировал со своими ногами.

— Думаю, да, — ответил он, горя желанием двигаться.

— Тогда пойдем в приемную, там тебе дадут выпить — хороший горячий напиток — добавил он, чтобы избежать недоразумений. — Можешь посидеть там полчасика, почитать газету, пока мы будем решать, что с тобой делать.

Гибсону показалось, что на него наваливается все большее разочарование. До Земли две тысячи километров, кругом — звезды, а он пьет сладенький чай (подумать только — чай!) в комнате, похожей на приемную дантиста. Окон не было — вероятно, для того, чтобы зрелище быстро вращающихся небес не действовало на психику пациента. Оставалось рыться в грудах старых журналов, а это было нелегко, потому что журналы оказались сверхлегкие, напечатанные на папиросной бумаге. К счастью, он нашел номер «Кормчего» со своим рассказом, таким старым, что он сам забыл конец, и потому неплохо провел время, дожидаясь врача. 

— Сейчас мы пойдем в камеру невесомости. Просто следуй за мной и не удивляйся ничему, что будет происходить. — С этим загадочным замечанием врач вывел Гибсона в широкий, ярко освещенный коридор, который изгибался вверх в обоих направлениях, и вправо и влево, от того места, где они находились. У Гибсона не было времени исследовать это явление, потому что доктор открыл в стене напротив дверь и начал подниматься по металлической лестнице. Гибсон машинально прошел за ним несколько шагов, но посмотрел вперед, остановился и вскрикнул от удивления.

Прямо под его ногами уклон лестницы составлял разумные сорок пять градусов, но он быстро становился все круче, пока всего в дюжине метров впереди ступени не начали подниматься вертикально. После этого — и это было зрелище, которое могло бы нервировать любого, кто столкнулся бы с ним в первый раз — увеличение уклона безжалостно продолжалось, пока ступени не начали нависать и наконец не исчезли из виду выше и позади него. Услышав его восклицание, доктор обернулся и ободряюще рассмеялся. 

— Ты не должен всегда верить своим глазам, — сказал он. — Пойдем — это просто.

Гибсон неохотно последовал за ним, и в этот момент он осознал, что происходят две очень странные вещи. Во-первых, он постепенно становился легче; во-вторых, несмотря на очевидную крутизну лестницы, уклон под его ногами оставался постоянным — сорок пять градусов. Само вертикальное направление медленно наклонялось по мере того, как он продвигался вперед, Гибсону не потребовалось много времени, чтобы найти этому объяснение. Кажущаяся гравитация была вызвана центробежной силой, создававшейся при вращении станции вокруг своей оси, и по мере приближения к центру эта сила уменьшалась до нуля. Сама лестница извивалась в направлении к оси по какой-то спирали — когда-то он знал ее математическое название, — так что, несмотря на радиальное гравитационное поле, уклон под ногами оставался постоянным. Это была та вещь, к которой люди, живущие на космических станциях, должны были привыкнуть достаточно быстро; вероятно, когда они вернутся на Землю, вид обычной лестницы будет вызывать у них опасение[2].



В конце лестницы уже не было никакого реального ощущения «верх» или «низ». —  Они находились в длинном цилиндрическом помещении, кроме натянутых веревок в нем ничего не было, в дальнем конце через иллюминатор пробивался луч солнечного света. Пока Гибсон наблюдал, луч неуклонно двигался по металлическим стенам, словно луч ищущего прожектора, на мгновение пропал, а затем снова вспыхнул из другого окна. Впервые чувства Гибсона подсказали ему, что станция действительно вращается вокруг своей оси, и он приблизительно рассчитал время вращения, отметив, сколько времени потребовалось лучу, чтобы вернуться в исходное положение. «День» этого маленького искусственного мира длился меньше десяти секунд[3]; этого было достаточно, чтобы создать ощущение нормальной гравитации в жилых помещениях.

Гибсон чувствовал себя пауком в своей паутине, когда следовал за доктором рука об руку по направляющим канатам, без всяких усилий перемещаясь по воздуху. Они добрались до иллюминатора. Это цилиндрическое помещение  располагалось вдоль оси станции, далеко от ее оборудования и аппаратуры и отсюда был почти неограниченный обзор звезд. 

— Я оставлю тебя здесь на некоторое время. Здесь есть на что посмотреть, и все должно быть все хорошо. А если нет — что ж, не забывай, что у подножия этой лестницы есть нормальная гравитация!

Да, — подумал Гибсон, — и, в этом случае, возвращение на Землю на следующей ракете. — Но нет, не бывать этому.

Понять, что вращается Станция, а не Солнце и звезды, было совершенно невозможно. Приходилось просто верить. Звезды неслись так быстро, что удавалось ясно различить только самые яркие: а Солнце, когда Гибсон разрешил себе взглянуть на него, золотой кометой пронеслось мимо. Сейчас нетрудно было понять, почему люди так долго не хотели верить, что вертится Земля, а не прочный свод небес. 

Частично скрытая громадой станции, Земля представляла собой огромный полумесяц, охватывающий половину неба. Он медленно превращался в круг по мере того, как станция мчалась по своей круговой орбите; примерно через сорок минут будет полноземие, а еще через час черный щит затмит Солнце. Земля пройдет все свои фазы — от новой до полной и обратно — всего за два часа. Ощущение времени искажалось при одной мысли об этих вещах, привычное разделение дня и ночи, месяцев и сезонов здесь не имело никакого значения.

Примерно в километре от станции, двигаясь вместе с ней по ее орбите, но в данный момент никак не соединяясь с ней, находились три космических корабля, которые в данный момент находились «у причала».

Одним из них была скромная остроконечная ракета, на которой он прибыл с такими мучениями час назад.  Второй — направлявшийся на Луну грузовой корабль, вес которого приблизительно составлял тысячу тонн. А третьим, конечно же, был «Арес», ослепительный в великолепии своего нового, цвета серебристого алюминия, покрытия.

Гибсон так и не смог примириться с тем что изящные, обтекаемой формы, космические корабли, которые были мечтой начала двадцатого века остались в прошлом. Дурацкая гантеля, висящая на фоне звезд, не соответствовала его представлению о космическом лайнере; хотя мир и принял это, он этого не сделал. Конечно, ему был знаком довод — не было никакой необходимости в обтекаемости корабля, который никогда не будет  входить в атмосферу. Конструкция была продиктована исключительно соображениями безопасности. Поскольку радиоактивная двигательная установка должна была находиться как можно дальше от кают экипажа, то самым простым решением были два шара соединенные длинной трубой. 

Форма была уродливой, подумал Гибсон, но это вряд ли имеет значение, так как «Арес» проведет практически всю свою жизнь в глубоком космосе, где единственными зрителями будут звезды. Вероятно, он уже заправился топливом и просто ждал точно рассчитанного момента, когда его двигатели оживут и он сойдет с орбиты, на которой вращался и до сих пор проводил все свое существование, и устремится к Марсу.

Когда это случится, Гибсон окажется на борту, наконец-то отправившись в приключение, в которое никогда по-настоящему не верил. 

Глава 2.

Кабинет капитана «Ареса» был рассчитан не более чем на трех человек, когда действовала гравитация, но в невесомости  в нем было достаточно места для шестерых — можно было располагаться на стенах или потолке в зависимости от вкуса. Все, кроме одного, из группы, сгрудившейся под сюрреалистическими углами вокруг капитана Нордена, уже бывали в космосе и знали, что их ждет, но это был не обычный инструктаж. Первый полет нового космического корабля — это всегда событие, а «Арес» был первым в своем роде — первым космическим пассажирским кораблем. Когда корабль будет полностью сдан в эксплуатацию у него будет экипаж из тридцати человек и сто пятьдесят пассажиров разместятся с некоторым спартанским комфортом. Однако в ее первом плавании пропорции были почти противоположны, и в данный момент экипаж из шести человек ждал единственного пассажира. 

— Я все еще не совсем понимаю, — сказал Оуэн Брэдли, офицер-электронщик, — как нам обходиться с этим парнем, когда мы его заполучим. И вообще, чья это была блестящая идея?

— Я как раз к этому и веду, — сказал капитан Норден, проводя рукой по тому месту, где всего несколько дней назад были его великолепные светлые волосы. (На космических кораблях редко бывают профессиональные парикмахеры, и хотя всегда найдутся любители подстричь приятеля, все все же предпочитают как можно дольше оттягивать этот злосчастный день.) — Вы все, конечно, знаете Мистера Гибсона. — Это замечание вызвало целый хор ответов, и не все они были уважительными.

— По-моему, его рассказы отвратительны, — сказал доктор Скотт. — Во всяком случае последние. «Марсианская пыль» была не так уж плоха, но теперь она полностью устарела.

— Чепуха! — фыркнул астрогатор Маккей. — Последние рассказы гораздо лучше, теперь, когда Гибсон заинтересовался серьезными вещами и вырезал кровь и стрельбу.

Эта вспышка гнева со стороны кроткого маленького Скотта была совершенно нехарактерна для него. Прежде чем кто-либо успел присоединиться к дискуссии, капитан Норден прервал ее:

— Мы здесь не для того, чтобы заниматься литературной критикой, если вы не возражаете. У нас еще будет достаточно времени для этого. Но есть один или два момента, которые корпорация хочет, чтобы я прояснил, прежде чем мы начнем. Мистер Гибсон — очень важный человек, почетный гость, и его пригласили в эту поездку, чтобы он позже мог написать об этом книгу. Это не просто рекламный трюк.(«Конечно, нет!» — вставил Брэдли с сарказмом.) Но, естественно, корпорация надеется, что будущие клиенты не будут обескуражены тем, что они прочитают. Кроме того, мы творим историю, наше первое путешествие должно быть записано должным образом. Так что постарайтесь какое-то время вести себя как джентльмены, книга Гибсона, вероятно, разойдется тиражом в полмиллиона экземпляров, и ваша будущая репутация может зависеть от вашего поведения в ближайшие три месяца!

— По-моему, это звучит опасно похоже на шантаж, — сказал Брэдли.

— Извольте так и считать, — весело продолжал Норден. — Конечно, я объясню Гибсону, что он не может рассчитывать на обслуживание, которое будет оказываться позже, когда у нас будут стюарды, повара и Бог знает что еще. Он поймет это и не будет ожидать завтрака в постель каждое утро.

— А он будет помогать нам мыть посуду? — спросил кто-то с практичным складом ума. Прежде чем Норден успел решить эту проблему с точки зрения светского этикета, на коммуникационной панели раздалось внезапное жужжание, и из решетки громкоговорителя раздался голос: 

— Станция Один вызывает «Арес» — ваш пассажир направляется к вам.

Норден щелкнул выключателем и ответил:

— О'кей, мы готовы. 

Затем он повернулся к экипажу:

— Со всеми этими стрижками бедняга будет думать, что сегодня выпускной день в Алькатрасе[5]. Иди встреть его, Джимми, и чтобы  прошли через шлюз, как нежная супружеская пара.

Мартин Гибсон все еще испытывал радость от того, что преодолел свое первое серьезное препятствие — врача космической станции.  Невесомость при выходе со станции и переходе к «Аресу» на крошечном, приводимом в движение сжатым воздухом катере почти не обеспокоила его, но зрелище, которое предстало его глазам, когда он очутился в каюте капитана Нордена, вызвало у него на мгновение рецидив. Даже в отсутствие гравитации, человеку свойственно какое-то направление считать низом, и казалось естественным предположить, что поверхность, на которой были закреплены стулья и стол, была полом. К несчастью, большинство решило иначе, потому что два члена экипажа свисали с «потолка», как сталактиты, а еще двое были расположены под совершенно произвольными углами в воздухе. Только капитан, по мнению Гибсона, занимал правильное положение. В довершение всего их бритые головы придавали этим нормальным, вполне презентабельным мужчинам слегка зловещий вид, так что вся картина выглядела как семейное торжество в замке Дракулы.

Последовала короткая пауза, пока команда рассматривала Гибсона. Все они сразу узнали писателя; его лицо было знакомо публике с тех пор, как почти двадцать лет назад появился его первый бестселлер «Гром на заре». Это был круглолицый, но с резкими чертами лица, невысокий человек, лет сорока пяти, а голос его был удивительно глубоким и звучным (как выяснилось позже).

— Это, — сказал капитан Норден, представляя слева направо, — мой инженер, лейтенант Хилтон. Это доктор Маккей, наш штурман — всего лишь доктор философии, а не настоящий доктор, как доктор Скотт, вот он. Лейтенант Брэдли — офицер по электронике, а Джимми Спенсер, который встретил вас у шлюза, — наш юнга и надеется стать капитаном, когда вырастет.

Гибсон с некоторым удивлением оглядел небольшую группу людей. Их было так мало — пятеро мужчин и мальчик! Должно быть, его лицо выдало его мысли, потому что капитан Норден рассмеялся и продолжил:

— Нас ведь не так уж много, верно? Но вы должны помнить, что этот корабль почти автоматический — и кроме того, в космосе никогда ничего не происходит. В очередном пассажирском рейсе будет команда из тридцати человек. Сейчас же мы   просто быстрый грузовой корабль.

Гибсон внимательно посмотрел на людей, которые будут его единственными спутниками в течение следующих трех месяцев. Его первой реакцией (он не доверял первым реакциям, но старался их запомнить) было удивление тем, что они казались такими обычными — если не обращать внимание на их странные позы и бритоголовость. Не было никакой возможности предположить, что их профессия более романтична, чем у ковбоев, обменявших своих мустангов на вертолеты.

По сигналу, который Гибсон не успел заметить, все удалились, бросаясь с поразительной легкостью и точностью в открытую дверь. Капитан Норден снова уселся на свое место и предложил Гибсону сигарету. Автор принял ее с сомнением.

— Ты не против курения? — спросил он. — А разве кислород не нужно экономить?

— Был бы бунт, — засмеялся Норден, — если бы мне пришлось запретить курение на три месяца. 

Капитан Норден совсем не вписывается в ожидаемый образ — с легкой грустью подумал Гибсон. Капитан космического лайнера, согласно лучшей — или, по крайней мере, самой популярной — литературной традиции, должен быть седым ветераном со стальным взором, который полжизни провел в космосе, и мог с блеском перемещаться по Солнечной Системе, благодаря своему сверхъестественному знанию космических путей и интуиции. Он также должен быть солдафоном; когда он отдает приказы, его офицеры должны вскакивать по стойке смирно (что нелегко при невесомости), энергично отдавать честь и пулей нестись выполнять задание. 

Капитану «Ареса» было явно меньше сорока, и его вполне можно было принять за преуспевающего бизнесмена. Что же касается того, чтобы быть солдафоном — до сих пор Гибсон не обнаружил никаких признаков дисциплины вообще. Это впечатление, как он понял позже, было не точным. Единственной дисциплиной на борту «Ареса» была самодисциплина каждого, это была единственная форма, возможная среди людей того типа, которые составляли его экипаж.

— Значит, ты никогда раньше не был в космосе, — сказал Норден, задумчиво глядя на своего пассажира. 

— Боюсь, что нет. Я сделал несколько попыток попасть на лунную трассу, но это абсолютно невозможно, если только вы не направляетесь по официальному делу. Жаль, что космические путешествия все еще так чертовски дороги.

Норден улыбнулся:

— Мы надеемся, что «Арес» сделает что-нибудь, чтобы это изменить. Я должен сказать, — добавил он, — что ты, кажется, сумел написать довольно много об этом предмете с э-э-э ... минимумом практического опыта.

— Ах, это! — сказал Гибсон беззаботно, с легким, как он надеялся, смехом. — Это распространенное заблуждение, что авторы должны испытать все, что они описывают в своих книгах. Когда я был моложе, я читал все, что мог, о космических путешествиях и делал все возможное, чтобы правильно описывать их реалии. Не забывайте, что все мои межпланетные романы были написаны в самом начале карьеры — я почти не касался этой темы последние несколько лет. Довольно удивительно, что люди до сих пор ассоциируют с Космосом мое имя.

Норден задумался, насколько эта скромность была напускной. Гибсон должен был прекрасно знать, что именно его романы о космических путешествиях сделали его знаменитым — и побудили корпорацию пригласить его в эту поездку. Все это, как понял Норден, сулило радужные перспективы. Ну а сейчас нужно объяснить этому сухопутному бродяге, как устроена жизнь на борту «Ареса»:

— На борту корабля нормальное земное время. Ночью работа прекращается. Здесь нет вахт, как было в прежние времена, приборы могут заменить нас, когда мы спим.  Это одна из причин, почему может быть такая маленькая команда. В этом рейсе места достаточно и у нас у всех отдельные каюты. Твоя каюта — обычная пассажирская каюта, единственная, которая оборудована всем необходимым. Думаю, тебе там будет удобно. Твой багаж весь на борту? Сколько разрешили взять?

— Сто килограммов. Багаж весь в воздушном шлюзе. 

— Сто килограммов? — Норден с трудом подавил свое изумление. Этот парень, должно быть, эмигрировал, прихватив с собой все семейные реликвии. Норден испытывал настоящий ужас астронавта перед перегрузом и не сомневался, что Гибсон везет с собой много ненужного хлама. Однако, если корпорация дала добро, и разрешенная нагрузка не была превышена, что  ему волноваться?

— Я попрошу Джимми отвести тебя в твою комнату. Он наш «мальчик-на-все», отрабатывает свой проезд и пытается чему-нибудь научиться. Большинство из нас начинают именно так, подрабатывают на лунный рейсах во время каникул в колледже. Джимми довольно умный парень — он уже получил степень бакалавра.

 Гибсон последовал за Джимми, которому своим присутствием внушал какое-то благоговейное уважение — это сразу бросалось в глаза.

Каюта была небольшой, но прекрасно спланированной и оформленной с отменным вкусом. Хитроумное освещение и зеркальные стены делали ее гораздо больше, чем она была на самом деле, кровать могла, при необходимости, трансформироваться в стол. Об отсутствии гравитации напоминало очень мало — все было сделано для того, чтобы путешественник чувствовал себя как дома.

В течение следующего часа Гибсон разбирал свои вещи и экспериментировал с приборами управления в комнате. Больше всего ему понравилось зеркало для бритья, которое при нажатии кнопки превращалось в иллюминатор, глядящий на звезды. Ему было интересно, как это делается.

Наконец все было убрано и больше ему совершенно нечего было делать. Он лег на кровать и застегнул эластичные ремни на груди и бедрах. Иллюзия веса была не очень убедительной, но это было лучше, чем ничего, и давало некоторое ощущение вертикального положения.

Спокойно лежа в светлой маленькой комнате, которая станет его миром на ближайшие сто дней, он мог забыть разочарования и мелкие неприятности, омрачившие его отъезд с Земли. Теперь ему не о чем было беспокоиться; впервые за все время, что он себя помнил, он полностью отдал свое будущее на попечение других. Ангажементы, встречи на лекциях, крайние сроки — все это он оставил на Земле. Ощущение блаженного расслабления было слишком хорошо, чтобы длиться долго, но он позволил своему разуму наслаждаться им, пока мог.

Серия извиняющихся стуков в дверь каюты пробудила Гибсона ото сна спустя неопределенное время. Какое-то мгновение он не понимал, где находится, затем сознание вернулось к нему полностью, он расстегнул удерживающие ремни и оттолкнулся от кровати. Поскольку его движения все еще были плохо скоординированы, он сначала долетел до номинального потолка и, только оттолкнувшись от него, добрался до двери.



Джимми Спенсер стоял там, слегка запыхавшись.

— Капитанские приветствия, сэр, и не угодно ли пойти посмотреть на отлет?

— Разумеется, — ответил Гибсон. — Подожди, я возьму камеру.

Через минуту он снова появился, неся новейший, последней модели аппарат, увешанный вспомогательными линзами и экспонометрами, на который Джимми посмотрел с нескрываемой завистью. Несмотря на эту неудобную ношу, они быстро добрались до смотровой галереи, которая опоясывала тело «Ареса».

В первый раз Гибсон увидел звезды во всей их красе, уже не затемненные ни атмосферой, ни тонированным стеклом, это была ночная сторона корабля и солнечные фильтры были отодвинуты в сторону. А так как «Арес», в отличие от космической станции, не вращался вокруг своей оси, а находился под жестким контролем своих гироскопов, то и звезды были неподвижны.

Глядя на великолепие, которое он так часто и так безуспешно пытался описать в своих книгах, Гибсон обнаружил, что ему очень трудно анализировать свои эмоции — он терпеть не мог тратить впустую эмоции, которые можно было бы с пользой использовать в работе. Как ни странно, ни яркость, ни само количество звезд не производили на него особо сильного впечатления. Он видел небеса лишь немногим хуже — с вершин гор на Земле, но никогда еще он так остро не ощущал, что звезды окружают его со всех сторон, вплоть до горизонта, которого больше не было, и даже ниже, под самыми ногами.

Космическая Станция замысловатой, ярко отполированной игрушкой, плавала в пустоте рядом. Невозможно было определить какое до нее расстояние или ее размер, потому что в очертаниях не было ничего знакомого, а чувство перспективы, казалось, совсем исчезло. Земля и Солнце были невидимы, скрыты корпусом корабля.

Рядом из скрытого динамика раздался механический голос.

— Сто секунд до запуска. Пожалуйста, займите свои места.

Гибсон автоматически напрягся и повернулся к Джимми за советом. Прежде чем он успел сформулировать какие-либо вопросы, его гид торопливо сказал: — Я должен вернуться на службу, — последовал изящный прыжок и он исчез, оставив Гибсона наедине с его мыслями.

Следующие полторы минуты тянулись поразительно долго, хотя из динамика периодически происходил отсчет времени. Гибсон гадал, кто же этот диктор, было не похоже на голос Нордена, и, вероятно, это была просто автоматика, взявшая на себя управление кораблем.

— Осталось двадцать секунд. На создание тяги уйдет десять секунд.

— Осталось десять секунд.

— Пять секунд, четыре, три, два, один…

Что-то очень мягко  схватило Гибсона и потащило вниз по изогнутой стороне стены, усеянной иллюминаторами,  на то, что внезапно стало полом. Трудно было понять, что верх и низ вернулись снова, еще труднее было связать их появление с тем далеким, приглушенным громом, который ворвался в тишину корабля. Во второй сфере, в том таинственном, запретном мире умирающих атомов и автоматических машин, куда ни один человек никогда не сможет войти, высвобождались силы, бушующие внутри звезд. И все же не было того ощущения нарастающего, безжалостного ускорения, которое всегда сопровождает взлет ракеты с химическим двигателем. «Арес» мог со своей нынешней орбиты медленно перейти на гиперболу — траекторию, которая должна была привести его на Марс. Огромная мощь атомного двигателя в настоящий момент сдвигала массу в две тысячи тонн с ускорением всего лишь в одну двадцатую от «g». 

Гибсон быстро привык к новой реальности, — его движения еще практически ничто не ограничивало, по ощущениям он весил около четырех килограммов[6], настолько низким было  ускорение корабля.

Космическая станция выглядела неподвижной и ему пришлось ждать почти минуту, прежде чем он смог обнаружить, что «Арес» действительно медленно удаляется от нее. Он запоздало вспомнил о своей камере и начал записывать отъезд. Когда он, наконец, решил (как он надеялся) сложную проблему правильной экспозиции, станция была уже заметно дальше. Не прошло и десяти минут, как станцию стало трудно отличить от звезд.

Когда станция полностью исчезла, Гибсон перебрался на дневную сторону корабля, чтобы запечатлеть удаляющуюся Землю. Это был огромный, тонкий полумесяц. Пройдет добрый час, прежде чем Земля станет заметно меньше, и за это время она снова превратится из Новой в Полную.

Ну вот и все, подумал Гибсон. Там, внизу, вся моя прошлая жизнь и жизнь всех моих предков, вплоть до первой капли желе в первобытном море. Ни один колонист или исследователь, отправляющийся в плавание со своей родной земли, никогда не оставлял после себя столько, сколько я оставляю сейчас. Под этими облаками лежит вся человеческая история; скоро я смогу мизинцем закрыть то, чем владеет человек и все, что его искусство спасло от времени.

Этот резкий переход от известного к неизвестному был почти равносилен смерти. Обнаженная душа  должна, оставив все свои сокровища позади, выйти в эту темноту и ночь.

Гибсон  долго еще стоял на наблюдательном посту. Через час «Арес» наконец достиг скорости убегания и оторвался от Земли. Заметить это было нельзя. Нельзя было сказать, что этот момент наступил и прошел, потому что Земля по-прежнему господствовала в небе, а моторы продолжали издавать приглушенный отдаленный гром. Им потребуется еще десять часов непрерывной работы, прежде чем они выполнят свою задачу и замолчат до конца путешествия.

Когда этот момент настал, Гибсон уже спал. Внезапная тишина, полная потеря даже той небольшой гравитации, которой корабль наслаждался последние несколько часов, вернули его к сумеречному ощущению осознания происходящего. Он мечтательно оглядел темную комнату, его взгляд наткнулся на узор из звезд в рамке иллюминатора. Они, конечно, были совершенно неподвижны. Невозможно было поверить, что «Арес» сейчас удаляется от орбиты Земли с такой скоростью, что даже Солнцу не под силу удержать его.

Сонный, он потуже затянул ремни, чтобы не уплыть в комнату. Пройдет почти сто дней, прежде чем он снова почувствует вес тела.

 Глава 3.

 Тот же самый узор звезд заполнял иллюминатор, когда колокольный перезвон, раздавшийся из корабельной системы громкой связи, пробудил Гибсона от сравнительно спокойного сна без сновидений. Он поспешно оделся и поспешил на смотровую площадку, гадая, что же случилось с Землей за ночь.

Очень неприятно, по крайней мере для жителя Земли, видеть в небе сразу две Луны. Но вот они рядом, бок о бок, обе в своей первой четверти, и одна примерно вдвое больше другой. Прошло несколько секунд, прежде чем Гибсон осознал, что он смотрит на Луну и Землю вместе — и еще несколько секунд, прежде чем он наконец осознал, что меньший и более отдаленный полумесяц был его собственным миром.

«Арес», к сожалению, пролетал далеко от Луны, но даже при этом она была более чем в десять раз больше, чем Гибсон когда-либо видел с Земли. На неровной линии, отделяющей день от ночи, отчетливо виднелись переплетенные цепи кратерных колец, а неосвещенная часть Луны была слабо видена в падающем на него отраженном свете Земли. Конечно… 

Гибсон внезапно наклонился вперед, гадая, не обманули ли его глаза. И все же в этом не было никакого сомнения: среди этого холодного и слабого мерцания, ожидая рассвета, до которого оставалось еще много дней, горели, как светлячки в сумерках, мельчайшие искорки света. Их не было там пятьдесят лет назад; это были огни первых лунных городов, говорящие звездам, что жизнь наконец пришла на Луну после миллиарда лет ожидания.

Осторожный кашель из ниоткуда прервал размышления Гибсона. Затем, слегка усиленный репродуктором, голос заметил в разговорном тоне:

— Если мистер Гибсон соблаговолит пройти в столовую, он найдет там тепловатый кофе и немного кукурузных хлопьев, еще оставшихся на столе.

Он поспешно взглянул на часы, — совершенно забыл о завтраке — небывалое явление. Без сомнения, кто-то отправился искать его в каюте и, не найдя там, вызвал через систему громкой связи корабля.

Когда он со сконфуженным, видом вплыл в кают-компанию, то обнаружил, что экипаж занят техническим спором о достоинствах различных типов космических кораблей.

 Пока ел, Гибсон наблюдал за маленькой группой спорящих мужчин, фиксируя их в своем сознании, отмечая их поведение и особенности. Конечно, Норден представил всех, но это лишь навесило ярлыки; пока же они не были для него определенными личностями. Любопытно было думать, что еще до окончания путешествия он, вероятно, будет знать каждого лучше, чем большинство из своих знакомых на Земле. На борту крошечного мира «Ареса» не могло быть никаких секретов и никаких масок.

В этот момент говорил доктор Скотт. (Позже Гибсон поймет, что в этом не было ничего необычного.) Он казался несколько азартным, склонным, ради провокации, рассуждать о предметах, в которых мало понимал.

Самым удачливым его оппонентом был Брэдли, специалист по электронике и коммуникациям — суховато-циничный человек, который, казалось, получал сардоническое удовольствие от словесной пикировки. Время от времени он вставлял в разговор реплику-бомбу, останавливающую Скотта, но не надолго.

Маккей, маленький шотландец, математик, тоже время от времени вступал в битву, говоря довольно быстро и четко, почти педантично. Он, подумал Гибсон, выглядел бы гораздо естественнее в университетской среде.  

Капитан Норден, казалось, действовал как не совсем бескорыстный судья, поддерживая то одну сторону, то другую, не давая кому-нибудь победить окончательно.

Молодой Спенсер  был уже на работе. 

Хилтон не принимал участия в дискуссии, спокойно сидел, с интересом наблюдая за остальными. Его лицо показалось Гибсону знакомым. Где же они встречались раньше? Ну конечно — какой же он был дурак, что не узнал сразу! - это  ХИЛТОН.

Гибсон резко повернулся в кресле, чтобы лучше видеть собеседника. Завтрак был забыт, он с благоговением и завистью смотрел на человека, который вернул «Арктур» на Марс после величайшего приключения в истории космических полетов. Шесть человек достигли Сатурна, и только трое из них вернулись. Хилтон стоял вместе со своими спутниками на тех далеких лунах, названия которых сами по себе звучали как песня —Титан, Энклад, Тетис, Рея, Диона…

Он видел несравненное великолепие огромных колец, охватывающих небо в симметрии, которая казалась слишком совершенной чтобы быть  естественной. Хилтон был в той Ультима Туле[7], где кружились ледяные внешние гиганты семьи Солнца, и он снова вернулся к свету и теплу внутренних миров. Да, подумал Гибсон, об очень многих вещах я хочу поговорить с ним до того, как эта поездка закончится.

Дискуссионная группа распалась, офицеры разлетелись (в буквальном смысле) по своим постам, а мысли Гибсона все еще кружились вокруг Сатурна.

Капитан Норден прервал его размышления:

— Я не знаю ваших планов, но  полагаю, что вы хотели бы осмотреть корабль. В конце концов, именно это обычно происходит на этой стадии в ваших историях. 

Гибсон улыбнулся, несколько механически. — Да, видимо не скоро перестанут вспоминать его описания космической жизни. 

— Боюсь, что тут вы совершенно правы. Это самый простой способ, дать читателю знать, как все работает, и набросать эскиз  места действия. Теперь это не так важно, потому что все точно знают, как выглядит внутри космический корабль. Но когда я писал об астронавтике, еще в 60-х годах, нужно было задержать сюжет на тысячи слов, чтобы объяснить, как все работает: скафандры, атомный двигатель, и остальное, о чем пойдет речь далее.

— Тогда я могу считать, — сказал Норден с самой обезоруживающей улыбкой, — что мало что нового могу рассказать вам об «Аресе».

Гибсон сделал вид что смутился:

—  Был бы очень признателен, если бы вы показали мне все  — хотя бы для того чтобы не нарушать стандартный литературный сюжет.

— Очень хорошо, — ухмыльнулся Норден. — Мы начнем с рубки управления. Пошли.

Следующие два часа они плыли по лабиринту коридоров, которые пересекались и перекрещивались, как артерии, в сферическом теле Ареса. Гибсон знал, что скоро корабль станет для него настолько знакомым, что он сможет ориентироваться даже с завязанными глазами, но  прежде  чем это произойдет он может еще не раз заблудится, однажды это уже случилось. 

Корабль был сферическим и был разделен на зоны широты́, как Земля. Что было очень удобно, поскольку сразу же давало мысленную картину географии лайнера.

Идти «на север» означало направляться в рубку управления и каюты экипажа.

Путешествие к экватору предполагало посещение либо большого обеденного зала в центре корабля, либо смотровой галереи, полностью опоясывающей лайнер.

Южное полушарие почти полностью состояло из топливных баков, нескольких складских отсеков и разного оборудования. Теперь, когда «Арес» больше не использовал свои двигатели, он была развернут в пространстве так, что северное полушарие было постоянно освещено солнечным светом, а нежилое южное было в темноте. На самом южном полюсе находилась металлическая дверь с внушительными официальными печатями и надписью: «открывать только по прямому приказу капитана или его заместителя». Дверь вела в длинную трубу, соединяющую основной корпус корабля с меньшей сферой, расположенной в сотне метров от него, в которой находились силовая и двигательная установки.

Как ни странно, одно из самых сильных своих впечатлений Гибсон получил не от научно-технических чудес корабля, которые он ожидал увидеть в любом случае, а от пустых пассажирских кают-сот — тесно упакованных ячеек, занимавших большую часть Северной умеренной зоны. Они ему не понравились. Дом, в который никто никогда не входил, выглядит порой тоскливее, чем старые, заброшенные развалины, которые когда-то знали жизнь и все еще могут быть населены призраками. Ощущение одиночества было очень сильно здесь, в ярко освещенных коридорах, которые когда-нибудь будут переполнены жизнью, но которые теперь лежали уныло и одиноко в солнечном свете, пробивающемся сквозь стены — солнечном свете гораздо более голубом, чем на Земле, и потому твердом и холодном.

Когда Гибсон вернулся в свою комнату, он был совершенно измотан, психически и физически. Норден был чересчур добросовестным гидом. Да, хотел бы Гибсон знать, что думают эти люди о его творчестве!

Он лежал на своей койке, разбираясь в своих впечатлениях, когда раздался деликатный стук в дверь.

— Черт, — тихо сказал Гибсон. — А это еще кто? — продолжал он чуть громче.

— Это Джим… Спенсер. Мистер Гибсон. Радиограмма.

В комнату вплыл юный Джимми, неся конверт с печатью офицера связи. Гибсон подумал что единственный человек на корабле, который не знает содержания  радиограммы, это он сам. Догадаться  о чем письмо было нетрудно и Гибсон внутренне застонал. Некуда было спрятаться от Земли, она могла достать тебя даже на краю вселенной.

Сообщение было кратким и содержало только одно лишнее слово:

NEW YORKER, REVUE DES QUATRE MONDES, LIFE INTERPLANETARY ХОТЯТ ПО ПЯТЬ ТЫСЯЧ СЛОВ КАЖДЫЙ.

ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕДАЙ ПО РАДИО В СЛЕДУЮЩЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ. ЛЮБЛЮ. РУФ.

Гибсон вздохнул, без «люблю» можно было обойтись.

Он покинул Землю в такой спешке, что не успел попрощаться со своим агентом Руф Голдштейн, если не считать торопливого телефонного звонка. Но ведь было совершенно ясно сказано, чтобы его оставили в покое на две недели. Конечно, это никогда не имело никакого значения. Руф всегда  делала как считала нужным. Ну что ж, в кои-то веки он не позволит себя запугивать, и она, черт побери, может подождать, он заслужил отпуск.

Гибсон схватил блокнот и, пока Джимми демонстративно смотрел куда-то в сторону, быстро написал:

ИЗВИНИ. ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ПРАВА УЖЕ ОБЕЩАНЫ ЮЖНО-АЛАБАМСКОМУ СВИНОВОДУ И ПТИЦЕВОДУ-ЛЮБИТЕЛЮ.

ПОДРОБНОСТИ ПРИШЛЮ В СЛЕДУЮЩЕМ МЕСЯЦЕ. КОГДА ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ОТРАВИТЬ ГАРРИ? ЛЮБЛЮ. МАРТИН.

 Гарри — литературный псевдоним фирмы «Голдштейн и Ко» — умник, рожденный зря, по мнению Мартина.

Гибсон был счастливо женат на Руф уже более двадцати лет, в течение последних пятнадцати из которых он не переставал напоминать, что они нуждаются в переменах, и что все это не может продолжаться дальше.

Слегка выпучив глаза, Джимми Спенсер исчез с этим необычным сообщением, оставив Гибсона наедине со своими мыслями. Конечно, когда-нибудь ему придется приступить к работе, но пока его пишущая машинка была спрятана в трюме, где он не мог ее видеть. Ему даже захотелось прикрепить к ней один из этих ярлыков «не нужен на борту», или «выкинуть за борт», но он мужественно устоял перед искушением. Как и большинство писателей, которые жили не только на свои литературные доходы, Гибсон ненавидел начинать писать. Но как только он начинал, — все шло как по маслу… иногда.


Его отпуск длился уже целую неделю. Земля стала всего лишь самой яркой из звезд и вскоре должна была затеряться в сиянии солнца. Было тяжело поверить в то, что он когда-либо знал какую-то другую жизнь, кроме этой маленькой замкнутой вселенной, которой был «Арес». И экипаж состоял уже не из Нордена, Хилтона, Маккея, Брэдли и Скотта — а из Джона, Фреда, Ангуса, Оуэна и Боба.

Он уже успел узнать их всех, хотя Хилтона и Брэдли он никак не мог понять (обладали странной сдержанностью). Люди с разными характерами, почти единственное, что их объединяло, - это интеллект. Гибсон сомневался, что у кого-то из них коэффициент интеллекта был меньше 120, и иногда его охватывало смущение, когда он вспоминал экипажи, которые представлял себе для некоторых своих вымышленных космических кораблей. Он вспомнил мастера-пилота Грэхэма из «Пяти лун слишком много» — все еще одного из своих любимых персонажей. Грэхэм был крут (разве он не пережил однажды полминуты в вакууме[8], прежде чем смог добраться до своего скафандра?) и регулярно оприходовал бутылку виски в день. Он резко отличался от доктора Ангуса Маккея, доктора философии, F.R.A.S.[9], который обычно тихо сидел в углу, читая комментированное издание «Кентерберийских рассказов» и время от времени потягивая молоко из тубы.

Ошибка, которую сделал Гибсон вместе со многими другими писателями в 50-е и 60-е годы, заключалась в предположении, что не будет принципиальной разницы между космическими и морскими кораблями и между людьми, которые будут ими управлять. Конечно, параллели были, но их было гораздо меньше, чем контрастов. Причина была чисто технической, и ее следовало предвидеть, но популярные писатели середины века пошли по легкому пути и попытались использовать традиции Германа Мелвилла и Фрэнка Дана, там где они совершенно не годились. Ведь техническая подготовка экипажа космического корабля предусматривала гораздо более высокий уровень, чем даже тот, который требуется в авиации, не говоря уже о флоте.

 Так Норден, провел пять лет в училище, три года в космосе и еще два года в колледже по новейшей теории астронавтики, прежде чем получить свою нынешнюю должность.


Мало игр, в которые можно играть в космосе; долгое время играли в карты и шахматы, пока какой-то хитроумный англичанин не решил, что полет дротиков будет очень хорош в отсутствие гравитации. Расстояние между метателем и доской было увеличено до десяти метров, но в остальном игра все еще подчинялась правилам, выработанным веками в атмосфере пива и табачного дыма — в английских пабах.

Гибсон  и доктор Скотт играли в дартс.

Гибсон был очень доволен, обнаружив, что у него довольно хорошо получается. Ему почти всегда удавалось победить Скотта, несмотря на изощренную технику противника. Которая состояла в том, чтобы осторожно установить «стрелку» в воздухе, а затем, с расстояния двух метров, прищуриться и ловко шлепнуть.

Скотт оптимистично нацеливался на утраивающую двадцатку, и тут на них на всех обрушилось первое в этом рейсе волнение — в комнату вплыл Брэдли, держа в руке бланк:

— Не поверите, — сказал он своим мягким, тщательно модулированным голосом, — но за нами погоня.

Все уставились на него. Первым пришел в себя Маккей.

— Пожалуйста, объяснись, — чопорно сказал он.

— Там «Марк III», ракета-перехватчик, сломя голову гонится за нами . Он только что стартовал с Дальней Станции и должен нагнать нас в четыре дня. Они хотят, чтобы я поймал его с помощью нашего радиоуправления, когда он будет проходить мимо, но это вряд ли удастся, — он, скорее всего, пройдет более чем в ста тысячах километров от нас.

— А что? Кто-то забыл свою зубную щетку?

— Похоже, он везет срочные медикаменты. Вот, док, взгляните сами.

Доктор Скотт внимательно изучил послание.

— Очень интересно. Они думают, что у них есть противоядие от марсианской лихорадки. Это сыворотка, ее изготовили в Институте Пастера. Они, должно быть, очень уверены в ней, если пошли на все эти хлопоты.

— Ради всего святого, что такое «Марк III», не говоря уже о марсианской лихорадке? — взорвался Гибсон.

Доктор Скотт ответил прежде, чем кто-либо успел открыть рот.

— Марсианская лихорадка — это не совсем марсианская болезнь. По-видимому, она вызывается земным организмом, перенесенным нами туда, и который любит новый климат больше, чем старый. Это как малярия: люди не часто умирают от нее, но экономические последствия очень серьезны. В год процент потерянных человеко-часов…

— Большое вам спасибо. Я понял. А ракета-перехватчик?

Хилтон плавно влился в разговор:

— Просто маленькая, радиоуправляемая, высокоскоростная, автоматическая ракета. Используется для перевозки срочных грузов между космическими станциями, или для погони за космическими кораблями, когда они что-нибудь забывают дома. Когда она будет в радиусе действия радиолуча, то возьмет наш пеленг и направится к нам. Эй, Боб, — вдруг сказал он, повернувшись к Скотту, — почему они не отправили перехватчик прямо на Марс? Он мог бы добраться туда быстрее нас.

— Потому что его маленьким пассажирам это бы не понравилось. Мне придется создать для них несколько культур, в которых они будут жить, и, как няньке, ухаживать за ними. Я в этом не специалист, но думаю, смогу вспомнить некоторые вещи, которые делал в Сент-Томасе.

— А неплохо бы, — попытался пошутить Маккей (с ним это случалось редко),  — нарисовать Красный Крест снаружи?

Гибсон глубоко задумался.

— Я считал, — сказал он после паузы, — что жизнь на Марсе  является здоровой как физически, так и психологически.

— Вы не должны верить всему, что читаете, — протянул Брэдли. — Не понимаю, зачем кому-то вообще понадобилось лететь на Марс. Он плоский, холодный, полный жалких полуголодных растений, похожих на что-то из Эдгара Аллана По. Мы вложили туда миллионы и не получили ни пенни обратно. Каждый, кто отправляется туда по собственной воле, должен пройти обследование психиатра. Не обижайтесь.

Гибсон только дружелюбно улыбнулся. Он научился не обращать внимания на цинизм Брэдли примерно на девяносто процентов, но никогда не был до конца уверен, что тот только притворяется оскорбляющим. Тут, в кои-то веки, капитан Норден проявил власть, скорее для того чтобы высказываемые тревога и уныние не просочились в печать. Он бросил на своего офицера-электронщика сердитый взгляд. — Я должен вам сказать, Мартин, — что хотя мистер Брэдли и не любит Марс, он одинаково плохо относится и к Земле, и к Венере. Так что не позволяйте его мнению угнетать вас.

— Не позволю, — засмеялся Гибсон. — Но есть одна вещь, которую хотелось бы уточнить.

— А это что такое? — с тревогой спросил Норден.

— Неужели мистер Брэдли относится к мистеру Брэдли так же «плохо», как и ко всему остальному?

— Как ни странно, да, — согласился Норден. — Это показывает, что по крайней мере одно из его суждений верно.

— Туше, — пробормотал Брэдли, на этот раз растерявшись. — Я удалюсь глубоко возмущенный и буду сочинять подходящий ответ. А  ты, Мак, рассчитай координаты ракеты, я хочу знать, когда она должна войти в зону досягаемости нашего радиомаяка?

— Хорошо, — рассеянно сказал Маккей. Он снова был глубоко погружен в Чосера.

 Глава 4.

В течение следующих нескольких дней Гибсон был слишком занят своими делами, чтобы принимать активное участие в  жизни «Ареса». Совесть заела его, как это всегда бывало когда отдых продолжался больше недели, и он снова усердно писал.

Пишущая машинка была вытащена из его вещей и теперь занимала почетное место в маленькой каюте. Повсюду валялись листы рукописи, им не давали разлетаться резинки. Было много проблем с тонкой копировальной бумагой, которая имела привычку попадать в воздушный поток и приклеиваться к вентиляционной решетке, но Гибсон уже освоил приемы жизни в условиях невесомости. Это было удивительно, как скоро они стали частью его повседневной жизни.

Гибсону было трудно запечатлеть свои впечатления о космосе на бумаге, нельзя было просто сказать: «космос ужасно велик» и на этом остановиться. Взлет с Земли подверг его мастерство величайшему испытанию. На самом-то деле он не лгал, но любой, кто читал его драматическое описание проваливающейся земли, взлетающей ракеты, конечно же, никогда не поймет, что писатель находился тогда в состоянии блаженно-бессознательного состояния, за которым быстро последовало состояние далеко не блаженного сознания.

Как только была готова пара статей, которые должны были на некоторое время успокоить Руф (она тем временем прислала еще три радиограммы с нарастающей резкостью), он отправился на «север», в узел связи. Брэдли взял листки с заметным отсутствием энтузиазма.

— Полагаю, теперь это будет происходить каждый день, — мрачно сказал он.

— Я надеюсь на это, но боюсь, что нет. Все зависит от моего вдохновения.

— Здесь, наверху страницы 2, есть разделительный инфинитив.

— Превосходно, очень их люблю.

— Ты написал «центробежный» на странице 3, где подразумевается «центростремительный».

— Раз уж мне платят за слово, то не кажется ли тебе, что с моей стороны было великодушно использовать такие длинные слова?

— На странице 4 есть два последовательных предложения, начинающихся с «и»…

— Послушай, ты собираешься послать эту чертову дрянь или мне придется сделать это самому?

Брэдли усмехнулся:

— Я бы хотел посмотреть, как ты это сделаешь. А если серьезно, то я должен был предупредить тебя, чтобы использовал черную ленту. Контрастность не так хороша с синим цветом. 

Говоря, Брэдли вкладывал листы в лоток автоматического передатчика. Гибсон зачарованно наблюдал, как они один за другим исчезают в пасти машины и появляются через пять секунд в проволочной корзине для сбора мусора. Странно было думать, что его слова теперь несутся сквозь пространство непрерывным потоком, удаляющимся на миллион километров каждые три секунды[10].  

Он собирал свои листки, когда где-то в джунглях циферблатов, переключателей и измерительных панелей, занимавших практически всю стену маленького кабинета, раздался зуммер. Брэдли бросился к одному из своих приемников и с огромной скоростью принялся делать непонятные вещи. Из громкоговорителя послышался пронзительный свист.

— Посланец наконец-то в пределах досягаемости, — сказал Брэдли, — но я бы сказал, что он промахнется на сто тысяч километров.

— А что мы можем с этим поделать?

— Очень немного. Я включил наш собственный радиомаяк, и если он поймает наши сигналы, то автоматически направится к нам и подойдет на расстояние нескольких километров.

— А если не поймает?

— Тогда просто улетит за пределы Солнечной Системы. Он движется достаточно быстро, чтобы удрать от Солнца, и мы тоже, если уж на то пошло.

— Это очень веселая мысль. Сколько времени это займет у нас?

— Времени на что?

— Чтобы покинуть систему.

— Возможно, пару лет. Лучше спроси у Маккея. Я не знаю все ответы — я не похож ни на одного из персонажей твоих книг!

— Может быть, ты еще им станешь, — угрожающе сказал Гибсон и удалился.


Приближение ракеты неожиданно (и желанно) оживило жизнь на борту «Ареса». Ведь как только прошел первый восторг, космическое путешествие стало однообразными. Все будет по-другому в будущем, когда лайнер будет переполнен жизнью, но  сейчас его безлюдье удручало.

Тотализатор организовал доктор Скотт, банк  держал Норден. Расчеты Маккея показывали, что «Марк III» промахнется на сто двадцать пять тысяч километров (плюс-минус тридцать тысяч). Большая часть ставок была сделана вблизи этого наиболее вероятного значения, но некоторые пессимисты, полностью не доверяя Маккею, поставили на двести пятьдесят тысяч километров. Ставки делались не на наличные, а на гораздо более полезные товары, такие как сигареты, конфеты и другие предметы роскоши. Поскольку  вес багажа экипажа был строго ограничен, это было гораздо более ценным, чем листки бумаги с цифрами на них. Маккей даже поставил бутылку виски и тем самым сделал свою ставку действующей с точностью плюс-минус  двадцать тысяч километров. Он объяснил, что сам никогда не пьет эту дрянь, а просто везет ее своему соотечественнику на Марс, который не может достать подлинный товар и не может позволить себе вернуться в Шотландию. Никто ему не поверил, что было несправедливо, поскольку история была более или менее правдивой.


— Джимми!

— Да, капитан Норден.

— Ты уже закончил проверять кислородные датчики?

— Да, сэр. Все в порядке.

— А как насчет автоматического записывающего устройства, которое физики поместили в трюм? Похоже ли на то, что он все еще «работает»?

— Ну… он издает те же звуки, что и в начале рейса.

— Хорошо. Ты убрал беспорядок на кухне, где мистер Хилтон упустил молоко?

— Да, Капитан.

— Значит, ты действительно все закончил?

— Наверное, да, но я надеялся что…

— Вот и прекрасно. У меня есть для тебя довольно интересная работа, совершенно не похожая на обычную. Мистер Гибсон хочет начать совершенствоваться в астронавтике. Конечно, любой из нас мог бы объяснить ему все, что он захочет узнать, но ... э-э-э … ты последний, кто пришел из колледжа, и, ты сможешь рассказать все лучше. Ты не забыл о трудностях новичка — мы же склонны принимать слишком многое как должное. Это не займет много твоего времени — просто, когда он попросит, помоги. Я уверен, ты справишься.

Джимми мрачно выплыл из рубки.


— Войдите, — сказал Гибсон, не отрывая взгляда от пишущей машинки. Дверь за его спиной открылась, и в комнату вплыл Джимми Спенсер.

— Вот книга, мистер Гибсон. Я думаю, что вы из нее узнаете все, что  хотите. Это «Элементы астронавтики» Ричардсона, специальное облегченное издание. 

Он положил книгу перед Гибсоном, и тот принялся перелистывать тонкие листы с интересом, который быстро улетучился, когда он увидел, как быстро уменьшается количество слов на странице. В конце концов он сдался на середине книги, наткнувшись на страницу, где единственным предложением было: «заменой значения расстояния перигелия получаем уравнение 15.3…» Все остальное была математика.

— Ты совершенно уверен, что попроще книги нет? — с сомнением спросил он, не желая разочаровывать Джимми.

Он был немного удивлен, когда Спенсера назначили наставником, но был достаточно умен, чтобы догадаться о причине. Всякий раз, когда появлялась работа, которую никто другой не хотел делать, она имела странную тенденцию перекладываться на Джимми. 

— О да, это действительно элементарно. Здесь обходится без векторной нотации и теории возмущений. Вы бы видели некоторые книги, которые Маккей держит в своей комнате. Каждое уравнение занимает несколько печатных страниц .

— Ну, все равно спасибо. Я тебе крикну, если застряну. Около двадцати лет прошло с тех пор как я занимался математикой, поэтому в этот раз мне будет довольно тяжело. Дай мне знать, когда ты захочешь вернуть книгу.

— Нет никакой спешки, мистер Гибсон. Я не очень часто ей пользуюсь, перешел на более продвинутый материал.

— Прежде чем уйдешь, может быть, сможешь ответить на вопрос. Только что возник. Похоже, что многие люди все еще беспокоятся о метеоритах, и меня попросили дать самую свежую информацию по этому вопросу. Но насколько они опасны?

Джимми на мгновение задумался:

— Я мог бы обрисовать вам это в общих чертах, но на вашем месте я бы встретился с мистером Маккеем. У него есть таблицы с точными цифрами.

— Хорошо, я так и сделаю.


Гибсон вполне мог бы позвонить Маккею, но любой предлог оставить пишущую машинку в покое был слишком хорош, чтобы его упустить. Он нашел маленького астрогатора, играющим мелодии на большой электронной вычислительной машине.

— Метеориты? — сказал Маккей. — Да, интересная тема. Однако, я боюсь, о них опубликовано очень много  вводящей в заблуждение информации. Не так давно люди верили, что космический корабль будет изрешечен, как только покинет атмосферу.

— Некоторые из них до сих пор верят, — заметил Гибсон. — Они считают, что массовые пассажирские перевозки не будут безопасными.

Маккей презрительно фыркнул.

— Метеориты значительно менее опасны, чем молнии, а самый распространенный метеорит намного меньше горошины.

— Но, в конце концов, один корабль был поврежден ими!

— Ты имеешь в виду «Звездную Королеву»? Одна серьезная авария за последние пять лет — вполне удовлетворительная статистика. Ни один корабль никогда не терялся из-за метеоритов.

— А как насчет «Попугаев»?

— Никто не знает, что произошло. Метеорит — всего лишь распространенная теория, совсем непопулярная среди экспертов.

— Значит, я могу сказать публике, чтобы она не беспокоилась?

— Да. Но, правда, есть еще вопрос о пыли…

— Пыль?

— Ну, под метеоритами подразумеваются довольно крупные частицы, от пары миллиметров и выше. А пыль — это досадная помеха, особенно на космических станциях. Каждые несколько лет кто-то должен осматривать обшивку, чтобы найти пробоины. Обычно они слишком малы, чтобы быть видимыми глазу, но пыль, движущаяся со скоростью пятьдесят километров в секунду, может преподнести сюрприз.

Это прозвучало слегка тревожно для Гибсона, и Маккей поспешил успокоить его:

— На деле нет ни малейшей причины для беспокойства, всегда имеет место небольшая утечка — автоматика компенсирует ее дополнительной подачей воздуха.


Как бы ни был занят Гибсон (или делал вид, что занят), он всегда находил время, для прогулок по гулким лабиринтам корабля или для рандеву со звездами на экваториальной наблюдательной галерее. У него вошло в привычку ходить туда во время ежедневных концертов. Ровно в 15.00 включалась система громкой связи, и в течение часа Музыка Земли шептала или ревела в пустых коридорах «Ареса». Каждый день программу выбирал другой, так что никогда не было известно, что будет сегодня — а через несколько тактов можно было легко догадаться, кто был заказчиком. Норден слушал легкую классику и оперу, Хилтон — практически ничего кроме Бетховена и Чайковского. Маккей и Брэдли считали их безнадежными деревенщинами и предавались суровым  атональным какофониям, из которых никто другой не мог ничего для себя извлечь, да и не особенно стремился к этому. Корабельная микробиблиотека книг и музыки была настолько обширна, что хватило бы на целую жизнь. Четверть миллиона книг и несколько тысяч музыкальных произведений, записанных в электронном формате, ожидали вызова к жизни. 


Гибсон находясь в наблюдательной галерее пытался определить, сколько Плеяд[11] можно разглядеть невооруженным глазом, когда что-то прошелестело мимо его уха.  В стекло иллюминатора со звуком «чвак» врезалась и повисла, вибрируя, стрела. На первый взгляд все выглядело именно так, и на мгновение Гибсону показалось, что индейцы снова вышли на тропу войны. Затем он увидел, что наконечник заменила большая резиновая присоска, а  сразу за перьями тянулась вдаль длинная тонкая нить. На самом конце нити был доктор. — Роберт Скотт, доктор медицины, быстро тащился по нити, как энергичный паук.

Гибсон все еще сочинял какое-то подобающее случаю едкое замечание, но доктор, как обычно, опередил:

— Тебе не кажется, что это мило? — Радиус действия двадцать метров, а весит всего полкило, я собираюсь запатентовать его, как только вернусь на Землю.

— А что это? — сказал Гибсон тоном смирения.

— Боже мой, неужели не понимаешь? Предположим, ты хочешь попасть из одного места в другое внутри космической станции в условиях невесомости. Все, что тебе нужно сделать, это выстрелить в любую плоскую поверхность рядом с местом назначения и смотать шнур. Якорь идеальный , пока ты его не отлепишь.

— А что плохого в обычном способе передвижения?

— Когда ты пробудешь в космосе столько же времени, сколько и я, — самодовольно сказал Скотт, — ты это поймешь. На таком корабле, как этот, можно ухватиться за множество поручней. Но предположим, что тебе нужно к глухой стене на другой стороне помещения, ты запускаешь себя в воздух с того места, где стоишь, и что же происходит? Ну, ты должен как-то остановить свое падение, обычно руками, если только не можешь повернуться по дороге и выпятить зад. Кстати, знаешь ли ты самую распространенную жалобу, с которой приходится иметь дело космическому врачу? Это вывихнутые запястья. В любом случае, когда ты доберешься до своей цели, то отскочишь назад, если только не сможешь ухватиться за что-нибудь. Можешь даже застрять в воздухе. У меня это однажды случилось на Третьей Космической, в одном из больших ангаров. Ближайшая стена была в пятнадцати метрах, и я не мог до нее добраться. 

— А ты не мог бы плюнуть в противоположную сторону? — серьезно произнес Гибсон. — Думаю, это был единственный выход из создавшегося положения.

— Попробуй когда-нибудь и увидишь, как далеко это тебя заведет. К тому же, это не гигиенично. Знаешь, что мне пришлось сделать? Да было дело, попал в очень неловкое, неприличное положение. На мне кроме шорт и жилета ничего не было,  я прикинул — это составляло примерно сотую часть моей массы. Если бы я отбросил их со скоростью тридцать метров в секунду, то добрался бы до стены меньше чем за минуту[12].

— И ты это сделал?

— Да. Но как раз в тот момент директор показывал жене станцию, так что теперь ты знаешь, почему я растрачиваю жизнь на этой старой развалюхе,  болтаясь от порта к порту, а не заведую хирургическим отделением Станции.

— По-моему, ты упустил свое призвание, — восхищенно сказал Гибсон. — Тебе следовало заниматься моим делом.

— По-моему, ты мне не веришь, — горько пожаловался Скотт.

— Это еще мягко сказано. Давайте посмотрим на твою игрушку.

Это был модифицированный пневматический пистолет с подпружиненной катушкой нейлоновой нити, прикрепленной к прикладу.

— Это выглядит как…

— Если ты скажешь, что похоже на лазерный пистолет, я засвидетельствую, что вы все инфицированы. — Три человека уже так пошутили.

— Тогда хорошо, что ты меня прервал, — сказал Гибсон, возвращая оружие гордому изобретателю. — Кстати, как поживает Оуэн? Он уже установил контакт с перехватчиком?

— Нет, и похоже, не собирается. Мак говорит, что ракета пройдет примерно в ста сорока пяти тысячах километров от нас — конечно, вне зоны досягаемости. Это чертовски обидно, кораблей на Марс не будет  еще несколько месяцев, вот почему они так стремились нас поймать.

— Оуэн — странная птица, правда? — сказал Гибсон с некоторой непоследовательностью.

— О, он не так уж плох, когда узнаешь поближе. Это абсолютно неправда, что якобы он отравил свою жену. Она спилась до смерти по собственной воле, — ответил Скотт с удовольствием.


Доктор философии Оуэн Брэдли, как и все на борту «Ареса», относился к своей работе со страстной серьезностью, как бы ни старался шутить по этому поводу. В течение последних двенадцати часов он почти не выходил из узла связи, надеясь услышать, что ракета принимает его сигналы, и начинает двигаться к «Аресу», хотя вероятность этого была крайне мала.  Надежная дальность радара в двадцать тысяч километров была совершенно недостаточна. Брэдли набрал номер астрогаторской:

— Какие новости, Мак? 

 Маккей отозвался сразу же:

— Она подойдет  ближе, но не намного. Я только что взял пеленг и прикинул ошибки. Сейчас она в ста пятидесяти тысячах километров отсюда и движется почти параллельным курсом. Наименьшее расстояние — сто сорок четыре тысячи, будет через три часа. Итак, судя по последим данным, мы теряем ракету.

— Боюсь, что так оно и есть, — проворчал Брэдли, — но посмотрим. Я собираюсь спуститься в мастерскую. 

— А зачем тебе это?

— Чтобы сварганить ракету на одного человека и отправиться за этой проклятой штукой, конечно. В каком-нибудь из рассказов Мартина это заняло бы не больше получаса. Спускайся и помоги мне.

Маккей был ближе к экватору корабля, чем Брэдли, следовательно, он добрался до мастерской на Южном полюсе первым и ждал в полном недоумении. Брэдли прибыл, увешанный отрезками коаксиального кабеля, прихваченного им из складов. Он коротко изложил свой план.

— Нужно было сделать это раньше, но ведь это довольно хлопотно, и я до последнего надеялся на лучшее.  Наш радиомаяк излучает во всех направлениях, я же собираюсь соорудить направленную антенну и выжать всю энергию, которая у нас осталась.

Он достал грубый набросок антенны и быстро объяснил его Маккею: — Это диполь — главный излучатель , а остальное — направляющие и отражатели. Антиквариат, но легко сделать, и это должно сработать. Если тебе понадобится помощь позвони Хилтону.  Сколько времени это займет?

Маккей, ко всем его остальных достоинствам, обладал, что называется, «золотыми» руками. Он взглянул на рисунки и материалы, которые притащил Бредли:

— Около часа. — А  ты куда направляешься?

— Я должен выйти и отсоединить питание от маяка. Когда все будет готово, принеси к воздушному шлюзу, хорошо?

Маккей мало что понимал в радио, но достаточно ясно понимал, что пытался сделать Брэдли, — многократно увеличить дальность действия маяка.

Примерно через час Гибсон встретил Маккея, спешащего с хлипкой конструкцией из параллельных проводников, разделенных пластиковыми стержнями. Он изумился и в изумлении последовал за Маккеем к шлюзу, где уже нетерпеливо ждал Брэдли в своем громоздком скафандре с открытым шлемом:

— Какая звезда ближе всего к «Марк III»?

Маккей быстро стал размышлять:  

— Нигде у эклиптики его нет… последние цифры, которые я получил, были…  давайте посмотрим…  склонение пятнадцать с чем-то на север, правое восхождение примерно на четырнадцать часов… Наверное, так оно и будет — никак не могу все запомнить! — где-то в Волопасе[13]. О да, — это будет недалеко от Арктура: не более чем в десяти градусах примерно. Через минуту у меня будут точные цифры. 

— Для начала этого вполне достаточно. Так или иначе, я буду вращать лучом. А радиорубка, кто там сейчас?

— Шкипер и Фред. Я им позвонил, и они уже находятся  у пульта. Я буду поддерживать с тобой связь из астрогаторской.

Брэдли захлопнул шлем и исчез в воздушном шлюзе. Гибсон смотрел ему вслед с некоторой завистью. Ему всегда хотелось надеть скафандр, но, когда он поднимал этот вопрос, Норден отговаривался: это строго запрещено правилами. Мол скафандры — это очень сложные механизмы, и за ошибку ему придется заплатить адские деньги а, возможны и похороны при довольно необычных обстоятельствах.

Брэдли не терял времени даром, любуясь звездами, как только выбрался наружу. Он медленно летел над блестящей поверхностью корпуса, пользуясь своими реактивными двигателями, пока не добрался до секции обшивки, которую уже снял. Под слепящим солнечным светом лежала сеть кабелей, один из них уже был перерезан. Быстро установил временную перемычку, печально качая головой из-за ужасного несоответствия, которое, несомненно, отразит половину мощности обратно в передатчик. Затем он нашел Арктур и направил луч на него. Поводив им некоторое время, он, с надеждой,  включил радио в скафандре:

— Есть успехи?

Из динамика донесся унылый голос Маккея:

— Нет никаких. Я переключаю тебя на узел связи.

Норден подтвердил эту новость:

— Из поступающего сигнала ясно, что он еще не опознал нас.

Брэдли был ошеломлен. Он был совершенно уверен в успехе, ведь дальность действия маяка  должна была увеличиться  в этом направлении в десять раз. Поводил лучом еще несколько минут, потом бросил. Он уже представил себе маленькую ракету с ее странным, но драгоценным грузом, бесшумно выскользнувшую из его рук и устремившуюся к границам Солнечной системы — и дальше.  Снова позвонил Маккею: — Послушай, Мак, я хочу, чтобы ты еще раз проверил координаты, а потом сам вышел сюда и посигналил. А я буду лечить передатчик.

Когда Маккей сменил его, Брэдли поспешил обратно на свой пост. Гибсон и остальные члены экипажа мрачно собрались вокруг монитора, из которого с невыносимым безразличием доносился непрерывный свист далекой ракеты.

От его обычно плавных, кошачьих движений  мало что осталось, Брэдли дюжинами вытаскивал схемы и врывался в коммуникационную сеть. Ему потребовалось всего лишь мгновение, чтобы впаять пару проводов в сердце передатчика. Работая, он засыпал Хилтона целой серией вопросов:

— Что знаешь об этих ракетах-перехватчиках? Как долго он должен принимать наш сигнал, чтобы повернуть к нам?

— Это зависит, от его относительной скорости и ряда других факторов. В данном случае, поскольку он идет с малым ускорением, я бы сказал, добрых десять минут.

— И после поворота все будет в порядке, даже если наш маяк выйдет из строя?

— Да. Как только носитель направится к нам, сигнал будет не нужен. Но придется опять посигналить, когда он подойдет.

— Сколько времени ему понадобится, чтобы добраться сюда?

— Пару дней, а может, и меньше. А что ты сейчас пробуешь?

— Усилители мощности этого передатчика работают на семьсот пятьдесят вольт. Я беру тысячу вольт от другого источника питания, вот и все. Это будет короткая и веселая жизнь, пока выдержит входной блок, но мы удвоим или утроим сигнал. 

Он включил рацию и вызвал Маккея, который, не зная, что передатчик был выключен уже некоторое время, все еще держал антенну направленной на Арктур, словно бронированный Вильгельм Телль, целящийся из арбалета.

— Привет, Мак, как ты там?

— Я практически окоченел, — с достоинством ответил Маккей —  Долго еще…

— Сейчас, сейчас. Минуточку.

Брэдли щелкнул выключателем. Гибсон, ожидавший, что вот-вот полетят искры, был разочарован. Все выглядело спокойно, но Брэдли, глянув на показания приборов, свирепо прикусил губу.

Радиоволнам понадобилось бы всего полсекунды, чтобы перекинуть мостик к этой крошечной, далекой ракете с ее  автоматическими механизмами, которые навсегда останутся безжизненными если только этот сигнал не достигнет их. Прошло полсекунды, потом еще одна. Но из динамика все еще доносился сводящий с ума свист гетеродина. А потом вдруг все прекратилось. Целую вечность стояла абсолютная тишина. В ста пятидесяти тысячах километров отсюда робот исследовал новое явление. Ему потребовалось около пяти секунд, чтобы принять решение — и несущая волна снова прорвалась, но теперь модулированная в бесконечную цепочку «бип-бип-бип».

Брэдли притушил энтузиазм в рубке:

— Рано радоваться. — Сигнал должен поступать в течение десяти минут, прежде чем сможет завершиться изменение курса.— Он с тревогой смотрел на приборы и гадал, на сколько хватит этой схемы.

Входной блок продержался семь минут, но у Брэдли уже был готов запасной, и через двадцать секунд он снова был в эфире. Запаска еще работала, когда волна «Марк III» снова изменила свою модуляцию, и, со вздохом облегчения щелкнув клавишей, Брэдли перестал истязать передатчик.

— Можешь возвращаться, Мак, — сказал он в микрофон. — Мы сделали это.

— Слава богу, что это так. У меня чуть не случился солнечный удар и окостенение суставов, пока я разыгрывал здесь  Купидона.

— Когда вы закончите праздновать, — пожаловался Гибсон, который был заинтересованным, но озадаченным зрителем, — кто-нибудь в нескольких коротких, понятных фразах раскроет суть этого фокуса?

— Перегрузив передатчик…

—Это все ясно, но почему ты его выключил?

— Механизм управления ракетой сделал свое дело, — начал Брэдли с видом профессора философии, беседующего с умственно отсталым ребенком. — По характеру сигнала стало понятно, что «Марк III» обнаружил нашу волну и что происходит перенастройка его полетной программы. Это заняло несколько минут, а когда он закончил, то послал нам второй сигнал. Через пару дней подойдет поближе, тогда я снова включу маяк и будем готовиться к стыковке.  

В дальнем конце комнаты послышалось тихое покашливание.

— Мне неприятно напоминать вам об этом, сэр… — начал Джимми.

Норден рассмеялся.

— О'кей — я выдам приз. Вот ключи — шкафчик 26. Что ты собираешься делать с этой бутылкой виски?

— Я подумывал вернуть его доктору Маккею.

— Верно, — сказал Скотт, серьезно глядя на Джимми, — этот момент требует всеобщего торжества, а заодно и тоста…

Но Джимми не остановился, чтобы дослушать. Он торопился забрать свою добычу.

 Глава 5.

— Час назад у нас был только один пассажир, — сказал доктор Скотт, осторожно пропуская длинный металлический ящик через шлюз. — Теперь у нас их несколько миллиардов.

— Как ты думаешь, как они выдержали это путешествие? — спросил Гибсон.

— Термостаты, похоже, работали хорошо, так что с ними все должно быть в порядке. Я перенесу их в те культуры, которые у меня есть, и тогда они будут вполне счастливы до самого Марса, обжираясь всем что угодно их маленьким душам. 

 Короткая, белого цвета ракета находилась рядом с воздушным шлюзом, швартовные троса отходили от нее, как щупальца какого-то глубоководного существа. Когда ракета была остановлена на расстоянии нескольких километров с помощью  радиооборудования, ее окончательный захват был произведен гораздо менее изощренными методами. Хилтон и Брэдли выбрались наружу с тросами и застропили ее. Затем электрические лебедки «Ареса» подтянули ее вплотную.

— А что теперь будет с перехватчиком? — Обратился Гибсон к капитану Нордену, тоже наблюдающему за происходящим.

— Мы заберем двигатель и блок управления, а остальное оставим в космосе. Тащить все это на Марс невыгодно. Так что пока  снова не начнем ускоряться, у нас будет своя маленькая луна.

— Как собака из рассказа Жюля Верна.

— Что, «Из пушки на Луну»? Попробовал, но не смог осилить. Нет ничего мертвее вчерашней научной фантастики, а Верн принадлежит позавчерашнему дню.

Гибсон посчитал необходимым защищать свою профессию.

— Значит, ты не считаешь, что научная фантастика может иметь постоянную литературную ценность?

— Она может представлять интерес для современников, но для следующего поколения она всегда должна казаться причудливой и архаичной. Если говорить, например, о книгах про космические путешествия…

— Продолжай, продолжай, не бойся меня обидеть. Если боялся, конечно. 

Нордену явно нравилась эта тема, что нисколько не удивило Гибсона. Он воспринял бы как должное даже если кто-то из экипажа вдруг оказался экспертом по вопросу лесовосстановления, санскриту или биметаллизму. Что уж говорить о научной фантастике широко, иногда до смешного, популярной среди астронавтов.

— Очень хорошо, — сказал Норден. — Давайте посмотрим, как все происходило. Вплоть до 1960-х, а может быть, и до 1970-х годов писались рассказы о полетах на Луну. Теперь они все совершенно нечитабельны. Когда Луна была освоена, можно было спокойно писать о Марсе и Венере. Теперь эти истории тоже мертвы, никто не читает их, кроме как для того, чтобы посмеяться. Я полагаю, что только дальние планеты будут хорошим вложением для следующего поколения. 

— Но тема космических путешествий по-прежнему так же популярна, как и прежде.

— Да, но это уже не научная фантастика. Это либо чистые факты — то, что ты сейчас посылаешь на Землю, — либо чистая фантазия. Эти истории о Дальнем Космосе, —  по-моему, в большинстве из них кроме сказок ничего нет.

Норден говорил очень серьезно, но в его глазах мелькал озорной огонек. 

— Ты ошибаешься, —  сказал Гибсон. — Во-первых, люди, много людей, все еще читают рассказы Уэллса, хотя им больше сто лет. И во-вторых, чтобы перейти от возвышенного к смешному, они все еще читают мои ранние книги, такие как «Марсианская пыль», хотя факты догнали их и оставили далеко позади.

— Просто Уэллс писал «настоящую» литературу, — ответил Норден, — но кроме того, какие из его произведений пользуются наибольшей популярностью? Романы вроде «Киппс» и «Мистер Полли». А его фантастику вообще читают вопреки безнадежно устаревшим пророчествам, а не из-за них. Только «Машина времени» все еще популярна, просто потому, что устремлена так далеко в будущее,  и это лучшее из написанного Уэллсом. 

Последовала пауза. Гибсон подумал: Норден собирается разобрать «И во-вторых».

Наконец Норден продолжил:

— А когда ты написал «Марсианскую пыль»?

Гибсон быстро произвел в уме подсчеты.

— В 73-м или 74-м.

— Я и не знал, что так давно. Но это частично все объясняет. Космические путешествия тогда только начинались, и все ими интересовались. У тебя было имя в фантастике, и «Марсианская пыль» очень хорошо поймала восходящую волну этого интереса.

— Это только объясняет, почему она тогда продавалась. Но не отвечает на другой вопрос. — Она все еще довольно популярна, и я думаю, что марсианская колония сделала несколько копий, несмотря на описания Марса, который никогда не существовал вне моего воображения.

— Я объясняю это блестящей рекламой твоего издателя, твоим имиджем, который ты сумел сохранить в глазах общественности, и — вполне возможно — тем фактом, что это лучшая вещь, которую ты когда-либо написал. Более того, как сказал бы Мак, ей удалось запечатлеть дух 70-х годов, это придает ей сейчас особую ценность.

— Хм, — сказал Гибсон, обдумывая ситуацию.

Некоторое время он молчал, потом его лицо расплылось в улыбке, и он начал смеяться.

— Ну, поделись своей шуткой. Что тут смешного?

— Мне стало интересно, что бы подумал Герберт Уэллс, если бы узнал, что в один прекрасный день двое мужчин будут обсуждать его рассказы на полпути между Землей и Марсом.

— Не преувеличивай, — усмехнулся Норден. — Пока что мы прошли только треть пути.


Было уже далеко за полночь, когда Гибсон внезапно очнулся от сна без сновидений. Его потревожил шум похожий на далекий взрыв, где-то далеко в недрах корабля. Сел в темноте, натянув широкие эластичные ленты, удерживающие его на кровати. В иллюминаторе виднелся лишь слабый отблеск звездного света, потому что его каюта находилась на ночной стороне лайнера. Он слушал, приоткрыв рот, задерживая дыхание, чтобы уловить самый слабый шепот.

Ночью «Арес» издавал много звуков, и Гибсон различал их все. Корабль был жив, а молчание означало бы смерть всех, кто находился на борту. Ободряюще звучало неспешное дыхание воздушных насосов, приводящих в движение искусственные пассаты этой крошечной планеты. На этом слабом, но непрерывном фоне слышались другие — прерывистые звуки: редкое «жужжание» моторов, выполняющих какую-то таинственную, автоматическую задачу, «тиканье», через каждые тридцать секунд, электрических часов, а иногда звук воды водопроводной системы. Конечно, ничто из этого не могло разбудить его, потому что они были так же хорошо знакомы, как биение его собственного сердца.

Все еще наполовину проснувшись, Гибсон приник к двери и некоторое время прослушивал коридор. Все было совершенно спокойно,  видимо он был единственным проснувшимся. Какое-то мгновение он раздумывал, не позвонить ли Нордену, но потом передумал. Может быть, ему что-нибудь приснилось, а может быть, шум был вызван каким-то оборудованием, которое раньше не работало и вдруг включилось.

Он уже лежал в постели, когда ему вдруг пришла в голову мысль. Неужели шум был далеко? Таково было его первое впечатление, но ведь шуметь могло и рядом. В любом случае это не имело значения. Гибсон обладал полной и трогательной верой в приборы корабля. Если бы что-то действительно пошло не так, автоматическая сигнализация предупредила бы всех. Она была испытана несколько раз  и ее было достаточно, чтобы пробудить мертвых. Он заснул, уверенный, что его покой охраняют с неослабевающей бдительностью.

Он был совершенно не прав, хотя ему и не суждено было узнать об этом, и к утру он уже забыл обо всем случившемся.


Камера вылетела из потрясенного Зала Совета, следуя за похоронным кортежем вверх по бесконечно вьющейся лестнице, а затем на продуваемые ветром зубчатые стены над морем. Музыка рыдала в тишине, на мгновение камера запечатлела скорбные фигуры с их трагической ношей на фоне заходящего солнца, неподвижные, — на крепостных валах Элисинора.[14]

— Спокойной ночи, милый принц…   

Действие закончилось.

Внезапно в крошечном театре зажегся свет, и до датского государства оказалось четыре столетия и пятьдесят миллионов километров. Неохотно Гибсон заставил себя собраться с мыслями. Вернувшись в настоящее, он вырвался на свободу от магии, которая держала его в плену. Интересно, подумал он, как отнесся бы Шекспир к этому толкованию, которое так же не тронуто временем, как и еще более древнее великолепие бессмертной поэзии? А главное, как бы отнесся к этому фантастическому театру с его хрупкими опорами, с его решетчатыми сиденьями, опасно парящими в воздухе?

— Очень жаль, — сказал доктор Скотт, когда публика из шести человек очутилась в коридоре, — что у нас никогда не будет такой прекрасной коллекции фильмов, как сейчас. Эта партия предназначена для Центральной марсианской библиотеки, и мы не сможем ее прикарманить.

— А что на очереди? — спросил Гибсон.

— Мы еще не решили. Это или современный мюзикл, или мы можем продолжить классику и поставить «Унесенные ветром».

— Мой дедушка всегда был в восторге от «Унесенных ветром», и я хотел бы посмотреть, поскольку у нас есть такая возможность, — попросил Джимми Спенсер.

— Очень хорошо, — ответил Скотт. — Я передам это дело в «Комитет по развлечениям» и посмотрю, можно ли это устроить.

Поскольку этот комитет состоял из Скотта и никого другого, эти переговоры, по-видимому, должны были быть успешными.

Норден, погруженный в свои мысли с самого окончания фильма, обратился к Гибсону:

— Кстати, Мартин, помнишь, как ты уговаривал меня отпустить тебя в скафандре?

— Да. Вы сказали, что это строго против правил.

Норден слегка смутился, что было в  общем-то ему не свойственно:

— Ну, в каком-то смысле да, но это не обычный рейс, и практически ты не пассажир. Я думаю, что мы все-таки можем это провернуть.

Гибсон был в восторге. Он всегда задавался вопросом, каково это в скафандре стоять в пустоте, окруженному звездами. Ему даже не пришло в голову спросить Нордена, почему тот передумал, и за это Норден был ему очень благодарен.


Проблема назревала уже неделю. Каждое утро в комнате Нордена происходил небольшой ритуал, когда Хилтон приходил с ежедневным отчетом по техническому обслуживанию, подводя итоги работы корабля, всех его многочисленных машин за последние двадцать четыре часа. Обычно там не было ничего важного, и Норден просто подписывал отчеты и заносил их в бортовой журнал. Но не так было эту неделю.

— Послушай, Джонни, — сказал Хилтон (он был единственным, кто называл Нордена по имени, для остальной команды тот всегда был «шкипером»). —  В цистернах с воздухом падение  давления практически постоянно, примерно через десять дней мы выйдем за пределы допустимого, теперь это совершенно ясно.

— Черт побери! Надо что-то предпринять. А может дотянем до конца рейса?

— Боюсь, что не можем ждать, записи будут переданы комиссии по космической безопасности, когда мы вернемся домой, и какая-нибудь нервная старуха обязательно начнет кричать, если запас воздуха в цистернах будет меньше аварийного.

— Как ты думаешь, где беда?

— В корпусе, почти наверняка.

— Эта та утечка у Северного полюса?

— Сомневаюсь, это что-то другое. Я думаю, что в корпусе приличная дыра.

Норден выглядел раздраженным. Пробоины из-за метеоритной пыли случались два-три раза в год на кораблях такого размера. Обычно им позволяли накапливаться до определенного предела, но эта оказалась слишком большой, чтобы ее можно было игнорировать.

— Сколько времени потребуется, чтобы найти утечку?

— В том-то и беда, — в голосе Нордена было недовольство. — У нас только один течеискатель и пятьдесят тысяч квадратных метров корпуса[15]. Возможно, потребуется пара дней, чтобы все проверить. Вот, если бы это была просто хорошая большая дыра, автоматы моментом  бы ее обнаружили.

— Я очень рад, что этого не произошло! — ухмыльнулся Норден. — Это потребовало бы некоторых объяснений!


Джимми Спенсер, который, как обычно, получил работу, которую никто другой не хотел делать, нашел пробоину три дня спустя, после того как всего лишь дюжину раз облетел корабль снаружи. Маленький кратер был едва виден глазу, но сверхчувствительный течеискатель зафиксировал тот факт, что вакуум вблизи этой части корпуса был не таким полным, как следовало бы. Джимми пометил это место мелом и вернулся в шлюз. Норден откопал план корабля и определил положение отверстия по донесению Джимми. Затем он тихонько присвистнул, и его брови поползли к потолку.

— Джимми, — сказал он, — а Мистер Гибсон знает, чем ты занимался?

— Нет, — ответил Джимми. — Он  так занят астронавтикой, а это довольно сложная работа  для него, чтобы обращать внимание… 

— Ну ладно, ладно! Ты не знаешь, кто-нибудь рассказал ему об утечке?

— Я не знаю, мы об этом с ним не говорили.

— Ну, тогда слушай внимательно. Эта проклятая дырка находится прямо посередине стены его каюты, и если ты хоть словом обмолвишься ему, я с тебя шкуру спущу. Понял?

— Да, — выдохнул Джимми и поспешно смылся.


— И что теперь? — сказал Хилтон тоном смирения.

— Мы должны куда-нибудь спрятать Мартина и как можно быстрее заделать дыру.

— Забавно, что он ничего не заметил, ведь шум был приличный. 

— Вероятно, в это время его не было. Но как он не замечает, ведь воздушный поток должен быть довольно значительным.

— Принимает за усиленную работу вентиляции. Но в любом случае, к чему вся эта суета? Почему бы не объяснить все Мартину?  Зачем вся эта мелодрама?

— Как зачем? Предположим, Мартин скажет своей публике, — «метеорит 12-й величины пробил дыру в корабле», а затем продолжит — «подобные вещи происходят каждый второй рейс». Кто из его читателей поймет не только то, что это не настоящая опасность, но и то, что мы обычно даже не заморачиваемся, когда это происходит? Я предвижу реакцию народа: «да был маленький, но ведь он мог бы быть и большим». — Общественность никогда не доверяла статистике. И разве ты не видишь заголовки: «Арес продырявлен метеоритом!» — Это будет плохой рекламой полетов!

— Тогда почему бы просто не попросить Мартина промолчать?

— Это было бы нечестно по отношению к бедняге. У него уже несколько недель нет новостей для сообщений. Будет лучше оставить его в неведении.

— О'кей, — вздохнул Хилтон. — Это твоя идея. Не вини меня, если результат будет не таким, как ты ожидаешь.

— Все получится. У меня есть четкий план действий.


— Мне наплевать, что он водонепроницаем. Он герметичен?

Всю жизнь Гибсон увлекался техникой, и скафандр пополнил коллекцию механизмов, которые он исследовал и освоил.

Брэдли провел подробный инструктаж, убедился в том, что Гибсон правильно все понял, но решил отправиться вместе с ним в космос — проследить, чтобы не заблудился.

У скафандров на «Аресе» ног не было, человек там просто сидел. Это было достаточно разумно, так как они использовались в условиях нулевой гравитации, а не для прогулок по планетам. Отсутствие гибких ножных соединений значительно упрощало конструкцию скафандров, которые представляли собой не что иное, как прозрачные цилиндры, с шарнирными руками-манипуляторами. На поверхности виднелись таинственные впадины и выпуклости, связанные с кондиционированием воздуха, радио, терморегуляцией и маломощной двигательной установкой. Внутри было довольно просторно  можно даже было перекусить без лишней акробатики.

Брэдли провел в воздушном шлюзе почти час, проверяя, освоил ли Гибсон все основные элементы управления. Гибсон оценил его скрупулезность, но начал проявлять некоторое нетерпение — объяснениям не было видно ни конца ни края. В конце концов он взбунтовался, когда Брэдли начал объяснять ему управление унитазом скафандра.

— Черт возьми! — но мы же не собираемся так долго торчать снаружи!

Брэдли усмехнулся:

— Ты удивишься, — мрачно сказал он, — как много людей совершают эту ошибку.

Он открыл шкаф в стене шлюза и достал оттуда две катушки лески, похожие на рыбацкие. Они прочно закреплялись в креплениях скафандров:

— Мера предосторожности номер один, — спасательный трос, привязывающий тебя к кораблю. Правила созданы для того, чтобы их нарушать, но только не это. Для  двойной страховки, я свяжу нас с тобой еще десятиметровым шнуром. Теперь мы готовы подняться на Маттерхорн[16]

Наружная дверь скользнула в сторону. Гибсон почувствовал, как остатки воздуха устремились к выходу, потянув его за собой, этого слабого импульса оказалось достаточно и он медленно поплыл к звездам. Медлительность движения и абсолютная тишина, вместе взятые, делали этот момент глубоко впечатляющим. «Арес» удалялся за ним с пугающей неизбежностью. Он погружался в космос (наконец-то), его единственная связь с безопасностью, эта тонкая нить, разматывалась рядом. И все же это переживание, хотя и такое новое, пробудило в его сознании слабые отголоски знакомого чувства.

Должно быть его мозг работал с необычайной быстротой, потому что он почти сразу вспомнил параллель. Это было похоже на тот момент в его детстве — момент, он мог бы поклясться, прочно забытый, когда его учили плавать, бросив в воду. Он вновь с головой окунулся в новую и неизвестную стихию. 

Шнур, связывающий его с Брэдли, дернулся. Он уже почти забыл о своем спутнике. Тот, удаляясь от корабля, тянул Гибсона за собой, маленькие газовые струи виднелись у основания его скафандра.

Гибсон вздрогнул, когда металлический голос из динамика его скафандра, нарушил тишину:

— Не включай свои реактивные двигатели, без моей команды. Мы не должны слишком разгоняться, и не должны перепутать лески.

— Хорошо, — ответил Гибсон, раздраженный вторжением в его личную жизнь.

Корабль был уже в нескольких сотнях метров и быстро уменьшался.

— Сколько у нас лески? — с тревогой спросил Гибсон. Ответа не последовало, и на мгновение его охватила легкая паника, прежде чем он вспомнил, что нужно нажать кнопку «передача».

— Около километра, — ответил Брэдли при повторном вопросе. — Этого достаточно, чтобы чувствовать себя хорошо и независимо.

— Предположим, порвется? — спросил Гибсон, только наполовину шутя.

— Нет, леска может выдержать весь твой вес там, на Земле. Но в любом случае мы легко вернемся, у нас реактивные двигатели.

— А если  закончится топливо?

— Очень веселый разговор. Нечего сказать. Я не могу себе представить, чтобы это произошло — три последовательные сбоя. Ведь есть еще запасная двигательная установка — и предупреждающие индикаторы в скафандре, которые дают вам знать задолго до того, как главный бак опустеет.

— Но только предположим, — настаивал Гибсон.

— В таком случае единственное, что можно сделать, — это включить сигнальный маяк скафандра и ждать, пока кто-нибудь не выйдет и не заберет тебя обратно. И я сомневаюсь, что они будут спешить, в таком случае. Разиня и ротозей, который попадет в такую переделку, ведь это надо очень постараться, не получит особого сочувствия.

Рывок — закончилась леска. Брэдли погасил инерцию своей установкой.

— Далеко мы забрались, — тихо сказал он.

Гибсону потребовалось несколько секунд, чтобы найти «Арес». Они находились на ночной стороне корабля, тот был почти полностью в тени; две сферы виднелись тонкими, далекими полумесяцами, и, если решить что расстояние до них миллион километров, их легко можно было принять за Землю и Луну.

Никакого реального ощущения присутствия корабля не было, он слишком мал и хрупок, чтобы быть надежным убежищем. — Наконец Гибсон остался наедине со звездами.

Он был благодарен Брэдли за молчание, возможно и тот столь же ошеломлен великолепной торжественностью момента. Звезды такие яркие и многочисленные. Поначалу Гибсон не мог найти даже самых знакомых созвездий. Затем нашел Марс, самый яркий объект на небе рядом с Солнцем, и таким образом определил плоскость эклиптики. Очень осторожными всплесками газовых струй, он развернул скафандр так, что его голова указала на Полярную звезду. Звездная картина снова стала узнаваемой.

Медленно скользил взглядом вдоль Зодиака, задаваясь вопросом, многим ли еще довелось пережить такое. (Скоро таких станет достаточно, и волшебство потускнеет от обыденности). Вскоре он нашел Юпитер, а затем Сатурн — по крайней мере, так ему казалось. Гибсон не искал ни Землю, ни Венеру, — солнечный свет ослепил бы в одно мгновение, повернись он в ту сторону.

Бледная полоса света соединяла два полушария неба вместе, и было видно все кольцо Млечного Пути. Гибсон совершенно отчетливо видел разрывы вдоль его края, где целые континенты звезд, казалось, пытались оторваться и отправиться в самостоятельное путешествие. В Южном полушарии черная бездна Угольного Мешка[17] зияла, как туннель, пробуренный сквозь звезды в другую вселенную.

Эта мысль заставила Гибсона повернуться к Андромеде — призрачная линза света. Он мог бы прикрыть ее ногтем большого пальца, но это была целая галактика[18], такая же огромная, как охватывающее небо кольцо звезд, в чьем сердце он сейчас парил. Этот призрак был в миллион раз дальше звезд, а они были в миллион раз дальше планет. Как жалки были все человеческие путешествия и приключения на этом фоне!

Гибсон искал Альфу Центавра среди созвездий Южного полушария, когда заметил нечто такое, что на какое-то мгновение не смог идентифицировать. Среди звезд плыл огромный белый прямоугольный объект. Таково было первое впечатление Гибсона, затем он понял, что его чувство перспективы было ошибочным и что на самом деле он видел что-то совсем маленькое, всего в нескольких метрах от себя. Но даже тогда прошло некоторое время, прежде чем он узнал в этом межпланетном страннике то, чем он был — совершенно обычный лист бумаги, очень медленно вращающийся в пространстве. Что могло быть обычнее и необычнее этого?

Прошло некоторое время прежде чем Гибсон убедился, что это не иллюзия. 

Брэдли ничуть не удивился: — «В этом нет ничего особенного, мы выбрасываем мусор каждый день  и, так как у нас нет никакого ускорения, кое-что может висеть вокруг. Как только мы начнем тормозить, все наше барахло нас обгонит и вылетит из Солнечной системы».

«Как это совершенно очевидно», — подумал Гибсон, чувствуя себя немного глупо, ибо нет ничего более смущающего, чем тайна, которая внезапно испаряется. Вероятно, это был черновик одной из его собственных статей. Хотелось бы получить его в качестве сувенира. Но не было никакой возможности поймать и посмотреть как на него повлиял космос, не выдернув шнур, который связывал его с «Аресом». 

Когда он будет мертв уже целую вечность, этот клочок бумаги все еще будет нести свое послание среди звезд и что там было написано, он никогда не узнает.


Норден встретил их, когда они вернулись в шлюз, в хорошем настроении.

Но Гибсон был не в том состоянии, чтобы замечать такие детали, — он все еще был затерян среди звезд и пройдет некоторое время, прежде чем он вернется в свое нормальное, прежде чем его пишущая машинка начнет тихо стучать, когда он попытается вылить свои эмоции на бумагу

— Времени хватило? — спросил Брэдли, когда Гибсон скрылся из виду.

— Да, даже пятнадцать минут осталось. Мы отключили вентиляторы и сразу же обнаружили утечку с помощью старой доброй техники дымовых свечей. Глухая заклепка и пятно от нее, остальное сделала быстросохнущая краска; мы можем заделать внешний корпус, когда будем в доке, если это того стоит. Мак проделал в высшей степени искусную работу — талантище. Зря он пропадает в астрогаторах.

Глава 6.

Для Мартина Гибсона путешествие проходило достаточно гладко и приятно. Как всегда, он сумел устроиться с максимальным комфортом, не только в материальном плане, но и в отношениях с окружающими. Он немало написал и хорошего и среднего,  но знал, что только на Марсе развернется в полную силу.

Шли последние недели полета, Гибсон чувствовал неизбежное разочарование и ослабление интереса, думалось что все волнения путешествия закончились и ничего больше не случится, до тех пор, пока они не выйдут на орбиту Марса. Тянулась череда серых будней. Светлым пятном на их фоне стало (и запомнилось Гибсону) утро, когда он окончательно потерял Землю. День за днем она приближалась к огромным жемчужным крыльям короны, словно собираясь сжечь все миллионы грешников в погребальном костре Солнца. Однажды вечером она все еще была видна в телескоп — крошечная искорка, храбро сверкающая на фоне того великолепия, которое вскоре должно было ее поглотить. Гибсон думал, что утром она все еще будет видна, но ночью какой-то колоссальный взрыв отбросил корону на полмиллиона километров дальше в космос, и Земля затерялась в этой раскаленной завесе.

Пройдет еще неделя, прежде чем она снова появится, и за это время мир Гибсона изменится больше, чем он мог себе представить.  


Если бы кто-нибудь спросил Джимми Спенсера, что он думает о Гибсоне, этот молодой человек дал бы совершенно разные ответы на разных этапах путешествия. Поначалу он был совершенно ошеломлен своим выдающимся товарищем по кораблю, но эта стадия очень быстро прошла. Надо отдать должное Гибсону, он был совершенно свободен от снобизма и никогда не злоупотреблял своим привилегированным положением на борту «Ареса». Таким образом, с точки зрения Джимми, он был более доступен для общения, чем остальные обитатели лайнера — ведь все они были в какой-то степени его начальством.

Когда Гибсон начал всерьез интересоваться астронавтикой, Джимми виделся с ним вплотную раз или два в неделю и старался оценить его. Это было совсем не просто, потому что Гибсон не был всегда одним и тем же. Бывали времена, когда он был внимательным, чутким и легким в общении. Однако бывали и другие случаи, когда он был настолько раздражителен и угрюм, что его легко можно было назвать человеком на «Аресе», которого больше всего следовало избегать.

Что думает о нем Гибсон, Джимми так и не понял. Иногда у него возникало неприятное ощущение, что автор рассматривает его исключительно как сырой материал для творчества, который когда-нибудь может пригодиться, а может и не пригодиться. У большинства людей, которые знали Гибсона, было такое же чувство, и большинство из них были правы. Но он не лез бесцеремонно  к Джимми в душу , так что никаких реальных оснований для этих подозрений не было.

Еще одной загадочной чертой Гибсона были его технические познания. Когда Джимми только начинал свои «вечерние уроки», как все их называли, он полагал, что Гибсон просто стремится избежать вопиющих ошибок в материале, передаваемом на Землю, и не слишком интересуется астронавтикой как таковой. Вскоре однако стало ясно, что это далеко не так. Гибсон отчаянно старался овладеть трудными для изучения отраслями науки и требовал объяснения математических выкладок, что порой оказывалось Джимми не под силу. Старик, должно быть, когда-то обладал изрядной долей технических знаний, фрагменты которых еще сохранились у него в голове. Откуда у него эти знания он никогда не упоминал, и не давал никаких объяснений своим попыткам, овладеть научными идеями, слишком продвинутыми для него.

Следовали неоднократные неудачи.  Огорчение Гибсона после этих неудач было настолько сильным, что Джимми очень жалел его — за исключением тех случаев, когда его ученик раздражался и проявлял склонность обвинить своего учителя. Происходил обмен короткими невежливыми репликами, Джимми собирал свои книги, и урок не возобновлялся, пока Гибсон не извинялся.

Иногда Гибсон принимал эти неудачи с юмористической покорностью и просто менял тему разговора. Он рассказывал о своих приключениях в странных литературных джунглях, в которых жил, — мире странных и часто плотоядных зверей, чье поведение Джимми находил весьма увлекательным. Гибсон был хорошим рассказчиком, со склонностью разжигать скандалы и подрывать репутации. Он делал это без всякого злого умысла, и некоторые истории, которые он рассказывал Джимми о выдающихся личностях, шокировали этого несколько прямолинейного юношу. Любопытным фактом было то, что люди, которых Гибсон так охотно препарировал, часто оказывались ему самыми близкими друзьями. Это было нечто такое, что Джимми очень трудно было понять.

И все же, несмотря на все эти знания о Гибсоне, Джимми довольно охотно заговорил, когда пришло время.

Один из их уроков разбился о риф дифференциальных уравнений, и им ничего не оставалось, как покинуть корабль. Гибсон был в одном из своих приятных настроений, он со вздохом закрыл книги, повернулся к Джимми и небрежно заметил:

— Ты никогда ничего не рассказывал мне о себе, Джимми. Кстати, из какой ты части Англии?

— Кембридж — по крайней мере, там я родился.

— Когда-то, двадцать лет назад, я знал Кембридж довольно хорошо. Сейчас ты там живешь?

— Нет, когда  мне было около шести мои переехали в Лидс. С тех пор там.

— А что заставило тебя заняться астронавтикой?

— Это довольно нетрудно объяснить. Я всегда интересовался наукой, а когда я рос появились космические полеты. Так что это вполне естественно. Если бы я родился на пятьдесят лет раньше, то, наверное, занялся бы воздухоплаванием.

— Значит, ты интересуешься космическими полетами исключительно как технической проблемой, а не как чем-то, что может революционизировать человеческую мысль, открыть новые планеты и все такое прочее?

Джимми ухмыльнулся:

— Конечно, все это тоже интересно, но мне больше по душе техническая сторона. Даже если бы на планетах ничего не было, я все равно хотел бы знать, как добраться до них.

Гибсон с притворным огорчением покачал головой:

— Ты вырастешь в одного из тех ученых с холодной кровью, которым ни что в жизни не интересно, кроме их узкой области знания. Еще один хороший человек потерян для общества!

— Я рад, что ты обо мне беспокоишься, — сказал Джимми с воодушевлением. — А ты почему так интересуешься наукой?

Гибсон рассмеялся, но в его голосе послышались нотки раздражения, когда он ответил:

— Я интересуюсь наукой только как средством, а не как самоцелью.

Что, Джимми был уверен, совершенно не соответствовало действительности, но что-то подсказывало ему, что дальше об этом расспрашивать не стоит, а прежде чем он успел продолжить, Гибсон снова принялся расспрашивать его.

Все это было сделано в таком дружеском духе и с таким неподдельным интересом, что Джимми не мог не чувствовать себя польщенным, не мог не говорить свободно и непринужденно. Ему уже было безразлично, что  возможно  Гибсон наблюдает за ним, как биолог за одним из своих лабораторных животных, но, конечно, он предпочел бы чтобы мотивы Гибсона были более душевными.

Он заговорил о своем детстве и юности, и вскоре Гибсон понял, почему в повседневности, временами, на лицо Джимми набегали тучи, скрывая его обычно веселый нрав.

Это была старая история — одна из самых старых. Мать Джимми умерла, когда он был еще совсем маленьким, и отец оставил его на попечение замужней сестры. Тетка была добра к нему, но он никогда не чувствовал себя дома среди своих кузенов, всегда был чужаком. Да и отца практически не знал, тот редко бывал в Англии и умер, когда Джимми было около десяти лет.

Как только барьеры пали, Джимми уже не сдерживался, словно был рад облегчить свою душу. Иногда Гибсон задавал вопросы, чтобы подтолкнуть его, но это происходило все реже и реже.

— Я не думаю, что мои родители были сильно влюблены, — говорил Джимми. — Тетя Эллен называла их брак большой ошибкой. У матери был парень, но там что-то не сложилось, и она опрометчиво пошла за отца. О, понимаю, нехорошо так говорить, но дело давнишнее, и теперь для меня это ничего не значит. 

— Я понимаю, — тихо сказал Гибсон, и Джимми показалось, что он действительно понимает. — Расскажи мне еще о своей матери.

— Ее отец — то есть мой дед — был одним из профессоров в университете. Я думаю, что мама всю свою жизнь провела в Кембридже. Когда выросла, то поступила в колледж — она изучала историю. О, все это не может вас интересовать!

— Нет, мне действительно интересно, — серьезно сказал Гибсон. — Продолжай.

И Джимми заговорил. Тетя Эллен, должно быть, была очень разговорчивой, а Джимми — очень внимательным маленьким мальчиком. Вот картина, которую он нарисовал Гибсону:

Это был один из тех бесчисленных студенческих романов, которые ненадолго расцветают и увядают в течение  немногих лет учебы.  Во время выпускного семестра мать Джимми — он до сих пор не назвал Гибсону ее имени — влюбилась в молодого студента-инженера, которому до завершения обучения в колледже было еще далеко. Роман был бурным, и брак был бы идеальным, несмотря на то, что девочка была на несколько лет старше мальчика. Дело уже дошло до помолвки, когда ... Джимми не совсем понял, что тогда случилось, но в результате произошедшего молодой человек серьезно заболел, был нервный срыв, и он так и не вернулся в Кембридж.

 — Моя мать не очень переживала, — продолжил Джимми с серьезным видом мудреца. — Был другой студент  очень в нее влюбленный, и она вышла за него. Иногда мне даже становится жаль отца, потому что он знал все о сопернике. Я почти отца не видел, потому что ... мистер Гибсон, ты плохо себя чувствуешь?

Гибсон выдавил из себя улыбку:

— Ничего особенного, просто голова закружилась, бывает время от времени, — пройдет через минуту.

Как бы он хотел, чтобы эти слова были правдой.  До этого момента он жил, управляя судьбой, полагал,что способен защищаться от всех потрясений времени. И вот чувство комфорта, довольства собой пропало, двадцать лет, которые остались позади, исчезли, как сон, и он оказался лицом к лицу с призраками его собственного забытого прошлого.


— С Мартином что-то не так, — сказал Брэдли, размашисто расписываясь в журнале сигналов. — Не может быть, чтобы он получил плохие новости с Земли — я все их читал. Как ты думаешь, он скучает по дому?

— Может дело в другом, творческий кризис, не о чем писать. Ну ничего скоро доберемся до Марса.  — ответил Норден. — А ты что  психолог-любитель, любишь заниматься психоанализом?

— Ну, а кто этого не любит?

— Я не люблю, — назидательно начал Норден. — Совать нос в чужие дела — по мне это … — Предвкушающий блеск в глазах Брэдли предупредил его как раз вовремя, и, к явному разочарованию собеседника, он осекся на полуслове.

Мартин Гибсон, вооруженный блокнотом и выглядевший как молодой репортер на своей первой пресс-конференции, вплыл в рубку.

— Ну, Оуэн, что ты хотел мне показать? — нетерпеливо спросил он.

Брэдли дотянулся до пульта:

— На самом деле это не очень впечатляет, — но означает, что мы миновали еще одну веху, и это всегда дает моему воображению небольшой пинок. Послушай. — Он нажал кнопку приемника и медленно повернул регулятор громкости.

Комната наполнилась шипением и треском радиопомех, подобных звуку тысячи сковородок в момент неминуемого возгорания. Этот звук Гибсон достаточно часто слышал в рубке связи, и, несмотря на его неизменную монотонность, он всегда вызывал у него чувство удивления. Он знал, что прислушивается к голосам звезд и туманностей, к излучениям, которые отправились в свое путешествие еще до рождения человека. И глубоко в глубине этого потрескивающего, шепчущего хаоса могут быть, должны быть, — звуки инопланетных цивилизаций, говорящих друг с другом в глубинах космоса. Но, увы, их голоса терялись безвозвратно в хаосе космических помех, созданных природой. — Однако это не должно было быть тем, ради чего Брэдли позвал его сюда.

Очень деликатно офицер связи произвел некоторые верньерные настройки, слегка нахмурившись при этом. — Минуту назад он был у меня на носу ... надеюсь, он еще не сошел ... а, вот он!

Поначалу Гибсон не заметил никаких изменений в шквале шума. Затем он заметил, что Брэдли молча отбивает ритм рукой — довольно быстро, примерно два удара в секунду. Гибсон вскоре уловил слабый волнообразный свист, пробивающийся сквозь космическую бурю.

— Что это? — спросил он, уже наполовину угадав ответ.

— Это радиомаяк на Деймосе. На Фобосе тоже есть один, но он не такой мощный, и мы пока его не слышим. Когда приблизимся к Марсу, мы по ним сможем определять свое положение с точностью до нескольких сотен километров. И хотя нам нужно для этого подойти поближе, — еще раз в десять раз сократить расстояние, но, все равно, это приятно слышать.

Да, подумал Гибсон, это приятно слышать. Конечно, радиолокация не играла существенной роли, когда можно было все время видеть пункт назначения, но она упрощала навигационные проблемы. Прислушиваясь с полузакрытыми глазами к этой слабой пульсации, иногда почти заглушаемой космическим шквалом, он понимал, что должны были чувствовать древние мореплаватели, когда видели вдали огни родной гавани.

— Думаю, достаточно, — Брэдли выключил приемник. — В любом случае, это может быть темой для сообщения — в последнее время с этим были проблемы, не так ли?

Говоря это, он внимательно наблюдал за Гибсоном, но автор так и не ответил. Он просто записал несколько слов в блокнот, рассеянно и непривычно вежливо поблагодарил Брэдли и удалился.

— Ты совершенно прав, — сказал Норден. — С Мартином определенно что-то случилось. Думаю мне нужно поговорить с Доком.

— Я бы не стал беспокоиться, — ответил Брэдли. — Что бы это ни было, не думаю, что это то, с чем можно справиться с помощью таблеток. Лучше позволить Мартину разобраться самому.

— Может быть, ты и прав, — неохотно согласился Норден. — Но я надеюсь, что это не займет у него слишком много времени!


Ему потребовалась почти неделя. Первоначальный шок от того, что Джимми Спенсер сын Кэтлин Морган, уже прошел, но вторичные эффекты начали давать о себе знать. Среди них было и чувство обиды на судьбу за то, что с ним случилось подобное. Это такое вопиющее нарушение законов вероятности — такого никогда не случилось бы ни в одном из его романов. Но жизнь была такой нехудожественной, и с этим ничего нельзя было поделать.

Настроение детской раздражительности проходило, сменяясь более глубоким чувством дискомфорта. Все эмоции, которые он считал надежно погребенными под двадцатью годами лихорадочной деятельности, теперь снова поднимались на поверхность, как глубоководные существа, убитые во время подводного извержения. На Земле он мог бы спастись, снова затерявшись в толпе, но здесь он оказался в ловушке, и бежать ему было некуда.

Бесполезно было притворяться, что на самом деле ничего не произошло, говорить: «я и раньше знал, что у Кэтлин и Джеральда есть сын, так что сейчас изменилось?» — Нет изменилось и очень. — Каждый раз, когда он видел Джимми, он думал о прошлом и, что еще хуже, о будущем, которое могло бы быть. Сейчас самой насущной проблемой было прямо взглянуть в лицо фактам и разобраться в новой ситуации. Гибсон прекрасно понимал, что это можно сделать только одним способом — поговорить с Джимми. Такая возможность вскоре представилась.


Джимми увидел Гибсона, пристально глядящего в космос у одного из окон экваториальной смотровой галереи. На мгновение Джимми показалось, что его не заметили, и он решил не мешать этим раздумьям. Но Гибсон окликнул его:

— У тебя есть свободная минутка?

Так уж вышло, что Джимми был очень занят. Но он знал, что с Гибсоном что-то не так, и понимал, что старик нуждается в его обществе. Поэтому Джимми сел на скамью у иллюминатора, и вскоре узнал столько правды о них обоих, сколько Гибсон счел нужным.

— Я хочу сказать тебе кое-что, Джимми, — начал Гибсон, — это известно не многим. Не перебивай меня и не задавай никаких вопросов — пока я не закончу.

 — Когда я был немного моложе тебя, то хотел стать инженером. В те дни я был довольно способным парнем и мне не составило труда поступить в колледж, сдав обычные экзамены. Так как я не определился чем хочу заниматься, то поступил на пятилетний курс общей инженерной физики. На первом курсе у меня получалось довольно неплохо, что давало чувство превосходства и поощряло к дальнейшим успехам. На втором курсе успехи были не столь блестящи, но все же выделялись из среднего уровня. А на третьем курсе я влюбился. Это было не в первый раз, но было по-настоящему.

Влюбленность, пока ты учишься в колледже, может по разному повлиять на твою судьбу. Если это всего лишь легкий флирт, то об этом вообще говорить не стоит. Но если это действительно серьезно, то есть два варианта. Первый — это может быть стимулом показать себя лучше других парней, выявить в тебе все лучшее.   Второй — ты совершено потеряешь голову от любви, ничто другое для тебя не будет иметь значения и забросишь учебу совершенно — это и случилось со мной. Осенью предстояла переэкзаменовка.

Гибсон погрузился в задумчивое молчание, и Джимми украдкой взглянул на него, тот сидел в темноте в нескольких футах от него. Они находились на ночной стороне корабля, свет в галерее был слабым, так что можно было видеть звезды в их неоспоримом великолепии. Созвездие Льва было прямо перед ними, и там, в самом его сердце, находилась их цель, сверкающая рубиновым цветом. Марс был самым ярким из всех небесных тел, и его диск уже был виден невооруженным глазом. 

Румянец на лице, придавал Гибсону здоровый, даже веселый вид, совершенно не соответствующий его чувствам.

А правда ли, думал Гибсон, что человек никогда ничего не забывает? Теперь ему казалось, что так оно и есть. Он видел, так же ясно, как и двадцать лет назад, сообщение, прикрепленное на доске объявлений факультета: «декан инженерного факультета желает видеть мистера Гибсона в своем кабинете в 3.00». Ему пришлось ждать, конечно, до 3.15. Перед глазами опять была опрятная комната с аккуратными папками и рядами книг, секретарша декана, сидевшая в углу за своей пишущей машинкой и делавшая вид, что не слушает. Возможно, она не притворялась (пришло ему в голову сейчас), ведь ей часто приходилось присутствовать при таких сценах.  

Ему было бы легче, если бы декан был саркастичен, холодно отчужден, или даже кричал.  Гибсон любил и уважал декана, несмотря на все его утонченные манеры и  въедливый педантизм, а теперь он подвел его, и от этого страдал еще сильнее. В тоне декана было больше горя, чем в гнева. Он дал Гибсону еще один шанс. Но так случилось что Гибсон им не воспользовался.

Больше всего его расстраивало тогда то (хотя ему было стыдно в этом признаться), что Кэтлин хорошо сдала экзамены. Когда его результаты были опубликованы, Гибсон избегал ее в течение нескольких дней, а когда они встретились снова, он уже считал ее причиной своей неудачи. Теперь он видел это ясно. Но неужели он действительно был влюблен, если готов был пожертвовать Кэтлин ради собственного самоуважения? Ведь именно к этому все и шло: он пытался переложить вину на нее.

Остальное было неизбежно. Эта ссора во время их последней велосипедной прогулки в деревню, их возвращение разными маршрутами. Письма, которые не были вскрыты — и прежде всего письма, которые не были написаны. Неудачная попытка встретиться, для того, чтобы попрощаться, в последний день его пребывания в Кембридже. Записка не дошла до Кэтлин вовремя, и хотя он ждал до последней минуты, она так и не пришла. Переполненный поезд, битком набитый ликующими студентами, шумно отъехал от станции, оставив позади Кембридж и Кэтлин. Он никогда больше их не видел.

Не было никакой необходимости рассказывать Джимми о последовавших за этим мрачных летних месяцах. Он никогда не поймет, что означают эти слова: «у меня был нервный срыв, и мне посоветовали не возвращаться в колледж.»  

Доктор Эванс очень хорошо его подлатал, и он всегда будет благодарен за это. Именно Эванс убедил его заняться писательством во время выздоровления, и результаты удивили их обоих. Многие ли знают, что его первый роман был посвящен психоаналитику?  (Много позднее он узнал, что Рахманинов сделал то же самое с «Концертом до минор»).

 Эванс дал ему новую личность и призвание, с помощью которых он смог вернуть уверенность в себе. Но вот утраченное будущее…

Всю свою жизнь Гибсон будет завидовать людям, которые закончили то, что он только начал — людям, которые могут поставить после своего имени обозначение научной степени и квалификации, чего у него никогда не будет. Людям работающим в областях, где он может быть только зрителем.

Но беда лежала еще глубже. Спасая свою гордость, перекладывая вину на Кэтлин, он испортил свою собственную жизнь. Она, а через нее и все женщины, отождествлялись с неудачей и позором. Если не считать нескольких привязанностей, которые оба партнера не воспринимали всерьез, Гибсон никогда больше не влюблялся и теперь понимал, что никогда не влюбится. Знание причины своей болезни ни в малейшей степени не помогло ему найти лекарство.

Ни о чем из этого, конечно, не нужно говорить Джимми. Было достаточно, изложить голые факты и предоставить Джимми самому догадываться об остальном. Возможно, когда-нибудь он расскажет ему больше, но это посмотрим.

Когда Гибсон закончил, он с удивлением обнаружил, что очень нервничает, ожидая реакции Джимми. Он почувствовал, что задается вопросом, прочитал ли мальчик между строк и правильно ли распределил вину. Будет ли он сочувствовать, сердиться или будет просто смущен. Внезапно стало чрезвычайно важно завоевать уважение и дружбу Джимми, важнее всего того, что случилось с Гибсоном за очень долгое время. Только так он мог успокоить свою совесть и успокоить эти обвиняющие голоса из прошлого.

Он не мог видеть лица Джимми, потому что тот был в тени, и ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем молчание  нарушилось.

— Зачем ты мне все это рассказал? — тихо спросил Джимми. Голос был совершенно нейтральным — ни сочувствия, ни упрека. Гибсон помедлил, прежде чем ответить. Пауза была вполне естественной, потому что даже самому себе он вряд ли смог бы объяснить все свои мотивы.

— Я просто должен был тебе сказать, — серьезно сказал он. — Я бы не успокоился пока не сделал этого. И кроме того, я подумал, что могу как-то тебе помочь в дальнейшем.

И снова это нервирующее молчание. Затем Джимми медленно поднялся на ноги.

— Я должен все это обдумать, — тон был почти бесстрастный. — Пока я не знаю, как к этому относиться.

А потом Джимми исчез.

Гибсон остался в состоянии крайней неуверенности и замешательства — не выставил ли он себя дураком? Самоконтроль Джимми, его непонятная реакция вывели из равновесия и оставили совершенно растерянным. Только в одном была уверенность: рассказав историю, он облегчил себе душу.

Но было много такого, чего он не сказал Джимми, да и сам он тоже многого не знал.

Глава 7.

— Это же полное безумие! — взревел Норден, похожий на обезумевшего вождя викингов. — Должно же быть какое-то объяснение! Боже правый, на Деймосе нет подходящей стыковочной станции — как же они рассчитывают нас посадить? Я позвоню Исполнительному и устрою ему настоящий ад!

— На твоем месте я бы этого не делал, — протянул Брэдли. — Ты обратил внимание на подпись? Это не распоряжение Земли, направленное через Марс, а документ офиса Исполнительного директора. Старик, может быть, тот еще бурбон, но он ничего не делает, если у него нет на то веской причины.

— Например!?

Брэдли пожал плечами:

— Я не управляю Марсом, так откуда мне знать? Скоро мы это выясним. — Он издал ехидный смешок. — Интересно, как это воспримет Мак? Ему придется пересчитать нашу орбиту сближения.

Норден перегнулся через панель управления и щелкнул выключателем.

— Привет, Мак —  здесь Шкиппер. Ты  меня  слышишь?

Последовала короткая пауза, затем из динамика послышался голос Хилтона:

— Мака сейчас здесь нет. Какое-нибудь сообщение?

— Ладно, передай ему. Мы получили приказ с Марса изменить маршрут корабля. Фобос отменили — без всяких объяснений. Скажи Маку, чтобы рассчитал орбиту до Деймоса и дал мне ее как можно скорее.

— Я не понимаю. Да ведь Деймос — просто куча гор, условия для посадки там…

— Да — мы это уже обсудили! Узнаем все, когда доберемся туда. Скажите Маку, чтобы он связался со мной как можно скорее, хорошо?


Доктор Скотт сообщил эту новость Гибсону, когда автор вносил последние штрихи в одну из своих еженедельных статей:

— Ты слышал? — Нас направили на Деймос. Шкипер чертовски зол — могу быть большие проблемы.

— А кто-нибудь знает почему?

— Нет, полная загадка. Мы уже запрашивали, но Марс ничего не объясняет.

Гибсон почесал в затылке, перебирая возможные варианты.

Фобос, используется в качестве базы с тех пор, как первая экспедиция достигла Марса. Расположенный в шести тысячах километров от поверхности, с гравитацией меньше одной тысячной земной, он идеально подходит для этой цели.


«Арес» должен был причалить меньше чем через неделю и Марс уже превратился в маленький диск, на поверхности которого даже невооруженным глазом виднелись многочисленные отметины. Гибсон позаимствовал большую карту планеты и начал изучать названия ее главных объектов — имена, которые были даны, по большей части, более века назад астрономами, конечно же, никогда не думавшими, что эти имена будут использоваться в повседневной, обычной жизни. Как поэтичны были эти старые картографы, когда рылись в мифологии! Даже один взгляд на эти слова на карте заставлял кровь стучать в венах — Девкалион, Элизий, Аркадия, Атлантида, Утопия, Эос…[19] Гибсон мог сидеть часами, лаская языком эти чудесные имена, чувствуя будто перед ним открывает свое магическое окно очарования Китс[20]. Но, что огорчало, — на Марсе не было морей, опасных или иных, и его обширные земли без них выглядели сиротами.


Траектория «Ареса» пересекала орбиту планеты, через несколько дней двигатели должны были погасить относительную скорость корабля. Маневр, необходимый для изменения направления полета от Фобоса к Деймосу, был тривиальным, хотя Маккей и потратил на это несколько часов вычислений. Разговоры за обеденным столом были только об одном — что будет делать каждый когда попадет на Марс.

Планы Гибсона можно было описать одной фразой — «увидеть как можно больше». Его намерение за два месяца узнать целую планету пожалуй, было немного оптимистично , хотя Брэдли и утверждал, что для Марса и двух дней вполне достаточно.

Волнение, вызванное приближением конца путешествия, в какой-то степени отвлекло Гибсона от его личных проблем. Он встречался с Джимми, наверное, с полдюжины раз в день за едой и во время случайных встреч, но они так и не возобновили свой прежний разговор. Какое-то время Гибсон подозревал, что Джимми намеренно избегает его, но вскоре понял, что это не совсем так. Как и все остальные члены экипажа, Джимми был очень занят подготовкой к концу путешествия. Норден был полон решимости привести корабль в идеальное состояние и в настоящее время проводилась огромная работа по проверке и обслуживанию.

Несмотря на занятость, Джимми много думал о том разговоре. Поначалу он испытывал горечь и гнев по отношению к человеку, который нанес обиду, пусть и неумышленно, его матери. Но вскоре он лучше начал понимать того Гибсона и его чувства. Джимми был достаточно проницателен, чтобы понять, что Гибсон не только многое утаил, но и постарался представить свое поведение в как можно более лучшем свете. Но даже учитывая это, было очевидно, что Гибсон искренне сожалеет о прошлом и стремится загладить вину, даже несмотря на то, что прошла уже целая жизнь.


Было странно ощущать возвращающийся вес и снова слышать отдаленный рев двигателей. «Арес» согласовывал свою скорость со скоростью Марса. Маневрирование и окончательная корректировка курса заняли более двадцати четырех часов. Когда все закончилось, Марс был в дюжину раз больше, чем полная Луна с Земли. Гибсон впервые наблюдал  великие красные пустыни. Но простое слово «красный» не давало никакого представления о разнообразии цветов на этом медленно увеличивающемся диске.

Некоторые участки были почти алыми, другие — желто-коричневыми, самым распространенным был цвет толченого кирпича.

В Южном полушарии стояла поздняя весна, и полярная шапка уменьшилась до нескольких сверкающих белых пятнышек там, где снег все еще упрямо держался на возвышенности. Широкая полоса растительности между полюсом и пустыней была по большей части бледно-голубовато-зеленой, но все мыслимые цвета и оттенки можно было найти на этом пестром диске.

«Арес» плыл по орбите Деймоса со скоростью менее тысячи километров в час. И по мере того, как проходили часы, Деймос все увеличивался, пока с расстояния в несколько сотен километров не стал казаться таким же большим, как Марс. Но какой контраст он представлял! Здесь не было богатых красных и зеленых цветов, только темный хаос беспорядочных скал, которые выступали к звездам под невозможными (для нормальной планеты) углами в этом мире практически нулевой гравитации.

Жестокие скалы медленно приближались и проплывали мимо них, «Арес» осторожно пробирался ориентируясь на радиомаяк, который Гибсон слышал несколько дней назад.

Вскоре он увидел на почти ровной площадке, несколькими километрами ниже, первые признаки того, что человек когда-либо посещал этот мир. Торчали два ряда вертикальных столбов, а между ними была натянута сеть тросов. Почти незаметно «Арес» приближался к Деймосу, главные двигатели давно не работали, хватило маломощных вспомогательных, так как вес корабля здесь составлял всего  несколько сотен килограммов.[21]

Невозможно было определить момент контакта, только внезапная тишина, когда двигатели были отключены, подсказала Гибсону, что путешествие закончилось, и «Арес» теперь покоится в приготовленной для него колыбели[22]. А он все еще находился в двадцати тысячах километров от Марса и доберется до самой планеты на одной из маленьких ракет. Крошечная каюта, которая столько недель была его домом опустеет. 

Он покинул обзорную палубу и поспешил в рубку управления, которой намеренно избегал в последние напряженные часы. Внутри «Ареса» было уже не так легко передвигаться, небольшое гравитационное поле Деймоса ломало  повседневные приемы движения, и приходилось вновь приспосабливаться. Он задумался, каково это — снова испытать настоящее гравитационное поле. Трудно было поверить, что всего три месяца назад даже мысль о полной невесомости пугала его, а теперь это стало нормой. Как легко привыкает человеческое тело!

Весь экипаж сидел вокруг штурманского стола.

— Ты как раз вовремя, Мартин, — весело сказал Норден. — Мы собираемся отметить окончание рейса. Иди возьми свою камеру и запечатлей как мы будем поднимать тост за здоровье старины «Ареса».

— Не выпейте все, пока я не вернусь! — Гибсон отправился на поиски своей «лейки». Когда он вернулся, доктор Скотт проводил интересный эксперимент.

— Я сыт по горло тем, что высасываю пиво из груши, — объявил он. — Я хочу налить его как следует в кружку, раз уж у нас снова появилась гравитация. Посмотрим, сколько времени это займет.

— Оно выдохнется еще до того, как доберется туда, — предупредил Маккей. — Давайте посмотрим — «же» примерно полсантиметра в секунду в квадрате, ты льешь с высоты … — Он углубился в вычисления.

А эксперимент уже шел полным ходом. Скотт держал проткнутую пивную банку примерно в футе над своей кружкой — и впервые за три месяца слово «верх» имело хоть какой-то смысл, пусть и очень незначительный. Ибо янтарная жидкость с невероятной медлительностью сочилась из банки — так медленно, что ее можно было принять за сироп. Тонкая колонна тянулась вниз, двигаясь сначала почти незаметно, но затем медленно ускоряясь. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она добрались до дна кружки; раздалось громкое приветствие, когда контакт был установлен, и уровень жидкости начал ползти вверх.

— Я подсчитал, что потребуется сто двадцать секунд —  раздался голос Маккея, перекрывая шум.

— Тогда тебе лучше еще раз все рассчитать, — парировал Скотт.

— Еще две минуты! — Что? — Маккей из мира цифр вернулся в реальность и увидел, что пиво уже в кружке. Он быстро перепроверил свои расчеты и вдруг просиял, поняв ошибку:

— Ошибка на порядок! Глупо с моей стороны. Я в уме  никогда хорошо не считал, имелось в виду двенадцать секунд, конечно.[23]

— И это тот самый человек, который доставил нас на Марс! —  сказал кто-то в шоке и изумлении. — Я собираюсь вернуться пешком!

Никто не стал повторять эксперимент Скотта, который, хотя и был интересным, имел мало практической ценности. Большие дозы жидкости были извлечены «нормальным» путем, и градус вечеринки стал неуклонно повышаться.

Доктор Скотт стал читать наизусть (это был поразительный подвиг памяти) сагу о космических дорогах, которая начиналось словами:

Это был космолет «Венера»… 

Гибсон некоторое время следил за приключениями этого слишком удачно названного корабля и его хитроумной, хотя и целеустремленной команды. Затем атмосфера стала слишком душной, и он решил проветриться.  Машинально направился на свое любимое место смотровой галереи, там пришлось закрепиться — мешало крошечное но все же притяжение Деймоса. Марс лежал прямо перед ним. Вероятно, там полным ходом готовились к встрече, и в этот момент маленькие ракеты направлялись к Деймосу.

В четырнадцати тысячах километров ниже, но все еще в шести тысячах километров над Марсом, был виден Фобос. Что же все-таки происходит на этой маленькой Луне? Почему нас туда не пустили?. Ну что ж, скоро он все узнает. А пока давай посмотрим внимательнее на эту картину — вот там двойная…

— Мистер Гибсон!

Он вздрогнув оглянулся.

— А, Джимми, — с тебя тоже хватит?

Джимми выглядел довольно разгоряченным и раскрасневшимся — очевидно, еще один искатель свежего воздуха. Он неуверенно опустился в кресло и некоторое время молча смотрел на Марс, как будто никогда раньше его не видел. Затем он неодобрительно покачал головой.

— Он ужасно большой, — объявил он в пустоту.

— Он не такой большой, как Земля, — запротестовал Гибсон. — Утверждение  бессмысленно, если не сказать с чем сравниваешь . И вообще, каким по-твоему должен быть Марс?

Это явно не приходило Джимми в голову, и он некоторое время глубоко размышлял.

—Не знаю, — печально ответил он. — Но он все равно слишком большой. Все слишком большое.

Этот разговор ни к чему не приведет, решил Гибсон. Ему придется сменить тему разговора.

— А что ты будешь делать, когда попадешь на Марс? У тебя есть пара месяцев, чтобы порезвиться, прежде чем «Арес» отправится домой.

— Ну что ж, пожалуй, я поброжу немного по Порт-Лоуэллу и, если это будет возможно, хотелось бы немного поизучать Марс, его пустыни.

 Гибсон подумал, что это довольно интересная идея, но ведь более-менее серьезное исследование Марса — нелегкое дело, требует и оборудования, и опытных проводников. Вряд ли Джимми возьмут в одну из научных групп, которые время от времени покидают поселения.

— У меня идея, — сказал он. — Я важная шишка, мне должны показать все, что я захочу увидеть. Вероятны даже поездки в Элладу или Гесперию, где еще никто не бывал. Отправишься со мной? Вдруг — марсиан встретим! — Это, конечно, была обычная шутка о Марсе с тех пор, как первые корабли вернулись с разочаровывающим известием, что марсиан больше нет. Но многие люди все же надеялись, что где-то в еще неисследованных областях планеты может существовать разумная жизнь.

— Да, — сказал Джимми, — это было бы отлично. Как только доберусь до Марса, я свободен, все мое время будет принадлежать только мне. Так сказано в контракте. — Он говорил это воинственно, как будто для вышестоящего офицера, который мог его слышать, и Гибсон счел самым мудрым промолчать. Молчание длилось несколько минут. Затем Джимми начал медленно сползать вниз по наклонным стенкам корабля. Гибсон поймал его, и зафиксировал к креслу двумя эластичных ремнями, решив что Джимми будет здесь так же удобно, как и в любом другом месте. Он определенно слишком устал, чтобы тащить Джимми в каюту.

Спящий Джимми казался умиротворенным и довольным жизнью, свет красной планеты придавал его лицу здоровый румянец. Правда ли, что мы выглядим такими какие мы есть на самом деле, когда спим? Гибсон надеялся, что это не только видимость. Тот факт, что Джимми намеренно разыскал его, был очень важен, хотя Джимми и был навеселе, но видимо решил, возможно еще не вполне осознанно, дать ему еще один шанс. Ты, Гибсон, получил испытательный срок.


На следующий день Гибсон проснулся с совершенно адским звоном в ушах. С ощущением, что «Арес» разваливается на куски вокруг него, он оделся и поспешил в коридор. Первым, кого он увидел, был Маккей, который крикнул ему, издали. — Ракеты уже здесь! Первая стартует через два часа. Поторопись — ты же должен быть на ней!

Гибсон смущенно почесал в затылке.

— Почему не предупредили заранее, — проворчал он. А потом вспомнил, что кто-то это сделал, так что винить приходится только себя. Он поспешил обратно в каюту и начал складывать вещи в чемоданы. Время от времени «Арес» отчетливо вздрагивал. Что же все-таки происходит?

Норден, выглядевший довольно обеспокоенным, встретил его у шлюза. С ним был доктор Скотт, тоже одетый для отъезда. Он с величайшей осторожностью нес громоздкий металлический ящик.

— Надеюсь, вы вдвоем хорошо проведете время, — сказал Норден. — Увидимся через пару дней, когда разгрузим корабль. Так что до тех пор… — о, я чуть не забыл! Подпиши вот это.

— Что такое? — подозрительно спросил Гибсон. — Я никогда ничего не подписываю, пока мой агент не проверит.

— Прочти — усмехнулся Норден. — Это исторический документ.

На листе пергаментной бумаги, который протянул ему Норден, были написано:

ЭТИМ ПОДТВЕРЖДАЕТСЯ, ЧТО МАРТИН М. ГИБСОН, ПИСАТЕЛЬ, БЫЛ ПЕРВЫМ ПАССАЖИРОМ, ПЕРЕВЕЗЕННЫМ ЛАЙНЕРОМ «АРЕС» С ЗЕМЛИ, В ЕГО ПЕРВОМ РЕЙСЕ ЗЕМЛЯ — МАРС.

 Затем следовали дата и место для подписи Гибсона и остальных членов экипажа.

Гибсон размашисто расписался.

— Надеюсь, эта штука окажется в музее астронавтики, когда его построят, — заметил он.

— Как и «Арес», я полагаю, — сказал Скотт.

— Как можно говорить такое, когда он еще даже не закончил свой первый рейс! — запротестовал Норден. — Но я думаю, ты прав. Ну что ж, мне пора идти. Остальные уже снаружи в скафандрах, там попрощаетесь. Увидимся на Марсе!


Во второй раз Гибсон влезал в скафандр, чувствуя себя настоящим ветераном в подобных делах.

— Вы, конечно, понимаете, — объяснил Скотт, — что, когда обслуживание будет организовано должным образом, пассажирам не нужны будут скафандры, они будут попадать на ракету-челнок по устанавливаемому рукаву-коридору.

— Они пропустят много интересного, — ответил Гибсон, быстро проверяя датчики на маленькой панели под подбородком.

Наружная дверь открылась перед ними, и они медленно выплыли наружу.

«Арес», лежал в люльке из гибких синтетических тросов (которую, должно быть, соорудили наспех за последнюю неделю), и выглядел так, словно варвары стремились разнести его на кусочки. Теперь Гибсон понял, почему его разбудили удары и толчки. Поскольку «Арес» был чисто пассажирским лайнером и просторных грузовых трюмов и соответствующих люков предусмотрено не было, пришлось снять большую часть обшивки Южного полушария. Члены экипажа в скафандрах выносили груз, который теперь громоздился на скалах вокруг корабля. Все это выглядело, как показалось Гибсону, весьма непродуманной операцией. Он надеялся, что никто случайно не подтолкнет его багаж и тот не улетит в космос, чтобы стать третьим и еще более крошечным спутником Марса.

В пятидесяти метрах от «Ареса», казавшиеся совсем маленькими по сравнению с его громадой, лежали две крылатые ракеты, прилетевшие ночью с Марса. В одну производилась погрузка, а другая, гораздо меньшая по размеру, предназначалась пассажирам.

Когда Гибсон и Скотт добрались до нее, Гибсон переключился на общую длину волны и крикнул своим товарищам «до свидания». Их ответы быстро возвращались, перемежаясь громким пыхтением и сопением — ведь грузы, которые они перемещали, хотя и были практически невесомыми, обладали своей обычной инерцией, и поэтому их было так же трудно заставить двигаться, как и на Земле.

— Хороши, нечего сказать! — послышался голос Брэдли. — Оставляете на нас всю эту работу!

—У вас есть только одно утешение, — рассмеялся Гибсон. — Вы самые высокооплачиваемые грузчики в Солнечной системе! — Он мог только посочувствовать Брэдли, это была работа не для высококвалифицированных инженеров «Ареса». Но таинственная невозможность захода корабля в хорошо оборудованный порт на Фобосе сделала такие импровизации неизбежными.

Хотелось поговорить с Джимми, но с этим придется подождать, ведь вряд ли можно хорошо попрощаться, когда вокруг столько народу, да и в любом случае Гибсон снова увидит его через несколько дней.

Так, шлюз ракеты. О, вновь любопытно — новое человеческое лицо, — пилот ракеты вошел в шлюз, чтобы помочь им снять скафандры.

После того как все оказались в ракете, пилот открыл наружную дверь шлюза снова и воздушный поток вырвавшийся из двери вернул скафандры Деймосу.

Затем он провел их в крошечную кабину и предложил расслабиться на мягких сиденьях:

— Поскольку вы уже несколько месяцев в невесомости, — я постараюсь спускать вас как можно мягче. Но даже обычное земное тяготение может заставить вас почувствовать, будто вы весите тонну. — Готовы?

Гибсон, отчаянно пытался забыть свой старт с Земли. Послышался далекий рев, и что-то сильно толкнуло его в глубину сиденья. Скалы и горы Деймоса быстро остались позади, он в последний раз увидел «Арес» — яркая серебряная гантеля на фоне кошмарного нагромождения скал.

В течение нескольких минут пилот изучал показания приборов, затем снова нажал кнопку и ракеты прогремели еще несколько секунд. Корабль оторвался от орбиты Деймоса и теперь падал на Марс. Вся это было точной копией, в миниатюре, настоящего межпланетного путешествия. Менялись только время и продолжительность полета, им требовалось три часа, а не три месяца, чтобы достичь своей цели, и им предстояло преодолеть всего лишь тысячи, а не миллионы километров.

— Ну что ж, — сказал пилот, отпуская рычаги и поворачиваясь в кресле. — Хорошо тряхнуло?

—  Благодарю, — сказал Гибсон. — Никаких претензий. Все прошло очень гладко.

— А как сейчас на Марсе? — поинтересовался Скотт.

— Ну, все как обычно. Много работают и мало отдыхают. Самое важное сейчас — это новый купол, который мы строим в Лоуэлле. Диаметр — семьсот метров, вам покажется, что вернулись на Землю. Мы мечтаем — а не устроить ли облака и дождь внутри него?

— А что это за дела с Фобосом? — спросил Гибсон, чуткий к новостям. — Это доставило нам много хлопот.

— Не думаю, что это что-то важное. Никто точно не знает, но вероятно строят большую лабораторию и не хотят, чтобы лайнеры садились, стартовали, гремели — искажали показания приборов своими  всеми известными науке типами излучения.

Гибсон был разочарован — рухнули его несколько интересных предположений. Возможно, если бы он не был так поглощен приближающейся планетой, то более критически отнесся к этому объяснению, но в данный момент оно показалось достаточным, и он выкинул его из головы.

До Марса было еще время и Гибсон решил потратить его с пользой — узнать все, что можно, об обычаях  людей в куполах, пилот настоящий колонист, вот кого можно расспросить, а то ведь можно по незнанию выставить себя дураком. — Гибсон всегда этого боялся. В течение следующих двух часов пилот разрывался между Гибсоном и приборами.

До Марса оставалось меньше тысячи километров, когда Гибсон отпустил свою жертву. Они быстро пролетали над экватором, спускаясь  все ниже. Вскоре, и невозможно было сказать когда, наступил этот момент, — Марс перестал быть планетой, парящей в космосе, а превратился в ландшафт далеко внизу.

Там простирались пустыни и оазисы, Большой Сырт[24] появился и исчез прежде, чем Гибсон успел его узнать.

Они были уже на высоте пятидесяти километров, когда появились первые признаки того, что воздух вокруг них сгущается. Слабый и отдаленный звук, казалось, исходивший из ниоткуда, начал наполнять каюту. Разреженный воздух трепал их несущийся снаряд слабыми пальцами, но его сила быстро возрастала. Гибсон чувствовал, как нарастающее сопротивление гасит скорость, свист воздуха стал настолько громким, что нормально разговаривать стало невозможно.

Казалось, что это длилось очень долго, на самом деле — всего несколько минут. Наконец вой ветра медленно затих вдали. Сопротивление воздуха снизило скорость ракеты, ее нос и, острые как ножи, крылья, покрытые огнеупорным материалом  раскалившимся до вишнево-красного цвета, быстро остывали. Теперь уже не космический корабль, а просто самолет мчался над пустыней со скоростью около тысячи километров в час, направляясь по радиолучу к Порт-Лоуэллу .

Гибсон впервые увидел поселение в виде крошечного белого пятна на горизонте, на темном фоне «Залива Авроры». Пилот заложил вираж по пологой дуге и пошел на посадку.  Когда ракета накренилась, Гибсон сделал моментальное фото — полдюжины больших круглых куполов, тесно прижавшихся друг к другу. Затем земля понеслась ему навстречу, послышался ряд мягких толчков, и машина медленно покатилась к стоянке.

Он был на Марсе. Он достиг того, что для древнего человека было красным огоньком движущемся среди звезд, что для людей всего лишь столетие назад было таинственным и совершенно недостижимым миром и что теперь было передовым рубежом человеческой расы.

— Неплохая встреча, — заметил пилот. — Весь транспортный парк здесь. Я и не знал, что у них так много исправных машин!

Навстречу им мчались две маленькие приземистые машины с очень широкими шинами. У каждой из них была герметичная водительская кабина, вмещающая двух человек, и на каждой снаружи висели  встречающие, ухватившись за что придется. За ними следовали два больших полугусеничных автобуса, тоже полных народу. Гибсон, не ожидавший такой аудитории,  начал сочинять короткую речь.

 — Полагаю, вам еще не приходилось пользоваться ими, — сказал пилот, доставая две дыхательные маски. — Они нужны чтобы добраться до блох.

(Блох? О, Неужели эти маленькие машины и есть знаменитые «песчаные блохи»? )

— Сейчас я помогу. Кислород в порядке? Ну пошли. Поначалу это может показаться немного странным.

Воздух медленно с шипением выходил из кабины, пока давление внутри и снаружи не выровнялось. Гибсон почувствовал, как его обнаженную кожу неприятно покалывает, атмосфера вокруг него была теперь тоньше, чем над вершиной Эвереста. Потребовалось три месяца акклиматизации на «Аресе» и все ресурсы современной медицинской науки, чтобы он смог выйти на поверхность Марса в одной  кислородной маске.

Ему льстило, что так много людей пришло его встречать. Конечно, нечасто Марс посещают знаменитости, но он думал, что у этой маленькой занятой колонии не будет времени на многолюдную встречу.

Доктор Скотт появился рядом с ним, все еще неся громоздкий металлический ящик, который он так бережно нянчил в течение всего путешествия. При его появлении колонисты бросились вперед, совершенно не обращая внимания на Гибсона, и столпились вокруг Скотта. Гибсон слышал их голоса, настолько искаженные в этом разреженном воздухе, что их почти невозможно было разобрать.

— Рад видеть тебя, док!… Давай мы понесем его!… У нас все готово, в больнице ждут десять пациентов. Через неделю мы уже будем знать, насколько препарат хорош… Давай, садись в автобус, потом поговорим!

Прежде чем Гибсон понял, что происходит, Скотт и его ящик уже были в автобусе, раздался пронзительный вой мощных моторов. Обе машины укатили в сторону Порт-Лоуэлла.

Гибсон чувствовал себя таким глупым, как никогда в жизни.

Он совершенно забыл про сыворотку. Для Марса ее прибытие было несравненно важнее, чем визит любого писателя, каким бы выдающимся он ни был на Земле. Это урок, который не скоро забудется.

Хорошо, «песчаные блохи» были на месте. Один из них спешил к нему:

— Мистер Гибсон? Я Вестерман из «Times» — то есть из «Martian Times». Очень рад с вами познакомиться. Скажи…

— Хендерсон, Начальник транспортного парка, — перебил его высокий человек с резким лицом, явно раздосадованный тем, что подошел не первым. — Ваш багаж забрали, запрыгивайте в агрегат.

Вестерман хотел подвезти Гибсона, взять интервью, но был вынужден сделать хорошую мину при плохой игре, поскольку ссориться с начальством…  

Гибсон и Хендерсон по очереди забрались в «блоху» Хендерсона через гибкий пластиковый мешок, который был простым, но эффективным шлюзом.  Маска была с облегчением сброшена, те несколько минут, проведенные в атмосфере, были для него настоящим испытанием. Он чувствовал себя тяжелым и вялым, радость от высадки на Марс потускнела. После трех месяцев невесомости ему потребуется время, чтобы привыкнуть к трети своего земного веса.

Машина помчалась по посадочной полосе к куполам Порт-Лоуэлла, видневшимся в паре километров от нее. Впервые Гибсон заметил, что все вокруг покрыто блестящими зелеными растениями, самой распространенной формой жизни на Марсе. Небо над головой было уже не угольно-черным, а глубоким и восхитительно синим. Солнце находилось недалеко от зенита, и его лучи  грели сквозь пластиковый купол кабины.

Гибсон вглядывался в небо, пытаясь разглядеть Деймос — крошечную луну, на которой все еще работали его спутники. Эндерсон заметил его пристальный взгляд и, оторвав руку от рулевого колеса, показал в направлении Солнца:

— Во-о-он там.

Гибсон прикрыл глаза рукой и уставился в том направлении. Он увидел, на фоне синевы, яркую звезду чуть западнее Солнца. Она был слишком мала для Деймоса, и только через мгновение Гибсон понял, что его  неправильно поняли.

Этот ровный немигающий огонек, так неожиданно вспыхнувший в дневном небе, был теперь, и останется на долгие недели, утренней звездой Марса. Это была Земля.

 Глава 8.

— Извини, что пришлось ждать, — сказал мэр Уиттакер, — но ты же знаешь, как это бывает — начальство совещалось целый час. Я сам только что смог связаться с ним и сообщить, что ты здесь. Пойдем сюда, через Архив, так короче.

Обычный офис. На двери табличка: «ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР». Ни имени, ни фамилии. В них не было необходимости. Все в Солнечной системе и так знали, кто управляет Марсом — действительно, трудно было думать о планете, не вспоминая Уоррена Хэдфилда. 

Исполнительный директор,  привстав , поздоровался. Гибсон с удивлением обнаружил, что тот гораздо ниже ростом, чем он предполагал. Должно быть, он судил об этом человеке по его делам, и значимость дел автоматически прибавляла ему пару дюймов. Стройный, худощавый, с тонкими чертами лица, в которых было что-то птичье, он произвел на Гибсона хорошее впечатление. 

В начале беседы Гибсон держался осторожно — ему нужно было произвести хорошее впечатление, так как в этом случае все для него станет намного легче. В противном же, он может сейчас же отправляться обратно.

— Надеюсь, Уиттакер уже обо всем позаботился. Я не мог вас встретить — был в инспекционной поездке. Как ты здесь — привыкаешь?

— Нормально, — улыбнулся Гибсон. — Боюсь, разбил кое-что уронив, забыв что оно здесь имеет вес, но ничего, привыкну. 

— Что думаешь о нашем маленьком городке?

— Это замечательное достижение. Я не знаю, как удалось сделать так много за это время.

Хэдфилд пристально смотрел на него 

— Будь предельно откровенен. Он меньше, чем ожидалось, не так ли?

Гибсон замялся:

— Ну, меньше, конечно… Но ведь я привык к Лондону, Нью-Йорку, на Земле две тысячи человек — большая деревня.

Главный исполнительный директор не казался ни раздраженным, ни удивленным.

— Каждый испытывает разочарование, когда видит самый большой город Марса, — сказал он. — И все же через неделю, когда будет закончен новый купол, город станет намного больше. Каковы твои планы? Полагаю, ты знаешь, что я был против этого визита с самого начала.

— Да знал еще на Земле, — сказал Гибсон, слегка ошарашенный, такой откровенностью. — Наверное, вы боялись, что я буду вам мешать.

— Да. Но теперь, когда ты здесь, мы сделаем для тебя все, что в наших силах, в надежде, что ты сделаешь то же самое для нас.

— В каком смысле? — насторожился Гибсон.

Хэдфилд перегнулся через стол и с силой сжал руки.

— Мы на войне, Мистер Гибсон. Мы находимся в состоянии войны с Марсом и всеми силами, которые он нам противопоставляет — холод, недостаток воды, недостаток воздуха. И мы находимся в состоянии войны с Землей. Это бумажная война, конечно, но у нее есть свои победы и поражения. Самые срочные товары доставляются по меньшей мере через пять месяцев после заказа — и они поступают только в том случае, если Земля решит, что без них совершенно никак нельзя обойтись. Моя главная цель — это самодостаточность. Первые экспедиции привозили с собой все необходимое. А теперь мы обеспечиваем все основные жизненные потребности за счет собственных ресурсов. Наши мастерские производят почти все, что не слишком сложно. Но есть такие товары, которые просто необходимо завозить с Земли, и пока наше население не станет по крайней мере в десять раз больше, мы ничего не сможем с этим поделать. Каждый на Марсе является специалистом в чем-то, но число необходимых нам профессий больше, чем число  людей на этой планете, и с арифметикой не поспоришь. Видишь вон те графики? Я их начал пять лет назад. Они показывают что примерно половина ключевых материалов производится нами самостоятельно. Я надеюсь, что еще через пять лет положение кардинально улучшится. А на настоящий момент наша самая большая потребность — это рабочая сила, и именно в этом ты можешь нам помочь.

Гибсон выглядел немного смущенным

— Я не могу ничего обещать. Пожалуйста, помните, что я здесь исключительно как репортер. Эмоционально я на вашей стороне, но я должен описывать факты так, как я их вижу.

— Я уважаю такую позицию. Но факты это еще не все, важны правильно расставленные акценты. Я надеюсь, ты объяснишь общественности необходимость оказания нам поддержки. Твои предшественники не смогли, или не захотели, этого сделать.

«Это совершенно верно», — подумал Гибсон. Он вспомнил серию критических статей в «Дейли Телеграф» примерно за год до этого. Факты были довольно точными, но таким же образом составленный отчет о достижениях первых поселенцев после пяти лет колонизации Северной Америки, вероятно, был бы столь же обескураживающим и вызвал бы  в Европе негативную оценку необходимости колонизации.

— Давай разберемся, — сказал Гибсон. — С точки зрения Земли, Марс находится очень далеко, стоит бешеных денег и ничего не дает взамен. Первое очарование межпланетных исследований сошло на нет. Теперь люди спрашивают: «что мы получаем от этого?» — Пока что ответ такой: «очень мало». Я лично убежден, что ваша работа важна, но в моем случае это скорее акт веры, чем конкретного знания. Обычный же человек на Земле думает, что миллионы, которые вы тратите здесь, можно было бы лучше использовать для улучшения его собственной планеты — если он вообще думает об этом. И как его убедить в обратном?

— Я понимаю затруднение. На этот вопрос нелегко ответить. Но давай попробую. Полагаю, большинство разумных людей признает ценность научной базы на Марсе для его изучения и исследования.

— Несомненно.

— Но они не видят смысла в создании самодостаточного общества, которое со временем может превратиться в независимую цивилизацию.

— Именно в этом и заключается проблема. Они не верят, что это возможно, или, допустив такую возможность, не думают, что это стоит того —  из-за огромных природных трудностей, с которыми вы сталкиваетесь. Вы часто будете видеть газетные статьи, утверждающие  что Марс был и всегда будет тормозом для Земли.

— А как насчет аналогии между Марсом и американскими колониями?

— Она не очень большая. В конце концов, люди могли дышать воздухом и находить пищу, когда добирались до Америки!

— Да, верно, но хотя проблема колонизации Марса намного сложнее, но и силы в нашем распоряжении такие могучие, что со  временем мы сможем сделать этот мир таким же хорошим для жизни, как и Земля. Даже сейчас не многие из наших людей хотят вернуться на Землю. Они знают, как важно то, что они делают. Земля еще не нуждается в Марсе, но когда-нибудь это произойдет.

— Хотелось бы верить  в то что Марс можно сделать лучше, — сказал Гибсон немного печально. Он указал на густую зеленую волну растительности, которая плескалась, как море, за почти невидимым куполом города, на огромную равнину, которая так быстро уходила за край странно близкого горизонта, на алые холмы, в объятиях которых лежал город. — Марс — интересный мир, даже красивый. Но он никогда не будет похож на Землю.

— А почему бы и нет? И вообще, что ты видишь говоря «Земля»? Южноамериканские пампасы, виноградники Франции, коралловые острова Тихого океана, Сибирские степи? Все это «Земля», а какие разные пейзажи.  И рано или поздно человек сможет жить на Марсе без всего этого.— Он махнул рукой в сторону купола, который парил над городом и давал ему жизнь. — И Марс станет его домом.

— Неужели ты действительно думаешь, — запротестовал Гибсон, — что люди когда-нибудь смогут приспособиться к окружающей атмосфере? Если они это сделают, то уже не будут людьми!

С минуту  Хэдфилд молчал. — Я не сказал что люди приспособятся к Марсу… Но может Марс  пойдет нам навстречу?

Он оставил Гибсону ровно столько времени, чтобы тот успел обдумать услышанное, а затем, прежде чем его посетитель успел сформулировать вопросы, Хэдфилд поднялся на ноги.

— Ну, надеюсь, Уиттакер присмотрит за тобой и покажет все, что ты захочешь увидеть. Понимаешь, транспорта не хватает, но мы доставим тебя на все аванпосты, только заранее предупреди. Дай мне знать, если возникнут какие-то трудности. — Прекращение разговора было вежливым, но твердым. Самый занятой человек на Марсе уделил Гибсону щедрую часть своего времени. Остальные вопросы должны были подождать.  

— Ну что скажешь о шефе? — спросил Уиттакер, когда Гибсон вернулся в приемную.

— Он был очень любезен и предупредителен, — осторожно ответил Гибсон. — Большой патриот Марса, не так ли?

Уиттакер поджал губы.

— Я не уверен, что это правильное слово. Он считает Марс врагом, которого надо победить. Как и все мы, конечно, но у него более веские причины. Ты ведь слышал о его жене?

— Нет.

— Она одной из первых умерла от марсианской лихорадки, через два года после прибытия сюда.

— О… — медленно произнес Гибсон. — Понимаю. Полагаю, что это одна из причин, почему были предприняты такие усилия, чтобы найти лекарство.

— Да, шеф очень старается. Кроме того, болезнь сильно тормозит все наши работы. Мы не можем позволить себе болеть здесь!


Последнее замечание, подумал Гибсон, пересекая Бродвей (ширина аж! пятнадцать метров), могло бы быть девизом  колонии. Он все еще не вполне оправился от своего первоначального разочарования, обнаружив, как мал Порт-Лоуэлл и как мало в нем той роскоши, к которой он привык на Земле. Со своими рядами однообразных металлических домов и немногочисленными общественными зданиями он больше походил на военный лагерь, чем на город, хотя жители делали все возможное, чтобы украсить его. Высаживали земными растения. Некоторые из них под действием низкой гравитации выросли до внушительных размеров, и теперь Оксфорд-Серкус[25] был усыпан подсолнухами в три человеческих роста. И хотя они стали сильно мешать, ни у кого не хватало духу их убрать, но если они будут продолжать расти такими же темпами, то скоро потребуется опытный лесоруб, чтобы уничтожить их, не подвергая опасности городской госпиталь.

Гибсон задумчиво шел по Бродвею, пока не добрался до Мраморной арки, где сходились купола номер один и два. Здесь он обнаружил «Джордж» единственный бар на Марсе, занимающий важное стратегическое положение рядом с воздушными шлюзами.

— Доброе утро, мистер Гибсон, — сказал Джордж. — Надеюсь, шеф был в хорошем настроении.

Поскольку он покинул административное здание менее десяти минут назад, то Гибсон подумал, что секретов здесь не бывает, новости в Порт-Лоуэлле распространяются со скоростью звука, и большая их часть, похоже, передается через Джорджа.

Джордж был интересным персонажем. Поскольку профессия содержателя таверны не входила в перечень необходимых на Марсе, его официальной профессией была другая — заведующий театра.  На Земле он был известным артистом эстрады, но неразумные требования трех или четырех жен, которых он приобрел в порыве юношеского энтузиазма, заставили его принять решение эмигрировать. Теперь он был вполне доволен жизнью. Ему было уже за сорок — один из самых старых людей на Марсе.

— У нас шоу на следующей неделе, — заметил он, подавая Гибсону еду. — Один или два вполне приличных номера которые стоит посмотреть. Надеюсь, ты  пойдешь.

— Конечно, буду ждать с нетерпением. Как часто у вас такое бывает?

— Примерно раз в месяц. У нас еще три раза в неделю проходят киносеансы, так что скучать не приходится.

— Ну… Я рад, что в Порт-Лоуэлле есть ночная жизнь.

— Я бы мог тебя удивить, рассказав кое-что на эту тему… А это не  появится в желтой прессе? 

— Я не пишу для таких газетенок, — возразил Гибсон, задумчиво потягивая местное пиво — совместное детище гидропонной фермы и химической лаборатории. Да к нему нужно было привыкнуть . Бар был совершенно пуст, в это время дня все в Порт-Лоуэлле работали. Гибсон вытащил свой блокнот и начал делать записи, машинально насвистывая при этом какую-то мелодию — привычка часто раздражающая других , и Джордж контратаковал, включив в баре радио.

Это была живая программа, посланная на Марс откуда-то с ночной стороны Земли (бог знает какое количество мегаватт затрачено), а затем пойманная и ретранслированная станцией на низких холмах к югу от города. Прием был хороший. Гибсон задался вопросом, стоило ли посылать концерт довольно посредственного сопрано и небольшого оркестра из мира в мир. Но половина Марса, вероятно, слушала его с разной степенью сентиментальности и тоски по Земле — и в том и в другом никто бы из их никогда не признался.

Гибсон закончил список из нескольких десятков вопросов, на которые нужно было найти ответы.

Все было так странно. Трудно было представить, что в двадцати метрах — по другую сторону этого прозрачного пузыря, поджидала смерть от удушья. Почему-то это чувство никогда не беспокоило его на «Аресе»; в конце концов, космос это космос. Но здесь, среди зелени, в это не верилось.

Внезапно Гибсон почувствовал почти непреодолимое желание покинуть узкие улочки и выйти под открытое небо, в эти зеленые поля. Едва ли не в первый раз он заскучал по Земле, где это делалось так легко.

— Джордж, — я здесь уже давно, а еще не выходил наружу.  У тебя не будет никаких клиентов в течение часа или около того. Будь умницей, составь мне компанию, выведи меня через шлюз — всего на десять минут.

«Без сомнения, Джордж считает эту просьбу довольно безумной». — Немного смущенно подумал Гибсон.

Он был не прав, это случалось часто, большинство новичков обращались именно с такой просьбой после первых нескольких дней под куполом. Джордж выполнял просьбы, как нечто само собой разумеющееся, любой хозяин стремится удовлетворять прихоти своих клиентов.

Джордж философски пожал плечами, размышляя, не стоит ли ему обратиться за дополнительными кредитами в качестве психотерапевта, и исчез в подсобке. Он вернулся через минуту, неся пару дыхательных масок.

— Убедись, что губчатая резина плотно прилегает к твоей шее. Ладно, пошли. Но только десять минут!

Они подошли к выходу из купола. Здесь было два шлюза: большой, широкий — ведущий во второй купол, и еще один поменьше, выходящий на открытую местность. Это была просто металлическая труба, около трех метров в диаметре, проходящая через стену из стеклоблоков, которая крепила гибкую пластиковую оболочку купола к Земле.

Прошли последовательно через четыре двери, и нельзя было открыть следующую дверь не закрыв предыдущую. Гибсон полностью одобрял эти меры предосторожности, но ему показалось, что прошло много времени, прежде чем последняя из дверей распахнулась и перед ним открылась ярко-зеленая равнина.

Его обнаженную кожу покалывало от пониженного давления, но разреженный воздух был достаточно теплым, и вскоре он почувствовал себя вполне комфортно. Совершенно не обращая внимания на Джорджа, он быстро прокладывал себе путь сквозь низкую, плотно сбитую растительность, удивляясь при этом, почему она так густо сгрудилась вокруг купола. Возможно, ее привлекало тепло и медленная утечка кислорода из города.

Он остановился через несколько сотен метров, чувствуя, что наконец-то освободился от этого давящего чувства и оказался под распахнувшимися небесами. Тот факт, что его голова была полностью закрыта маской, почему-то не имел значения.

Растения, среди которых стоял, были ему по колено, он наклонился, пригляделся. Он много раз видел фотографии марсианских растений. Они были не очень интересны и не ботанику трудно оценить их особенности. Действительно, если бы он встретил такие растения в какой-нибудь отдаленной части Земли, то вряд ли посмотрел бы на них дважды. Те, что окружали его сейчас, казалось, были сделаны из листов блестящего зеленого пергамента, очень тонкого, но очень прочного.  Они постоянно поворачивались вслед за солнцем. Цветов на Марсе не было.

Джордж догнал его и остановился, глядя на окружающее с угрюмым безразличием. Гибсон подумал, не раздражает ли его эта прогулка. Но Джордж просто размышлял над своей следующей постановкой, решая стоит ли рисковать с пьесой Ноэля Кауарда[26], после того провала когда его труппа попробовала свои силы с исторической драмой. Внезапно он вышел из задумчивости и сказал Гибсону тонким, но отчетливо слышным на таком коротком расстоянии голосом:

— Остановись на минуту и понаблюдай за растением на которое падает твоя тень.

Гибсон повиновался этому своеобразному указанию. Какое-то мгновение ничего не происходило. Затем он увидел, что пергаментные листы очень медленно складываются друг на друга. Весь процесс был закончен примерно за три минуты, к концу этого времени растение превратилось в маленький комочек зеленой бумаги, плотно скомканный.

Джордж усмехнулся:

— Думает, что наступила ночь, и не хочет замерзнуть. Если отойдешь от него, он будет обдумывать все  полчаса и рискнет снова открыть магазин. Вероятно, у него будет нервный срыв, если ты проделаешь это несколько раз.

— А от этих растений есть какая-нибудь польза? — спросил Гибсон. — Я имею в виду, можно ли их есть, или они содержат какие-нибудь ценные химические вещества?

— Их нельзя есть, они не ядовиты, но удовольствие ниже среднего. Видишь ли, они совсем не похожи на земные растения. Эта зелень  — просто совпадение. Это не — как ты это называешь…?

— Хлорофилл?

— Да. Им не нужен воздух, как нашим растениям, все, что им нужно, они получают из почвы. Они могут расти в полном вакууме, если будет подходящая почва и достаточно солнечного света.

Настоящий триумф эволюции, — подумал Гибсон. Но какая воля! — удивился он. С каким упорством жизнь  цепляется за этот мир!

Возможно, оптимизм Исполнительного Директора подпитывался, частично, и от этих жестких и решительных растений.

— Слушай, — напомнил Джордж. — Пора возвращаться.

Гибсон спокойно последовал за ним.

Боязнь замкнутого пространства прошла, теперь его мучило другое. Как мало еще сделал человек на Марсе! Три четверти планеты не исследованы!


Первые дни в Порт-Лоуэлле были насыщенными и волнующими.

Он поселился в одном из четырех люксов Гранд-марсианского отеля. (Остальные три еще не были закончены). Было воскресенье, и мэр Уиттакер, свободный от служебных забот, смог лично показать ему город. Осмотр начался в куполе один, первом из построенных, и мэр с гордостью пояснил, что началось все с кучки герметичных хижин всего десять лет назад. 

Было забавно, и довольно трогательно, наблюдать, как колонисты везде, где только возможно, использовали названия улиц и площадей своих далеких земных городов. Существовала также официальная система обозначения улиц в Порт-Лоуэлле, но никто никогда ею не пользовался.

Большинство жилых домов представляли собой однотипные металлические конструкции высотой в два этажа, с закругленными углами и довольно маленькими окнами. Каждый был на две семьи, и считался не достаточно вместительным, так как семьи были большими — рождаемость в Порт-Лоуэлле самая высокая в известной вселенной. В этом, конечно, не было ничего удивительного, возраст большинства населения был двадцать — тридцать лет, и только старшие административные сотрудники приближались к сорока.

В каждом доме имелось любопытное крыльцо, которое озадачивало Гибсона до тех пор, пока он не понял, что оно предназначено служить воздушным шлюзом в случае чрезвычайной ситуации.

Сначала Уиттакер показал ему административный центр, самое высокое здание в городе. Если встать на его крышу, то можно было почти дотянуться до купола рукой. В нем не было ничего особенно интересного. Таким могло быть любое офисное здание на Земле, с его рядами письменных столов, пишущих машинок и картотечных шкафов.

Гораздо интересней оказалась Станция воздуха — сердце Порт-Лоуэлла.

Если бы она перестала действовать, город бы погиб. Гибсон не совсем понимал, каким образом здесь добывают кислород. Одно время он предполагал, что его берут из здешнего воздуха. Он забыл, что в марсианской атмосфере кислорода меньше чем один процент.

Мэр Уиттакер указал на огромную кучу красного песка, которую бульдозеры нагребли снаружи купола. Все называли его «песком», но он мало походил на привычный земной песок. Сложная смесь оксидов металлов, прах проржавевшего дотла мира.

— Весь кислород, который нам нужен, находится здесь, — пнул комок Уиттакер. — Да и почти все металлы. Этот «песок» — одна из тех немногих улыбок судьбы, которыми  одарил нас Марс. И причем — самая широкая из них.

Он наклонился и поднял кусок:

— Я профан в геологии, но посмотри на это. Красиво, не правда ли? Преимущественно это оксид железа, как мне сказали. Именно железо, конечно, не очень нужно, но потребность в других металлах есть, причем, пожалуй, единственное, что мы не можем получить из этого песка, – магний. Залежи магния — Ксанта, старое морское дно, берем там сколько нужно.

Они вошли в низкое, ярко освещенное здание, к которому по конвейерной ленте непрерывно двигался поток песка. 

Хотя ему все очень подробно объясняли, Гибсону было достаточно понять лишь то, что происходил обжиг в электрических печах, кислород выделялся, очищался и сжимался, а все остальное отправлялось на дальнейшую переработку — получение металлов и пр. Здесь также добывалось много воды — почти достаточно для нужд поселения, хотя имелись и другие источники.

— Нам приходится поддерживать постоянное давление воздуха и избавляться от углекислого газа. Надеюсь, ты понимаешь, что купол держится исключительно внутренним давлением? — заметил Уиттакер

— Да, — сказал Гибсон. — Если бы оно упало, купол бы сморщился, сдулся как шарик.

— Справляться с CO2 нам помогают земные растения. Мы завезли их достаточно, так как марсианские растения не занимаются фотосинтезом.

— Отсюда и гипертрофированные подсолнухи на Оксфорд-Серкус?

— Ну, нет они скорее декоративные, чем функциональные. Боюсь, они становятся небольшой проблемой, придется остановить их  распространение по городу. А теперь давай пройдем и посмотрим ферму.

Это название совершенно не подходило для, занимающей весь купол номер три, фабрики гидропонного земледелия. Воздух здесь был довольно влажным, и солнечный свет дополнялся батареями люминесцентных ламп, так что процесс мог продолжаться круглые сутки. Гибсон не был особенно впечатлен цифрами, которыми сыпал мэр Уиттакер. Единственное что вызвало интерес и восхищение, это изобретательное решение проблемы производства мяса, путем выращивания белковой массы в больших чанах с питательным раствором.

— Это все же лучше, чем ничего, — с легкой грустью сказал мэр. — Но чего бы я только не отдал за настоящую баранью отбивную! Животноводство занимает очень много места, мы не можем себе этого позволить. Тем не менее, в новом куполе, мы собираемся устроить ферму — несколько овец и коров. Детям это понравится — они никогда не видели никаких животных.

Это было не совсем так, мэр Уиттакер на мгновение упустил из виду двух самых известных животных Порт-Лоуэлла

Механика жизни в городе была очень сложной, Уиттакер старался показать и объяснить ему все. К концу экскурсии Гибсон от усталости перестал хорошо соображать и испытал большое облегчение, когда все закончилось, и мэр пригласил его к себе на ужин.

— Думаю, на сегодня достаточно,  сказал Уиттакер, — жаль, а я хотел еще показать окрестности. Завтра не смогу уделить тебе много времени. Шеф в отъезде и вернется только в четверг, так что я остаюсь за него.

— А куда он поехал? — спросил Гибсон скорее из вежливости, чем из искреннего интереса.

— … На Фобос, — ответил Уиттакер, слегка запнувшись. — Как только вернется, будет рад тебя видеть.

Разговор прервался появлением Миссис Уиттакер с семьей, и весь остаток вечера Гибсон был вынужден говорить о Земле.

Это был его первый, но отнюдь не последний опыт ненасытного интереса колонистов к родной планете. Все всегда притворялись равнодушными к «старому миру» и его делам. Но и вопросы, и обида на земную критику, полностью их разоблачали.

Странно было разговаривать с детьми, которые никогда не знали Земли, которые родились и провели всю свою короткую жизнь под покровом куполов. А что, спрашивал себя Гибсон, значит для них Земля? Разве она была более реальной, чем сказочные страны? Все, что они знали о мире, из которого эмигрировали их родители, было почерпнуто из рассказов, из книг и картин. Земля была для них всего лишь еще одной звездой.

У них не было времен года. Правда, за пределами купола они могли наблюдать, как наступает зима, как растения увядают, гибнут и возрождаются весной. Но под куполом не менялось ничего. Инженеры на электростанции просто добавляли еще больше нагревательных контуров и смеялись над непогодой. 

Дети, несмотря на совершенно искусственное окружение, казались счастливыми и здоровыми и совершенно не сознавали, сколь многого лишились. Гибсон гадал, какова будет их реакция, если они когда-нибудь прилетят на Землю. Это был бы очень интересный эксперимент, но до сих пор ни один из детей, рожденных на Марсе, не был достаточно взрослым, чтобы оставить своих родителей.

Наступила ночь, когда Уиттакер проводил его до двери отеля. Расстались молча. Гибсон был слишком полон беспорядочных впечатлений. В данный момент его главным чувством было то, что самый большой город на Марсе это всего лишь сверхмеханизированная деревня.


Гибсон еще не освоился с марсианским календарем, но знал, что дни недели такие же, как и на Земле, и что понедельник следует за воскресеньем обычным порядком. Месяцы имели земные названия, но их продолжительность варьировалась от пятидесяти до шестидесяти дней.

Когда он вышел из гостиницы город был совершенно пустынным. Здесь не было ни одной из сплетничающих групп людей, которые с таким интересом наблюдали за его передвижениями накануне. Все были заняты работой в офисе, на фабрике или в лаборатории, и Гибсон чувствовал себя трутнем, попавшим в оживленный улей.

 Он застал мэра Уиттакера в окружении секретарш. Занятость, телефонные разговоры. — Гибсон решил не мешать, и на цыпочках удалился. В конце концов, не было никакой опасности заблудиться. Максимальное расстояние, которое он мог преодолеть по прямой, составляло менее полукилометра. Это было совсем не то исследование Марса, которое он когда-либо представлял себе в своих книгах…

Так он провел свои первые несколько дней в Порт-Лоуэлле, бродя по городу и задавая вопросы в рабочее время, проводя вечера с семьями мэра Уиттакера или других высокопоставленных сотрудников. Он уже чувствовал себя так, словно прожил здесь много лет.

Но знал, что все еще остается чужаком: на самом деле он видел меньше одной тысячной миллионной всей поверхности Марса. Все, что лежало за куполом, за холмами, за зеленой равниной, по-прежнему оставалось тайной.

Глава 9.

— Ну что ж, я очень рад снова видеть вас всех, — сказал Гибсон, осторожно неся поднос с напитками. — Я полагаю, что первым делом надо связаться со своими подружками?

 — Это всегда нелегко, — сказал Норден. — Они могли уже выйти замуж, так что  нужно быть осторожными. Кстати, Джордж, а что случилось с мисс Маргарет Маккиннон?

— Она — Миссис Генри Льюис, у нее такой  славный малыш.

— Она не назвала его Джоном, случайно? — спросил Брэдли не особенно таясь.

— Ну что ж, — вздохнул Норден, — желаю ей счастья. А теперь за тебя, Мартин.

— И за «Арес», — сказал Гибсон, чокаясь. — Надеюсь, ты собрал его из кусочков. Когда я видел его в последний раз, он смотрелся довольно неприглядно.

Норден усмехнулся.

— Ах, это! Нет все осталось так же, нужно взять новый груз. Дождь вряд ли попадет внутрь!

— Что ты думаешь о Марсе, Джимми? — спросил Гибсон. — Ты здесь единственный новичок, кроме меня.

— Я еще почти ничего не видел, — осторожно ответил Джимми. — Хотя все кажется довольно маленьким. — Гибсон захлебнулся, и его пришлось похлопать по спине.

— Ты говорил прямо противоположное, когда мы были на Деймосе. Думаю, ты не помнишь, был слегка пьян.

— Я никогда не бываю пьян, — возмутился Джимми.

— Тогда я поздравляю тебя с первоклассной имитацией: она полностью обманула меня. Но, то, что ты говоришь интересно , ведь именно это я почувствовал после первых двух дней, как только увидел все, что можно было увидеть внутри купола. Есть только одно лекарство — ты должен выйти из купола и размять ноги. У меня было несколько коротких прогулок вокруг, а теперь мне удалось поймать песчаную блоху, из транспортных. Завтра я собираюсь скакать галопом в горы. Хочешь присоединиться?

Глаза Джимми заблестели.

— Большое спасибо — с удовольствием.

— Эй, а как же мы? — запротестовал Норден.

— Тебе это уже знакомо, — сказал Гибсон. — Но там будет одно свободное место, так что можете его разыграть. Мы должны взять официального водителя, они не позволят нам выйти самим с одной из своих драгоценных машин и, я полагаю, вряд ли их можно винить за это.

Маккей выиграл жеребьевку, после чего остальные сразу же заявили, что на самом деле они все равно не хотели идти.

— Ну, вот и чудненько, — сказал Гибсон. — Встретимся завтра в десять утра в транспортной секции четвертого купола. А теперь мне пора идти. Мне нужно написать три статьи — или, по крайней мере, одну с тремя разными названиями.

Исследователи встретились точно в назначенное время, неся полное защитное снаряжение, которое им выдали. Сюда входили шлем, кислородные баллоны и воздухоочиститель — все, что было необходимо на Марсе в теплый день,— а также теплоизолирующий костюм с компактными аккумуляторами. Это позволяло сохранять тепло и комфорт даже тогда, когда температура снаружи была более чем на сотню ниже нуля. В этой поездке он не понадобится, если только несчастный случай с блохой не заставит их застрять далеко от дома.

Водитель был крепким молодым геологом, который утверждал, что провел столько же времени вне Порт-Лоуэлла, сколько и в нем.

Он выглядел чрезвычайно компетентным и находчивым, — Гибсон не испытывал никакого беспокойства, отдавая свою ценную персону на его попечение.

— А эти машины часто ломаются? — спросил он, когда они забрались в «блоху».

— Не очень. У них потрясающий запас надежности, и редко что идет не так. Конечно, можно застрять, но обычно с этим справляется лебедка. За последний месяц было только два случая, когда людям пришлось возвращаться пешком. 

— Надеюсь, мы третьими  не будем, — сказал Маккей, когда машина въехала в шлюз.

— Об этом я бы не беспокоился, — засмеялся водитель, ожидая, когда откроется наружная дверь. — Мы едем не далеко, так что вернуться и пешком будет не очень трудно.

Резко стартанув, они покинули купол. Узкая дорога проходила через низкую, яркую растительность, огибала город, от нее расходились другие — к ближайшим шахтам, к радиостанции, обсерватории на холмах, к посадочной площадке, на которой сейчас происходила разгрузка ракет прибывших с Деймоса.

— Ну, — произнес водитель на первом перекрестке. — В какую сторону?

Гибсон боролся с картой, которая была в три раза больше, чем нужно для кабины. Их проводник посмотрел на него с презрением:

— Не знаю, где ты ее раздобыл, наверно в администрации, во всяком случае, она совершенно устарела. Скажи, куда тебе нужно, и не беспокойся об этой штуке.

— Хорошо, — кротко ответил Гибсон. — Давай поднимемся на холмы, хорошенько осмотримся. А затем в обсерваторию.

Блоха рванулась вперед по узкой дороге, и яркая зелень вокруг них слилась в сплошную полосу.

— Как быстро эти штуки могут двигаться? — спросил Гибсон, слезая с колен Маккея. — О, по крайней мере сотня по хорошей дороге. Но так как на Марсе нет хороших дорог, мы должны быть спокойны.

— Сейчас у меня уже за шестьдесят. На пересеченной местности будет в среднем вдвое меньше.

— А как насчет дальности? — сказал Гибсон, явно все еще немного нервничая. 

— Добрая тысяча километров на одной зарядке, при этом хватает и на отопление, приготовление пищи и на все остальное. Для действительно дальних поездок мы буксируем прицеп с запасными батареями. Рекорд — около пяти тысяч километров, я сделал три тысячи, проводя разведку в Аргире, припасы тогда мне доставляли по воздуху 

Хотя они ехали еще не более двух минут, Порт-Лоуэлл уже опускался за горизонт. Крутая кривизна Марса очень затрудняла оценку расстояний, купола теперь были наполовину скрыты изгибом планеты, и казалось, что они находятся гораздо дальше, чем на самом деле. 

Вскоре после этого они начали появляться снова — начался подъем. Холмы над Порт-Лоуэллом были меньше километра в высоту, служили защитой от холодных зимних ветров с юга и давали хорошие точки обзора для радиостанции и обсерватории.

Они добрались до радиостанции через полчаса после того, как покинули город. Чувствуя, что пришло время немного прогуляться, они надели маски и выбрались из вездехода, по очереди, через крошечный складной шлюз. 

Вид был не очень впечатляющий. На севере купола Порт-Лоуэлла плавали, как пузыри в изумрудном море. На Западе Гибсон увидел багряный отблеск пустыни, которая окружала всю планету. Поскольку гребень холмов все еще лежал немного выше него, он не мог видеть юг, но знал, что зеленая полоса растительности протянулась на несколько сотен километров, пока не исчезла в Эритрейском море[27].

Здесь, на вершине холма, почти не было растений. 

 Он подошел к радиостанции. Она была полностью автоматической. Гигантский параболический отражатель лежал почти на спине, указывая немного восточнее зенита на Землю.

По его невидимому лучу приходили и уходили послания, которые связывали эти два мира вместе. Возможно,в этот самый момент одна из его собственных статей летела к Земле — или одна из директив Руф Голдштейн направлялась к нему.

 Голос Маккея, искаженный и слабый в этом разреженном воздухе, заставил его обернуться.

— Кто-то летит, вон там, справа.

С некоторым трудом Гибсон разглядел крошечный наконечник ракеты, стремительно несущейся по глиссаде. Он снизился над городом и скрылся за куполами. Гибсон надеялся, что он везет с собой остаток его багажа, который, так долго не мог его догнать.

Обсерватория находилась примерно в пяти километрах к югу, за холмом, там огни Порт-Лоуэлла не мешали ее работе.

Гибсон ожидал увидеть башню с куполом, как на Земле. Но здесь был маленький пластиковый пузырь жилых помещений, а все приборы находились на открытом месте, хотя имелись все необходимые средства, чтобы прикрыть их в очень редких случаях плохой погоды 

Вокруг было совершенно пустынно. Блоха остановилась возле самого большого прибора — отражателя с зеркалом меньше метра в поперечнике. Это был удивительно маленький прибор для главной обсерватории на Марсе. Там были еще два маленьких рефрактора и сложная горизонтальная конструкция, которая, по словам Маккея, была зеркалом-транзитом — что-то заумное. Очевидно, в доме кто-то был, потому что рядом с куполом была припаркована маленькая песчаная блоха.

— Нас хорошо встретят, — сказал водитель, останавливая машину. — Здесь довольно скучная жизнь, и всегда рады видеть людей. А внутри купола будет достаточно места, чтобы мы могли размять ноги и спокойно пообедать.

— Но мы же не можем напрашиваться на обед, — запротестовал Гибсон. Водитель выглядел искренне удивленным, а потом от души рассмеялся

 — Это не Земля. На Марсе все помогают друг другу — мы должны это делать, иначе невозможно. Но я захватил с собой нашу провизию — все, что я хочу использовать, это их печь.

Как и было предсказано, двое дежурных астрономов тепло приветствовали их, и вскоре кондиционер маленького пластикового пузыря уже справлялся с запахами готовящейся пищи.

Тем временем Маккей изловил старшего из астрономов и вступил с ним в малопонятную беседу, из которой Гибсон пытался извлечь все, что мог.

Насколько он понял, здесь главным образом занимались позиционной астрономией — делом скучным, но важным. От нее зависело установление широты и долготы, служба времени и определение наивыгоднейшей сети для радиосвязи. Настоящей астрономией занимались чрезвычайно мало — крупные телескопы Луны давно взяли на себя эту задачу.

За едой Гибсон обнаружил, к своему удивлению, что аппетит у него лучше, чем когда-либо с тех пор, как он достиг Марса, и, видя радостные лица астрономов, обрадовался, что так легко доставил удовольствие этим работягам. Он еще не растерял юношеских иллюзий и испытывал к астрономам неумеренное почтение — они казались ему отшельниками, похоронившими себя в горах. Даже когда он нашел на Паломаре[28] первоклассный бар, эта трогательная вера не поколебалась.

После трапезы, после которой все так добросовестно помогали мыть посуду, что это заняло вдвое больше времени, чем было необходимо, посетителей пригласили посмотреть в большой телескоп. Так как было уже близился полдень, Гибсон не предполагал, что там будет много интересного, но  ошибся.

На мгновение картинка расплылась, и он неуклюжими пальцами поправил фокусировочный винт. Было нелегко вести  наблюдения в дыхательной маске через специальный окуляр, предназначенный для этого, но скоро Гибсон приспособился. 

В поле зрения, на фоне почти черного неба в зените, висел красивый жемчужный полумесяц, похожий на трехдневную Луну. На освещенном участке виднелись какие-то отметины, но хотя Гибсон изо всех сил напрягал зрение, он не мог их опознать. Слишком большая часть планеты была погружена во тьму, чтобы он мог разглядеть хоть один из главных континентов.

Неподалеку плавал точно такой же по форме, но гораздо меньший и более тусклый полумесяц, и Гибсон отчетливо видел несколько знакомых кратеров вдоль его края. Земля и Луна образовали прекрасную пару, но почему-то они казались слишком далекими и эфемерными, чтобы вызвать у него чувство тоски по дому или сожаления обо всем, что он оставил позади.

Один из астрономов говорил, держа свой шлем рядом с шлемом Гибсона: 

— Когда стемнеет, можно увидеть огни городов, на ночной стороне. В Нью-Йорке и Лондоне запросто. Но самое прекрасное зрелище — это отражение Солнца в море, когда вокруг нет ни облачка.

Прежде чем покинуть обсерваторию, они взглянули на Деймос, который неспешно поднимался на востоке. В телескоп, при самом большом увеличении, маленькая луна казалась всего в нескольких километрах, и, к своему удивлению, Гибсон совершенно отчетливо увидел «Арес» — две мерцающие точки, расположенные близко друг к другу. Ему хотелось взглянуть на Фобос, но эта луна еще не взошла. 

Они попрощались с двумя астрономами, которые довольно хмуро помахали им в ответ.

Водитель объяснил, что хочет сделать небольшой крюк, набрать несколько образцов породы, и поскольку  Гибсону  было все равно на что смотреть, он не возражал. 

Настоящей дороги через холмы не было, но давным-давно все неровности были разрушены. Тут и там несколько упрямых валунов все еще торчали над поверхностью, демонстрируя фантастическое буйство цвета и формы, но этих препятствий было легко избежать.

Раз или два путь проходил мимо небольших деревьев — если их можно было так назвать. Они выглядели скорее как кусочки коралла, совершенно неподвижные и окаменевшие. По словам шофера, они были очень стары, потому что, хотя они и были определенно живы, никому не удавалось измерить их скорость роста. Предположительно их возраст составлял не менее пятидесяти тысяч лет, а их способ размножения был полной загадкой.

Вскоре приблизились к невысокому, прекрасно раскрашенному обрыву — «Радужному хребту», как назвал его геолог. Картина напомнила Гибсону более яркие Аризонские каньоны, хотя и в гораздо меньшем масштабе.

Они вылезли, и пока шофер откалывал образцы, Гибсон с удовольствием отснял половину катушки многоцветной пленки, которую привез с собой как раз для таких случаев.  

— Ну что ж, — сказал водитель, — думаю, пора отправляться домой, если хотим вернуться к чаю. Можем вернуться назад тем же путем, вдоль хребта, а можем обогнуть холмы. Есть какие-то предпочтения?

— А почему не спуститься вниз? Это был бы самый прямой путь, — сказал Маккей, которому уже стало немного скучно.

— И самый медленный — не проехать на приличной скорости через эти заросли капусты.

— Я всегда терпеть не могу возвращаться той же дорогой, — сказал Гибсон. — Давай обогнем холмы и посмотрим, что там.

Водитель ухмыльнулся:

— Не питай ложных надежд. Там то же самое. Поехали!

Блоха рванулась вперед, и Радужный хребет вскоре исчез из виду. Теперь они петляли по совершенно бесплодной местности, и даже окаменевшие деревья исчезли. Иногда Гибсон видел какое-нибудь зеленое пятно, которое он считал растительностью, но по мере приближения оно неизменно превращалось в очередное обнажение минералов. Этот край был фантастически красив, настоящий рай для геологов, и Гибсон надеялся, что он никогда не будет разрушен горными работами. Это определенно было одно из самых зрелищных мест на Марсе.

Они ехали уже полчаса, когда холмы начали спускаться в длинную извилистую долину, которая, несомненно, была древним водотоком. Возможно, пятьдесят миллионов лет назад, сказал им водитель, большая река несла этим путем свои воды в Эритрейском море — одно из немногих марсианских «морей», которое было правильно, хотя и несколько запоздало, названо.

Они остановили вездеход и со смешанным чувством смотрели на пустое русло реки. Гибсон попытался представить себе сцену так, как она должна была выглядеть в те далекие дни, когда огромные рептилии правили Землей, а человека еще не было и в проекте. Красные скалы видимо были такими же и между ними река неторопливо пробиралась к морю, медленно влекомая слабой гравитацией. Видел ли кто-нибудь эту сцену? Этого никто не знал. Возможно, в те дни действительно существовали марсиане, но время полностью похоронило их.

Древняя река оставила свое наследие, потому что в низовьях долины все еще оставалась влага, и узкая полоса растительности выступала из Эритреи, ее яркая зелень ярко контрастировала с багрянцем скал. Это были те самые растения, которые Гибсон уже встречал по ту сторону холмов, но тут и там встречались незнакомцы. Достаточно высокие, чтобы их можно было назвать деревьями, но без листьев — только тонкие, похожие на хлыст ветви, которые постоянно дрожали в неподвижном воздухе. Гибсон представил хищников, протягивающих щупальца к ничего не подозревающему прохожему. На самом же деле они были так же безобидны, как и все остальное на Марсе.

Они зигзагами спустились в долину и уже поднимались по другому склону, когда водитель внезапно остановил блоху.

— Оп-па! — сказал он. — Очень странно. Я и не знал, что в этих краях кто-то ездит.

На мгновение Гибсон, который на самом деле был не так наблюдателен, как ему хотелось думать, растерялся. Затем он заметил слабый след, идущий вдоль долины под прямым углом к их теперешнему курсу.

— Прошло несколько грузовиков, — сказал водитель. Уверен, следов не было, когда я был здесь в последний раз — ну, скажем, около года назад. А за это время в Эритрею не было ни одной экспедиции.

— А куда след ведет? — спросил Гибсон.

— Ну, одно направление в Порт-Лоуэлл, другое в Эритрею.

— У нас есть время, давайте пройдем немного по следу.

Довольно охотно водитель развернул блоху и направился вниз по долине. Время от времени след исчезал, на гладком открытом камне, но всегда появлялся снова. В конце концов, однако, они потеряли его полностью.

Водитель остановил блоху:

— Я понял. Вы заметили тот перевал примерно в километре отсюда? Десять к одному, что след ведет туда.

— И что там?

— В том-то и дело, что тупик. Там есть симпатичный маленький амфитеатр около двух километров в поперечнике, но выхода из него нет. Однажды я провел там пару часов, когда мы делали первый обзор этого региона. Это довольно симпатичное маленькое местечко с источником воды.

— Хорошее укрытие для контрабандистов, — рассмеялся Гибсон.

Водитель ухмыльнулся:

— Может быть, есть банда, которая привозит бифштексы с Земли. Я бы согласился держать рот на замке за одну штуку в неделю.

 Узкий проход, очевидно, когда-то был притоком главной реки, и продвигаться по нему было гораздо труднее, чем по главной долине. Скоро стало ясно, что они на верном пути:

— Здесь велись взрывные работы, в прошлый раз  этой дороги не было. Мне пришлось сделать крюк вверх по этому склону.

— Как ты думаешь, что происходит? — спросил Гибсон, теперь уже совсем возбужденный.

 — О, есть несколько исследовательских проектов, которые настолько специализированы, что о них почти никто не знает. Не все можно устанавливать рядом с городом, например, магнитную обсерваторию — об этом уже поговаривали. Холмы будут ей защитой от полей генераторов Порт-Лоуэлла. Но вряд ли, — об этом бы я услышал.  Боже мой!

Они достигли перевала, и перед ними лежал почти идеальный овал зелени, обрамленный низкими охристыми холмами. Когда-то это было прекрасное горное озеро, но и то немногое что осталось, еще служило утешением для глаз, уставших от безжизненной, многоцветной скалы. Но в данный момент Гибсон едва замечал сверкающий ковер растительности, он был слишком поражен скоплением куполов, похожих на миниатюрную копию самого Порт-Лоуэлла, что сгруппировались на краю маленькой равнины.

Они молча ехали по дороге, проложенной через живой зеленый ковер. Вокруг никого не было видно, но большой транспорт, в несколько раз больше их вездехода, показывал, что кто-то определенно был дома.

— Ну и дела, — заметил водитель, надевая маску. — Должна быть очень веская причина, чтобы потратить такие деньги. Подождите здесь, схожу туда и все узнаю.

Они смотрели, как он исчез в воздушном шлюзе большого купола. Его нетерпеливым пассажирам показалось, что он отсутствовал довольно долго. Затем они увидели, что наружная дверь снова открылась, и он медленно пошел обратно к ним.

— Ну и что? — нетерпеливо спросил Гибсон, когда водитель забрался обратно в кабину. — Что они сказали?

Последовала небольшая пауза, видно было что общаться водителю почему-то не очень хочется, затем он завел мотор, и машина тронулась с места.

— А как насчет знаменитого марсианского гостеприимства? Разве нас не приглашают в гости? — поинтересовался Маккей.

Водитель смутился, нервно откашлялся. — Это станция для исследования растений, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Она появилась не так уж давно, поэтому я и не слышал о ней раньше. Чтобы войти, нам пришлось бы переодеться и принять ванну с дезинфицирующим средством — там все стерильно, и нельзя, чтобы туда приносили споры.

— Понятно, — сказал Гибсон. Что-то подсказывало ему, что дальше задавать вопросы бесполезно. Появилась уверенность, почти стопроцентная, что была сказана только часть правды — и притом самая незначительная. Впервые в его сознании начали выкристаллизовываться мелкие противоречия и сомнения, которые Гибсон до сих пор игнорировал или забывал. Все началось с того, что «Арес» не пустили на Фобос. И вот теперь эта таинственная исследовательская станция. Что-то происходило. Чем это могло быть, Гибсон не мог себе представить, но это было что-то значительное, что касалась не только Марса, но и Фобоса, что-то неизвестное большинству колонистов, но что-то, что они будут скрывать, когда оно им станет известно. Скрывать от него.

Марс что-то скрывал, и он мог скрывать это только от Земли.

Глава 10.

В Отеле «Гранд-марсиан» теперь проживало двое, и такое положение дел сильно напрягало его временный персонал.

Остальные его товарищи по кораблю ночевали в Порт-Лоуэлле, а Джимми, поскольку он не знал никого в городе, пришлось устроиться в гостинице. Гибсон гадал, хорошо это или плохо, он не хотел подвергать лишнему испытанию их еще только начинающуюся дружбу. Если Джимми будет слишком часто видеться с ним, то результаты могут быть катастрофическими. Вспомнилась фраза, сказанная его «лучшим другом»: «Мартин — один из самых славных парней, каких только можно встретить, если только не делать этого слишком часто». — В этих словах было достаточно правды, и рисковать не хотелось. 

Его жизнь в городе стала довольно рутинной. Утром работал, выкладывая на бумагу свои впечатления о Марсе. Вторая половина дня была отведена для прогулок и бесед с жителями города. Иногда Джимми сопровождал его в этих прогулках, а однажды весь экипаж «Ареса» пришел в больницу посмотреть, как продвигается борьба доктора Скотта и его коллег с марсианской лихорадкой. Было еще слишком рано делать какие-либо выводы, но Скотт казался довольно оптимистичным. — Чего бы нам хотелось, — сказал он, потирая руки, — так это по-настоящему хорошей эпидемии, чтобы мы могли как следует проверить это вещество. У нас сейчас не так уж много заболевших.

 У Джимми было две причины сопровождать Гибсона в его поездках по городу. Во-первых, старикан мог ходить почти везде, где ему заблагорассудится, и таким образом Джимми мог попасть во все интересные места, которые в противном случае были бы недоступны. Вторая причина была чисто личной — его растущий интерес к любопытному характеру Мартина Гибсона.

Хотя теперь они тесно общались, они никогда не возобновляли свой прежний разговор. Джимми знал, что Гибсону не терпится подружиться и хоть как-то компенсировать то, что случилось в прошлом. Он ничего не имел против, так как прекрасно понимал, что Гибсон может быть чрезвычайно полезен ему в его карьере.

Как и большинство честолюбивых молодых людей, Джимми был склонен к холодному расчетливому эгоизму, и Гибсон был слегка встревожен этим.

 Однако было бы совершенно несправедливо по отношению к Джимми предполагать, что эти материальные соображения стояли у него на первом месте. Бывали моменты, когда он чувствовал внутреннее одиночество Гибсона — одиночество холостяка, стоящего лицом к лицу с приближающейся старостью. Возможно, Джимми также осознал — хотя пока еще смутно — что для Гибсона он стал олицетворением сына, которого у того никогда не было. Джимми ни в коем случае не был уверен, что ему нужна эта роль, но порой ему становилось жаль Гибсона, и он был рад угодить ему. В конце концов, очень трудно не испытывать определенной привязанности к тому, кому ты нравишься.


 Происшествие, внесшее в жизнь Джимми совершенно неожиданный поворот, на самом деле было очень тривиальным. Однажды днем он зашел в маленькое кафе напротив административного здания. Время выбрано было не самое удачное, потому что, когда он спокойно потягивал чай, не имевший никакого отношения к Цейлону, вокруг началось настоящее столпотворение. Это был двадцатиминутный дневной перерыв, когда вся работа на Марсе прекращалась — правило, которое Шеф ввел в действие в интересах эффективности, хотя все предпочли бы обойтись без него и уйти с работы на двадцать минут раньше

Джимми окружила целая армия молодых женщин, которые смотрели на него с пугающей откровенностью и полным отсутствием робости. Полдюжины мужчин, столпившись вокруг одного стола, заняли круговую оборону и, судя по их отстраненным лицам , продолжали обдумывать оставленное на рабочих столах. Джимми решил допить свой напиток как можно быстрее и убраться восвояси.

 Напротив него сидела довольно суровая на вид женщина лет тридцати, вероятно старшая секретарша, и разговаривала с девушкой гораздо моложе, сидевшей рядом. Пройти было довольно трудно, и когда Джимми протискивался сквозь толпу в узком проходе, то споткнулся о чью-то протянутую ногу. Падая, он ухватился за стол и сумел удержаться, но ударился локтем о стеклянную столешницу. Забыв что находится не на «Аресе», он яростно облегчил душу несколькими хорошо подобранными словами. Затем пришел в себя, покраснел и рванулся на свободу, мельком увидел, как старшая женщина изо всех сил старается не рассмеяться, а младшая даже не пытается взять себя в руки.

Сейчас, оглядываясь назад, это кажется немыслимым, но он тут же забыл о них обеих.

Напомнил Гибсон, совершенно случайно. Шел разговор о быстром росте города за последние несколько лет и будет ли он продолжаться в будущем. Гибсон отметил аномальное явление — сейчас на Марсе нет людей старше десяти, но моложе двадцати одного года, так как город возник только десять лет назад, а никому моложе двадцати одного года не разрешается эмигрировать на Марс. Так что между десятью и двадцатью одним годом существует возрастная яма — пропасть, которую, конечно же, скоро заполнит высокий уровень рождаемости в колонии. Джимми слушал его вполуха, когда явное несоответствие заставило его внезапно поднять глаза. 

— Послушай, — сказал он, — как это «нет людей старше десяти, но моложе двадцати одного», я вчера видел девушку, которой никак не больше восемнадцати.

А потом он замолчал. Ибо, как бомба замедленного действия, воспоминание о смеющемся лице той девушки, когда он, спотыкаясь, выбирался из кафе, внезапно взорвалось в его сознании.

Он не слышал, как Гибсон говорил ему, что возможно был просто обман зрения, и…

Он ничего не слышал — только знал, что, кем бы она ни была и откуда бы ни появилась, он должен увидеть ее снова.

 В таком «огромном» месте, как Порт-Лоуэлл, встреча — лишь вопрос времени: законы случайности позаботятся об этом. Однако Джимми не собирался ждать, пока эти сомнительные союзники устроят вторую встречу, и на следующий день пил чай  там же где и накануне, и в то же время.

Он пошел на это не без некоторых колебаний. Во-первых, она может подумать, что он здесь из-за нее и задрать нос, —  но почему бы ему не выпить чаю здесь, когда большинство из них делают то же самое? И во-вторых, вчера он выглядел уж очень неприглядно, ну с этим ничего не поделаешь, — вперед, не зря говорят «Смелость города берет»![29]

Только зря волновался, — ни девушки, ни ее спутницы нигде не было видно. Он подождал, пока кафе опустело, перерыв закончился, но… 

Это была досадная, но лишь временная неудача для такого находчивого молодого человека, как Джимми. Почти наверняка она работала в администрации, и было множество предлогов для посещения этого места. Он мог бы навести справки о своем жалованье, хотя это вряд ли помогло бы ему проникнуть в глубь картотеки или в кабинет стенографистки, где она могла работать.

Можно просто понаблюдать за зданием, когда персонал прибывает или уходит, хотя как это сделать незаметно? Да проблема. Прежде чем он успел сделать хоть одну попытку решить эту проблему, судьба снова вмешалась, замаскировавшись под Мартина Гибсона, слегка запыхавшегося.

— Я искал тебя повсюду, Джимми. Лучше поторопись и оденься. Ты знаешь, что сегодня вечером будет шоу? До шоу мы все были приглашены поужинать с шефом перед его отъездом. Ужин через два часа. 

— А что надевают на торжественные обеды на Марсе?

— Кажется, черные шорты и белый галстук, — с некоторым сомнением произнес Гибсон. — Или все наоборот? Во всяком случае, в отеле скажут. Надеюсь, они найдут что-нибудь подходящее .

Нашли, но кому это подходило, а кому и не очень. Вечернее платье на Марсе, где в жарких, кондиционированных городах вся одежда сводилась к минимуму, состояло из белой шелковой рубашки с двумя рядами перламутровых пуговиц, черного галстука-бабочки и черных атласных шорт с поясом из широких алюминиевых пластин на эластичной ленте. Наряд оказался элегантнее, чем можно было ожидать, но одевшись, Гибсон почувствовал себя то ли бойскаутом, то ли маленьким Лордом Фаунтлероем[30]

В наряде Норден и Хилтон выглядели вполне прилично, Маккей и Скотт  менее прилично, ну а Брэдли вообще было наплевать, как он выглядит. 

Резиденция Шефа была самым большим частным домом на Марсе, хотя на Земле это было бы очень скромное сооружение. Они собрались в гостиной, чтобы поболтать и выпить шерри, настоящего шерри, перед едой. Мэр Уиттакер, заместитель Хэдфилда, тоже был приглашен, и, слушая их разговор с Норденом, Гибсон впервые понял, с каким уважением и восхищением колонисты относятся к людям, которые обеспечивают их единственную (радио не в счет) связь с Землей. Хэдфилд довольно пространно рассуждал о «Аресе», весьма знающе толковал о его скорости и полезной нагрузке, а также о том, какое влияние появление таких кораблей окажет на экономику Марса. 

— Прежде чем пойдем, — сказал Шеф, когда они допили херес, — я хотел бы познакомить вас с моей дочерью. Извините, я на минутку.

Он исчез всего на несколько секунд.

— Ирэн, — произнес он голосом, в котором слышалась плохо скрываемая гордость. Одного за другим он представлял ей своих гостей, последним был  Джимми.

Ирэн посмотрела на него и мило улыбнулась — Кажется, мы уже встречались. 

 Джимми сильно  покраснел, но самообладания не потерял и улыбнулся в ответ. — Так и есть.

Глупец! Если бы он хоть немного подумал, то догадался бы, кто она такая. На Марсе единственному человеку могли разрешить нарушить правила.

Джимми вспомнил, что слышал, будто у Шефа есть дочь. Теперь все встало на свои места.

Когда Хэдфилд и его жена прилетели на Марс, они привезли с собой своего единственного ребенка. Никому другому это никогда не позволялось.

Еда была превосходная, но Джимми почти не ел. Он не совсем потерял аппетит, это было бы немыслимо, но ел с рассеянным видом. Поскольку он сидел в самом конце стола, то мог видеть Ирэн только вытягивая шею в самой неподобающей для джентльмена манере. Он был очень рад, когда ужин закончился и они отправились пить кофе.

Двое других членов семьи Шефа уже ждали гостей. Заняв лучшие места, пара красивых сиамских кошек смотрела на посетителей бездонными глазами. Они были представлены как Топаз и Бирюза, и Гибсон, который любил кошек, сразу же начал пытаться подружиться с ними. 

— А ты любишь кошек? — Спросила Ирен у Джимми.

— Так себе, — сказал Джимми, который их не любил. — Давно они появились?

— Около года назад. Только представь себе — это единственные животные на Марсе! Интересно, они это ценят?

— Я уверен, они всему Марсу знакомы. Их случайно не избаловали?

— Думаю, да, уж слишком независимы — ни кого не любят, даже папу, хотя ему нравиться себя обманывать, что это так.

С большой ловкостью, как ему казалось, — хотя любому было бы совершенно очевидно, что Ирэн  полностью контролирует разговор и иногда просто играет в поддавки, — Джимми перевел разговор на более личные темы.

Он узнал, что она работает в бухгалтерии, но знает очень много обо всем, что происходит в администрации, где она надеется когда-нибудь занять ответственный руководящий пост. Джимми понял, что положение ее отца было для нее, если уж на то пошло, даже небольшой помехой. Хотя в чем-то это должно было облегчить жизнь, но в чем-то это было явным недостатком, поскольку Порт-Лоуэлл был яростно демократичен.

 Долго удержать Ирэн в разговоре о Марсе было трудно.

Гораздо больше ей хотелось услышать о Земле, планете, которую она покинула еще ребенком и которую вспоминала, как вспоминают сны. Джимми старался как можно интереснее отвечать на ее вопросы, с удовольствием рассказывая обо всем, что ее интересовало. Он говорил о городах Земли, о ее горах и морях, о голубом небе и несущихся облаках, о реках и радугах — обо всем, что потерял Марс. И чем дольше он говорил, тем все глубже и глубже погружался в очарование смеющихся глаз Ирэн. Другого слова не подберешь, чтобы описать их, — казалось, она всегда была готова поделиться чем-то забавным.

 Неужели она все еще смеется над ним? Конечно это возможно, но что за беда.

Говорят, что в таких случаях скован язык. Какая чепуха! Он никогда в жизни не говорил так складно.…

Внезапно он осознал, что наступила глубокая тишина.

Все смотрели на него и Ирэн.

— Хм! — сказал Уоррен Хэдфилд. — Если вы двое уже закончили, нам лучше поторопиться. Шоу начнется через десять минут.

 К тому времени, как они прибыли, большая часть Порт-Лоуэлла, казалось, уже втиснулась в маленький театр. Мэр Уиттакер, который поспешил вперед, чтобы проверить приготовления, встретил их в дверях и проводил на зарезервированные места в первом ряду.

Гибсон, Хэдфилд и Ирен сидели в центре, а по бокам от них — Норден и Хилтон, к большому огорчению Джимми. У него не было другого выбора, кроме как смотреть на это зрелище.

Как и все подобные любительские спектакли, он был хорош — местами. Музыкальные номера были превосходны, и было меццо-сопрано, которое соответствовало лучшим профессиональным стандартам Земли. Гибсон нисколько не удивился, увидев напротив ее имени в программе: «…бывшая солистка Королевской Ковент-Гарденской оперы».

Затем последовала драма, бедствующая Героиня и старый Злодей старались изо всех сил. Зрителям очень нравилось — аплодисменты или освистывание соответствующих персонажей, выкрикивание неуместных советов.

Показали один из самых удивительных фокусов, которые Гибсон когда-либо видел. Он уже почти разгадал его, но тут исполнитель взял и все объяснил, — внутри куклы радиоприемник, а за сценой сообщник.

Следующий номер, по-видимому, представлял собой пародию на жизнь в городе и был полон местных намеков. Гибсон понял лишь кое-что. Выходки главного героя — измученного чиновника, явно напоминающего мэра Уиттакера, вызвали взрывы хохота. Они еще больше усилились, когда появился некто, задающий нелепые вопросы, записывающий ответы в маленькую книжечку (которую он постоянно терял) и фотографирующий все, что попадалось на глаза.

Прошло несколько минут, прежде чем Гибсон понял, что происходит. Он густо покраснел, но потом понял, что ему остается только одно, — смеяться громче всех остальных.

Концерт закончился хоровым пением — формой развлечения, к которой Гибсон обычно не стремился, скорее наоборот. Но это оказалось более приятным, чем он ожидал, а когда присоединился к последнему припеву, внезапная волна эмоций захлестнула его, заставляя голос раствориться в пустоте.

Какое-то мгновение он сидел, единственный молчаливый человек во всей этой толпе — интересно, что же с ним случилось?

Лица вокруг давали ответ на этот вопрос. Здесь были мужчины и женщины объединенные единой задачей, общей целью, каждый из которых знал, что его работа жизненно важна. У них было чувство удовлетворения, обострявшееся из-за того, что их здесь так мало. 

 Конечно, это было слишком хорошо, чтобы долго продолжаться. По мере разрастания колонии, пионерских дух станет постепенно угасать. И развитие планеты, для большинства, превратится в обычную работу.

Но пока это было чудесное ощущение, и, если человеку довелось испытать его хотя бы раз в жизни — это счастье.

Гибсон знал, что так чувствовали все вокруг него, но не мог разделить их чувства. Он был чужаком, но хотел бы присоединиться к игре в их команде, если еще не слишком поздно.

 Это был тот самый момент, если вообще существовал такой единственный момент, когда Мартин Гибсон изменил Земле. Никто этого не заметил. Даже те, кто стоял рядом с ним, если они вообще что-то замечали, увидели только, что на несколько секунд он перестал петь, а затем снова присоединился к хору с удвоенной энергией.


По двое и по трое, смеясь, болтая и распевая, публика медленно растворилась в ночи.

Гибсон и его друзья направились к отелю, попрощавшись с шефом и мэром Уиттакером. Двое мужчин, которые фактически управляли Марсом, наблюдали, как они исчезают в узких улочках; затем Хэдфилд повернулся к своей дочери и тихо сказал: — теперь беги домой, дорогая, — мы с мистером Уиттакером собираемся немного прогуляться. Я вернусь через полчаса.

Они ждали, время от времени прощаясь, пока крошечная площадь не опустела. Мэр Уиттакер, догадавшийся, что сейчас произойдет, слегка заерзал.

— Напомни мне, чтобы я поздравил Джорджа с сегодняшним шоу, — сказал Хэдфилд.

—Да, — ответил Уиттакер. — Мне очень понравилась пародия на нашу общую головную боль — Гибсона,  полагаю, хочешь провести расследование его последнего похождения?

Шеф был слегка озадачен таким прямым подходом. 

 — Нет никаких подозрений чьего-нибудь злого умысла. Но, как в дальнейшем предотвратить подобные неприятности?

— Вряд ли это была вина водителя. Он ничего не знал о проекте, и все вышло случайно.

— Как ты думаешь, Гибсон что-нибудь подозревает?

— Честно говоря, я не знаю. Но он довольно проницателен.

— Как не ко времени здесь репортер! Я сделал все, что мог, чтобы удержать его подальше, видит Бог!

— Он обязательно узнает, что происходит, если еще немного здесь побудет. Я думаю, что есть только одно решение. — Мы просто ему скажем. Возможно, не все, но достаточно.

Несколько шагов они молчали . Затем Хэдфилд заметил:

— Это довольно рискованно. Ты ему полностью доверяешь?

— За последние недели я часто его видел. По сути, он на нашей стороне. Видишь ли, здесь вершатся такие дела, о которых он писал всю свою жизнь, и ему хочется принять в них участие, хотя он до сих пор не может этого осознать. Ошибкой с нашей стороны было бы позволить ему, с его подозрениями вернуться на Землю. Тем более не зная, о чем ему известно.   

Последовало еще одно долгое молчание. Они достигли края купола и уставились на мерцающий марсианский пейзаж, тускло освещенный сиянием, исходящим из города.

— Я должен все обдумать, — сказал Хэдфилд, поворачиваясь, чтобы идти обратно. — Конечно, многое зависит от того, насколько быстро все движется.

— Когда, хотя бы приблизительно, сказали?

— Нет, черт бы их побрал. Ученые и сроки — вещи несовместные.

Мимо прошествовала молодая пара, держась за руки они ничего не замечали.

Уиттакер, кивнув на влюбленных, усмехнулся:

— Это мне напомнило… Ирен, кажется, влюбилась в этого юнца, как его там, — Спенсера.

— Ну, я даже не знаю. Может просто легкое увлечение — свежее лицо, романтика профессии.

— Всем хорошеньким девушкам нравятся моряки, да? Только не говори, что я тебя не предупреждал!


 Вскоре Гибсону стало совершенно ясно, что с Джимми что-то случилось, и ему потребовалось не более двух попыток, чтобы прийти к правильному ответу. Он вполне одобрял выбор мальчика: Ирэн казалась ему очень милым ребенком, судя по тому немногому, что он о ней знал. Она была довольно бесхитростна, но это не обязательно было недостатком.

Гораздо важнее было то, что она обладала веселым и жизнерадостным нравом, хотя раз или два Гибсон ловил ее в очень грустном настроении. Кроме того, она была очень хороша собой; Гибсон уже достаточно повзрослел, чтобы понимать, что это не так уж и важно, хотя Джимми мог думать по другому.

Гибсон решил не говорить на эту тему, пока Джимми сам не начнет. По всей вероятности, у мальчика все еще было впечатление, что никто не заметил ничего. Однако когда Джимми объявил о своем намерении временно устроиться на работу в Порт-Лоуэлл, стало очевидно, что поговорить придется.

В этом не было ничего странного, действительно, это была обычная практика среди экипажей космических кораблей, которые очень быстро начинали скучать от безделья между полетами. Работа, которую они выбирали, была неизменно технической и каким-то образом связана с их профессиональной деятельностью; Маккей, например, проводил вечерние занятия по математике, в то время как бедный доктор Скотт вообще не имел отпуска, а сразу же по прибытии в Порт-Лоуэлл отправился прямиком в больницу. 

 Но Джимми, похоже, хотел перемен. В бухгалтерии не хватало персонала, и он подумал, что его знание математики может пригодится. Этот поразительно убедительный аргумент, вызвал у Гибсона  неподдельное удовольствие.

— Мой дорогой Джимми, — сказал он, выслушав. — Зачем ты мне все это рассказываешь? Нет ничего, что может помешать тебе устроиться.

— Я знаю, — сказал Джимми, — но поговори с мэром Уиттакером, так будет проще.

— Если хочешь, я поговорю с Хэдфилдом.

— Ой. Нет, я не должен… — начал было Джимми. Затем он попытался исправить свою ошибку. — Не стоит беспокоить его по пустякам.

— Послушай, Джимми, — сказал Гибсон твердо. — А почему бы и не признаться? Это твоя идея, или Ирэн тебя подговорила?

Стоило проделать весь путь до Марса, чтобы увидеть выражение лица Джимми. Он был похож на рыбу, которую только что вытащили из воды:

— Я и не думал, что ты знаешь. Ты ведь никому не расскажешь, правда?

Гибсон уже собирался сказать, что в этом нет никакой необходимости, но что-то в глазах Джимми заставило его отказаться от всяких попыток пошутить.

Колесо совершило полный оборот; он снова был в той, погребенной под  двадцатью годами, весне. Он точно знал, что сейчас чувствует Джимми, и знал также, что ничто из того, что может принести ему будущее, никогда не сравнится с теми эмоциями, которые он сейчас открывал для себя. Его эмоции — новые и свежие, как в первое утро мира. Возможно, позже он снова влюбится, но воспоминание об Ирэн будет формировать и окрашивать всю его жизнь — точно так же, как сама Ирэн будет воспоминанием о каком-то идеале, который он принес с собой в эту вселенную. 

— Я сделаю все, что в моих силах, — мягко сказал Гибсон, искренне желая этого.

Хотя история могла повториться, она никогда не повторялась в точности, и одно поколение могло учиться на ошибках прошлого.

Хотя некоторые вещи не поддавались ни планированию, ни предвидению, но он сделает все, что в его силах, чтобы помочь, и на этот раз, возможно, исход будет иным.

Глава 11.

Загорелся янтарный свет. Гибсон сделал глоток воды, осторожно откашлялся и проверил, все ли бумаги с его сценарием лежат в правильном порядке. Независимо от того, сколько раз он вещал, его горло всегда ощущало это первоначальное стеснение. В диспетчерской у пульта управления инженер-связист подняла вверх большой палец. Он видел ее через стекло. Янтарь резко сменился на красный.

— Привет, Земля. Мартин Гибсон говорит с вами из Порт-Лоуэлла, Марс. Это великий день для нас здесь. Сегодня утром был надут новый купол, и теперь город увеличил свои размеры почти в полтора раза[31]. Я не знаю, могу ли я передать какое-либо впечатление о том, какой триумф это означает, какое чувство победы это дает нам здесь, в битве против Марса. Но я постараюсь.

— Вы все знаете, что дышать марсианской атмосферой невозможно — она слишком разрежена и практически не содержит кислорода. Порт-Лоуэлл, наш самый большой город, расположен под шестью куполами из прозрачного пластика, удерживаемого давлением воздуха внутри — воздуха, которым мы можем дышать с комфортом, хотя он гораздо менее плотный, чем ваш.

 — За последний год был построен седьмой купол, купол в два раза[31] больше любого другого. Я опишу вам, как это было вчера, когда я вошел внутрь, прежде чем началось надувание.

— Представьте себе огромный цирк диаметром в семьсот метров, окруженный толстой стеной из  стеклоблоков высотой в два человеческих роста. Через эту стену выполнены проходы к другим куполам, и выходы прямо на ярко-зеленый марсианский пейзаж вокруг нас. Эти проходы представляют собой просто металлические трубы с большими дверями, которые автоматически закрываются, если происходит разгерметизация любого из куполов. На Марсе мы стараемся не класть все яйца в одну корзину!

 — Вчера, когда я вошел в седьмой купол, все это огромное круглое пространство было покрыто тонкой пленкой, прикрепленной к окружающей стене и безвольно лежащей на земле огромными складками, под которыми нам пришлось пробираться. Если вы можете представить себя внутри сдувшегося воздушного шара, вы точно знаете, что я чувствовал. Оболочка купола представляет собой очень прочный пластик, почти идеально прозрачный и довольно гибкий — своего рода толстый целлофан. Конечно, мне пришлось надеть дыхательную маску, потому что, хотя мы были изолированы от Марса, в куполе все еще практически не было воздуха. Его  быстро закачивали, и можно было видеть, как пластик медленно расправлялся по мере нарастания давления. Это продолжалось всю ночь.

Сегодня утром я первым делом снова вошел в купол и обнаружил, что оболочка теперь превратилась в большой пузырь в центре, хотя по краям она еще была не натянута. Этот огромный пузырь, он был около ста метров в поперечнике, все время пытался двигаться, как живое существо, и все время рос.

Примерно к середине утра он вырос настолько, что мы могли видеть, как весь купол обретает форму, оболочка оторвалась от земли повсюду. Насос был остановлен на некоторое время, чтобы проверить наличие утечек, а затем запущен снова около полудня. К этому времени Солнце тоже помогало, согревая воздух и заставляя его расширяться.

Три часа назад первый этап был завершен. Мы сняли маски и громко зааплодировали. Воздух был разрежен, но все же инженеры могли работать внутри, без масок. Они проведут следующие несколько дней, проверяя оболочку и ища утечки, которые не должны превышать определенной величины. 

Итак, теперь мы чувствуем, что раздвинули наши границы на Марсе. Скоро новые здания будут возведены под куполом номер семь, здесь планируется небольшой парк и даже озеро — единственное на Марсе, потому что свободная вода не может существовать здесь под открытым небом сколько-нибудь долго.

Конечно, это только начало, и когда-нибудь не будет казаться очень значимым достижением, но это большой шаг вперед в нашей битве, — завоевание еще одного куска Марса. Население Марса увеличится еще на тысячу человек. Ты меня слышишь, Земля? Спокойной ночи. 

 Красный свет померк. Какое-то мгновение Гибсон сидел, уставившись в микрофон, размышляя о том, что его первые слова, пусть и летящие со скоростью света, только сейчас достигнут Земли. Затем он собрал свои бумаги и прошел в диспетчерскую.

Инженер протянула ему телефонную трубку. — Только что звонили, Мистер Гибсон, — сказала она. — Кто-то долго не раздумывал!

— Что есть, то есть, — ответил он с усмешкой. — Слушаю, Гибсон.

— Это Хэдфилд. Поздравления. Я слушал по нашей местной сети.

— Рад, что тебе понравилось.

Хэдфилд усмехнулся:

 — Ты, наверное, знаешь, что я читал большинство твоих посланий. Радуюсь перемене твоего мироощущения.

— Какой такой перемене?

— Когда ты начинал, мы были «они». Теперь мы — это мы. — Не очень хорошо сказано, возможно, но я думаю, что моя точка зрения ясна.

Он не дал Гибсону времени ответить, и продолжал без перерыва:

— А звоню вот зачем. Наконец-то мне удалось организовать твою поездку на Ски. В среду туда отправляется самолет, на борту которого есть место для троих. Уиттакер сообщит все подробности. До свидания.

 Телефон щелкнул, наступила тишина. Очень задумчиво, но не без удовольствия, Гибсон положил ее обратно на подставку. То, что сказал Шеф, было вполне правдой. Он прожил здесь почти месяц, и за это время его взгляды на Марс полностью изменились. Первое школьное волнение длилось несколько дней, а последующее разочарование — лишь немного дольше. Теперь он знал достаточно, чтобы относиться к колонии со сдержанным энтузиазмом, не вполне основанным на логике. Он боялся анализировать это чувство, чтобы оно не исчезло совсем. Он знал, что отчасти это происходит от растущего уважения к окружающим его людям, восхищения их проницательностью и компетентностью, готовностью идти на хорошо просчитанный риск, что позволило им не только выжить в этом враждебном мире, но и заложить основы первой внеземной культуры. Больше, чем когда-либо прежде, он чувствовал страстное желание участвовать в этом деле, чего бы это ему не стоило.

Тем временем у него появился первый реальный шанс увидеть Марс в большем масштабе. В среду он должен был вылететь в Порт-Скиапарелли, второй город планеты, расположенный в десяти тысячах километров к востоку[32] у «Перекрестка Харона». Поездка была запланирована еще две недели назад, но каждый раз что-то срывалось. Нужно сказать Джимми и Хилтону, чтобы приготовились — они были самыми счастливыми в розыгрыше мест. Возможно, теперь Джимми уже не будет так рваться туда, как раньше. Без сомнения, теперь он с тревогой считает дни, оставшиеся ему на Марсе, и будет возмущен всем, что уведет его от Ирэн. Но если он откажется от этого путешествия, Гибсон поймет его, но уважать станет меньше. 


— Отличная машина, правда? — гордо сказал пилот. — Таких всего шесть. Очень хитрая конструкция — реактивный самолет, который может летать в нашей слабой атмосфере.

Гибсон не был достаточно сведущ в аэродинамике, чтобы оценить достоинства самолета, единственно что бросалось в глаза — ненормально большая площадь крыла. Четыре реактивных двигателя были аккуратно утоплены в фюзеляж, и только небольшие выпуклости выдавали их положение. Если бы Гибсон встретил такую машину на земном аэродроме, он бы не обратил на нее внимания, хотя конечно крепкое тракторное шасси могло бы его удивить. Эта машина была построена так, чтобы летать быстро и далеко, и приземляться на любую более или менее ровную поверхность.

Он забрался внутрь вслед за Джимми и Хилтоном и устроился так удобно, как только смог в довольно ограниченном пространстве. Большую часть кабины занимали ящики, надежно закрепленные — срочный груз для Ски, предположил он. Для пассажиров места было только-только.

Моторы быстро набирали обороты, пока их тонкое завывание не достигло пределов слышимости. Последовала пауза, пилот проверял свои приборы и рычаги управления, и вот взлетная полоса начала скользить под ними. Через несколько секунд последовал толчок — сработали стартовые ракеты, и без особых усилий подняли их в высоту. Самолет шел курсом на юг, затем сделал правый вираж[33],  взмыл над городом, и направился на восток. 

«Залив Авроры» опустился за горизонт. Пустыня с редкими оазисами простиралась на тысячи километров.

Пилот включил автопилот и подошел поговорить с пассажирами.

— «Перекресток Харона» — примерно через четыре часа, — сказал он. — Боюсь, по дороге смотреть будет не на что, хотя, когда мы будем пролетать «Евфрат», вы увидите неплохие цветовые эффекты. Такая более менее однообразная пустыня тянется вплоть до Большого Сырта.

Гибсон задумался:

— Мы летим на восток и вылетели довольно поздно… — ведь скоро стемнеет.

— Не беспокойся — мы засечем маяк «Харона», когда будем в паре сотен километров отсюда. Марс такой маленький, что большой перелет при дневном свете не сделаешь.

— Ты давно на Марсе? — спросил Гибсон, переставая фотографировать через иллюминаторы.

— О, уже пять лет.

— И все время летаешь?

— Да, практически все.

— А разве ты не предпочел бы быть астронавтом?

— Нет, что хорошего, никакого волнения — просто болтаешься в невесомости в течение нескольких месяцев. — Он улыбнулся Хилтону, но тот только покачал головой, но в спор не вступил.

— А что ты подразумеваешь под словом «волнение»? — с тревогой спросил Гибсон.

— Ну как же, ты не так уж далеко от дома, а тебе есть на что посмотреть, и всегда есть шанс сделать какое-нибудь открытие. Вы знаете, я совершил полдюжины путешествий через полюса — большинство из них летом, но прошлой зимой я пересек Северное море. За бортом сто пятьдесят градусов мороза! Это пока рекорд для Марса. 

— Ну, его побить не трудно, — сказал Хилтон. — На Титане по ночам двести. — Впервые Гибсон услышал от него упоминание об экспедиции на Сатурн.

— Кстати, Фред, — спросил он, — это слухи или правда?

— О чем ты?

— О новой экспедиции на Сатурн.

Хилтон пожал плечами:

— Решение еще не принято окончательно — есть много трудностей. Но надеюсь, что все разрешится, было бы жаль упустить такой шанс. Видишь ли, если стартовать в следующем году, то можно будет за одно и поизучать Юпитер, впервые по-настоящему хорошо его разглядеть. Мак разработал очень интересную траекторию. Корабль проходит близко от Юпитера, его гравитационное поле так влияет на траекторию корабля, что он направляется прямиком к Сатурну. Для этого нужно ювелирное пилотирование, но это вполне возможно. 

— И какова главная причина задержки?

— Деньги, как обычно. Полет продлится два с половиной года и обойдется примерно в пятьдесят миллионов долларов. Марс не может себе этого позволить — это означало бы удвоение обычного дефицита! В настоящий момент мы пытаемся заставить Землю заплатить по счету.

— Рано или поздно заплатят, но можно ускорить, — сказал Гибсон. — Дай мне все факты, и я напишу такую  разгромную  статью — о скаредности и недальновидности земных политиков… Нельзя недооценивать силу прессы.

Так они и обсуждали межпланетные проблемы, пока Гибсон не вспомнил, что упускает великолепный шанс увидеть Марс своими глазами. Получив разрешение занять место пилота, пообещав ничего не трогать, он прошел вперед и удобно устроился за штурвалом. 

 Пятью километрами ниже, мимо него неслась на запад разноцветная пустыня. Полет проходил на очень малой высоте, поскольку разреженность марсианского воздуха делала необходимым держаться как можно ближе, насколько позволяла безопасность, к поверхности. Гибсон никогда прежде не испытывал такого ощущения скорости, хотя он и летал на гораздо более быстрых машинах на Земле, но всегда на большой высоте, где земля была далеко внизу. Близость горизонта усиливала эффект, так как все, появлявшееся над краем планеты, уносилось прочь через несколько минут.

 Время от времени летчик подходил, проверял курс, хотя это было, с его точки зрения, чистой формальностью.

Приготовили кофе и легкие закуски, и Гибсон присоединился к своим спутникам. Хилтон и пилот оживленно спорили о Венере — довольно больной вопрос для марсианских колонистов, которые считали эту странную планету не стоящей внимания.

Солнце стояло низко на Западе, и даже низкие марсианские холмы отбрасывали длинные тени на пустыню. Там, внизу, температура была уже ниже точки замерзания и быстро падала. Те немногие выносливые растения, которые выжили в этой почти бесплодной пустыне, плотно складывали свои листья, сохраняя тепло. 

 Гибсон зевнул и потянулся. Быстро проносящийся пейзаж действовал гипнотически, и было трудно не заснуть. Он решил поспать те девяносто минут, что оставались до конца путешествия.

Какая-то перемена в тусклом свете, должно быть, разбудила его.

Он не мог поверить, что проснулся, сидел и смотрел, парализованный происходящим. Пустыня и горизонт исчезли, на их месте возвышалась цепь багровых гор, простиравшихся на север и юг, насколько хватало глаз. Последние лучи заходящего солнца освещали вершины, предгорья уже терялись в темноте.

На долгие секунды великолепие этой сцены помешало осознать угрозу в ней таящуюся, понять ее реальность. Затем Гибсон очнулся от своего транса, — они летят слишком низко, чтобы преодолеть эти Гималайские вершины.

Чувство полной паники длилось лишь мгновение, и тут же сменилось гораздо более глубоким ужасом. Теперь Гибсон вспомнил простой факт, о котором он должен был подумать с самого начала. — На Марсе не было таких, от края и до края, горных хребтов! 


 Хэдфилд диктовал срочный меморандум Совету по межпланетному развитию, когда ему сообщили о потере связи с самолетом.

Порт-Скиапарелли выждал, по инструкции, пятнадцать минут, прежде чем послать сообщение о том что самолет не прибыл вовремя, а диспетчерская Порт-Лоуэлла подождала еще десять минут, прежде чем объявить о пропаже.

Оказавшийся под рукой самолет крошечного марсианского флота уже стоял наготове, чтобы с рассветом приступить  к поискам. Высокая скорость и малая высота, необходимые самолету для полета, делали такой поиск почти безнадежным.

Наибольшие надежды на успех возлагались на телескопы Фобоса, нужно было ждать его восхода.


Эта новость достигла Земли часом позже, в то время, когда прессе и радио нечем было больше заняться.

Гибсон был бы вполне удовлетворен получившейся рекламой: повсюду люди стали читать, с болезненным интересом, его последние статьи. 

Руф Гольдштейн ничего об этом не знала, пока не появился издатель, размахивая вечерней газетой. С издателем она сотрудничала раньше и тут же продала ему права на переиздание последней книги Гибсона за половину той суммы, которую ее жертва намеревалась заплатить, а затем удалилась в свою личную комнату и рыдала целую минуту.

Оба эти события чрезвычайно обрадовали бы Гибсона.

Некоторые редакции начали готовить к печати некрологи,  чтобы не терять времени потом.

 А в Лондоне издатель, давший Гибсону довольно крупный аванс, почувствовал себя глубоко несчастным. 


Крик Гибсона все еще отдавался эхом в кабине, а пилот уже добрался до места пилота. Машину развернуло почти вертикально — отчаянная попытка уйти от столкновения.

Когда Гибсон снова смог подняться на ноги, — странно размытая оранжевая скала, неслась на них. Еще всего несколько километров и…

Даже в этот момент паники он заметил, — в этом быстро приближающемся барьере было что-то очень необычное, и внезапно его осенило. Это был не горный хребет, а нечто не менее смертоносное. Они врезались в несомую ветром стену песка.

 Ураган обрушился на них секундой позже. Машину болтало из стороны в сторону, несся свистящий рев, самый страшный звук, который Гибсон когда-либо слышал. Мгла настигла их. Вокруг воющая тьма и беспомощность.

Через пять минут все было кончено, но казалось, что прошла целая жизнь.

Их спасла только скорость, — корабль пронзил сердце урагана подобно снаряду. Внезапно наступили глубокие рубиновые сумерки, по кораблю перестали стучать миллионами кувалд, и звенящая тишина наполнила кабину. Через задний иллюминатор Гибсон еще раз бросил взгляд на шторм, который двигался на Запад, разрывая пустыню на своем пути.

 Ноги не держали, Гибсон со вздохом облегчением опустился на свое место. На мгновение он задумался, не сильно ли их сбило с курса, но потом решил, что это вряд ли имеет значение, учитывая их навигационные приборы.

И только затем он осознал значение тишины, и вновь испытал потрясение. — Моторы остановились.

 В кабине стояла напряженная тишина. Затем пилот крикнул через плечо:

— Наденьте маски! Корпус может треснуть при посадке.

Негнущимися пальцами, Гибсон вытащил из-под сиденья дыхательный аппарат и надел его на голову. Когда он закончил, земля уже казалась очень близкой, хотя в сгущающихся сумерках трудно было судить о расстоянии.

Мимо пронесся холм и исчез в темноте. Корабль резко накренился, чтобы избежать столкновения с другим, затем резко дернулся, коснувшись поверхности, подпрыгнул. Мгновение спустя он снова вошел в контакт, и Гибсон напрягся, готовясь к неизбежному столкновению.

Прошла целая вечность, прежде чем он осмелился расслабиться, все еще не в силах поверить, что они благополучно сели. Затем Хилтон вытянулся в кресле, снял маску и крикнул пилоту:

— Хорошая посадка, Шкипер. А теперь сколько нам еще идти?

Тот ответил не сразу. Потом выдавил:

— Может, кто-нибудь зажжет мне сигарету? А то у меня руки трясутся

— Вот, прошу, — сказал Хилтон, подаваясь вперед. — А может зажжем и свет заодно?

Теплое, уютное сияние сильно подняло их настроение, прогнав марсианскую ночь, которая теперь лежала повсюду. Все начали чувствовать себя до смешного веселыми, и было много смеха над довольно слабыми шутками. Они были так рады тому, что все еще живы, что тысячи километров, отделявшие их от ближайшей базы, казалось, не имели никакого значения. 

 — Это был настоящий шторм, — сказал Гибсон. — Часто такое случается? И почему мы не получили никакого предупреждения?

Пилот, теперь, когда он оправился от первоначального шока, быстро соображал, и неизбежные следствие и суд  явно вырисовывались в его голове. Реже ему следовало бы отходить от штурвала при работающем автопилоте.

— Я никогда раньше не видел ничего подобного, — сказал он, — хотя совершил по меньшей мере пятьдесят рейсов между Лоуэллом и Ски. Беда в том, что даже сейчас мы ничего не знаем о марсианской метеорологии. А на планете всего полдюжины метеостанций — этого недостаточно, чтобы дать точную картину.

— А как же Фобос? Неужели они не могли видеть, что происходит, и предупредить нас?

Пилот схватил свой альманах и быстро пролистал страницы.

— Фобос еще не поднялся, — сказал он после быстрого подсчета. — Я думаю, что буря внезапно вырвалась из Ада — подходящее название, не так ли? — и уже, наверное, прекратилась. Я не думаю, что это произошло где-то поблизости от «Харона», так что они тоже не могли предупредить нас. Это был просто один из тех несчастных случаев, в которых никто не виноват.

Эта мысль, казалось, сильно развеселила его, но Гибсону было трудно быть таким философом.

— А пока, — заметил он, — мы застряли неизвестно где. Сколько времени понадобится, чтобы найти нас? Или, может быть, есть хоть какой-то шанс починить корабль?

— На это нет никакой надежды, двигатели разбиты. Они были созданы, чтобы работать на воздухе, а не на песке, знаете ли!

— Ну, а мы можем связаться по радио со Ски? 

— Нет с поверхности связь не возможна. Здешняя ионосфера слишком слаба — не может отражать радиосигнал, как это происходит на Земле. Но когда Фобос взойдет… давайте посмотрим — через час, мы свяжемся с обсерваторией.   В любом случае, я пойду и проверю, все ли в порядке с радио.

Он прошел вперед и начал возиться с передатчиком, а Хилтон занялся проверкой обогревателей и давления воздуха в салоне, оставив двух оставшихся пассажиров смотреть друг на друга немного задумчиво. 

 — Хорошенькое дельце! — взорвался Гибсон, наполовину от гнева, наполовину от удовольствия. — Я благополучно добрался с Земли до Марса — более пятидесяти миллионов километров — и как только я ступаю в этот жалкий самолет, вот что происходит! В будущем летаю только на космических кораблях.

Джимми ухмыльнулся: — Это даст нам возможность кое-что рассказать остальным, когда мы вернемся, не так ли? Может быть, мы наконец-то сможем заняться настоящим исследованием.— Он заглянул в иллюминатор, защитив глаза ладонями. Окружающий пейзаж теперь был погружен в полную темноту, лишь свет из иллюминаторов позволял кое-что рассмотреть. — Похоже, вокруг нас сплошные холмы, нам повезло, что мы спустились целыми и невредимыми. Боже мой, острый утес — еще несколько метров, и мы бы врезались в него!

— Есть идеи, где мы находимся? — Крикнул Гибсон пилоту.

Это бестактный вопрос вызвал у того очень каменный взгляд.

— Примерно сто двадцать градусов восточной долготы и двадцать северной широты. Шторм не мог отбросить нас слишком далеко от курса.

— Значит, мы где-то в Этерии, — сказал Гибсон, склонившись над картами. — Да,здесь отмечена холмистая местность, но информации почему-то немного.

— Здесь впервые кто-то приземлился, вот почему. Эта часть Марса почти не исследована, она была наспех нанесена на карту с воздуха, но это все.

Гибсон был удивлен, увидев, как оживился Джимми, услышав эту новость. Конечно, было что-то захватывающее в том, чтобы оказаться в регионе, где никогда прежде не ступала нога человека.

— Мне очень не хочется бросать тень на происходящее, — заметил Хилтон тоном, намекающим на то, что именно это он и собирался сделать, — но я совсем не уверен вы сможете связаться по радио с Фобосом даже тогда, когда он поднимется.

— Что! — возмутился пилот. — Установка в порядке — я только что проверил ее.

— Да — но вы заметили, где мы находимся? Мы Фобос даже  не увидим. Утес находится прямо к югу от нас и почти полностью закрывает обзор. А это значит, что они не только не смогут уловить наши радиосигналы, но что еще хуже, они не смогут обнаружить нас в свои телескопы.

Последовала немая сцена.

— И что теперь делать? — спросил Гибсон. Представилась ужасная картина тысячекилометрового перехода через пустыню к Харону, но он тут же выбросил ее из головы. Они вряд ли смогут взять с собой кислород для такого путешествия, а тем более необходимые продукты и оборудование. А никто не мог провести ночь без защиты на поверхности Марса, даже здесь, вблизи экватора.

— Мы просто должны подать сигнал каким-то другим способом, — спокойно сказал Хилтон. — Утром поднимемся на эти холмы и осмотримся. А пока я предлагаю не суетиться.

Он зевнул и потянулся. — У нас нет никаких неотложных забот, воздуха хватит на несколько дней, а энергии в батареях, чтобы не замерзнуть, больше чем нужно. Мы можем немного проголодаться, если пробудем здесь больше недели, но я думаю, до этого не дойдет.

По общему молчаливому  согласию Хилтон взял все под свой контроль. Возможно, он даже не осознавал этого, но теперь он был лидером команды. Пилот, не задумываясь, передал ему свои полномочия.

— Говоришь, Фобос восходит через час? — спросил Хилтон.

— Да.

— А сколько времени он будет над нами? Я никак не могу вспомнить, чем занимается эта твоя сумасшедшая маленькая луна.

— Ну, он поднимается на Западе и садится на востоке примерно через четыре часа.

— Значит, около полуночи он будет на юге?

— Совершенно верно. О, Господи, — когда он будет ближе всего, мы не сможем его увидеть. Тень Марса его полностью закроет по крайней мере на час! 

 — Ну и Луна! — фыркнул Гибсон. — Когда нужно, так ее не видно — эту чертову штуку!

— Ничего, — спокойно ответил Хилтон. — Мы же будем точно знать, где и когда он будет находиться, и тогда не будет никакого вреда, если мы попробуем включить радио. Это все, что мы сможем сделать сегодня. Есть ли у кого-нибудь колода карт? — Нет? А как насчет того, чтобы развлечь нас, Мартин, твоими историями?

Это было опрометчивое замечание, и Гибсон немедленно воспользовался своим шансом.

— Ну, если речь пошла об историях  — сказал он. — То ты единственный, кому действительно есть что рассказать.

Хилтон напрягся, и на мгновение Гибсон подумал, не обидел ли он его. Он знал, что Хилтон редко говорит о экспедиции на Сатурн. Но это была слишком хорошая возможность, чтобы упустить ее. Этот шанс никогда больше не представится. А в сложившейся ситуации, его рассказ должен поднять моральный дух команды. Возможно, Хилтон тоже это понял, потому что вскоре расслабился и улыбнулся.

— Ты здорово загнал меня в угол, правда, Мартин? Ну что ж, буду говорить — но при двух условиях.

— Каких?

— Никаких прямых цитат, пожалуйста!

— Обещаю! 

— А если все-таки напишешь, дашь мне первому взглянуть на рукопись.

— Обязательно.

Это было даже лучше, чем мог надеяться Гибсон. У него не было немедленного намерения писать о приключениях Хилтона, но было приятно сознавать, что он сможет это сделать, если захочет.

Возможность того, что у него такого шанса просто может не быть,  не приходила ему в голову.

За стенами корабля безраздельно царила свирепая марсианская ночь — ночь, усеянная острыми, как иглы, немигающими звездами. Бледный, холодный, фосфоресцирующий  свет появившегося Деймоса делал окружающий пейзаж смутно видимым. С востока во всей своей красе поднимался Юпитер, самый яркий объект на небе. Но мысленно четыре человека с разбившегося самолета были не на нем, а еще дальше на шестьсот миллионов километров. — Вблизи Сатурна.


Многих людей озадачивает любопытный факт, — человек сначала побывал на Сатурне, а не на Юпитере, который гораздо ближе. Но в космических путешествиях расстояние не всегда имеет решающее значение, и Сатурн был достигнут благодаря единственной, поразительной удаче, которая все еще казалась слишком хорошей, чтобы быть правдой. Вокруг Сатурна вращался Титан, самый большой спутник в Солнечной системе — примерно в два раза больше земной Луны. Еще в 1944 году было открыто, что Титан обладает атмосферой. Это была не та атмосфера, которой можно было дышать: она была гораздо более ценной. Ибо она содержала метан, идеальный компонент топлива для  ракеты с атомным двигателем.

Это привело к возникновению ситуации, уникальной в истории космических полетов. Впервые экспедицию можно было отправить в незнакомый мир с абсолютной уверенностью, что дозаправка будет возможна там по прибытии.

«Арктур» и его экипаж из шести человек стартовали с орбиты Марса. Они достигли системы Сатурна девять месяцев спустя, топлива оставалось только для посадки на Титане. Сели. Были запущены насосы, и огромные резервуары пополнились из тех триллионов тонн метана, которые были там.

Заправляясь на Титане всякий раз, когда это было необходимо, «Арктур» посетил пятнадцать известных спутников и даже Кольца Сатурна. За несколько месяцев о Сатурне стало известно больше, чем за все предыдущие столетия наблюдений в телескоп. 

За это пришлось заплатить немалую цену. Двое членов экипажа умерли от лучевой болезни после аварийного ремонта одного из атомных двигателей. Они были похоронены на Дионе, четвертой луне. А руководитель экспедиции, капитан Энверс, был убит лавиной замерзшего воздуха на Титане, его тело так и не было найдено. Хилтон принял командование на себя и год спустя благополучно привел «Арктур» на Марс.

Все эти голые факты Гибсон знал, он хорошо помнил те радиосообщения, которые шли через космос от мира к миру. Но совсем другое дело было слышать, как Хилтон рассказывает эту историю, — в своей тихой, странно безличной манере, как будто он был скорее зрителем, чем участником. 

Он говорил о Титане и его меньших собратьях, маленьких спутниках, которые, вращаясь вокруг Сатурна, делали планету почти масштабной моделью Солнечной системы.

Он описал приземление на Мимас,  ближайшую к Сатурну луну, расстояние от нее до Сатурна в два раза меньше, чем от Луны до Земли:

— Спустились в широкую долину между двумя горами, где, была надежда, что почва будет достаточно твердой. Мы не собирались совершать ту же ошибку, что и на Рее! Сели удачно, стали проверять скафандры, готовиться к выходу наружу — нетерпение и волнение всегда присутствуют, несмотря на большое число посадок, совершенных до этого.

Гравитация на Мимасе невелика — всего лишь сотая часть земной, но этого достаточно, чтобы от неосторожного движения не улететь в космос. Мне это нравилось: ты знал, что всегда благополучно спустишься вниз, если будешь ждать достаточно долго. 

Мы приземлились рано утром. У Мимаса день немного короче земного — он облетает Сатурн за двадцать два часа, и повернут всегда одной стороной по отношению к планете, так же как Луна к Земле. 

Мы приземлились в северном полушарии, а не на экваторе, и большая часть Сатурна находилась над горизонтом. Это выглядело впечатляюще — огромный рог полумесяца, торчащий в небо, как какая-то невероятно изогнутая гора высотой в тысячи миль.

Вы все видели фильмы, которые мы сделали, особенно ускоренный цветной фильм, показывающий полный цикл фаз Сатурна. Но я не думаю, что они могут дать вам верное представление о том, каково это — жить с этим огромным существом, которое всегда находится в небе. Видите ли, он был такой большой, что его невозможно было охватить одним взглядом. Если вы стояли лицом к нему и держали свои руки широко открытыми, кончики ваших пальцев касались противоположных сторон колец.

Никто из нас никогда не уставал смотреть на Сатурн. Он вращался, картина постоянно менялась. Облачные образования, если это были именно они, в течение нескольких часов пересекали планету, непрерывно меняясь при движении — невероятная смесь цветов, зеленых, коричневых, желтых. Время от времени случались большие, медленные извержения — и что-то такое же большое, как Земля, поднималось из глубин и медленно расплывалось огромным пятном по поверхности. 

Невозможно надолго оторвать от Сатурна глаз. Даже когда он был совершенно невидимым, все равно было ясно, что он там из-за огромной дыры в звездах. Так вот на этом полностью темном диске мне показалось, один или два раза, что я вижу слабое фосфоресцирующее свечение. Это длилось недолго. О явлении я не сообщил официально, так как не был полностью уверен что оно было. Возможно, — какая-то химическая реакция, происходящая там, внизу, в этом вращающемся котле.

Ты удивлен, зачем я снова хочу лететь на Сатурн?

Во-первых, на этот раз я хочу оказаться к нему гораздо ближе — всего в тысяче километров. Это должно быть совершенно безопасно и не займет много энергии. Все, что нужно это выйти на параболическую орбиту и превратиться в комету, вращающуюся вокруг Солнца. Конечно, будет всего несколько минут непосредственной близости Сатурна, но за это время можно сделать много записей. 

Во-вторых, я хочу снова приземлиться на Мимасе и увидеть огромный сияющий полумесяц, протянувшийся до середины неба. Стоит отправиться в путешествие, просто чтобы посмотреть, как Сатурн растет и убывает, как бури гонятся сами за собой вокруг его экватора. Да, стоит — даже если я не вернусь на этот раз.

В этой заключительной реплике не было никакого показного героизма, а была простая констатация факта, и слушатели Хилтона полностью ему поверили. Пока заклинание действует, каждый из них готов заключить такую же сделку.

Гибсон прервал долгое молчание, подойдя к иллюминатору и выглянув в ночь: 

— Можно выключить свет? — Когда пилот выполнил его просьбу, наступила полная темнота. Остальные тоже поднялись на ноги.

— Смотрите, — сказал Гибсон. — Там, вверху — поверните головы.

Утес, за котором они лежали, больше не был стеной абсолютной и непроглядной тьмы. На самых его вершинах играли отблески света, разливаясь по разбитым скалам и просачиваясь в долину. Фобос появился на западе и теперь стремительно поднимался к югу, мчась по небу.

С каждой минутой свет становился все ярче, и пилот заработал на рации. Но вскоре бледный лунный свет погас. Гибсон с досады выругался. Фобос стремительно исчез в тени Марса, и хотя он все еще поднимался, видно его не будет почти час. Было не ясно, будет ли он принимать их сигналы, или утес сыграет свою пакостную роль.

Они не теряли надежды почти два часа. Внезапно на вершинах вновь появился свет, но теперь уже с востока. Но Фобос был вне прямой видимости и теперь опускался к горизонту, до которого  добираться будет чуть больше часа. Пилот с отвращением выключил передатчик:

— Это никуда не годится, нужно попробовать что-нибудь другое.

— Знаю! — Взволнованно воскликнул Гибсон. — Давайте отнесем передатчик на вершину холма.

— Не годится. Это дьявольская работа — вытащить его без надлежащих инструментов. Все встроено в корпус.

— Во всяком случае, сегодня мы больше ничего не сможем сделать, — сказал Хилтон. — Предлагаю всем немного поспать. Спокойной ночи. 

 Это был отличный совет, но последовать ему было нелегко. Мысли Гибсона все мчались вперед, строя планы на завтрашний день. Только когда свет Фобоса перестал насмешливо играть на скале над ними, он наконец погрузился в беспокойный сон.

Ему снилось, что он пытается приспособить ременный привод от моторов к ходовой части трактора, чтобы они могли проехать последнюю тысячу километров до Ски…

Глава 12.

Когда Гибсон проснулся, уже давно рассвело. Солнце было невидимо за утесами, но его лучи, отражаясь от алых скал, заливали салон ярким, неземным, даже зловещим светом. Гибсон с трудом потянулся; эти кресла не были приспособлены для сна, и он провел очень неудобную ночь.

Огляделся в поисках своих спутников — Хилтон и пилот ушли. Джимми все еще крепко спал. Гибсон почувствовал смутное раздражение оттого, что его не разбудили, но знал, что он был бы еще более раздражен, если бы прервали его сон.

 На стене висело короткое сообщение от Хилтона, пришпиленное на видном месте. Там было написано: «ушли в 6.30. Не будет около часа. Будем голодны, когда вернемся. Фред.»

Этот намек едва ли можно было проигнорировать. Кроме того, Гибсон и сам чувствовал голод. Он достал еду из аварийного запаса, предназначенного именно для таких случаев, задаваясь вопросом, на сколько его хватит. Его попытки задействовать крошечной бойлер разбудили Джимми, который выглядел несколько смущенным, из-за того, что проснулся последним.

— Хорошо выспался? —  спросил Гибсон, оглядываясь в поисках чашек.

— Ужасно, — сказал Джимми, проводя рукой по волосам. — Я чувствую, как будто не спал неделю. А где же остальные?

На его вопрос тут же последовал ответ: кто-то вошел в шлюз. Через мгновение появился Хилтон, а за ним и пилот. Они сняли маски и утепленные комбинезоны — снаружи все еще было около точки замерзания — и с жадностью принялись за шоколад и прессованное мясо, аккуратно разложенные Гибсоном. 

 — Ну, — с тревогой спросил Гибсон, — каков же вердикт?

— Я могу сказать одну вещь прямо сейчас, — сказал Хилтон между двумя глотками. — Нам чертовски повезло, что мы остались живы.

— Это известно.

— Ты не знаешь и половины всего — ты не видел, где мы сели. Нас тащило параллельно этой горе почти километр, прежде чем удалось остановиться. А возьми на пару градусов правее…! При приземлении самолет развернуло носом к скале, но слава всевышнему до нее мы не добрались.

Мы находимся в долине, тянущейся с востока на Запад. Это больше похоже на геологический разлом, чем на старое русло реки, как я предположил вначале. Скала напротив имеет добрую сотню метров в высоту и практически вертикальна. Может быть можно забраться на нее где-нибудь в другом месте, но в этом нет необходимости — достаточно оказаться немного севернее, и скала не будет помехой. Если мы сможем выкатить самолет туда, на открытое пространство, то сможем использовать радио, а телескопам Фобоса, и самолетам будет легче обнаружить нас.

— Но, сколько эта штука весит? — с сомнением произнес Гибсон. 

— Около тридцати тонн с полной нагрузкой. Но ведь можно повыбрасывать все что можно.

— Нет, нельзя! — сказал пилот — при разгрузке выпустим весь воздух из фюзеляжа, а запас у нас небольшой.

— О, Господи, тем не менее, поверхность довольно ровная, и шасси в полном порядке.

Гибсон издал звук, свидетельствующий о крайнем сомнении. Даже при одной трети земного притяжения передвигать самолет будет нелегко.

В течение следующих нескольких минут он воевал с бойлером. Повернув рукоятку, он сразу же наполнил помещение паром.

Кашеваря на Марсе всегда надо было помнить, что вода при здешнем давлении кипит при температуре около шестидесяти градусов по Цельсию, — и нашего повара, забывшего этот элементарный факт, постигла обидная неприятность.

Трапеза была закончена в молчании, — потерпевшие аварию обдумывали планы спасения. На самом деле их это не сильно беспокоило, они знали, что проводятся интенсивные поиски, и их обнаружение может быть лишь вопросом времени. Но это время можно сократить до нескольких часов, если удасться послать сигнал на Фобос.

После завтрака они попытались сдвинуть самолет с места. После долгих толчков и рывков им удалось сдвинуть его на добрых пять метров. Затем гусеницы погрузились в мягкую землю, и машина полностью увязла. Они удалились, тяжело дыша, в кабину, чтобы обдумать дальнейшее.

— Может что-нибудь белое разложить на большой площади? — предложил Гибсон.

Эта превосходная идея ни к чему не привела, при тщательном осмотре были найдены только шесть носовых платков и несколько кусков грязной тряпки — даже при самых благоприятных условиях они не были бы видны с Фобоса. 

— Есть еще такой выход, — сказал Хилтон. — Вырвать посадочные огни, положить их подальше от скалы, протянуть кабель и направить свет фонарей на Фобос. Не хотелось, конечно, этого делать, — жаль портить хороший самолет.

По мрачному выражению лица  пилота, было ясно, что тот полностью согласен с этим.

Внезапно Джимми осенила идея:

— А почему бы не применить гелиограф? Если посигналить на Фобос зеркалом?

— Через шесть тысяч километров? — с сомнением протянул Гибсон. 

— А почему бы и нет? У них там телескопы, которые увеличивают изображение больше чем в тысячу раз. Разве вы не увидите, как сверкает на солнце зеркало, если оно будет находится в шести километрах отсюда?

— Я не уверен, что получится, — сказал Гибсон. — Никогда не бывает все так просто. Но я согласен с тем, что идея хорошая. А теперь — у кого есть зеркало?

После четверти часа поисков от плана Джимми пришлось отказаться. На корабле просто не было такого понятия, как зеркало.

— Мы могли бы отрезать кусок крыла и отполировать его, — задумчиво сказал Хилтон. — Это заменило бы нам зеркало.

— Этот магниевый сплав не требует особой полировки, — заступился за свою машину пилот.

Гибсон внезапно вскочил на ноги:

— Боже мой! Мне надо надавать по шее.

— С удовольствием, — ухмыльнулся Хилтон, — но объясни почему.

Не отвечая, Гибсон прошел в заднюю часть корабля и начал рыться в своем багаже, держась спиной к заинтересованным зрителям. Ему потребовалось лишь мгновение, чтобы найти то, что он искал, затем он быстро обернулся.

— Вот вам и ответ, — торжествующе произнес он. — Вспышка невыносимо яркого света внезапно заполнила помещение, заливая каждый угол резким блеском и отбрасывая искаженные тени на стены. Как будто молния ударила в корабль. На несколько минут все ослепли. На сетчатке глаз была только застывшая картина каюты — последнее, что они видели.

— Мне очень жаль, — сокрушенно сказал Гибсон. — Я никогда раньше не включал так, на полную мощность, в помещении. Полная мощность — для ночной работы на открытом воздухе.

— Фу! — сказал Хилтон, протирая глаза. — Словно атомная бомба. Неужели ты пугаешь всех до смерти, когда фотографируешь?

— А вот для работы внутри, — сказал Гибсон, демонстрируя. Все снова вздрогнули, но на этот раз вспышка была едва заметной. — Это сделали по моему заказу, еще на Земле. Хотелось иметь абсолютную уверенность, что смогу делать цветную фотографию ночью, если захочу. До сих пор у меня не было шанса применить его.

— Дай взгляну на эту штуку, — попросил Хилтон.

Гибсон передал ему пистолет-вспышку и объяснил, как он работает.

— Конденсатор большой емкости. Хватает примерно на сотню вспышек до подзарядки, и он практически полон.

— Сотня мощных вспышек?

— Да, или пара тысяч обычных.

— Тогда конденсатор с такой энергией, подобен хорошей бомбе. Надеюсь, он не взорвется.

Хилтон рассматривал маленькую газоразрядную трубку, размером с фасолину, расположенную в центре маленького отражателя. 

— А как на счет фокусировки, чтобы получить хороший луч? — спросил он.

— За рефлектором есть переключатель — хотя, все равно, луч будет довольно широкий. Но нам должно хватить.

Хилтон выглядел очень довольным:

— Они увидят эту штуку на Фобосе даже среди бела дня, а тем более в телескоп. Но мы должны поспешить.

— Если Фобос уже хорошо виден — сказал Гибсон. — то я сейчас же пойду и посигналю.

Он поднялся на ноги и начал приводить в порядок свое снаряжение.

— Не трать больше десяти вспышек, — предупредил Хилтон. — Оставь их на ночь. И стой в любой тени, которую найдешь. 

 — А можно мне тоже выйти? — спросил Джимми.

— Ладно. Но держитесь вместе и далеко не уходите. А я посмотрю наш запасной вариант, — возможно ли что-нибудь сделать с посадочными огнями.

Тот факт, что теперь у них был определенный план действий, значительно поднял их настроение. Прижимая к груди фотоаппарат и драгоценный пистолет-вспышку, Гибсон несся через долину, как молодая газель. Любопытным фактом было то, что на Марсе человек быстро приспосабливался к более низкой гравитации и поэтому обычно делал шаги не больше, чем на Земле. Но, когда того требовала необходимость или приподнятое настроение, можно было включить резервы сил.

 Вскоре они вышли из тени утеса, и смогли окинуть взглядом все небо. Фобос был уже высоко на западе, — маленький полукруг превращался в тонкий полумесяц, при продвижении его к югу. Гибсон смотрел и гадал, — наблюдает или нет кто-нибудь сейчас за этой частью Марса. Это казалось весьма вероятным, так как приблизительное место их падения было известно. Он ощутил иррациональный порыв — пуститься в пляс замахать руками и даже крикнуть: вот мы здесь, разве вы нас не видите!?

 Как будет выглядеть эта область в телескопах, которые, как он надеялся, сейчас обшаривают область Этерии? Будет видна блестящая зелень растительности, сквозь которую он пробирался, и огромный утес, как красная полоса. Если бы Солнце было низко, была бы  широкая тень отбрасываемая на долину скалами и можно было стать на ее фоне. Но тени не было, потому что до полудня оставалось всего несколько часов. Самое лучшее, решил Гибсон, — забраться в самую темную зону растительности, какую только можно найти.

Примерно в километре от потерпевшего крушение самолета земля слегка шла под уклон вверх и была покрыта высокими сорняками, издали имевшими, почему-то, черный цвет. Гибсон направился туда, Джимми шел следом. 

Они очутились среди стройных кожистых растений такого типа, какого никогда раньше не видели. Листья поднимались вертикально из земли длинными тонкими лентами и были покрыты бесчисленными стручками, которые выглядели так, словно могли содержать семена. Плоские стороны листьев были обращены к Солнцу, и Гибсон с интересом отметил, что в то время как освещенные солнцем стороны листьев были коричневыми, почти черными, затененные части были серовато-белыми. Это был простой, но эффективный трюк, чтобы уменьшить потерю тепла.

Не тратя времени на ботанику, Гибсон протолкался в центр маленького леса. Растения стояли не слишком близко друг к другу, и было довольно легко пробиться сквозь них. Зайдя достаточно далеко, он поднял свой пистолет-вспышку  и, прищурившись, посмотрел вдоль него на Фобос. 

Спутник превратился теперь в тонкий полумесяц недалеко от Солнца, и Гибсон почувствовал себя крайне глупо, послав вспышку в сияние летнего неба. Но время было выбрано очень удачно, потому что телескопы Фобоса сейчас находятся на ночной его стороне, и  там будут вести наблюдение при благоприятных условиях.

Он выпустил свои десять выстрелов пятью парами, расположенными на приличном расстоянии друг от друга, это был наиболее простой способ придать сигналам явно искусственное происхождение.

— Пока хватит, — сказал Гибсон. — Остальные боеприпасы прибережем до наступления темноты. А теперь давай посмотрим на эти растения. Знаешь, что они мне напоминают? 

 — Переросшие водоросли, — быстро ответил Джимми.

— Угадал. Интересно, что там в этих стручках? У тебя есть с собой нож? — Спасибо.

Гибсон проткнул один из маленьких черных шариков. Судя по всему, он содержал газ, находившийся под значительным давлением, так как послышалось шипение.

— Что за странное растение! — сказал Гибсон. — Давай возьмем с собой.

Не без труда он срезал одну из длинных ветвей у самых корней. Темно-коричневая жидкость начала сочиться из отрезанного конца, выпуская крошечные пузырьки газа. Повесив этот сувенир на плечо, Гибсон направился обратно к самолету.

 Он не знал, что несет с собой будущее целого мира.

Они прошли всего несколько шагов, когда наткнулись на непроходимые заросли, и им пришлось сделать крюк. С Солнцем в качестве проводника не было никакой опасности заблудиться, особенно в таком маленьком лесу, и они не делали никаких попыток вернуться точно по своим следам. Гибсон шел впереди, и ему было довольно тяжело идти. Он как раз раздумывал, стоит ли отбросить гордость и поменяться местами с Джимми, когда с облегчением наткнулся на узкую извилистую тропинку, ведущую более или менее в нужном направлении.

Для любого наблюдателя это была бы интересная демонстрация медлительности некоторых психических процессов. Ибо и Гибсон, и Джимми прошли уже добрых шесть шагов, прежде чем до них дошла простая, но потрясающая истина, — ТРОПИНКИ САМИ СОБОЙ НЕ ВОЗНИКАЮТ.


— Пора бы нашим исследователям вернуться, не так ли? — сказал пилот, помогая Хилтону отсоединить прожекторы от нижней части крыла самолета. В конце концов, это оказалось довольно несложной работой, и Хилтон надеялся найти достаточно кабеля, чтобы включить свет далеко от скалы. Прожекторы не обладали такой яркостью, как вспышка Гибсона, но зато светили постоянно.

— И сколько они уже гуляют? — поинтересовался Хилтон.

— Около сорока минут. Надеюсь, у них хватило ума не заблудиться.

— Гибсон слишком осторожен, для этого. А вот молодому Джимми я бы не стал доверять — он наверняка мечтает начать поиски марсиан!

— А, вон и они. Похоже, немного торопятся.

Две крошечные фигурки скакали через долину. Их поспешность была настолько очевидна, что наблюдатели опустили инструменты и наблюдали за их приближением с растущим любопытством.

Тот факт, что Гибсон и Джимми вернулись так быстро, свидетельствовал о триумфе осторожности и самообладания. Долгое мгновение они стояли, не веря своим глазам, и смотрели на эту тропинку сквозь кусты. На земле ничто не могло быть более обыденным, это была просто тропа, которую скот прокладывает через холмы, или дикие звери через лес. Сама обыденность поначалу мешала им осознать значение произошедшего. Когда разум принял его, они стали  пытаться найти подходящее объяснение. 

Гибсон заговорил первым, очень тихо — словно боялся, что его подслушают.

— Это действительно тропинка, Джимми. Но ради всего святого, что же это могло быть? Здесь же еще никто не бывал.

— Должно быть, это какое-то животное.

— И довольно большое.

— Наверное, с лошадь.

— Или тигр.

Последнее замечание вызвало неловкое молчание. Тогда Джимми сказал:

— Ну, если дело дойдет до драки, то эта твоя вспышка должна напугать кого угодно.

— Только если у него будут глаза, — сказал Гибсон. — А если какие-нибудь другие органы чувств? 

 Было очевидно, что Джимми пытается придумать веские причины для того, чтобы идти вперед.

— Но ведь мы можем бегать быстрее и прыгать выше, чем все остальное на Марсе.

Гибсону нравилось думать, что его решение основано на благоразумии, а не на трусости.

— Нет, рисковать не будем, — твердо сказал он. — Сейчас вернемся и все расскажем остальным. Потом решим, что предпринять.

У Джимми хватило ума не ворчать, но он продолжал с тоской оглядываться назад. Какими бы недостатками он ни обладал, недостаток мужества не входил в их число.


 Потребовалось некоторое время, чтобы убедить остальных в том, что они вовсе не пытаются сыграть довольно неудачную шутку.

В конце концов, все знали, почему на Марсе не может быть животных. Речь шла о метаболизме: для поддержания жизни животным нужно было энергии гораздо больше, чем растениям, они должны были потреблять совершенно немыслимое количество пищи, а потому не могли существовать в такой разреженной атмосфере. Биологи убедили почти всех в этом, за исключением неизлечимых романтиков, и в течение десяти лет вопрос о животной жизни на планете считался решенным.

— Даже если вы видели то, о чем говорите, — сказал Хилтон, — этому должно быть какое-то естественное объяснение.

— Иди и глянь сам, — ответил Гибсон. — Этой тропой пользуются довольно часто.

— Подожди минутку! Мы не можем пойти все вместе. По крайней мере, один из нас должен остаться здесь.

На мгновение Гибсону захотелось стать добровольцем. Потом он понял, что никогда не простит себе этого.

— Это я нашел след, — твердо сказал он.

— Похоже, бунт на корабле, — заметил Хилтон. — Старик не в счет, а мы трое тянем жребий.

— В любом случае, это бессмысленная затея, — сказал пилот, когда стало ясно, что он остается. — Я жду вас через час. Но если вы немного задержитесь, я хочу, чтобы вы привели настоящую марсианскую принцессу, а-ля Эдгар Берроуз.

Хилтон, несмотря на свой скептицизм, отнесся к этому вопросу более серьезно.

— Нас будет трое, — сказал он, — так что все будет в порядке, даже если мы встретим что-нибудь недружественное. Но на всякий случай. — Если никто из нас не вернется, ты должен не идти искать нас, а сидеть здесь и ждать спасателей. Понял?

— Слушаюсь, мой генерал. Буду сидеть и ждать.

Троица направилась через долину к небольшому лесу, Гибсон шел впереди. Добравшись до «водорослей», они без труда снова нашли тропинку. Хилтон молча смотрел на нее добрую минуту, а Гибсон и Джимми смотрели на него с выражением «Я же тебе говорил».

Потом Хилтон сказал:

— Давай-ка сюда твой лазер, Мартин. Я пойду первым.

Спорить было бы глупо. Хилтон был выше, сильнее и более опытен. Гибсон молча отдал ему свое оружие.

Нет более странного ощущения, чем идти по узкой тропинке между высокими стенами из листьев, зная, что в любой момент ты можешь столкнуться лицом к лицу с совершенно незнакомым и, возможно, недружелюбным существом. Гибсон напоминал себе, что животные, никогда прежде не встречавшиеся с человеком, редко бывают враждебны — хотя и было достаточно исключений из этого правила, чтобы сделать жизнь интересной. 

Тропа раздвоилась. Хилтон свернул направо, но вскоре обнаружил, что это тупик, — поляна около двадцати метров в поперечнике. Здесь все растения были срезаны, или съедены, — только корни торчали на небольшом расстоянии от грунта и уже начали давать побеги снова.

— Травоядные, — прошептал Гибсон.

— И довольно умные, — добавил Хилтон. — Видишь, они оставили корни, чтобы растения поднялись снова? Давайте вернемся к другой тропинке. 

 Через пять минут они вышли на вторую поляну. Она была намного больше первой и не пустовала. Хилтон крепче сжал пистолет-вспышку, а Гибсон одним плавным, хорошо отработанным движением  вскинул камеру, и начал фотографировать — самые знаменитые снимки, когда-либо сделанные на Марсе.

Исследователи расслабились и стояли, ожидая, когда марсиане заметят их.

Каких только инопланетян человек ни представлял себе:

Уэлс — чудовищ со щупальцами, многие  другие — легионы ползучих кошмарных ужасов. 

Были среди них и существа с холодным нечеловеческим интеллектом, бесстрастно взирающие на человека со своих невероятных вершин разума, как человек взирает на обитателей муравейника. 

Не было ничего похожего в тех фантазиях на то, что люди видели сейчас перед собой: 

На поляне было десять тварей, и они были слишком заняты едой, чтобы обращать внимание на незваных гостей. Внешне они напоминали очень толстых кенгуру, их почти сферические тела балансировали на двух больших, тонких задних конечностях. Шерсти у них не было, а шкурка странно поблескивала, как полированная кожа. Слабые ручки, на вид чрезвычайно гибкие, находились там же, где и у людей, и заканчивались тоненькой кистью, маленькой, как птичья лапка, тоненькой и беспомощной. Шеи не было и следа, голова сидела прямо на плечах, а глаза были большие, светлые, с широкими веками. Носа тоже как будто не было. Зато был странный треугольный рот с тремя зубами, которые быстро перетирали листья. Большие, почти прозрачные уши колыхались по бокам, иногда сворачиваясь в трубочки и казалось, что они прекрасно улавливают звуки даже в этой разреженной атмосфере.

Самый крупный был ростом примерно с Хилтона, другие были значительно меньше. Ребенок, ростом меньше метра,  выглядел довольно милым. Он возбужденно прыгал, пытаясь дотянуться до более сочных листьев, и время от времени издавал тонкие пронзительные крики, которые были неотразимо жалкими.

— Насколько они умны, по-твоему? — прошептал Гибсон.

— Трудно сказать наверняка. Обрати внимание, как они аккуратно обращаются с растениями, которые едят? Конечно, это может быть просто инстинктом, как у пчел или муравьев.

— Двигаются очень медленно? Интересно, они теплокровные?

— Но почему обязательно кровь. Их метаболизм может быть совершенно другим для выживания в этом климате. 

— Они уже давно должны были нас заметить.

— Этот здоровяк знает, что мы здесь. Он смотрит на нас краем глаза. Ты заметил, что его уши постоянно направлены в нашу сторону?

—  Давай выйдем на открытое место.

Хилтон ответил подумав:

— Давай, в самом деле, что они нам сделают, — ручки слабенькие, правда, зубы… Делаем медленно шесть шагов. Если нападут, я даю вспышку из пистолета, а ты щелкаешь затвором. В любой момент сможем от них убежать. По ним видно — бегать не могут.

Медленно, надеясь, что это будет выглядеть успокаивающе, а не угрожающе, они вышли на поляну. Теперь уже не было никаких сомнений — марсиане видели их, полдюжины пар больших спокойных глаз смотрели на них некоторое время. Но затем хозяева отвернулись и занялись более важным делом — едой.

— Совсем не проявляют любопытства, — сказал несколько разочарованный Гибсон. — Неужели их ничего не интересуем кроме еды?

— Пацан обратил на нас внимание! Смотри, что это он вытворяет?

Маленький марсианин перестал есть и уставился на незваных гостей — недоверчиво, но с надеждой на угощение. Он издал пару пронзительных писков, на которые один из взрослых ответил невнятным гуканьем, затем попрыгал к заинтересованным зрителям — остановился в паре шагов, не выказывая ни малейших признаков страха или осторожности. 

 — Как поживаете? — торжественно произнес Хилтон. — Позвольте представиться. Справа от меня — Джеймс Спенсер, слева — Мартин Гибсон. Но, боюсь, я не совсем расслышал ваше имя.

— Скри…пп…кх.

— Ну, Скрип, что мы можем для тебя сделать?

Маленькое создание подергало Хилтона за одежду, затем протянуло просящую лапу к Гибсону, который деловито фотографировал этот обмен любезностями. Гибсон спрятал камеру  от греха подальше и подал руку в ответ, — маленькие пальчики сжали ее с удивительной силой.

— Дружелюбный малыш, не правда ли? — Гибсон с трудом высвободился. — По крайней мере, не такой заносчивый, как его родственники.

 Взрослые не обращали на происходящее ни малейшего внимания. Они мирно жевали на другой стороне поляны.

— Мне бы хотелось, чем-нибудь его угостить, но вряд ли ему подойдет наша еда. Одолжи мне свой нож, Джимми. Я срежу немного водорослей, просто для того, чтобы показать, что мы друзья.

Этот подарок был с благодарностью принят и быстро съеден, а маленькие ручки потянулись за добавкой.

— Похоже, ты попал в самую точку, Мартин, — сказал Хилтон.

— Боюсь, что это корыстная любовь, — вздохнул Гибсон. — Эй, оставь мою камеру — ты же не можешь ее съесть!

 — Послушайте, — вдруг сказал Хилтон. — Здесь есть что-то странное. А какого цвета, по-вашему, этот малыш?

— Ну, коричневый спереди и ... о, грязно-серый сзади.

— Подойди к нему с другой стороны, так чтобы Солнце светило тебе в лицо, и предложи еще поесть.

Скрип повернулся на задних лапах, чтобы ухватить новый кусок. И как только он это сделал, произошло нечто необычайное. Коричневая окраска на передней части его тела менее чем через минуту стала тускло-серой. В то же самое время спина стала коричневой.

— Боже мой! — сказал Гибсон. — Совсем как хамелеон. Как ты думаешь, в чем дело? Защитная окраска?

— Нет. Дело в другом. Посмотри на тех, других, вон там. Видишь они коричневые, почти черные, с солнечной стороны. Так лучше сохраняется тепло. У растений происходит то же самое — интересно, кто додумался до этого первым? Это было бы бесполезно для животного, которое часто меняет направление движения, но эти большие парни не меняли положение последние пять минут.

Гибсон стал снимать на камеру Скрипа, как на нем происходит это необычное явление — это было не очень трудно сделать, так как куда бы он ни двигался, малыш всегда с надеждой поворачивался к нему, сидел и терпеливо ждал.

Когда это закончилось, Хилтон заметил: 

 — Мне очень не хочется прерывать эту трогательную сцену, но мы обещали вернуться через час.

— Нам не обязательно уходить всем. Будь хорошим парнем, Джимми, беги назад и скажи, что у нас все в порядке.

Но Джимми смотрел в небо, он  первым заметил, что вот уже пять минут над долиной кружит самолет.

Дружные радостные вопли встревожили марсиан, которые стали неодобрительно оглядываться по сторонам, и так напугали Скрипа, что он одним прыжком отскочил назад, но, как скоро выяснилось, его испуг быстро прошел. 

 — Увидимся позже! — крикнул Гибсон через плечо, когда они поспешно покидали поляну. Туземцы не обратили на это ни малейшего внимания.

Они были уже на полпути к выходу из маленького леса, когда Гибсон внезапно осознал, что за ним бегут. Он остановился и оглянулся. — Скрип сильно волнуясь, но храбро, прыгал следом.

— Кыш! — Гибсон, размахивал руками, как обезумевшее пугало. — Возвращайся к маме! У меня для тебя ничего нет!

Ничего не помогало, и эта остановка просто позволила марсианину догнать его. Остальные уже скрылись из виду, не подозревая, что Гибсон отстал. Поэтому они пропустили очень интересную сцену, когда Гибсон попытался, не задевая чувств Скрипа, освободиться от своего новообретенного друга.

Через пять минут он отказался от прямого подхода и попытался хитрить. К счастью, у него был нож Джимми, и после долгого пыхтения ему удалось добыть небольшую кучку «водорослей», которую он положил перед малышом. Это, как он надеялся, остановит его на некоторое время. Работа как раз заканчивалась, когда появились Хилтон и Джимми — узнать, что с ним случилось.

— О'кей, уже иду, мне нужно было как-то избавиться от марсианина. Это его задержит.


Пилот разбившегося самолета уже начал волноваться,  его спутники задерживались. Взобравшись на самолет, он вглядывался в темную растительность, где они исчезли. Тут с востока появился самолет и начал кружить над долиной. 

Убедившись, что его заметили, он снова уставился на лес. Увидел группу фигур, выходящих на открытую равнину, и мгновение спустя протер глаза в полном недоумении. Три человека ушли в лес, но уже четверо выходили оттуда. А четвертый выглядел очень странным человеком.

Глава 13

После того, что впоследствии было названо самой успешной катастрофой в истории марсианских исследований, полет к «Перекрестку Харона» в Порт-Скиапарелли неизбежно стал своего рода разочарованием. Гибсону хотелось немедленно вернуться в Прт-Лоуэлл со своей добычей. Он уже оставил все попытки отделаться от Скрипа, и так как каждому в колонии не терпелось увидеть настоящего, живого марсианина, было решено взять это маленькое существо  с собой. 

Но Порт-Лоуэлл не позволил им вернуться. Только через десять дней они снова увидели столицу. Под ее куполами сейчас шла одна из решающих битв за обладание планетой. Это было сражение, о котором Гибсон знал только по радио — молчаливое, но смертельное сражение, которое он был рад пропустить.

Разразилась эпидемия лихорадки  и доктор Скотт наконец получил возможность как следует испытать вакцину.

Был ее пик, десятая часть населения была больна марсианской лихорадкой. Но сыворотка с Земли отбила атаку, и битва была выиграна только с тремя смертельными потерями. Это был последний раз, когда лихорадка угрожала колонии.


Пришлось лететь на восток.

Доставить Скрипа в Порт-Скиапарелли было довольно трудно, поскольку требовалось заготовить достаточное количества его привычного корма. Сначала было сомнительно, что он сможет жить в насыщенной кислородом атмосфере куполов, но вскоре выяснилось, что это его нисколько не беспокоит, хотя и значительно снижает аппетит. Объяснение столь счастливого случая было найдено немного позже. Но вот что так и не было раскрыто, так это причина привязанности Скрипа к Гибсону. Кто-то довольно недоброжелательно предположил, что это потому, что они были примерно одинаковой формы — низенькие, кругленькие.

 Прежде чем продолжить путешествие, Гибсон и его коллеги вместе с пилотом спасательного самолета и прибывшей позже ремонтной бригадой нанесли несколько визитов маленькой семье марсиан. Они обнаружили только одну группу, и Гибсон подумал, что это были последние экземпляры, оставшиеся на планете. Но это, как выяснилось позже, было не так.

Спасательный самолет вел поиск вдоль трассы их полета, когда получил радиограмму с Фобоса, сообщавшую о ярких вспышках в Этерии. (Именно то, как эти вспышки были сделаны, сильно озадачило всех, пока Гибсон, с оправданной гордостью, не дал объяснение). Когда выяснилось, что замена реактивных двигателей на их самолете займет всего несколько часов, они решили подождать, пока будет произведен ремонт, и использовать это время для изучения марсиан в их естественной среде обитания.

Именно тогда Гибсон впервые предположил в чем тайна их существования.

В далеком прошлом они, вероятно, были кислорододышащими, и их жизненные процессы все еще зависели от этого элемента. Они не могли получать его непосредственно из почвы, где он лежал в таких бесчисленных триллионах тонн, но растения, которые они ели, могли это делать. Гибсон быстро обнаружил, что многочисленные «стручки» в водорослеподобных листьях содержат кислород под довольно высоким давлением. Замедлив свой метаболизм, марсиане сумели достичь равновесия, почти симбиоза, с растениями, которые в буквальном смысле обеспечивали их пищей и воздухом. Это было шаткое равновесие, которое, казалось бы, могло быть нарушено в любой момент какой-нибудь природной катастрофой. Но условия на Марсе давным-давно достигли стабильности, и равновесие будет сохраняться еще долгие века — если только человек не нарушит его.  

Эта гипотеза объясняла и ухудшение аппетита Скрипа: видимо его организм каким-то образом усваивал кислород из воздуха и кислородосодержащей пищи требовал меньше. 

Ремонт занял немного больше времени, чем ожидалось, и они прибыли в Порт-Скиапарелли только через три дня после того как покинули Порт-Лоуэлл. Во втором городе Марса, под двумя куполами на длинном узком плато, жило менее тысячи человек. Это было место первой высадки на Марс, и поэтому расположение города было исторической случайностью. Лишь несколько лет спустя, когда ресурсы планеты стали более известны, было решено перенести центр колонии на Лоуэлл и больше не расширять Скиапарелли. 

 Маленький город был во многих отношениях точной копией своего более крупного и современного собрата. Его специализацией были мало серийные производства, геологические, или скорее аэрологические, исследования и разведка окрестностей. Тот факт, что Гибсон и его коллеги случайно совершили величайшее открытие, из сделанных до сих пор на Марсе, менее чем в часе полета от города, был причиной некоторого недоброжелательства.

 Этот визит оказывал деморализующее воздействие на всю нормальную деятельность в Порт-Скиапарелли, потому что, куда бы ни пошел Гибсон, все останавливалось, а вокруг Скрипа собирались толпы людей. Излюбленным занятием было заманить его туда, где свет падает равномерного со всех сторон, и наблюдать, как он весь чернеет, блаженно стараясь извлечь максимальную пользу из такого положения вещей.

Именно в Скиапарелли кто-то придумал прискорбную схему проецирования простых картинок на Скрипа, и фотографирования результата, прежде чем он исчезнет. Однажды Гибсон был очень раздосадован, обнаружив на спине своего любимца  изображение грубой, но узнаваемой, карикатуры на известную телевизионную звезду.

В целом их пребывание в Порт-Скиапарелли было довольно скучным. После первых трех дней они увидели все, что стоило посмотреть, и те немногие поездки, которые им удалось совершить в окружающую местность, не представляли особого интереса.

Джимми постоянно беспокоился об Ирен и делал дорогостоящие звонки в Порт-Лоуэлл.

Гибсону не терпелось вернуться в большой город, который не так давно он считал деревней-переростком.

Только Хилтон, который, казалось, обладал неограниченными запасами терпения, легко и непринужденно принимал жизнь, такой какой она есть, в то время как остальные вокруг суетились.

Во время их пребывания в городе случилось одно, заставившее поволноваться Гибсона, происшествие.

Гибсон часто спрашивал себя, его это волновало, что если  когда-нибудь произойдет разгерметизация купола?

На это он получил наглядный и достаточный ответ, когда однажды тихим днем беседовал с главным инженером города в его кабинете. Скрип был с ними, опираясь на свои большие, гибкие нижние конечности, как какая-то невероятная кукла

 По мере того как интервью продолжалось, Гибсон начал осознавать, что его собеседник волнуется — и все сильнее, и сильнее. Мыслями он был явно очень далеко, и, казалось, чего-то ждал. Внезапно все здание слегка вздрогнуло, словно от землетрясения. Еще два толчка, с одинаковым интервалом, последовали один за другим. Из громкоговорителя на стене раздался настойчивый голос:

«Прорыв купола! Учебная тревога! У вас есть десять секунд, чтобы добраться до укрытия! Прорыв! Учебная тревога!»

Гибсон вскочил со стула, но тут же понял, что ему ничего не нужно делать. Откуда-то издалека донесся звук захлопнувшейся двери, а затем наступила тишина. Инженер встал и подошел к окну, выходящему на единственную главную улицу города:

— Похоже, все в укрытии. Понимаешь, нельзя чтобы тренировка была полной неожиданностью. Ее проводим раз в месяц, и называем, какой это будет день, иначе могут подумать, что это случилось на самом деле.

— И что все должны делать? — спросил Гибсон, которому говорили об этом по меньшей мере дважды, но подробности следовало уточнить, на всякий случай. 

 — Как только услышишь сигнал — три взрыва — беги в укрытие. А если ты уже в помещении — приготовь свою дыхательную маску, чтобы спасать попавших в беду. При разгерметизации купола каждый дом переходит в автономный режим и может себя обеспечивать воздухом довольно долго.

— Но как бежать по улице — там уже будет марсианская атмосфера?

— У тебя будут считаные секунды, прежде чем воздух полностью исчезнет, чтобы добраться до укрытия — но в каждом здании свой шлюз. Даже если упадешь в обморок на открытом месте, вероятно все будет в порядке, затащат и спасут в течение двух минут — если только у тебя сердце здоровое. Но никого не пустят на Марс с больным сердцем.

— Ну, надеюсь, мне никогда не придется применять эту теорию на практике.

— И нам, надеюсь, тоже! Но на Марсе нужно быть готовым ко всему. А вот и отбой.

Громкоговоритель снова ожил.

— Отбой учебной тревоги. Всех тех, кто не успел добраться до укрытия в установленное время, просим сообщить администрации обычным порядком. Конец сообщения.

— Сознаются? — спросил Гибсон. — Думаю, —  будут молчать.

Инженер рассмеялся:

— Зависит от обстоятельств. Промолчат, если это будет их собственная вина. Но это лучший способ найти слабые места в нашей обороне. Может случится, что кто-нибудь придет и спросит: «Смотрите сюда — я чистил одну из рудных печей, когда сработала сигнализация и мне потребовалось две минуты, чтобы выбраться. А что я должен буду делать, если вдруг случится настоящая авария?» — Тогда мы придумаем ответ, если сможем.

Гибсон с завистью посмотрел на Скрипа, который, казалось, спал, хотя случайные подергивания огромных полупрозрачных ушей показывали, что он проявляет некоторый интерес к разговору.

— Было бы здорово, если бы мы, так же как он, могли не беспокоиться о воздухе. Тогда мы многое смогли сделать на Марсе.

 — Мне интересно! — задумчиво произнес инженер. — А что они сделали, кроме того, что выжили? Изменение себя, в угоду постоянно ухудшающейся среде обитания, ведет к деградации. Вот, что нужно сделать, — это изменить окружающую среду, чтобы она подходила человеку.

Эти слова были почти эхом замечания, сделанного Хэдфилдом при их первой встрече. В последующие годы Гибсон часто вспоминал о них.

Их возвращение в Порт-Лоуэлл было почти Парадом Победы. Столица была в приподнятом настроении по поводу поражения эпидемии, и теперь с нетерпением ждала Гибсона с его призом. Ученые приготовили для Скрипа настоящий прием, в особенности зоологи, которые деловито работали, пересматривая свои ранние объяснения отсутствия животной жизни на Марсе.

Гибсон передал своего любимца экспертам только тогда, когда они торжественно заверили его, что ни на минуту не допускали мысли о вскрытии.

Затем, полный новых идей, он поспешил к Шефу.

Хэдфилд тепло приветствовал его. Гибсон с интересом отметил, что отношение шефа к нему заметно изменилось. Поначалу он был… ну, не враждебным, но, по крайней мере, несколько сдержанным. Он даже не пытался скрыть, что считает присутствие Гибсона на Марсе досадной помехой — еще одной обузой. Это отношение постепенно менялось, пока не стало очевидно, что Исполнительный Директор больше не считает его стихийным бедствием.

— Вы добавили несколько интересных граждан в мою маленькую империю, — сказал Хэдфилд с улыбкой. — Я только что взглянул на вашего очаровательного питомца. Он уже укусил главного врача.

— Надеюсь, они хорошо с ним обращаются, — забеспокоился Гибсон.

— С кем? С главным врачом?

— Нет со Скрипом, конечно. А вдруг где-нибудь существуют еще аборигены — возможно, более разумные.

— Другими словами, единственные ли это марсиане?

— Да. 

— Пройдут годы, прежде чем мы узнаем это наверняка, но я думаю — единственные. Растения, которые позволяют им выжить, встречаются не во многих местах на планете.

— Именно о них я и хотел с тобой поговорить.

Гибсон сунул руку в карман и вытащил оттуда «водоросль». Он проткнул стручок на ней — послышалось слабое шипение выходящего газа.

— Если правильно выращивать, можно решить проблему кислорода и покончить со всей нашей нынешней сложной техникой. Чего-чего, а песка на Марсе достаточно, нужно только выяснить, почему оно не растет повсюду.

— Продолжай, — уклончиво сказал Хэдфилд.

— Конечно, придется провести выборочную селекцию, чтобы получить тот сорт, который дает больше всего кислорода, — продолжал Гибсон, развивая тему. 

— Естественно, — ответил Хэдфилд.

Гибсон посмотрел на своего слушателя с внезапным подозрением, понимая, что в его поведении есть что-то странное. На губах Хэдфилда играла слабая улыбка.

— Ты не принимаешь меня всерьез! — С горечью констатировал Гибсон.

Хэдфилд резко сел: — Напротив! — парировал он. — Я воспринимаю тебя гораздо серьезнее, чем ты думаешь. — Он поиграл пепельницей, а потом, видимо, принял решение. Наклонился к настольному микрофону и нажал кнопку:

— Мне транспортер и водителя, через тридцать минут, у западного шлюза номер один. 

 Повернулся к Гибсону:

— Сможешь быть готов к этому времени?

— Что?… Да, пожалуй, мне нужно только взять свое дыхательное снаряжение из отеля.

— Тогда, увидимся через полчаса.

Гибсон пришел на десять минут раньше, он был в полном смятении.

Транспорт был подан вовремя, и шеф был, как всегда, пунктуален. Он дал водителю указания, которые Гибсон не расслышал, и блоха выскользнула из купола на дорогу, огибающую город.

Мимо проплывал сверкающий зеленый пейзаж.

— Я совершаю довольно опрометчивый поступок, Гибсон, — дай мне слово, что ничего не скажешь в репортажах об этом, пока я не разрешу?

  — Ну конечно, — удивился Гибсон.

— Я доверяю тебе, потому что верю, — ты на нашей стороне, а не большая помеха, как я ожидал.

— Благодарю, — сухо сказал Гибсон.

— Все из-за того, КАК ты только что говорил о Марсе. Думаю, ты должен кое-что увидеть.

Блоха повернула на юг, следуя по тропинке, которая вела в горы. И вдруг Гибсон понял, куда они направляются.


— Ты очень расстроилась, когда узнала, что мы разбились? — с тревогой спросил Джимми.

— Ну конечно, — сказала Ирэн. — Ужасно расстроилась. Не могла заснуть, беспокоилась о тебе.

— Но теперь, когда все хорошо закончилось, — ты не думаешь, что все случилось к лучшему?

 — Да это так, но почему-то это все время напоминает мне, что через месяц ты снова уедешь. О, Джимми, что же нам делать?

Глубокое отчаяние охватило обоих влюбленных. Вся радость Джимми растаяла во мраке. От этого неизбежного факта никуда не деться. «Арес» покинет Деймос меньше чем через четыре недели, и, возможно, пройдут годы, прежде чем он сможет вернуться на Марс. Эта перспектива была слишком ужасна, чтобы выразить ее словами.

— Я не могу остаться на Марсе, даже если бы мне позволили, — сказал Джимми. — Я не могу зарабатывать себе на жизнь, пока не получу диплом, а мне еще нужно два года поработать в аспирантуре и слетать на Венеру! У нас есть только один выход!

Глаза Ирэн заблестели, а потом она снова погрузилась в мрачное раздумье.

— О… это мы уже обсуждали с тобой. Я уверена, что папа не согласится.

— Ну, попытка не пытка. Я попрошу Мартина помочь нам.

— Мистер Гибсон? Думаешь, он согласится?

— Да, если я попрошу его. И он постарается, чтобы быть убедительным.

— Не понимаю, почему он должен беспокоиться.

—О, я ему нравлюсь,— заявил Джимми с легкой самоуверенностью. — Я уверен, он будет на нашей стороне. Это неправильно, что ты останешься на Марсе, и не увидишь Землю. Париж-Нью-Йорк-Лондон — да ведь тот не жил, кто там не побывал. А знаешь, что я думаю?

— Ну и что же?

— Твой отец поступил эгоистично, оставив тебя здесь.

Ирэн слегка надулась. Она очень любила своего отца, и первым ее побуждением было энергично защищать его. Но теперь она разрывалась между двумя верноподданническими чувствами, хотя в конечном счете не было никаких сомнений, кто из них победит.

— Конечно, — сказал Джимми, понимая, что зашел слишком далеко, — я уверен, что он действительно хочет сделать для тебя все что возможно, но у него так много забот. И он, наверное, забыл, что такое Земля, и не понимает, что ты теряешь! Нет, ты должна уйти, пока еще не поздно.

Ирэн все еще колебалась. Но тут ей на помощь пришло чувство юмора, куда более острое, чем у Джимми.

— Я совершенно уверена, что если бы мы были на Земле, а тебе пришлось бы вернуться на Марс, — ты бы так же легко доказал, что я должна последовать за тобой!

 Джимми слегка обиделся, но потом понял, что Ирэн вовсе не смеется над ним.

— Ну вот и договорились. Я поговорю с Мартином, как только увижу его, и попрошу его заняться твоим отцом. Так что давай забудем обо всем, ладно?

И тут же забыли обо всем — в объятьях.


Маленький амфитеатр в холмах за Порт-Лоуэллом был точно таким, каким его помнил Гибсон, за исключением того, что зелень его пышной растительности немного потемнела, как будто он уже получил первое предупреждение о, еще далекой, приближающейся осени. Блоха подъехала к самому большому из четырех маленьких куполов, и  остановилась у шлюза.

— Когда я был здесь раньше, — сухо сказал Гибсон, — мне сказали, что перед тем, как мы войдем, нас нужно будет продезинфицировать.

— Небольшое преувеличение, чтобы отпугнуть нежелательных посетителей, — сказал Хэдфилд, ничуть не смущаясь. Наружная дверь открылась по его сигналу, войдя они сняли с себя дыхательные аппараты. — Раньше мы принимали такие меры предосторожности, но теперь в них нет необходимости.

Внутренняя дверь скользнула в сторону, они вошли в купол. Их ждал человек в белом халате.

— Привет, Бейнс, — сказал Хэдфилд. — Гибсон, это профессор Бейнс. Полагаю, вы уже слышали друг о друге.

Они пожали друг другу руки. Гибсон знал, что Бейнс — один из величайших мировых экспертов по генетике растений. Год или два назад писали, что Бейнс отправился изучать флору Марса. 

 — Так это ты тот парень, который только что открыл Оксиферу — задумчиво произнес Бейнс. Это был крупный, крепкий мужчина с рассеянным видом, который странно контрастировал с его массивной фигурой и решительными чертами лица.

— Ты так ее назвал? — спросил Гибсон. — Ну да, я считал, что открыл. Но похоже ее открыли до меня.

— Ну, твое второе открытие более важное, — успокоил его Хэдфилд. — Но Бейнс не интересуется животными, так что бесполезно говорить с ним о твоих марсианских друзьях.

Они шли между невысокими стенами, разделяющими купол на множество комнат и коридоров. Все выглядело так, словно делалось в большой спешке, они натыкались на красивые научные аппараты, стоящие на грубых упаковочных ящиках, повсюду царила атмосфера лихорадочной деятельности. А народу, как ни странно, было очень мало.

У Гибсона сложилось впечатление, что какую бы задачу здесь ни решали, теперь она была выполнена и осталась только часть прежней команды.

Бейнс подвел их к воздушному шлюзу, соединяющемуся с одним из других куполов, и пока они ждали, когда откроется последняя дверь, он тихо заметил: — Осторожно, — вверх не смотреть.

Первым его впечатлением было ощущение света и тепла. Это было почти так же, как если бы он одним шагом переместился с полюса в тропики. Над головой висели батареи мощных ламп, испепеляя полусферическую камеру светом.

Гибсон поднял руку, защищая глаза.

 Было что-то тяжелое и гнетущее в воздухе. Этот купол не был разделен перегородками, это было просто большое круглое пространство, разбитое на аккуратные участки, на которых росли все марсианские растения, которые Гибсон когда-либо видел, и много других. Примерно четверть площади была покрыта высокими коричневыми листьями, которые Гибсон сразу же узнал.

— Значит, вы знали о них давно? — спросил он, не удивляясь и не особенно разочаровываясь. (Хэдфилд был совершенно прав: открытие марсиан было гораздо важнее.)

— Да, — сказал Хэдфилд. — Они были обнаружены около двух лет назад и не очень редки в экваториальном поясе, они растут только там, где много солнечного света, и ваши — самые северные.

— Чтобы выделить кислород из песка, требуется очень много энергии, — объяснил Бейнс. — Мы помогли им интенсивным освещением и еще кое с чем поэкспериментировали. Смотри, каков результат. 

 Гибсон подошел к участку, осторожно ступая по узкой тропинке. Растения не были точно такими же, как те, что он обнаружил, хотя они явно происходили от одного и того же вида. Самым удивительным отличием было полное отсутствие газовых капсул, их место заняли мириады мельчайших пор.

— О, это важнейший момент, — сказал Хэдфилд. — Выведенная разновидность выпускает кислород вовне,  ей не нужно делать запасы, ведь у него достаточно света и тепла.  Весь кислород, которым ты сейчас дышишь, поступает из этих растений — другого источника в этом куполе нет.

— Понятно, — медленно произнес Гибсон. — Значит, вы пошли гораздо дальше того, что предлагал я. Но я все еще не понимаю, зачем нужна вся эта секретность.

— Секретность? Какая секретность? — спросил Хэдфилд с видом оскорбленной невинности.

— Как, какая? — запротестовал Гибсон. — А кто недавно просил меня ничего не сообщать об этом месте?

— О, это просто мы не хотим давать ложных надежд, но, через несколько дней, если кое-что подтвердится,  будет сделано официальное объявление. Никакой настоящей секретности тут не было.

Гибсон размышлял над этим утверждением всю обратную дорогу до Порт-Лоуэлла. Хэдфилд рассказал ему очень многое, но разве он рассказал ему все? Где, в конце концов, Фобос, как он вписывается в эту картину? Или его подозрения относительно внутренней луны не верны, и она не имеет никакого отношения к лаборатории?

Ему хотелось спросить Хэдфилда ответить прямо, но он передумал. Можно выставить себя дураком. 

 Купола Порт-Лоуэлла уже поднимались над горизонтом, когда Гибсон заговорил о том, что беспокоило его последние две недели

— «Арес» возвращается на Землю через три недели, не так ли? — обратился он к Хэдфилду. Тот лишь кивнул, вопрос явно был чисто риторическим, ибо Гибсон знал ответ не хуже других.

— Я тут подумал, — медленно проговорил Гибсон, — хотелось бы еще немного побыть на Марсе. Хотя бы до следующего года.

— А-а, — протянул Хэдфилд. Это восклицание не выражало ни чего — ни радости, ни неприятия, и Гибсон почувствовал себя немного уязвленным тем, что его Сокрушительное заявление так принято. — А твоя работа?

— Я могу ей заниматься на Марсе даже с большим успехом.

 — Полагаю, ты понимаешь,что если останешься здесь, тебе придется овладеть какой-нибудь полезной профессией. — Он слегка криво улыбнулся. — Это не очень тактично? Я имею в виду, сможешь ли ты оказать какую-нибудь  помощь в управлении колонией? Есть ли какие-то конкретные предложения?

Звучало обнадеживающе, по крайней мере, означало, что Хэдфилд не отверг предложение сразу. Но эту сторону вопроса Гибсон упустил из виду в своем порыве энтузиазма.

— Я вовсе не думал о том, чтобы поселиться здесь навсегда, — начал он немного запинаясь. — Но я хочу провести некоторое время, изучая марсиан, попытаться найти еще кого-нибудь из них. Кроме того, я не хочу покидать Марс сейчас, когда все становится таким интересным.

— Что имеешь ввиду? — быстро сказал Хэдфилд.

— Ну, эти кислородные установки, и ввод седьмого купола в эксплуатацию. Хочу посмотреть, что из всего этого выйдет в ближайшие несколько месяцев.

Хэдфилд задумчиво посмотрел на своего собеседника. Он был удивлен меньше, чем мог себе представить Гибсон, потому что уже видел подобные вещи раньше. Он предвидел возможность этого, и отнюдь не был недоволен таким поворотом событий.

Объяснение было действительно очень простым. Гибсон был счастливее, чем когда-либо на Земле, он сделал что-то стоящее и чувствовал, что становится частью марсианского сообщества. Определение дальнейшей судьбы  почти завершилось, и тот факт, что Марс уже совершил одно покушение на его жизнь, только укрепил его решимость остаться. Если он вернется на Землю, то уже не вернется домой — он отправится в изгнание. 

— Энтузиазма, знаете ли, недостаточно, — сказал Хэдфилд.

— Вполне это понимаю.

— Этот наш маленький мир основан на двух вещах — мастерстве и трудолюбии.

— Я не лентяй и уверен, что смогу освоить и инженерную, и административную работу, — какая понадобится.

Это, вероятно, правда, подумал Хэдфилд. Ума Гибсону не занимать. Но, помимо интеллекта, важную роль играют личные качества. Будет лучше не вселять в Гибсона никаких надежд, пока он не наведет дополнительные справки и не обсудит этот вопрос с Уиттакером. 

— Вот что сделай, — сказал Хэдфилд. — Подай предварительную заявку, я запрошу Землю. Получим ответ примерно через неделю. Конечно, если они откажут, мы ничего не сможем сделать.

Гибсон сомневался в этом, потому что знал, сколько внимания Хэдфилд уделяет земным правилам, когда они мешают его планам. Но он просто сказал:

— А если Земля согласится, тогда, я полагаю, все зависит от вас?

—Да. Тогда я подумаю более предметно. 

 Ну что ж, думал Гибсон, и это неплохо, если на то пошло. Теперь, когда он сделал решительный шаг, он почувствовал огромное облегчение, — ему не нужно было больше ничего решать, оставалось лишь плыть по течению, ожидая развития событий.

Дверь шлюза открылась перед ними, и блоха влетела в город. Даже если он ошибся, большого вреда не будет. Он всегда может вернуться на Землю на следующем корабле — или на том, что будет после.

Но не было никаких сомнений, что Марс изменил его. Он знал, что скажут некоторые из его друзей, когда прочитают новости. — «Ты что-нибудь слышал о Мартине? Похоже, что Марс сделал из него человека! Кто бы мог подумать?».

 Гибсон неловко поежился. У него не было ни малейшего намерения становиться для кого-то возвышающим примером, даже если этот пример мог помочь кому-то. Даже в самые сентиментальные моменты он всегда считал ханжескими викторианские притчи о ленивых, эгоцентричных мужчинах, которые становятся полезными членами общества.

И он страшно ужаснулся, что с ним начинает происходить нечто необычайно похожее.

Глава 14.

— Прекрати, Джимми. Ты что, есть не хочешь? О чем думаешь?

Джимми раздраженно поигрывал синтетическим омлетом на своей тарелке, который уже был порезан на микроскопические кусочки.

— Я думал об Ирэн, о том, какая жалость, что у нее никогда не было шанса увидеть Землю.

— А ты уверен, что она этого хочет? Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь здесь сказал хоть одно доброе слово в честь Земли.

— О, она действительно этого хочет. Я уже спрашивал ее.

— Перестань ходить вокруг да около. Что вы двое сейчас планируете? Она хочет сбежать на «Аресе»?

Джимми довольно болезненно усмехнулся.

— Это хорошая идея, но для ее осуществления потребуется немало усилий! А, честно говоря, тебе не кажется, что Ирэн должна вернуться на Землю, чтобы закончить свое образование? Оставаясь здесь она превратится в а-а… 

— Простую бесхитростную деревенскую девчонку, неотесанную колонистку? Это то, о чем ты думал?

— Ну, что-то вроде этого, но мне бы не хотелось, чтобы ты выражался так грубо.

— Извини, я не хотел этого делать, и, по правде говоря, вполне согласен, — мне это тоже пришло в голову, думаю, что кто-то должен сказать об этом Хэдфилду и («Вот именно» — взволнованно вклинился Джимми.) вы с Ирэн хотите, чтобы это сделал я.

Джимми в притворном отчаянии всплеснул руками.

— Да, тебя не проведешь.

— Давно нужно было сказать, подумай, сколько бы времени сэкономили. Но скажи мне откровенно, Джимми —насколько серьезно ты относишься к Ирэн?

Джимми посмотрел на него ровным, пристальным взглядом, который сам по себе был достаточным ответом:

— Говорю совершенно серьезно, и ты должны это знать. Я хочу жениться на ней, как только она станет достаточно взрослой, а я смогу зарабатывать себе на жизнь.

Наступила мертвая тишина, затем Гибсон продолжил:

— Могло быть гораздо хуже, она очень милая девушка. Ей было бы очень полезно провести год или около того на Земле. Я конечно постараюсь, но, сейчас просить Хэдфилда… во-первых он очень занят и… ну, я уже его кое о чем попросил.

— О чем же? — сказал Джимми, с интересом поднимая голову.

Гибсон прочистил горло.

— Когда-нибудь это должно выйти наружу, но пока никому ничего не говори. Я подал заявление, чтобы остаться на Марсе. 

— Боже Мой! — воскликнул Джимми. — Это — ну, в общем, совсем другое дело.

Гибсон подавил улыбку.

— Как ты думаешь, правильно?

— Ну да, конечно. Я тоже бы хотел!

— Даже если бы Ирэн собиралась на Землю? — поддел Гибсон.

— Это нечестный прием! А как долго ты собираешься здесь оставаться?

— Честно говоря, не знаю, это зависит от слишком многих факторов. Во-первых, мне придется осваивать профессию!

— А какую?

— Ну, что-нибудь приятное и полезное. Есть идеи?

 Джимми некоторое время сидел молча, сосредоточенно наморщив лоб. Гибсону было интересно, о чем он сейчас думает. Сожалел ли он о том, что вскоре им придется расстаться? За последние несколько недель напряжение и предубеждение, которые когда-то отталкивали и объединяли их, исчезли. Они достигли такого эмоционального состояния равновесие, которое было приятным, но не настолько, как хотелось Гибсону. Возможно, это была его собственная вина; возможно, он боялся показать свои более глубокие чувства и прятал их за шутками и даже иногда сарказмом. Если так, то он боялся, что ему это слишком хорошо удалось. Когда-то он надеялся заслужить доверие Джимми, а теперь, похоже, Джимми приходил к нему только тогда, когда ему что-нибудь было нужно. Нет — это не так, это не правда. Джимми определенно любил его, возможно, так же сильно, как многие сыновья любят своих отцов. Этим можно гордиться. Он мог бы также поставить себе в заслугу то, что с тех пор, как они покинули Землю, характер Джимми заметно улучшился. Он больше не был неуклюжим и застенчивым, хотя он все еще был довольно серьезен, он никогда не был угрюмым. Да за это я могу себя похвалить. Но сейчас он мало что мог сделать. Джимми отдалялся от него, — только Ирэн сейчас имела для него значение.

 — Боюсь, что у меня нет никаких идей, — сказал Джимми. — Ну, можешь занять мое место… О, что я услышал в админке на днях. — Его голос понизился до заговорщического шепота, он наклонился через стол. — Ты когда-нибудь слышал о проекте «Рассвет»?

— Нет, что же это такое?

— Именно это я и пытаюсь выяснить, это что-то очень секретное, и я думаю, что очень важное.

— Да? — сказал Гибсон, внезапно насторожившись. — Возможно, я что-то такое слышал. Ну-ка расскажи мне, что знаешь.

 — Так вот, однажды вечером я заработался допоздна в картотечном отделе и сидел на полу между шкафами, разбирая бумаги, когда вошли шеф и мэр. Они меня не заметили, и продолжили разговор. Я не хотел подслушивать, — случайно вышло. Тут мэр Уиттакер сказал нечто такое, что заставило меня вздрогнуть. Вот его точные слова: «…но ты дорого заплатишь, как только Земля узнает о проекте «Рассвет», — в любом случае — даже если он будет успешным.» На что Шеф издал странный смешок и сказал: «победителей не судят». Вот и все, что я услышал, вскоре после этого они ушли. Что ты об этом думаешь?

Проект «Рассвет»! — В этом слове было какое-то волшебство, от которого у Гибсона участился пульс. Почти наверняка это имеет какое-то отношение к исследованиям, проводимым на холмах за городом, но вряд ли это могло оправдать замечание Уиттакера. А может быть, и нет?

 Гибсон немного знал о взаимодействии политических сил между Землей и Марсом. По редким замечаниям Хэдфилда и комментариям в местной прессе он понял, что колония сейчас переживает критический период. На Земле раздавались громкие голоса протеста против ее огромных расходов, которые, казалось, будут продолжаться бесконечно в будущем без каких-либо признаков окончательного сокращения.

Хэдфилд не раз с горечью говорил о планах, от которых он был вынужден отказаться из соображений экономии, и о других проектах, на которые вообще нельзя было получить разрешения.

— Я посмотрю, что можно узнать из моих…  э-э…  различных источников информации, — сказал Гибсон. — А ты кому-нибудь еще об этом говорил?

— Нет.

— На твоем месте я бы не стал этого делать. В конце концов, это может быть и не так уж важно. Я дам знать, что мне удастся выяснить.

— Ты не забудешь поговорить об Ирэн?

— Как только представится такая возможность. Но это может занять некоторое время — я должен буду поймать Хэдфилда в нужном настроении!

В качестве частного детектива, Гибсон успеха не имел. Он сделал две довольно неуклюжие попытки, прежде чем понял, что прямыми вопросами узнать ничего не удастся.

Бармен Джордж  был первым, поскольку он, казалось, знал все, что происходило на Марсе, и был одним из самых ценных осведомителей Гибсона. Однако на этот раз от него не было никакой пользы. 

— Проект «Рассвет»? — переспросил бармен с озадаченным выражением лица.— Никогда о нем не слышал.

— Уверен? — спросил Гибсон, пристально наблюдая за ним. Джордж, казалось, погрузился в глубокие раздумья.

— Совершенно уверен, — И на этом все закончилось. Джордж был таким прекрасным актером, что совершенно невозможно было догадаться, лжет он или говорит правду.

С редактором «Martian Times» Гибсон действовал немного тоньше. Вестерман был человеком, которого он обычно избегал, так как тот всегда пытался получить от него что-нибудь для публикации в своей газете, а Гибсон неизменно нарушал все сроки и по своим земным обязательствам. Поэтому двое сотрудников с некоторым удивлением подняли головы, когда Гибсон вошел в крошечный офис единственной газеты Марса. 

 Передав несколько копий статей в знака примирения, Гибсон открыл охоту.

— Я пытаюсь собрать всю возможную информацию о проекте «Рассвет», — небрежно сказал он. — Я знаю, что она все еще не для печати, но я хочу, чтобы материал был уже почти готов, когда его можно будет опубликовать.

На несколько секунд воцарилась тишина. Затем Вестерман заметил:

— Думаю, тебе лучше поговорить об этом с Шефом.

— Не хотелось его беспокоить — он так занят, — невинно сказал Гибсон.

— Ну… я ничего не могу тебе сказать.

— Ты хочешь сказать, что ничего об этом не знаешь?

 — Да. Если хочешь. На Марсе вряд ли больше десяти человек знают о том, что это вообще существует.

По крайней мере, это была ценная информация.

— А ты случайно не один из них?

Вестерман пожал плечами:

— Я держу глаза открытыми, и у меня есть кое-какие догадки.

Это было все, что Гибсон смог вытянуть из него. Было сильное подозрение, что Вестерман знает немногим больше, чем он сам, но очень старается скрыть свою неинформированность. Однако беседа подтвердила два основных факта. Проект «Рассвет» определенно существовал, и был засекречен. Гибсон мог только следовать примеру Вестермана, — держать глаза открытыми и строить догадки.

 Он решил на время отказаться от расследования и отправился в биофизическую лабораторию, где Скрип был почетным гостем. Маленький Марсианин сидел на корточках и наслаждался жизнью, а ученые стояли в углу переговариваясь, решая, что делать дальше. Как только Скрип увидел Гибсона, то радостно чирикнул и бросился через всю комнату, опрокинув при этом стул, но, к счастью, не задев ни одного ценного прибора. Стайка биологов отнеслась к этой демонстрации с некоторым раздражением — вероятно, она никак не могла примириться с  психологией марсианина.

— Ну, как? — Спросил Гибсон старшего команды, высвободившись из объятий Скрипа. — Вы уже решили, насколько он умен?

Ученый почесал в затылке.

 — Это странный маленький зверек. Иногда кажется, что он просто смеется над нами. Самое странное, что он совершенно не похож на остальных членов своего племени. У нас есть подразделение, которое изучает их в полевых условиях.

— А чем он отличается от других?

— Остальные вообще не проявляют никаких эмоций, насколько мы можем судить. У них полностью отсутствует любопытство. Ты можешь встать рядом с ними, и если подождешь достаточно долго, они все съедят вокруг тебя. До тех пор, пока не будешь активно вмешиваться в их дела, они не обратят на тебя никакого внимания.

— А что будет, если ты будешь им мешать?

 — Они попытаются убрать тебя с дороги, как какое-нибудь препятствие. Если они не смогут этого сделать, то просто уйдут куда-нибудь еще. Что бы ты ни делал, ты не сможешь заставить их выйти из себя.

— Они добродушны или просто глупы?

— Я бы сказал, что это ни то, ни другое. У них так давно не было естественных врагов, что они даже представить себе не могут, что кто-то попытается причинить им вред. Жизнь для них так тяжела, что они не могут позволить себе такую роскошь, как любопытство и прочие эмоции.

— Тогда как же ты объяснишь поведение этого малыша? — спросил Гибсон, указывая на Скрипа, обшаривающего его карманы. — Он не голоден — я только что предлагал ему поесть, так что, — это чистое любопытство.

— Вероятно, это та фаза, через которую они проходят в молодости. Подумай, чем котенок отличается от взрослой кошки — или человеческий ребенок от взрослого, если уж на то пошло.

— Значит, когда Скрип вырастет, он будет таким же, как все остальные?

— Возможно, но… неизвестно, какие у него способности к усвоению новых привычек. Например, он очень хорошо умеет находить выход из лабиринтов.

— Бедный Скрип! — сказал Гибсон. — Иногда я чувствую себя очень виноватым, в том что забрал тебя из дома. И все же это была твоя собственная идея. Давай прогуляемся.

Скрип тут же прыгнул к двери.

— Ты видел? — воскликнул Гибсон. — Он понимает, о чем я говорю! 

— Ну, и собака тоже, когда слышит приказ. Возможно, это привычка — ты каждый день выводишь его на прогулку и он привык. Можешь привести его обратно через полчаса? Мы устанавливаем энцефалограф, чтобы получить некоторые записи ЭЭГ его мозга.

Эти послеполуденные прогулки должны были  облегчить судьбу Скрипа и в то же время успокоить совесть Гибсона. Иногда он чувствовал себя похитителем младенцев, который бросил свою жертву сразу же после того, как украл ее. Но все это было во имя науки, и биологи поклялись, что они ни в коем случае не причинят вреда Скрипу. 

Жители Порт-Лоуэлла уже привыкли к тому, что эта странная пара ежедневно прогуливается по улицам, и уже не собирались  толпами, чтобы посмотреть. В неучебное время Скрип обычно собирал свиту юных поклонников, которые хотели поиграть с ним, но сейчас малолетнее население все еще находилось в школе.

Когда Гибсон и его спутник свернули на Бродвей, там никого не было, но вскоре вдали показалась знакомая фигура. Хэдфилд проводил свою ежедневную инспекционный обход, сегодня его сопровождали домашние любимцы. Это был первый раз, когда Топаз и Бирюза встретились со Скрипом, и их аристократическое спокойствие было серьезно нарушено, хотя они изо всех сил старались скрыть этот факт. Они натянули поводки и попытались укрыться за Хэдфилдом, а Скрип не обратил на них ни малейшего внимания. 

— Настоящий зверинец! — рассмеялся Хэдфилд. — Я не думаю, что Топазу и Бирюзе нравится наличие конкурента — они так долго жили здесь одни, и считают себя хозяевами.

— Есть какие-нибудь новости с Земли? — поинтересовался Гибсон.

— А, насчет твоего заявления? — Боже мой, я же отправил его всего два дня назад! Ты же знаешь, как все движется там внизу. Пройдет не меньше недели, прежде чем мы получим ответ.

Земля, у Хэдфилда и остальных, всегда была «внизу», а планеты — «вверху», как подметил Гибсон. Эти термины давали любопытную мысленную картину огромного склона, ведущего вниз к Солнцу, с планетами, лежащими на разных уровнях.

— Я вообще не понимаю, причем здесь Земля, — продолжал Гибсон. — В конце концов, вопрос о выделении места, вообще не стоит. Я уже здесь — и затрат меньше, если я не вернусь на Землю!

— Ты, конечно, не думаешь, что такие здравые аргументы имеют большой вес у политиканов на Земле! — возразил Хэдфилд. — О боже, нет! Все  должно идти по установленным правилам.

Хэдфилд ранее не говорил о руководстве в таком тоне, и Гибсон почувствовал удовлетворение, это был еще один признак того, что ему доверяют и считают своим. Может стоит упомянуть еще о двух вещах, занимавших его мысли, — о проекте «Рассвет» и Ирэн? Что касается Ирэн, то он дал свое обещание и рано или поздно должен будет его сдержать. Но ведь сначала ему следовало бы поговорить с самой Ирэн — да, это вполне подходящий предлог, чтобы отложить разговор. 

Он так долго откладывал это дело, что Ирэн сама решилась на этот шаг, несомненно подстрекаемая Джимми, от которого Гибсон и узнал о случившемся. По лицу Джимми было легко догадаться, каков был результат.

Предложение Ирэн, должно быть, сильно потрясло Хэдфилда, который, без сомнения, верил, что он дал своей дочери все, в чем она нуждалась, и таким образом разделял заблуждение, распространенное среди родителей. Но он воспринял это спокойно, и никаких сцен не было. Хэдфилд был слишком умным человеком, чтобы стать в позицию глубоко уязвленного отца. Он просто привел ясные и убедительные доводы, почему Ирэн не может отправиться на Землю до тех пор, пока ей не исполнится двадцать один год. У него тогда будет длительный отпуск, во время которого они вместе смогут увидеть мир. А до этого оставалось всего три года.

— Целых три года! — сокрушался Джимми. — С таким же успехом это может быть и три жизни! 

 Гибсон глубоко сочувствовал ему, но старался смотреть на вещи с другой стороны.

— На самом деле это не так уж и долго. К тому времени ты  полностью овладеешь своей профессией и заработаешь гораздо больше денег, чем большинство молодых людей твоего возраста. И удивительно, как быстро проходит время.

Утешение нисколько не смягчило мрачности Джимми. Гибсону захотелось добавить замечание, что хорошо еще, что возраст на Марсе все еще исчисляется по земному времени, а не по марсианскому году из 687 дней. Однако передумал и вместо этого заметил:

— А что думает о вас Хэдфилд? С Ирэн о тебе  говорил?

— Я не думаю, что он много знает о наших отношениях.

— Можешь поспорить на свою жизнь, что так оно и есть! Знаешь, я действительно думаю, что было бы неплохо пойти и поговорить с ним.

— Я уже собирался даже два раза, — сказал Джимми. — Но мне страшно.

— Тебе придется как-нибудь перебороть себя, ведь он будет твоим тестем! — возразил Гибсон. — Кроме того, что конкретно он сможет сделать?

— Может запретить Ирен видеться со мной.

— Хэдфилд не такой человек, а если бы и был, то давно бы это сделал.

Джимми обдумал эти слова и не смог опровергнуть их. Гибсон понимал его чувства, потому что помнил, как нервничал сам при первой встрече с Хэдфилдом. В этом отношении у него было гораздо меньше оправданий, чем у Джимми, ибо опыт давно научил его, что немногие великие люди остаются великими — при ближайшем рассмотрении.

Но для Джимми Хэдфилд по-прежнему оставался надменным и неприступным хозяином Марса. 

— А если я все-таки пойду к нему, — сказал наконец Джимми, — что, по-твоему, я должен сказать?

— Скажи правду? Известно, что в таких случаях она творит чудеса.

Джимми бросил на него слегка обиженный взгляд, он не понимал, когда Гибсон говорит серьезно, а когда шутит. Это была вина Гибсона, и было главным препятствием для их полного взаимопонимания.

— Послушай, — сказал Гибсон. — Пойдем со мной сегодня вечером в дом Шефу и обсудим это с ним. В конце концов, посмотри на это с его точки зрения. Насколько он может судить, это всего лишь обычный флирт, и ни одна из сторон не воспринимает его всерьез. Но если ты пойдешь и скажешь ему, что хочешь обручиться — тогда это совсем другое дело.

Он испытал огромное облегчение, когда Джимми согласился без дальнейших возражений. В конце концов, если у мальчика что-то есть, он должен принять это решение сам, без всяких подсказок. Гибсон был достаточно благоразумен, чтобы понимать, что в своем стремлении быть полезным он не должен рисковать разрушить уверенность Джимми в себе.

Одно из достоинств Хэдфилда заключалось в том, что каждый всегда знал, где его можно найти, в любое время, хотя горе тому, кто беспокоил его рутинными официальными делами в те несколько часов, когда он считал себя свободным от вахты. Это дело не было ни рутинным, ни официальным, и это не было полной неожиданностью, поскольку Хэдфилд не выказал ни малейшего удивления, увидев, кого Гибсон привел с собой. Ирэн нигде не было видно, она благоразумно испарилась. При первой же возможности Гибсон сделал то же самое. 

 Он ждал в библиотеке, просматривая книги Хэдфилда и гадая, сколько же из них шеф успел прочитать, когда вошел Джимми.

— Мистер Хэдфилд хотел бы тебя видеть, — сказал он.

— И как же вы с ним поладили?

— Пока не понятно, но все оказалось не так плохо, как я ожидал.

— Не волнуйся. Я дам самую лучшую рекомендацию, какую только смогу, не прибегая к лжесвидетельству.

Когда Гибсон вошел в кабинет, Хэдфилд сидел в одном из кресел и смотрел на ковер так, словно никогда в жизни его не видел. Он жестом пригласил гостя сесть в другое.

— Как давно ты знаешь Спенсера? — спросил он.

— Я никогда не встречал его до посадки на «Арес».

— Думаешь, этого времени достаточно, чтобы составить ясное мнение о его характере?

— А разве для этого достаточно целой жизни? — возразил Гибсон.

Хэдфилд улыбнулся и впервые поднял глаза.

— Не уклоняйся от ответа, — сказал он, хотя и не без раздражения. — А что ты на самом деле о нем думаешь? Ты согласился бы принять его в качестве своего зятя?

— Да, — без колебаний ответил Гибсон. — Я бы с удовольствием это сделал. — Хорошо еще, что Джимми не мог подслушать их разговор —хотя с другой стороны, пожалуй, это было бы не плохо, он узнал бы гораздо больше о чувствах Гибсона.

Своим тщательно продуманным допросом Хэдфилд пытался узнать все, что мог, о Джимми, но он также проверял и Гибсона. Гибсону следовало бы это предвидеть; тот факт, что он упустил это из виду, служа интересам Джимми, свидетельствовал в его пользу. Когда допрос Хэдфилда внезапно сменил направление атаки, он оказался совершенно не готов к этому.

— Скажи мне, Гибсон, — резко сказал Хэдфилд. — Почему ты так беспокоишься о юном Спенсере? Ведь ты познакомился с ним всего пять месяцев назад.

 — Это совершенно верно. Но через несколько недель я обнаружил, что очень хорошо знал его родителей — мы все вместе учились в колледже.

Это сорвалось с языка, прежде чем он смог его прикусить. Брови Хэдфилда слегка поползли вверх, без сомнения, он недоумевал, почему Гибсон так и не получил диплома. Но Хэдфилд был слишком тактичен, чтобы продолжать эту тему, и просто задал несколько вопросов о родителях Джимми, и о том, когда они познакомились. По крайней мере, это были обычные вопросы — как раз те, которые ожидались, и Гибсон ответил на них достаточно откровенно. Он совсем забыл, что имеет дело с одним из самых острых умов в Солнечной системе, который, по крайней мере, не хуже его самого разбирается в причинах и мотивах человеческого поведения. Когда он понял, что произошло, было уже слишком поздно.

— Мне очень жаль, — сказал Хэдфилд с обманчивой мягкостью, — но вся эта твоя история просто лишена убедительности. Я не утверждаю, что то, что ты рассказал, — неправда. Вполне возможно, что ты проявляешь такое участие в судьбе Спенсера, потому что очень хорошо знал его родителей двадцать лет назад. Но ты слишком много пытаешься скрыть, и совершенно очевидно, что вся эта история затрагивает тебя на более глубоком уровне. —  Он внезапно наклонился вперед и ткнул пальцем в сторону Гибсона:

— Я не дурак, Гибсон, и разбираться в людях — входит в мои профессиональные обязанности. Тебе не нужно отвечать на этот вопрос, если не хочешь, но…  Джимми Спенсер — твой сын, не так ли?

Бомба упала — взрыв произошел. И в наступившей тишине единственным чувством Гибсона было огромное облегчение.

— Да, — сказал он. — Он мой сын. Как же ты догадался?

Хэдфилд улыбнулся, он выглядел довольным, как будто только что разрешил вопрос, который беспокоил его уже некоторое время. 

 — Удивительно, что люди не могут представить последствия своих поступков — и как легко они полагают, что никто другой не обладает никакой наблюдательностью. Есть небольшое, но отчетливое сходство между тобой и Спенсером, когда я впервые встретил вас вместе, я подумал, не родственники ли вы, и был очень удивлен, когда узнал, что это не так.

— Очень любопытно, — вмешался Гибсон, — что мы провели вместе в «Аресе» три месяца, и никто там этого не заметил.

— Неужели? Это любопытно! Вероятно все думали, что хорошо знают прошлое Джимми, и им никогда не приходило в голову связать его с тобой. Поэтому и не заметили сходства, которое я — у которого не было никакой предвзятости — сразу же заметил. Но я бы счел сходство чистой случайностью, если бы ты не рассказал мне свою историю. Это дало недостающие улики. Скажи мне — Спенсер знает об этом?

— Уверен, что он даже не подозревает.

— Почему ты так уверен? И почему ты ему ничего не сказал?

 Допрос был безжалостным, но Гибсон не обиделся. Никто не имел большего права, чем Хэдфилд, задавать эти вопросы. А Гибсону нужен был кто-то, кому он мог бы довериться — точно так же, как Джимми нуждался в нем тогда, когда это раскрытие прошлого только начиналось. Подумать только, он сам все это затеял! И уж конечно, он никогда не представлял себе, к чему это приведет…

— Пожалуй, мне лучше вернуться к самому началу, — сказал Гибсон, беспокойно ерзая в кресле. — Когда я провалил экзамены в колледже, у меня был нервный срыв, и я больше года пролежал в больнице. Выйдя оттуда, я потерял всякую связь со своими Кембриджскими друзьями, хотя некоторые пытались поддерживать со мной контакт, но я не хотел, чтобы мне напоминали о прошлом. В конце концов, конечно, я снова столкнулся с некоторыми из них, но только через несколько лет узнал, что случилось с Кэтлин —  матерью Джимми. К тому времени она уже была мертва.

Он сделал паузу, все еще помня, что все эти годы испытывал удивление и недоумение из-за того, что эта новость так мало взволновала его.

— Я слышал, что у нее есть сын, и не придал этому большого значения. Мы всегда были… ну, осторожными, во всяком случае, так нам казалось, и я просто предположил, что мальчик принадлежал Джеральду. Я просто хотел забыть обо всем этом деле и выкинул его из головы. Сейчас я даже не могу вспомнить, приходило ли мне в голову, что этот мальчик мог быть моим. Вам может быть трудно в это поверить, но это правда.

 А потом я встретил Джимми, и все вернулось на круги своя. Сначала мне было его жалко, а потом он стал мне нравиться. Но я никогда не догадывался, кто он такой. Я даже  поймал себя на том, что пытаюсь проследить его сходство с Джеральдом — хотя сейчас я его почти не помню.

Бедный Джеральд! Он, конечно, все знал, но он любил Кэтлин и был рад жениться на ней не смотря ни на что.

Возможно, его следовало бы жалеть так же сильно, как и ее, но так ли все это было, кто теперь скажет. 

— И когда же, — настаивал Хэдфилд, — ты узнал правду?

— Всего несколько недель назад, когда Джимми попросил меня засвидетельствовать какой-то официальный документ, который он должен был заполнить, — это было его заявление о приеме на работу здесь. Именно тогда я впервые узнал дату его рождения.

— Понятно, — задумчиво протянул Хэдфилд. — Но даже это не дает стопроцентной уверенности, не так ли?

— Я совершенно уверен, — ответил Гибсон с такой явной досадой, что Хэдфилд не смог сдержать улыбки, — что по другому быть не может. Даже если бы у меня и оставались какие-то сомнения, ты сам их развеял.

— А Спенсер? — спросил Хэдфилд, возвращаясь к своему первоначальному вопросу. — Ты не сказал мне, почему так уверен, что он ничего не знает. Почему бы ему не проверить несколько дат? Например, день свадьбы его родителей? Ведь то, что ты ему рассказал, наверняка вызвало у него подозрения? 

— Я так не думаю, — медленно произнес Гибсон, подбирая слова с изящной аккуратностью кошки, идущей по мокрой дороге. — Видишь ли, он несколько идеализирует свою мать, и хотя догадывается, что я не все ему рассказал, не думаю, что он сделал правильный вывод. Он не из тех, кто стал бы молчать, если бы знал. И кроме того, у него все равно не было бы никакой уверенности, даже если бы он сопоставил дату рождения с датой свадьбы, ведь всякое бывает в жизни. Нет, я уверен, что Джимми ничего не знает, и боюсь, что для него это будет большим потрясением.

Хэдфилд молчал, Гибсон даже не мог догадаться, о чем он думает. Это была не очень похвальная история, но, по крайней мере, он проявил добродетель откровенности. 

 Затем Хэдфилд пожал плечами так, как-будто всю жизнь  изучал человеческую природу:

— Ты ему нравишься. Черт возьми, переживет.

Гибсон с облегчением вздохнул и расслабился. Он знал, что худшее уже позади.


— Ух, как же ты долго не появлялся, — сказал Джимми. — Я думал, это никогда не закончится, но что случилось?

Гибсон взял его за руку:

— Не волнуйся. Все в полном порядке. Теперь все будет хорошо.

Он надеялся и верил, что говорит правду. Хэдфилд был благоразумен, а не о многих отцах это можно сказать, даже в наши дни.

Гибсон все перебирал в памяти подробности только закончившегося разговора:

— Меня не особенно волнует, — говорил Хэдфилд, — кто родители Спенсера. Сейчас не Викторианская эпоха. Меня интересует только сам этот парень, и все тут.

Должен сказать, что он мне понравился, я много говорил о нем с капитаном Норденом, так что сужу не только на основании нашей беседы. О да, я уже давно предвидел все это! В этом была даже определенная неизбежность, поскольку на Марсе очень мало молодых людей в возрасте Спенсера.

Он вытянул руки перед собой, по привычке, которую Гибсон заметил раньше, и пристально уставился на свои пальцы, как будто видел их впервые в жизни.

— О помолвке можно будет объявить завтра, — мягко сказал он. — А теперь — как насчет тебя? — Он пристально посмотрел на Гибсона, и тот, не дрогнув, ответил ему таким же взглядом.

— Я хочу сделать все так, как будет лучше для Джимми, — сказал Гибсон. — Знать бы только, — как.

— И все же хочешь остаться на Марсе? — спросил Хэдфилд.

— Я тоже думал об этом аспекте, — сказал Гибсон. — Но вернись я на Землю, что из этого получится? Джимми никогда не будет там больше нескольких месяцев подряд — скорее всего, я буду видеть его гораздо чаще, если останусь на Марсе!

— Да, я полагаю, что это достаточно верно, — сказал Хэдфилд, улыбаясь. — Еще неизвестно, как Ирэн понравится иметь мужа, который полжизни проводит в космосе, но ведь жены моряков уже довольно долго мирятся с подобными вещами. — Он резко замолчал. — А знаешь как, по-моему, нужно поступить?

— Я был бы очень рад услышать твое мнение, — с чувством ответил Гибсон. 

— Ничего не предпринимай, пока не закончится помолвка и все не уладится. Если ты сейчас раскроешь свою личность, есть вероятность, что это причинит вред. Не будем рисковать. Но позже ты должен будешь сказать Джимми, кто ты такой — или кто он такой, как тебе больше нравится. Думаю, что подходящий момент наступит в ближайшее время.

Это был первый раз, когда Хэдфилд назвал Спенсера просто по имени. Возможно, он даже не осознал этого, но для Гибсона то был явный и безошибочный признак — он уже думает о Джимми как о своем зяте. Чувство родства и симпатии внезапно пробудилось  к Хэдфилду. Они были едины в самоотверженной преданности одной и той же цели — счастью двух детей, в которых они видели возрождение своей собственной юности.

Позже, оглядываясь назад, Гибсон отождествлял этот момент с началом своей дружбы с Хэдфилдом — первым человеком, которому он смог выразить свое искреннее восхищение и уважение. Никто не предполагал тогда, какую большую роль сыграет эта дружба в истории Марса.

Глава 15.

День начался точно так же, как и в любой другой день в Порт-Лоуэлле.

Джимми и Гибсон тихо завтракали вместе — очень тихо, потому что оба были глубоко поглощены своими личными проблемами.

Джимми все еще пребывал в том состоянии, которое лучше всего определяется как вызванное экстазом, хотя иногда у него случались приступы депрессии при мысли о расставании с Ирен.

Гибсон размышлял, сделала ли Земля уже какие-нибудь шаги в отношении его заявления. Иногда он начинал сомневаться, в том что поступает правильно. Начинал думать, что делает большую ошибку, и даже надеялся, что бумаги его потеряны.

В конце концов отбросив все эти сомнения, он решил уточнить в администрации пришел ли ответ.

Миссис Смит, секретарша Хэдфилда, встретила его так же как всегда, когда он приходил к шефу, но было понятно, что что-то не так.

Обычно она пропускала его сразу же, иногда объясняла, что Хэдфилд очень занят и просила зайти попозже? На этот раз она просто сказала:

— Мне очень жаль, но мистера Хэдфилда нет. Он вернется только завтра.

— Вернется? Он уехал в Ски?

— О нет, — сказала миссис Смит, слегка колеблясь, и было видно что ей не по себе. — Боюсь, что не могу сказать. Но он вернется через двадцать четыре часа.

Гибсон решил поразмыслить над этим позже и поинтересовался:  

— Есть ли какой-нибудь ответ на мое заявление?

Миссис Смит стало еще более не по себе, — это читалось по ее лицу.

— Есть, — сказала она. — Но ответ был лично мистеру Хэдфилду, и я не могу его обсуждать. Он  поговорит с тобой об этом, как только вернется.

Это было очень неприятно. Плохо не получить ответа, но еще хуже получить такой. Гибсон почувствовал, как его терпение улетучивается:

— Но почему бы не сказать. Ведь я все равно узнаю об этом завтра.

— Мне действительно очень жаль, Мистер Гибсон. Но мистер Хэдфилд будет очень недоволен, если я сейчас что-нибудь скажу.

— Ну, ладно, — сказал Гибсон и раздраженно удалился.

Он решил прояснить ситуацию, обратившись к мэру Уиттакеру — наверняка он был в городе.

Он был но, похоже, не особенно обрадовался, увидев Гибсона, который, не обращая на такой прием внимания, решительно уселся в кресло для посетителей, явно намереваясь вести деловой разговор.

 — Послушай, Уиттакер, — начал он. — Я терпеливый человек, и, думаю, ты согласишься, что не часто обращаюсь с необоснованными просьбами. — Так как не последовало никакой реакции, то Гибсон поспешно продолжил: — Здесь происходит что-то очень странное, и мне не терпится докопаться до сути.

Уиттакер вздохнул. Он ожидал, что рано или поздно это произойдет. Жаль, что Гибсон не мог подождать до завтра: тогда этого разговора просто бы не было:

— Что же заставило тебя так внезапно сделать такой вывод?

— О, много чего — и это вовсе не внезапно. Я только что намеревался увидеться с Хэдфилдом, и миссис Смит сказала, что его нет в городе, а потом закрылась, как моллюск, когда я попытался задать несколько невинных вопросов.

 — Я просто представляю, как она это делает! — весело ухмыльнулся Уиттакер.

— Если ты попытаешься сделать то же самое, я начну крушить мебель. По крайней мере, если не можешь сказать, что происходит, ради Бога, скажи мне, почему не можешь. Это ведь проект «Рассвет», не так ли?

Это заставило Уиттакера резко сесть:

— Откуда ты о нем знаешь?

— Не скажу, я тоже могу быть скрытным.

— Я вовсе не пытаюсь что-то скрывать. Не думай, что мы любим секретность ради секретности, мне все это чертовски неприятно. Но сначала ты  расскажи, пожалуйста, что знаешь.

 — Ладно, если от этого тебе станет легче. Проект «Рассвет» как-то связан с той лабораторией на холмах, где культивируется — как вы ее называете? — Оксифера. Поскольку нет никакого смысла держать это в секрете, я могу только предположить, что это часть гораздо большего плана. Я подозреваю, что Фобос замешан в этом деле, хотя и не могу себе представить, каким образом. Вам удалось сохранить все в таком секрете. Немногие люди на Марсе, которые хоть что-то знают о нем, просто не хотят говорить. Но вы не столько пытались скрыть это от Марса, сколько от Земли.

Ну, теперь твоя очередь.

Уиттакер, казалось, ничуть не смутился:

— Я должен похвалить тебя за твою… э-э… проницательность. Возможно, тебе также будет интересно узнать, что пару недель назад я предложил Шефу полностью довериться тебе. Но он никак не мог решиться, и с тех пор все пошло гораздо быстрее, чем ожидалось.

Он рассеянно черкнул что-то в своем блокноте, а затем принял решение:

— Не буду опережать события, — я не могу сказать тебе, что происходит сейчас. Но вот небольшая история, которая может тебя позабавить. Любое сходство с… э-э… реальными людьми и местом действия совершенно случайно.

— Понимаю, — усмехнулся Гибсон. — Продолжай.

— Давайте предположим, что в первом порыве межпланетного энтузиазма мир «А» основал колонию на планете «Б». Через несколько лет обнаруживается, что это стоит гораздо дороже чем ожидалось, и не дает никакой ощутимой отдачи за потраченные деньги. Затем в материнском мире возникают две фракции. Одна из них, консервативная группа, хочет закрыть проект — сократить свои потери, выйти из него. Другая группа, прогрессисты, хочет продолжить эксперимент, потому что они знают, что в долгосрочной перспективе Человек должен исследовать и осваивать Вселенную, иначе он просто остановится в своем развитии. Но такого рода аргументы бесполезны для налогоплательщиков, и консерваторы начинают брать верх. 

 Все это, конечно, довольно тревожно для колонистов, которые становятся все более и более независимыми и не любят, чтобы их считали бедными родственниками, живущими за счет благотворительности. И все же они не видят никакого выхода. Но однажды было сделано революционное научное открытие.

(Мне следовало бы с самого начала объяснить, что планета «Б» притягивает к себе лучшие мозги «А», что является еще одной причиной раздражения «А»).

Это открытие сулит почти неограниченные перспективы для будущего «Б», но его применение сопряжено с определенными рисками, а также с отвлечением значительной части ограниченных ресурсов «Б». Тем не менее, план предлагается — и быстро отвергается «А». За кулисами идет затяжное перетягивание каната, но родная планета непреклонна.

Тогда перед колонистами встают две возможности. Они могут вынести этот вопрос на всеобщее обозрение и обратиться к общественности в мире «А». Но этот путь почти безнадежен, ставит их в невыгодное положение, так как консерваторы легко могут перекричать всех. Другой вариант — продолжать выполнение плана, не ставя в известность Землю — я имею в виду планету «А», — и именно это они в конечном счете решили сделать.

Конечно, было задействовано много других факторов — политических и личных, а также научных. Случилось так, что предводитель колонистов был человеком необычайной решительности, который не боялся ничего и никого ни на одной из планет. За ним стояла команда первоклассных ученых, и они поддерживали его. Итак, план был осуществлен, но никто еще не знает, будет ли он успешным. Мне очень жаль, что я не могу рассказать тебе конец этой истории: ты же знаешь, сериалы всегда обрываются на самом захватывающем месте.

— По-моему, ты мне уже все рассказал, — сказал Гибсон. — То есть все, кроме одной незначительной детали. Я до сих пор не знаю, что такое проект «Рассвет».— Он поднялся, чтобы уйти. — Завтра я вернусь, чтобы послушать последнюю часть твоего захватывающего сериала.

— В этом нет никакой необходимости, — ответил Уиттакер. Он невольно взглянул на часы. — Ты узнаешь об этом задолго до этого.

 Джимми перехватил Гибсона, когда тот выходил из административного здания.

— Я должен был быть на работе, — сказал он, задыхаясь, — но мне нужно было поймать тебя. Происходит что-то очень важное.

— Я знаю, — довольно нетерпеливо ответил Гибсон. — Проект «Рассвет» близится к завершению, и Хэдфилд покинул город. 

— О, — ответил Джимми, немного ошарашенный. — Я не думал, что ты знаешь. Но ты все равно  не все знаешь. Ирэн очень расстроена. Она сказала мне, что ее отец попрощался с ней прошлой ночью, как будто… ну, как будто он больше никогда ее не увидит.

Гибсон присвистнул. Это выставило все в ином свете. Проект «Рассвет» был не только глобальным, но и опасным. Такую возможность он даже не рассматривал.

— Что бы ни случилось, — сказал он, — завтра мы все узнаем — Уиттакер только что сказал мне об этом, но я думаю, что могу догадаться, где сейчас Хэдфилд.

— Где же?

— На Фобосе. По какой-то причине это ключ к проекту «Рассвет», и именно там сейчас Шеф.

 Гибсон мог заключить пари на точность этой догадки, сделав большую ставку. Хорошо еще, что некому было принять пари, потому что он был совершенно неправ. Хэдфилд был теперь почти так же далеко от Фобоса, как и от Марса. В данный момент он находился в небольшом космическом корабле, битком набитым учеными и их наспех собранным оборудованием. Играл с одним величайших физиков Солнечной системы в шахматы, и оба играли очень плохо, любому стороннему наблюдателю было бы совершенно очевидно, что они просто пытаются убить время. Как и все на Марсе, они ждали, но они были единственными, кто точно знал, чего они ждут.

 Долгий день — один из самых длинных в жизни Гибсона — медленно угасал. Это был день диких слухов и домыслов: у каждого в Порт-Лоуэлле имелась своя теория, которую им не терпелось высказать. Но так как те, кто знал правду, ничего не говорили, а те, кто ничего не знал, говорили слишком много, то с наступлением ночи город пришел в крайнее смятение. Гибсон собирался было поработать допоздна, но около полуночи передумал и лег спать. Он крепко спал, когда незримо, беззвучно, скрытый от него толщей планеты, проект «Рассвет» достиг своего апогея. Только наблюдатели в  космическом корабле видели, как это произошло. Они внезапно превратились из серьезных ученых в кричащих, смеющихся школьников.

 В предрассветные часы Гибсона разбудил грохот в дверь. Джимми кричал ему, звал наружу. Он торопливо оделся. Со всех сторон начали появляться люди, сонно протирая глаза и недоумевая, что же произошло. Послышался нарастающий гул голосов и отдаленные крики; Порт-Лоуэлл напоминал внезапно потревоженный улей. Прошла целая минута, прежде чем Гибсон понял, что разбудило город. Рассвет только начинался: восточное небо было залито первыми лучами восходящего солнца. Восточное? Боже мой, — это на Западе начинался рассвет

 Никто не мог быть менее суеверным, чем Гибсон, но на какое-то мгновение верхние уровни его сознания захлестнула волна иррационального ужаса. Это продолжалось лишь мгновение, а затем разум снова взял свое. Все ярче и ярче разливался свет над горизонтом, и вот уже первые лучи коснулись холмов над городом. Они двигались стремительно — быстро, слишком быстро для Солнца — и вдруг из пустыни выпрыгнул сверкающий золотой метеор, почти вертикально поднимаясь к зениту.

Сама его скорость выдавала его личность. Это был Фобос — или то, что было Фобосом несколько часов назад. Теперь это был желтый огненный диск, и Гибсон чувствовал, как жар от него обжигает его лицо. Город вокруг него теперь был совершенно безмолвен, наблюдая за этим чудом и медленно пробуждаясь к смутному осознанию того, что оно может значить для Марса.

Итак, это был проект «Рассвет» — он был хорошо назван.

Пазл сложился, но смысл картины все еще оставался неясным. Превратить Фобос во второе Солнце было невероятным подвигом — предположительно ядерная инженерия, но Гибсон не понимал, как это могло бы решить проблемы колонии. Он все еще раздумывал об этом, когда в Порт-Лоуэлле ожила система громкой связи, и голос Уиттакера разнесся по улицам:

— Всем привет. Думаю, вы все уже проснулись и видели, что произошло. Главный исполнительный директор возвращается из космоса и хотел бы поговорить с вами. А вот и он.

Послышался щелчок, а затем кто-то сказал вполголоса:

— Порт-Лоуэлл на связи, сэр. Через мгновение из динамиков раздался голос Хэдфилда, звучащий устало,но торжествующе, как у человека, который сражался в великой битве и одержал победу:

— Привет, Марс, говорит Хэдфилд. Я все еще в космосе по пути домой — приземлюсь примерно через час.

Надеюсь, тебе понравится твое новое солнце.

По нашим расчетам, на то, чтобы полностью сгореть, у него уйдет почти тысяча лет. Мы запустили Фобос, когда он был далеко за вашим горизонтом, просто на случай, если начальный пик радиации окажется слишком высоким. Сейчас реакция стабилизировалась именно на том уровне, который мы ожидали, хотя в течение следующей недели она может увеличиться на несколько процентов. Это в основном реакция мезонного резонанса, очень эффективная, но не очень сильная, и нет никаких шансов на то что Фобос погибнет в  атомном взрыве. 

Ваше новое светило будет давать вам примерно десятую часть солнечного тепла, что приведет к повышению температуры большей части Марса почти до той же величины, что и на Земле.

Марс нуждается в кислороде больше, чем в тепле, и весь кислород, необходимый для создания атмосферы почти такой же хорошей, как земная, лежит у вас под ногами, растворенный в песке.

Два года назад мы обнаружили растение, способное расщеплять песок и выделять кислород. Это тропическое растение — оно может существовать только на экваторе, но и даже там не процветает. Теперь будет достаточно солнечного света и тепла. Растение распространится по Марсу, мы ему поможем в этом, и через пятьдесят лет здесь будет атмосфера, которой люди смогут дышать. Вот цель, к которой мы стремимся: достигнув ее, мы сможем отправиться на Марсе, куда нам заблагорассудится. Забудем о наших куполах и дыхательных масках. Это мечта, исполнение которой многие из вас увидят воочию, и это будет означать, что мы дали человечеству новый мир. 

Кое-что хорошее мы получим сразу — станет намного теплее, по крайней мере, когда Фобос и Солнце будут светить вместе, и зимы будут намного мягче. Несмотря на то, что Фобос не виден выше семидесяти градусов широты, новые конвективные ветры согреют полярные области и не позволят нашей драгоценной влаге быть полгода в ледяных шапках.

Будут и некоторые неудобства — время года и время суток будут запутанней! Но это мелочи.

И каждый день, когда вы будете видеть маяк, который мы сейчас зажгли, поднимающимся по небу, вы будете вспоминать об этом дне — дне рождения нового мира. Мы творим историю, ибо это первый раз, когда человек попробовал свои силы в изменении лица планеты. Если мы добьемся успеха здесь, другие сделают то же самое в других местах. В грядущие века целые цивилизации на планетах, о которых мы никогда не слышали, будут обязаны своим существованием тому, что мы сделали сегодня вечером.

Это все, что я хотел сказать. Возможно, кто-то пожалеет о той жертве, которую нам пришлось принести, чтобы вернуть жизнь в этот мир. Но помните вот что — хотя Марс потерял луну, он обрел Новое Солнце, и кто может сомневаться, что является более ценным? А теперь — спокойной ночи всем вам.

Но никто в Порт-Лоуэлле больше не засыпал.

Ночь закончилась и наступил Новый День.

Было трудно оторвать взгляд от этого крошечного золотого диска, который неуклонно поднимался в небо, и его тепло с каждой минутой становилось все сильнее. А интересно, что произошло с  марсианскими растениями? —  задался вопросом Гибсон. Он пошел по улице, пока не добрался до ближайшей части купола и не выглянул наружу через прозрачную стену. Все произошло так, как он и ожидал: все они раскрылись и повернулись лицом к новому солнцу. Интересно, что они будут делать, когда оба Солнца окажутся в небе вместе?  

Ракета шефа приземлилась полчаса спустя. Хэдфилд и ученые проекта «Рассвет» уклонились от пышной встречи, войдя в город пешком через седьмой купол, а транспорт направив к главному входу в качестве приманки. Эта уловка сработала — все они оказались в помещении, прежде чем кто-либо понял, что произошло. Они слишком устали чтобы праздновать, и чтобы внутренне оценить значимость произошедшего.

По всему городу собирались веселые компании, в которых почти каждый  пытался утверждать, что он все время знал, что такое проект «Рассвет».

Фобос приближался к зениту, и потому стало гораздо теплее, чем на восходе. Гибсон и Джимми встретили своих товарищей по команде в толпе, которая добродушно, но твердо убеждала Джорджа, что ему лучше открыть бар. Каждый утверждал, что и поселился то на этом месте только потому, что Джордж его лучший друг.

 Хилтона, который, как главный инженер, должен был понимать в ядерных делах больше, чем кто-либо другой из уважаемого общества, вскоре выдвинули на первый план и попросили объяснить, что именно произошло. Он скромно отрицал свою компетентность.

— То, что они сделали на Фобосе, — запротестовал он, — на много лет опережает все, чему я обучался в колледже. Ведь тогда еще не были открыты даже мезонные реакции — не говоря уже о том, как их обуздать. Я  думаю, на Земле нет таких знаний сейчас. Этому Марс научился сам.

— Ты хочешь мне сказать, — вмешался Брэдли, — что Марс опережает Землю в ядерной физике? Это просто невозможная вещь!

 Это замечание едва не вызвало бунт, и коллегам Брэдли пришлось спасать его от возмущенных колонистов, что они и сделали, не слишком торопясь. Мир был восстановлен, благодаря замечанию Хилтона — «вы все знаете, что за последние несколько лет сюда перебрались многие лучшие ученые Земли, так что это первенство не удивительно».

Это утверждение было совершенно правдивым, и Гибсон вспомнил замечание, которое Уиттакер сделал ему прошлым утром — «…много других факторов — политических и личных, а также научных». Марс был приманкой для многих других, включая его самого, и теперь он мог понять почему.

Какие чудеса убеждения, какие сложные переговоры и откровенные обманы Хэдфилд, должно быть, совершил за последние несколько лет! Возможно, было не так уж трудно привлечь действительно первоклассные умы; они могли оценить вызов и ответить на него. Второстепенных, столь же важных рядовых представителей науки, найти было гораздо труднее. Возможно, когда-нибудь он узнает о всех интригах, стоящих за этой тайной, и узнает, как именно был запущен проект «Рассвет» и как он шел к успеху.

 Фобос опускался на востоке, когда солнце поднялось навстречу, чтобы поприветствовать своего соперника. Это была дуэль, за которой весь город наблюдал в молчаливом восхищении — конфликт, который мог иметь только заранее определенный исход. Когда он одиноко сиял в небе, было легко обмануться, решив что Фобос почти такой же яркий, как солнце, но первый луч настоящего рассвета прогнал эту иллюзию. С каждой минутой Фобос таял, хотя он все еще был высоко над горизонтом, когда солнце вышло из пустыни. Теперь можно было сказать, насколько бледным и желтым он был в сравнении. Не было никакой опасности, что медленно вращающиеся растения запутаются в своих поисках света: когда светило солнце, Фобос почти не замечался. Но он был достаточно ярким, чтобы выполнить свою задачу, и в течение тысячи лет он будет владыкой марсианской ночи. А потом? Когда его огни погаснут, истощив те элементы, которые он сейчас сжигал, станет ли Фобос снова обычной луной, сияющей только отраженным сиянием солнца?

 Гибсон знал, что это не имеет значения. Пройдет только  столетие и благодаря Фобосу, Марс будет иметь атмосферу, которую не потеряет в течение геологических периодов. Когда же наконец Фобос опустошится и умрет, наука того далекого дня найдет какой-то другой ответ — возможно, ответ столь же непостижимый для нашего века, как то что случилось сегодня — для людей прошлого столетия.

Некоторое время, пока первый день новой эры разгорался, Гибсон наблюдал за своей двойной тенью. Обе тени указывали на запад, но хотя одна из них почти не двигалась, более слабая удлинялась, пока он смотрел, становясь все более и более трудноразличимой, пока, наконец, она не погасла, когда Фобос опустился за горизонт.

 Его исчезновение внезапно напомнило Гибсону о том, что он, и большинство жителей Порт-Лоуэлла, забыл за всей этой праздничной суетой. К этому времени известие уже должно достигнуть Земли; возможно, хотя он и не был уверен в этом, Марс теперь должен стать значительно ярче в земном небе. И очень скоро Земля задаст несколько чрезвычайно острых вопросов.

Глава 16.

Это была одна из тех маленьких церемоний, которые вы часто видите в ТВ  новостях. Хэдфилд и его подчиненные собрались тесной группой на краю поляны, а позади них возвышались купола Порт-Лоуэлла. Картинка, по мнению оператора, получилась неплохая, хотя постоянно меняющееся двойное освещение и создавало некоторые трудности.

 Оператор получил сигнал из диспетчерской и дал панораму слева направо, чтобы чем-то занять зрителей, прежде чем начнется основное действие. Не то чтобы там было  на что посмотреть: пейзаж смотрелся плоским и терял все свое очарование в черно-белом изображении. (Пропускная способность канала не позволяла вести цветную передачу в прямом эфире на Землю, даже в черно-белом варианте это было не слишком легко).

Он только что закончил показ места действия, когда получил команду вернуться к Хэдфилду, — тот сейчас произносил речь. Звук шел по звуковому каналу и ему не был слышен, в диспетчерской звук накладывался на передаваемое изображение. Но было известно, что скажет шеф — все это он уже слышал раньше.

 Мэр Уиттакер передал лопату, на которую он грациозно опирался последние пять минут, Хэдфилду и тот начал швырять песок, пока не засыпал корни высокого тусклого марсианского растения, стоявшего прямо в деревянной раме. «Аэровид» (воздушная трава) , как его теперь повсеместно называли, был не очень впечатляющим объектом: он едва ли выглядел достаточно прочным, чтобы стоять прямо, даже при такой низкой гравитации. И определенно не выглядел так, будто мог управлять будущим планеты…

Хэдфилд закончил свое символическое садоводство, кто-то другой мог бы завершить работу и засыпать яму. (Посадочная команда уже маячила на заднем плане, ожидая, когда «шишки» уберутся, и они смогут продолжить работу). Было много рукопожатий и хлопков по спине, Хэдфилд был скрыт собравшейся вокруг него толпой. Единственным,  кто не обращал на все это ни малейшего внимания, был любимчик Гибсона малыш-марсианин, он сидел на корточках, раскачиваясь , как кукла-неваляшка. Оператор повернул камеру и взял крупный план — впервые на земле увидели настоящего Марсианина — по крайней мере, в прямой трансляции.

Ага — а что это он задумал? Видимо что-то привлекло его внимание — подергивание этих огромных перепончатых ушей выдало его с головой.

Малыш начал двигаться короткими, осторожными прыжками. — Оператор погнался за ним, не давая ему выйти из кадра и одновременно увеличивая обзор, чтобы было видно, куда это он направляется. Никто больше не заметил происходящего — Гибсон все еще разговаривал с Уиттакером и, казалось, совершенно забыл о своем питомце.

Так вот в чем игра! Это замечательно, люди там, на Земле, будут в восторге. Успеет ли он добраться туда до того, как его заметят? Да — он сделал это!

Сделав последний рывок, Скрип спрыгнул в яму, и маленький треугольный клювик принялся покусывать тонкое марсианское растение, с котором только что обращались  так осторожно. Без сомнения, малыш считал, что так любезно со стороны его друзей — пойти ради него на все эти хлопоты…

Или он знал, что ведет себя неподобающе? Этот хитрый поход был настолько искусен, что трудно было поверить, что он сделан совершенно невинно. Как бы то ни было, оператор не собирался портить ему удовольствие — это было слишком хорошей картиной. Хэдфилд и компания продолжали беседовать, он направил камеру на них , продолжая поздравлять себя с удачной съемкой, которая, увы, заканчивалась. — Это было слишком хорошо, чтобы долго продолжаться.

Гибсон заметил, что происходит, и издал громкий вопль, от которого все подпрыгнули. Затем он бросился к Скрипу, который быстро огляделся, решил, что спрятаться негде, и просто сидел неподвижно с видом оскорбленной невинности. Он позволил увести себя тихо, не усугубляя свое преступление сопротивлением силам закона, когда Гибсон схватил его за ухо и потащил прочь с места преступления. Затем группа экспертов с тревогой собралась вокруг водоросли, и, к всеобщему облегчению, вскоре было установлено, что повреждение не смертельно.

Этот вроде бы малозначащий инцидент, — никто и представить себе не мог, что он будет иметь какие-то последствия в дальнейшем. Тем не менее, именно он, должно быть, вдохновил Гибсона на одну из самых блестящих и плодотворных его идей.


Жизнь Мартина Гибсона внезапно стала очень сложной и чрезвычайно интересной. Он был одним из первых, кто увидел Хэдфилда после триумфа проекта «Рассвет». Шеф вызвал его, но смог уделить ему лишь несколько минут своего времени. Однако их оказалось достаточно, чтобы изменить картину будущего Гибсона.

— Прости, что заставил тебя ждать, — сказал Хэдфилд, — но я получил ответ с Земли только перед самым отъездом: ты можешь остаться здесь, если войдешь в состав нашей администрации — если пользоваться официальным жаргоном. Поскольку будущее нашей администрации в какой-то степени зависело от проекта «Рассвет», я решил оставить решение этого вопроса до возвращения.

Тяжесть неуверенности спала с души Гибсона. Теперь все было решено, даже если совершалась ошибка, а он в это не верил, пути назад уже не было. Он связал свою судьбу с Марсом, он будет частью колонии в ее борьбе за возрождение этого мира.

— И какую же работу ты для меня приготовил? — С некоторым беспокойством спросил Гибсон.

— Я решил узаконить твой неофициальный статус, — сказал Хэдфилд с улыбкой.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты помнишь, что я сказал при нашей первой встрече? Я попросил тебя помочь нам, передавая на Землю не только факты о сложившейся ситуации, но и некоторое представление о наших целях, о духе, который царит на Марсе. Ты хорошо поработал, несмотря на то, что не знал о проекте, на который мы возлагали самые большие надежды. Мне очень жаль, что мне пришлось скрывать от тебя «Рассвет», — это сильно усложнило бы твою работу, если бы ты знал наш секрет, но не мог ничего о нем рассказать. Разве ты не согласен?

Гибсон никогда не думал об этом в таком свете, да это определенно имело смысл.

— Очень интересно было следить, — продолжал Хэдфилд, — какой результат дают твои передачи и статьи. Возможно, ты не знаешь, что есть точный метод оценки этого.

— Как же так? — удивленно спросил Гибсон.

— Неужели не догадываешься? Каждую неделю около десяти тысяч человек, со всей всей земли, решают, что хотят приехать сюда, и примерно три процента проходят предварительные испытания. С тех пор как твои статьи стали появляться регулярно, эта цифра выросла до пятнадцати тысяч в неделю, и она все еще растет.

 — О… — протянул Гибсон задумчиво и вдруг рассмеялся. — Помнится, ты, в первую очередь, не хотел, чтобы я приехал сюда.

— Все ошибаются, но я научился извлекать из этого выгоду, — улыбнулся Хэдфилд. — Подводя итог всему, я хотел бы, чтобы ты руководил небольшим отделом — нашим отделом пропаганды. Надо подумать над более подходящим названием! Ваша работа будет заключаться в том, чтобы продавать Марс. Сейчас у нас стало  гораздо больше того, что можно положить в витрину магазина. Если достаточно много людей станут требовать переезда сюда, то Земля будет вынуждена пойти на это. А чем быстрее у нас вырастет население, тем раньше мы встанем на ноги. Ну, что скажешь?

Гибсон почувствовал мимолетное разочарование. Ему хотелось заняться совсем другим. Но Шеф был прав: именно таким образом он мог принести наибольшую пользу Марсу.

 — Ладно, — сказал он. — Дай мне неделю на то, чтобы разобраться с моими земными делами и непогашенными обязательствами.

Неделя — это несколько оптимистично, подумал он, но основное можно будет сделать. Интересно, что скажет Руф? Вероятно, подумает, что он сумасшедший, и, возможно, будет права.

— Известие о том, что ты останешься здесь, — удовлетворенно сказал Хэдфилд, — вызовет большой интерес и послужит хорошим толчком для нашей кампании. Ты не возражаешь, если мы объявим об этом прямо сейчас?

— Не возражаю.

— Хорошо. С Уиттакером обговорите все подробности. Ты знаешь, что твое жалованье будет  жалованьем административного работника второго класса?

— Я согласен, — сказал Гибсон. Он не добавил, поскольку в этом не было необходимости, что это в значительной степени представляет только теоретический интерес. Его жалованье на Марсе, хотя и составляло менее одной десятой от его общего дохода, вполне соответствовало бы комфортному уровню жизни на планете, где было очень мало предметов роскоши. Он не был уверен, как именно сможет использовать свои земные ресурсы, но не сомневался, что при необходимости, ему удасться ими воспользоваться.

После долгой беседы с Уиттакером, которому почти удалось разрушить его энтузиазм жалобами на нехватку персонала и жилья, Гибсон провел остаток дня, составляя десятки радиограмм. Самое длинное письмо было адресовано Руф и касалось главным образом, но ни в коем случае не целиком, деловых вопросов. Руф часто комментировала поразительное разнообразие вещей, которые ей приходилось делать за свои десять процентов дохода, и Гибсон задавался вопросом, что она скажет на просьбу присматривать за неким Джеймсом Спенсером, когда он будет в Нью-Йорке, что, поскольку он заканчивал учебу в МИТ, могло быть довольно часто. 

Все было бы намного проще, если бы он мог рассказать ей все, хотя она, вероятно, догадается и сама. Но это было бы несправедливо по отношению к Джимми — Гибсон решил, что Джимми узнает правду первым.

Бывали моменты, когда напряжение от молчания было так велико, что он почти радовался тому, что они скоро расстанутся. И все же Хэдфилд, как всегда, прав. Гибсон ждал уже так долго — ему придется подождать еще немного. Если он сейчас раскроется, Джимми будет смущен и обижен — а может быть, даже расторгнет помолвку с Ирэн. Самое время рассказать ему об этом, когда они поженятся и, как надеялся Гибсон, будут защищены от любых потрясений внешнего мира.

Ирония судьбы — нашел своего сына так поздно, и только это произошло — приходится вновь расставаться. Возможно, это часть наказания за эгоизм и отсутствие мужества — если не сказать сильнее — которые он проявил двадцать лет назад. Но прошлое должно похоронить себя, теперь он должен думать о будущем.

Джимми вернется на Марс, как только сможет — в этом не было никаких сомнений. И если он упустил гордость и удовлетворение отцовства, возможно, позже он получит компенсацию, наблюдая, как его внуки рождаются в мире, который он помогает переделывать. Впервые в жизни у Гибсона было будущее, на которое он мог смотреть с интересом и волнением.


Земля метнула свою молнию четыре дня спустя. Впервые Гибсон узнал об этом, когда увидел заголовок на первой полосе «Martian Times». — На какое-то мгновение эти два слова так его поразили, что он перечитывал их снова и снова, и лишь затем прочитал дальнейшее. 

 ХЭДФИЛДА ВЫЗЫВАЮТ

Мы только что получили известие о том, что Совет по межпланетному развитию обратился к главе Исполнительной власти с просьбой вернуться на Землю на корабле «Арес», который покидает Деймос через четыре дня. Никаких причин не приводится.

Вот и все, но это могло бы поджечь Марс. Никаких объяснений не было дано — да и не было необходимости. Все прекрасно знали, почему Земля хочет видеть Уоррена Хэдфилда.

— Ну и что ты об этом думаешь? — Спросил Гибсон передавая газету через стол.

— Боже мой! — ахнул Джимми. — Теперь будут неприятности! Как ты думаешь, что он сделает?

— А что он может сделать?

— Ну, он может отказаться ехать. Все местные наверняка поддержат его.

— Это только ухудшит ситуацию. Он поедет, все в порядке, Хэдфилд не из тех людей, которые убегают от драки. 

Глаза Джимми внезапно просветлели.

— Это значит, что Ирэн тоже поедет.

— Понятно, что ты об этом думаешь! — рассмеялся Гибсон. — Я полагаю, надеешься, что этот злой ветер принесет вам обоим что-то хорошее. Но не очень рассчитывай на это — Хэдфилд может не взять Ирэн.

Он подумал, что это очень маловероятно. Когда шеф очутится на Земле, ему понадобится вся моральная поддержка, которая только возможна.

Несмотря на объем работы, которая ему предстояла, Гибсон все же позвонил в администрацию, там все были в состоянии возмущения и неопределенности. Возмущения — из-за бесцеремонного обращения Земли с Шефом, неопределенности — потому что никто не знал, какие действия Шеф собирается предпринять.

Хэдфилд приехал рано утром и до сих пор ни с кем не разговаривал, кроме Уиттакера и личного секретаря. Те, кто видел его мельком, утверждали, что для человека, который, строго говоря, может быть снят с позором, он выглядел удивительно бодрым.


 Гибсон обдумывал эту новость, делая крюк по направлению к биологической лаборатории. Он уже два дня не видел своего маленького марсианского друга и испытывал чувство вины. Медленно шагая по Риджент-стрит, он размышлял о том, какую защиту изберет Хэдфилд. Теперь он понял то замечание, которое подслушал  Джимми. Разве успех оправдает все? До полного успеха было еще далеко; как сказал Хэдфилд, чтобы довести проект «Рассвет» до конца, потребуется полвека, — это при максимальной помощи Земли. Необходимо было заручиться ее поддержкой, и Хэдфилд сделает все возможное, чтобы не вызвать враждебности на родной планете.

Наилучшее, что Гибсон мог сделать — это обеспечить дальний прикрывающий огонь из своего отдела пропаганды.

Скрип, как обычно, обрадовался, увидев его, правда Гибсон ответил на его приветствие несколько рассеянно. Как всегда, он протянул Скрипу кусочек воздушной травы из запаса, хранившегося в лаборатории. Такое просто действие, должно быть, вызвало что-то в его подсознании, потому что он внезапно остановился и повернулся к главному биологу:

 — Мне только что пришла в голову идея. Помнишь, ты рассказывал мне о тех фокусах, которым научил Скрипа?

— Научил его! Проблема теперь в том, чтобы отучить!

— Ты также сказал, что совершенно уверен, что марсиане могут общаться друг с другом, не так ли?

— Ну, наша полевая партия доказала, что они могут передавать простые мысли и даже некоторые абстрактные идеи, такие как цвет. Это, конечно, ничего не доказывает. Пчелы могут делать то же самое.

 — Тогда скажи свое мнение вот о чем. Почему бы не научить их выращивать «Аэровид»? У них колоссальное преимущество — они могут отправиться куда угодно на Марс. Им даже не обязательно понимать, что они делают. Мы бы просто снабдили их побегами — ведь именно так размножается «Аэровид», не так ли? — научите их необходимой технологии, а потом поощрите.

— Одну минутку! Это прекрасная идея, но разве ты не упустил некоторые практические моменты? Я думаю, что мы могли бы обучить их так, как ты предлагаешь — мы, конечно, достаточно изучили их психологию для этого, — но ведь их только десять, включая Скрипа?

—Я этого не упустил, — нетерпеливо сказал Гибсон. — Я просто не верю, что найденная мною группа — единственная в мире. Это было бы совершенно невероятное стечение обстоятельств.

Конечно, они довольно редки, но по всей планете их должны быть сотни, если не тысячи. Я  предлагаю провести фоторазведку всех зарослей «Аэровида» — нам не составит труда обнаружить их поляны. Но если рассмотреть вопрос в  долгосрочной  перспективе. — Теперь, когда у них есть гораздо более благоприятные условия для жизни, они начнут  размножаться быстрее, как это уже делает марсианская растительность. Даже без нашей помощи «Аэровид» покроет все экваториальные регионы через четыреста лет — по вашим собственным подсчетам. Если мы  помощью марсиан поможем ему распространиться, мы значительно сократим сроки реализации проекта «Рассвет»!

Биолог с сомнением покачал головой, но все же начал делать какие-то подсчеты в своем блокноте. Закончив, он поджал губы:

— Хорошо… Я не могу доказать, что это невозможно, существует слишком много неизвестных факторов, включая самый важный из всех — скорость размножения марсиан. Кстати, ты знаешь, что они сумчатые? Это только что подтвердилось.

— Как кенгуру?

— Да. Малыш живет в сумке, пока не вырастет достаточно большим мальчиком, чтобы выйти в холодный, суровый мир. Мы знаем, что некоторые из самок беременны, похоже что они могут размножайтесь ежегодно. А поскольку Скрип был там один, это означает, что у них, должно быть, ужасно высокий уровень смертности — что неудивительно в этом климате.

— Хорошее устройство. То что нужно! — воскликнул Гибсон. — Условия будут улучшаться и они станут размножаться быстрее, если мы позаботимся о необходимой им пище.

— Вы хотите разводить марсиан или выращивать «Аэровид»? — бросил вызов биолог. 

 — И то и другое, — ухмыльнулся Гибсон. — Они хорошо дополняют друг друга, как рыба — жареную картошку, или яичница — ветчину.

— Не надо! — взмолился биолог с таким глубоким чувством, что Гибсон тут же извинился за свою бестактность. Он совсем забыл, что никто на Марсе не пробовал ничего подобного долгие годы.

Чем больше Гибсон думал о своей новой идее, тем больше она ему нравилась. Несмотря на обилие личных дел, он нашел время написать Хэдфилду докладную записку по этому вопросу и надеялся, что Шеф сможет обсудить ее с ним до отъезда на Землю.

Было что-то вдохновляющее в мысли о возрождении не только мира, но и расы, которая могла бы быть старше человека.

Гибсон задавался вопросом, как изменяющиеся климатические условия через сто лет повлияют на марсиан. Если для них станет слишком жарко, они смогут легко мигрировать на север или юг — в приполярные области, где Фобос никогда не был виден. Что же касается насыщенной кислородом атмосферы — они привыкли к ней в прошлом и могли бы приспособиться к ней снова. Свидетельством этого был Скрип. Он теперь получал большую часть своего кислорода из воздуха в Порт-Лоуэлле и, казалось, процветал.

 До сих пор не было ответа на великий вопрос, возникший в связи с открытием марсиан. Были ли они выродившимися, выжившими представителями расы, которая давным-давно достигла цивилизации и позволила ей ускользнуть из рук, когда условия стали слишком суровыми? Это был романтический взгляд, для которого не было никаких доказательств вообще.

Ученые были единодушны в своем убеждении, что на Марсе никогда не было развитой культуры, но однажды они уже ошиблись и могут ошибиться снова.

Во всяком случае, было бы чрезвычайно интересно посмотреть, как высоко поднимутся марсиане по эволюционной лестнице теперь, когда их мир снова расцвел. Ибо это был их мир, а не человеческий, и как бы Человек ни создавал его для своих собственных целей, его долг — всегда защищать интересы его законных владельцев. Никто не мог сказать, какую роль марсиане могли бы сыграть в истории Вселенной. И когда, сам Человек привлечет внимание еще более развитой расы, они о человеке вполне возможно будут судить по его поведению здесь, на Марсе.

Глава 17.

— Мне очень жаль, что ты не вернешься с нами, Мартин, — сказал Норден, когда они подошли к западному шлюзу номер один, — но я уверен, что ты поступаешь правильно, и мы все уважаем тебя за это.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Гибсон. — Я бы с удовольствием проделал обратный путь вместе со всеми вами — но мы с вами еще слетаем! Ведь, я не собираюсь безвылазно сидеть на Марсе всю жизнь! — Он усмехнулся. — Наверное, ты не думал поменять пассажиров таким образом.

— Конечно нет, в некоторых отношениях будет неловко. Я чувствую себя капитаном корабля, который должен доставить Наполеона на Эльбу. Как все это воспринял шеф?

— Я не разговаривал с ним с тех пор, как пришел отзыв, увижу его завтра, прежде чем он отправится на Деймос. Но Уиттакер говорит,что он выглядит достаточно уверенным в себе и, похоже, нисколько не беспокоится.

— Как ты думаешь, что будет дальше?

— На официальном уровне он наверняка получит выговор за нецелевое использование средств, оборудования, персонала — о, всего этого достаточно, чтобы упрятать его в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Но поскольку половина руководителей и все ученые Марса в этом задействованы, что может Земля? Очень забавная ситуация. Шеф — народный герой двух миров, и Совету по межпланетному развитию придется обращаться с ним бережно. Я думаю, что вердикт будет таким: «Вам не следовало этого делать, но что теперь поделаешь — поздравляем с удачей».

— И ему позволят вернуться на Марс?

— Вынуждены будут. Никто не сможет лучше его продолжить начатое.

— Но, ведь он не вечный.

— Правда, конечно, но было бы безумием терять такого работника. Хэдфилд, ведь еще долгие годы сможет плодотворно работать. И да поможет небо тому, кто будет послан сюда, ему на замену!

— Это действительно очень странное положение. Я думаю, что произошло много такого, о чем мы не знаем. Почему Земля отказалась от проекта «Рассвет», когда он был впервые предложен?

— Я давно об этом думаю и намерен когда-нибудь докопаться до сути. Моя теория такова — многие на Земле не хотят, чтобы Марс стал слишком сильным, а тем более полностью независимым. Не по какой-то зловещей причине, заметьте, а просто потому, что им это не нравится. Это слишком ранит их гордость. Они хотят, чтобы Земля оставалась центром вселенной.

— Знаешь, — сказал Норден, — забавно, что ты говоришь о Земле так, словно это некая комбинация скряги и хулигана, препятствующая всякому прогрессу здесь. В конце концов, это вряд ли так. Честное слово! Те, на кого вы  ворчите, — администраторы в Совете по межпланетному развитию и во всех его союзных организациях — на самом деле пытаются работать во благо. Не забывай, что все, что вы имеете здесь, является результатом предприимчивости и инициативы Земли. Боюсь, что вы колонисты… — он криво усмехнулся, и договорил — имеете очень эгоцентричный взгляд на вещи. Я вижу обе стороны этого вопроса. Когда я здесь, я понимаю вашу точку зрения и могу ей посочувствовать. Но через три месяца я окажусь на другой стороне и, вероятно, подумаю, что вы здесь, на Марсе, — сплошные ворчливые, неблагодарные зануды!

Гибсон рассмеялся, но не совсем уверенно. В словах Нордена было много правды. Сама сложность и дороговизна межпланетных путешествий, а также время, которое требовалось, чтобы добраться из мира в мир, делали неизбежным некоторое непонимание, даже нетерпимость, между Землей и Марсом. Он надеялся, что по мере увеличения скорости транспорта эти психологические барьеры будут разрушены и две планеты сблизятся как по духу, так и по времени.

Они добрались до шлюза и ждали транспорт, который доставит Нордена на взлетную полосу. Остальные члены экипажа уже попрощались и были уже в пути на Деймос. Только Джимми получил специальное разрешение прилететь вместе с Хэдфилдом и Ирен, завтра в день отлета.

«Джимми определенно изменил свой статус с тех пор как «Арес» покинул Землю», — подумал Гибсон с некоторым удивлением. Он гадал — сколько пользы будет от него  Нордену в этом рейсе.

— Ну что ж, Джон, надеюсь, рейс будет удачным, — сказал Гибсон, протягивая руку, когда открылась дверь шлюза. — Когда же я увижу тебя снова?

— Примерно через восемнадцать месяцев… сначала побываю на Венере. По возвращении сюда, я надеюсь увидеть другую картину — воздушную траву и марсиан повсюду!

— Маловато времени, — засмеялся Гибсон. — Но мы сделаем все возможное, чтобы не разочаровать тебя!

Они пожали друг другу руки, и Норден отбыл. Гибсон не мог не почувствовать укол зависти, думая обо всем, к чему возвращался его собеседник, — обо всех красотах Земли, которые он когда-то считал само собой разумеющимися, а теперь, возможно, не увидит еще много лет.


Ему предстояло еще два прощания, и они будут самыми трудными из всех. Встреча с Хэдфилдом  требует немалой деликатности и такта. Аналогия Нордена хороша: встреча будет походить на беседу с низложенным монархом, который вот-вот отправится в изгнание.

На самом деле все оказалось совсем не так. Хэдфилд по-прежнему был хозяином положения и, казалось, совершенно не беспокоился о своем будущем. Когда Гибсон вошел, он только что закончил разбирать бумаги, комната выглядела пустой и унылой, а три корзины для бумаг были завалены брошенными бланками и записками. Уиттакер, как исполняющий обязанности главного исполнительного директора, переедет сюда завтра.

— Я просмотрел твою записку о марсианах и «Аэровиде», — сказал Хэдфилд, исследуя все более глубокие закоулки своего стола. — Это очень интересная идея, но никто не может сказать мне, сработает ли она или нет, положение чрезвычайно сложное, и у нас недостаточно информации. Все сводится к следующему: какой путь даст лучший эффект — если научим марсиан сажать воздушную траву, или сделаем эту работу сами? Я решил создать небольшую исследовательскую группу для изучения этой идеи, хотя мы мало что можем сделать, пока не получим еще несколько марсиан! Я уже консультировался с Доктором Петерсеном, он займется научной стороной, а ты, я бы хотел, чтобы занимался административными проблемами по мере их возникновения — оставляя любые важные решения Уиттакеру. Петерсен — очень опытный, знающий парень, но ему не хватает воображения. Вы будете хорошо сбалансированной парой.

— Буду очень рад сделать все, что в моих силах, — сказал Гибсон, весьма довольный такой перспективой, хотя и немного нервничая, как он справится со своим возрастающим статусом.

Однако тот факт, что Шеф дал ему эту работу, обнадеживал: это означало, что Хэдфилд, во всяком случае, был уверен в нем.

За обсуждением административных дел, Гибсону стало ясно, что Хэдфилд не собирается покидать Марс больше чем на год. Он даже, казалось, с нетерпением ждал своего путешествия на землю, рассматривая его почти в свете запоздалого отпуска. Гибсон надеялся, что этот оптимизм будет оправдан исходом дела.

К концу беседы разговор неизбежно перешел на Ирэн и Джимми. Долгое путешествие на Землю даст Хэдфилду все возможности изучить своего будущего зятя, и Гибсон надеялся, что Джимми будет вести себя наилучшим образом. Было очевидно, что Хэдфилд обдумывал этот аспект путешествия со спокойным юмором. Как он заметил Гибсону, если Ирен и Джимми смогут терпеть друг друга в такой тесноте в течение трех месяцев, их брак обязательно будет удачным. А если нет — то чем скорее они узнают об этом, тем лучше.

Покидая кабинет Хэдфилда, Гибсон надеялся, что ясно выразил ему свое сочувствие. Шеф должен быть уверен, что его поддерживает весь Марс, а Гибсон сделает все возможное, чтобы заручиться поддержкой Земли.

Он снова посмотрел на скромную надпись на двери. Ее не было никакой необходимости менять, поскольку слова обозначали положение, а не человека. Примерно двенадцать месяцев Уиттакер будет работать за этой дверью, демократический правитель Марса и — в разумных пределах — добросовестный слуга Земли. Кто бы ни пришел и ни ушел, надпись на двери останется.

Это была еще одна идея Хэдфилда — традиция, согласно которой должность важнее самого человека.

Гибсон подумал, что это не очень правильно, —  скромность едва ли была одной из личностных характеристик Хэдфилда, и такая табличка могла сказать о нем — чрезмерно скромный, гордец, впавший в другую крайность.

Последняя ракета на Деймос отправилась три часа спустя с Хэдфилдом, Ирен и Джимми на борту. Ирен приехала в Отель «Гранд-марсиан», чтобы помочь Джимми собрать вещи и попрощаться с Гибсоном. Она вся кипела от возбуждения и так сияла от счастья, что просто сидеть и смотреть на нее было одно удовольствие. Обе ее мечты сбылись одновременно: она возвращалась на Землю, и она уезжала с Джимми. Гибсон надеялся, что ни то, ни другое не разочарует ее, он не верил, что это произойдет.

Сборы Джимми осложнялись количеством сувениров, собранных им на Марсе — в основном это были образцы растений и минералов, собранные во время различных путешествий за пределы купола. Все это нужно было тщательно взвесить, и когда выяснилось, что он превысил лимит на два килограмма, пришлось принять несколько душераздирающих решений. Но вот наконец последний чемодан был упакован и отправлен в аэропорт.

— Не забудьте, — сказал Гибсон, — связаться с миссис Гольдштейн, как только приедете.

— Не забуду, — ответил Джимми. — Как хорошо, что ты взял на себя все эти хлопоты. Мы очень ценим все, что ты сделал — правда, Ирен?

— Да, — ответила она. — Не знаю, чтобы мы без тебя делали.

Гибсон слегка задумчиво улыбнулся:

— Ну, думаю, что ты все равно справилась бы так или иначе! Я рад, что все так хорошо сложилось, и уверен, ты будешь очень счастлива. И надеюсь, вскоре встретить тебя с Джимми на Марсе.

Пожимая Джимми руку на прощание, Гибсон вновь ощутил почти непреодолимое желание раскрыть свою личность и, несмотря на все последствия, приветствовать Джимми как своего сына. Но если бы он это сделал, то главным мотивом был бы чистый эгоизм. Это был бы акт собственничества, непростительного самоутверждения, который уничтожил бы все хорошее, что он сделал за последние месяцы.

И все же, отпуская руку Джимми, он заметил в выражении его лица нечто такое, чего никогда раньше не видел. Это могло бы быть началом первой догадки, рождением полубессознательной мысли, которая могла бы вырасти, до полного понимания и признания. Гибсон надеялся, что так оно и будет, когда придет время, это облегчит ему задачу. Он смотрел, как они идут рука об руку по узкой улочке, не обращая внимания на все вокруг, — сейчас их мысли устремлялись наружу в пространство. Они уже забыли о нем, но позже вспомнят.


Перед самым рассветом Гибсон вышел из главного шлюза и зашагал прочь от все еще спящего города. Фобос закатился час назад; единственным источником света был свет звезд и Деймоса — высоко на западе. Он взглянул на часы — оставалось еще десять минут, если все будет нормально.

— Ну же, Скрип, — сказал он. — Давай немного прогуляемся, чтобы согреться.

Хотя температура вокруг них была, по меньшей мере, пятьдесят градусов ниже нуля, Скрипа похоже это не сильно беспокоило. Однако Гибсон решил, что лучше все-таки держать своего любимца в движении. Сам он чувствовал себя вполне комфортно, поскольку был одет в полный защитный комплект.

Как выросли эти растения за последние несколько недель!

Теперь они были выше человеческого роста, в чем была несомненная заслуга Фобоса, хотя и частичная. Проект «Рассвет» уже оставлял свой след на планете.

Даже северная полярная шапка, сейчас  в середине зимы, остановила свое наступление — а остатки южной шапки полностью исчезли.

Они остановились примерно в километре от города, достаточно далеко, чтобы его огни не мешали наблюдению.

Гибсон снова взглянул на часы. Осталось меньше минуты; он знал, что сейчас чувствуют его друзья. Гибсон уставился на крошечный, едва различимый, выпуклый диск Деймоса и стал ждать. И вот Деймос стал заметно ярче,  он, казалось, раскололся на две части, — крошечная, невероятно яркая звезда отделилась от его края и начала медленно ползти на Запад. Несмотря на эти тысячи километров пространства, сияние атомных ракет было таким ослепительным, что резало глаза. Он не сомневался, что друзья смотрят на него. Там, наверху, на «Аресе», они  вглядываются в огромный полумесяц мира, покидаемого ими сейчас.

О чем сейчас думает Хэдфилд? Интересно, увидит ли он когда-нибудь снова Марс? У Гибсона не было никаких реальных сомнений на этот счет. Какие бы битвы ни предстояли Хэдфилду, он победит, как и всегда. Он возвращался на Землю с триумфом, а не с позором

Эта ослепительная бело-голубая звезда была теперь в нескольких градусах от Деймоса, уходя от него, двигаясь на запад, двигаясь к Солнцу и к Земле.

Край Солнца поднялся над восточным горизонтом; повсюду вокруг высокие зеленые растения шевелились во сне — сне, уже однажды прерванном прохождением Фобоса по небу. Гибсон еще раз посмотрел на две звезды, опускающиеся на Западе, и поднял руку в молчаливом прощании.

— Пойдем, Скрип, — сказал он. — Пора возвращаться — у меня много работы. — Он потрепал маленького марсианина за уши пальцами в перчатках.— И к тебе это тоже относится, — добавил он. — Хотя ты этого еще не знаешь, нам обоим предстоит довольно большая работа.

Они вместе направились к куполам, которые слабо поблескивали в первых лучах утреннего солнца.

Странный Порт-Лоуэлл. — Хэдфилда нет,  за дверью с табличкой «ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР» сидит другой.

Гибсон внезапно остановился. — На какое-то мимолетное мгновение он заглянул в будущее, на пятнадцать или двадцать лет вперед. — Проект «Рассвет» вступает в решающую стадию. Исполнительным директором — он, Гибсон. 

Возможно, это был явный самообман или первое осознание собственных скрытых сил — но что бы это ни было,  Гибсон понял, — это лежит в конце дороги, на которую он сейчас ступил. Возможно, когда-нибудь его долг и привилегия будут заключаться в том, чтобы взять на себя работу, начатую Хэдфилдом.

Мартин Гибсон, писатель, бывший землянин, бодро зашагал по направлению к городу. Его тень сливалась с тенью Скрипа, — маленький Марсианин прыгал рядом с ним, а в небе, над головой, исчезали последние оттенки ночи, и повсюду — высокие и низкие, лишенные цветов растения разворачивались и поворачивались к Солнцу.

Приложение. Карта Марса.


Пески Марса (Перевод Н.И. Яньков)


Пески Марса (Перевод Н.И. Яньков)

Примечания

1

 Автоматические межпланетные станции серии Ма́ринер запускались НАСА с 1962 по 1973 год.

2

Запутанное, сложное для осмысления описание подъема по вертикали, судя всему по винтовой лестнице. Зачем? Почему не поставили обычный лифт? А если пешком по лестнице, то и здесь по-моему все проще. «… коридор, который изгибался вверх в обоих направлениях, и вправо и влево, от того места, где они находились.» — все верно, это окружность диска станции. Перемещение в направлении вперед — назад, т.е. параллельно оси вращения, по толщине диска никаких необычных ощущений не вызовет и если лестничные пролеты расположить в этом направлении, то ничего непривычного при подъеме происходить не будет. Кроме уменьшающегося с каждым шагом веса и нехороших слов в адрес конструктора запроектировавшего  такой уклон — 45°. Получится обычная лестничная клетка земного дома.

3

По этой цифре можно прикинуть диаметр станции. Центростремительное ускорение для нормальной гравитации должно быть равно «g» т.е. 9.8 м/с2. Формула ускорения g = V2/R, где R — радиус станции в метрах  V = 2 х 3.14 х R/T — окружная скорость, T — время одного оборота в секундах.

После преобразований получаем приближенную формулу: R = T2 /4. Если «день» 10 секунд это время полого оборота, то получаем радиус станции — 25 метров, т.е. диаметр 50 метров (впечатляет не очень). Но если «день» это половина суток (есть еще ночь), т.е. оборот происходит за 20 секунд, то диаметр станции составит 200 метров. (Это уже серьезно). 

4

Арес — бог войны в греческой мифологии. Его сыновья: Фобос — страх (отсюда «фобия») и Деймос — ужас. На латыни — Марс.

5

 Алькатрас, также известный под названием Рок — остров в заливе Сан-Франциско. Самая известная тюрьма Соединённых Штатов (сейчас - музей).

6

Отсюда можно сделать вывод, что «земной вес» Гибсона 75…80 кг. (ускорение - одна двадцатая «g» и 4х20=80)

7

 Ultima Thule (лат.) — «затерянная страна», «край света», легендарный остров.

8

Подобная история описана в рассказе Кларка «Сделайте глубокий вдох», ( сборник «ПО ТУ СТОРОНУ НЕБА»).

9

 F.R.A.S. (Fellow of the Royal Astronomical Society) - Член Королевского астрономического общества.

10

Скорость света.

11

 Плеяды - рассеянное звездное скопление

12

Интересно — автор не «от фонаря» дает эти цифры, а обосновывает их математикой.

Из закона сохранения количества движения :

 V1 = V2 х M2/M1 ; где V1 — скорость доктора, V= 30 м/с ( скорость шорт), а по условию M2/M= 0.01. То есть доктор полетит со скоростью 0.3 м/с и расстояние до стены в 15 м покроет за 50 с. — как и сказано «меньше чем за минуту».

13

Волопа́с — созвездие северного полушария неба, Арктур — звезда этого созвездия.

14

Эльсинор -  замок в Дании, именно здесь, волей шекспировской фантазии, разворачивается действие пьесы «Гамлет»

15

Эта цифра говорит о диаметре сферы «Ареса» — 126 м. (F = 3.14 x D2)

16

Горная вершина в Альпах.  Швейцариия — Италия.

17

 У́гольный Мешо́к — тёмная туманность в созвездии Южного Креста.

18

 Туманность Андромеды — крупнейшая галактика. Ближайшая к Млечному Пути. Расположена в созвездии Андромеды и отдалена от Земли на расстояние 2,52 млн св. лет.

19

Девкалион, Элизий, Аркадия, Атлантида, Утопия, Эос — подлинные названия, взяты Кларком с карты Марса.

20

Джон Китс (1795-1821) английский поэт-романтик. (Где Поэт? Каков Поэт? Вот вам перечень примет: Он со всеми одинак, Будь то царь или бедняк, Грамотей или невежда Или кто угодно между ...).

21

Проверим это утверждение.

На Земле «Арес» весил бы 2000 т. ( гл. 2 «сдвигала массу в две тысячи тонн»), а g = 9.8 м/сек2, округляем до 10, переводим м. в см. — получаем gз = 1000 см/сек2.

На Деймосе gд = 0.5 см/сек2; gз/gд = 2000, то есть на Деймосе «Арес» будет в 2000 раз легче — 1 т.

Примем уменьшение массы за время рейса — 30% (расход топлива и пр.), то есть при посадке должен весить где-то 700 кг. Все верно, несколько сотен кг. 

22

«покоится в приготовленной для него колыбели». — Выражение не для красного словца, как это станет ясно в дальнейшем, «Арес» занял горизонтальное положение, поскольку вертикальное для его гантелеобразной форме и  размеров  не очень… За скобками остались технические подробности (какова и где вспомогательная двигательная установка) и неимоверные трудности такой ювелирной стыковки. 

23

Проверим для интереса математику автора. Уравнение равноускоренного движения: S = at2/2 подставляем сюда данные «эксперимента», a = 0.5 см/сек2, t = 12 сек., получаем S = 36 см. т.е. примерно фут. Все верно — «держал проткнутую пивную банку примерно в футе над своей кружкой».

Но все же результат «эксперимента» скорее всего был бы именно 120 сек. (ближе к истине).

12 сек. это правильно, если только банка не «проткнутая» (естественно в 2-х местах), а с полностью удаленной крышкой (желательно еще иметь дырочку в верхнем донышке и не учитывать сопротивление воздуха) и занимает вертикальное положение, но в таком случае картина была бы другой: не «уровень жидкости начал ползти вверх», а все содержимое банки одномоментно плюхнулось, да и тонкой струйки не наблюдалось бы.

Маккей д.б. вести речь о 1200 сек., 20 и 2-х минутах, все остальное по тексту.

24

Плато Большой Сырт — Syrtis Major Planum. Все марсианские географические названия, приведенные в этой книге, подлинные — взяты Кларком с карты Марса.

25

 Площадь в Лондоне (Великобритания)

26

Ноэл Кауард — английский драматург (1899 — 1973).

27

Эритрейске море (греческое название Красного моря) — подлинное название на карте Марса.

28

Паломáрская обсерватóрия — частная астрономическая обсерватория на горе Паломар,  Калифорния, США.

29

В авторском тексте приводится английская пословица: Faint heart never won fair lady — Робкое сердце никогда не завоевывало (сердца) красавицы.

30

Маленький лорд Фаунтлерой —  детская классика, роман англо-американской писательницы и драматурга Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт.  публикация —1886 г. (Маленький мальчик живет с матерью и не подозревает, что является единственным наследником лорда Фаунтлероя. И вдруг для него начинается новая жизнь, как, впрочем, и для старого лорда. Оказывается, доброта и любовь способны творить настоящие чудеса).

31

По этим цифрам можно судить о размерах куполов Порт-Лоуэлла. В гл.8 фраза: «Максимальное расстояние, которое он мог преодолеть по прямой, составляло менее полукилометра.» Можно предположить, что диаметр купола №1 — 500 м. Поскольку купол №7 больше в два раза (по объему, по площади), его диаметр будет примерно 700 м. Так как город увеличивается наполовину (в полтора раза), то нетрудно подсчитать, что диаметр каждого из остальных пяти куполов составляет приблизительно 190 м.

32

Здесь автор допустил неточность, видимо не обратил внимания, на то что у карты (прилагается) южный полюс расположили вверху. Поэтому речь должна была идти о полете на запад.

33

 См. прим. 29.


home | my bookshelf | | Пески Марса (Перевод Н.И. Яньков) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу